Переписка Петра Ильича Чайковского и Надежды Филаретовны фон Мекк

1876

1. Мекк — Чайковскому

[Москва]

18 декабря 1876 г.

Пятница.

Милостивый государь

Петр Ильич!

Позвольте принести Вам мою искреннейшую благодарность за такое скорое исполнение моей просьбы. Говорить Вам, в какой восторг меня приводят Ваши сочинения, я считаю неуместным, потому что Вы привыкли и не к таким похвалам, и поклонение такого ничтожного существа в музыке, как я, может показаться Вам только смешным, а мне так дорого мое наслаждение, что я не хочу, чтобы над ним смеялись, поэтому скажу только и прошу верить этому буквально, что с Вашею музыкою живется легче и приятнее.

Примите мое истинное уважение и самую искреннюю преданность.

Надежда фон-Мекк.

2. Чайковский — Мекк

1876 г. декабря 19 (?) Москва.

Милостивая государыня Надежда Филаретовна!

Искренно Вам благодарен за все любезное и лестное, что Вы изволите мне писать. Со своей стороны, я скажу, что для музыканта среди неудач и всякого рода препятствий утешительно думать, что есть небольшое меньшинство людей, к которому принадлежите и Вы, так искренно и тепло любящее наше искусство. Искренно Вам преданный и уважающий

П. Чайковский.

1877

3. Мекк - Чайковскому

Москва,

15 февраля 1877 г.

Милостивый государь

Петр Ильич!

Не знаю, право, как и благодарить Вас за Ваше милое снисхождение к моей нетерпеливости. Если бы не мои задушевные симпатии к Вам, я боялась бы, что Вы меня избалуете, но я слишком дорожу Вашею добротою ко мне, для того чтобы это могло случиться.

Хотелось бы мне много, много при этом случае сказать Вам о моем фантастичном отношении к Вам, да боюсь отнимать у Вас время, которого Вы имеете так мало свободного. Скажу только, что это отношение, как оно ни отвлеченно, дорого мне как самое лучшее, самое высокое из всех чувств, возможных в человеческой натуре. Поэтому, если хотите, Петр Ильич, назовите меня фантазеркою, пожалуй даже сумасбродкою, но не смейтесь, потому что все это было бы смешно, когда бы не было так искренно, да и так основательно. Искренно Вас уважающая и душою Вам преданная

Н. фон-Мекк.

4. Чайковский - Мекк

1877 г. февраля 16. Москва.

Милостивая государыня Надежда Филаретовна!

Позвольте Вас поблагодарить за более чем роскошное вознаграждение столь небольшого труда. Напрасно Вы не захотели сказать мне всего того, что думалось. Смею Вас уверить, что это было бы мне чрезвычайно интересно и приятно, хотя бы оттого только, что и я преисполнен самых симпатических чувств к Вам. Это совсем не фраза. Я Вас совсем не так мало знаю, как Вы, может быть, думаете.

Если бы Вы потрудились в один прекрасный день удостоить меня письменным изложением того многого, что Вы хотели бы сказать, то я бы был Вам чрезвычайно благодарен. Во всяком случае, благодарю Вас от всей души за выражение сочувствия, которое я очень, очень ценю.

Искренно уважающий Вас и благодарный

П. Чайковский.

5. Мекк - Чайковскому

Москва,

7 марта 1877 г.

Понедельник.

Милостивый государь

Петр Ильич!

Ваш милый ответ на мое письмо доставил мне такое глубокое удовольствие, какого я давно не испытывала, но Вы знаете общее свойство человеческой натуры: чем больше хорошего получаешь, тем больше и хочется его, и хотя я обещала Вам не избаловаться, но начинаю сомневаться в своих силах, потому что позволяю себе обратиться к Вам с большою просьбою, которая, быть может, покажется Вам странною по своей непринятости, но ведь человек, который живет таким аскетом, как я, логично приходит к тому, что все то, что люди называют общественными отношениями, светскими правилами, приличиями и т. п., становится для него одним звуком без всякого смысла. Я не знаю вполне Вашего взгляда на этот предмет, Петр Ильич, но, по некоторым моим наблюдениям за Вами, мне кажется, что Вы менее, чем кто-нибудь, осудите меня за это, если же ошибаюсь, то прошу Вас искренно, скажите мне это прямо, без всяких комментариев, и последовательно затем откажите в моей просьбе, которая состоит вот в чем: дайте мне Вашу фотографию; у меня есть их две, но мне хочется иметь от Вас. Мне хочется на Вашем лице искать тех вдохновений, тех чувств, под влиянием которых Вы писали музыку, что уносит человека в мир ощущений, стремлений и желаний, которых жизнь не может удовлетворить. Сколько наслаждения и сколько тоски доставляет эта музыка. Но от этой тоски не хочешь оторваться, в ней человек чувствует свои высшие способности, в ней находит надежду, ожидание, счастье, которых жизнь не дает. Первое из Ваших сочинений, которое я услышала, была “Буря”. Невозможно выразить то впечатление, какое она произвела на меня; я несколько дней была как в бреду, не могла освободиться от этого состояния. Надо Вам сказать, что я не умею отделять музыканта oт человека, и даже в нем, в служителе такого высокого искусства, я еще более, чем в других людях, ожидаю и желаю тех человеческих свойств, которым поклоняюсь. Мой идеал человека - непременно музыкант, нов нем свойства человека должны быть равносильны таланту; тогда только он производит глубокое и полное впечатление. Если же, напротив, в музыканте нет человека, то его сочинения, чем лучше они в музыкальном отношении, тем больше производят на меня впечатление обмана, лицемерия и желания эксплуатировать наивных людей. Я отношусь к музыканту-человеку как к высшему творению природы, и как ни много ошибок и разочарований по этому предмету я вынесла, я не могу оторваться от такого убеждения, и вследствие его я особенно чутко отношусь к музыкантам. И потому, как только я оправилась от первого впечатления Вашим сочинением, я сейчас хотела узнать, каков человек, творящий такую вещь. Я стала искать возможности узнать об Вас как можно больше, не пропускала никакого случая услышать что-нибудь, прислушивалась к общественному мнению, к отдельным отзывам, ко всякому замечанию, и скажу Вам при этом, что часто то, что другие в Вас порицали, меня приводило в восторг, - у каждого свой вкус. Еще на днях из случайного разговора я узнала один из Ваших взглядов, который меня так восхитил, так сочувствен мне, что Вы разом стали мне как будто близким и, во всяком случае, дорогим человеком. Мне кажется, что ведь не одни отношения делают людей близкими, а еще более сходство взглядов, одинаковые способности чувств и тождественность симпатий, так что можно быть близким, будучи очень далеким.

Я до такой степени интересуюсь знать о Вас все, что почти в каждое время могу сказать, где Вы находитесь и, до некоторой степени, что делаете. Из всего, что я сама наблюдала в Вас и слышала от других сочувственных и несочувственных отзывов, я вынесла к Вам самое задушевное, симпатичное, восторженное отношение. Я счастлива, что в Вас музыкант и человек соединились так прекрасно, так гармонично, что можно отдаваться полному очарованию звуков Вашей музыки, потому что в этих звуках есть благородный неподдельный смысл, они написаны не для людей, а для выражения собственных чувств, дум, состояния. Я счастлива, что моя идея осуществима, что мне не надо отказываться от моего идеала, а, напротив, он становится мне еще дороже, еще милее. Когда бы Вы знали, что я чувствую при Вашей музыке и как я благодарна Вам за эти чувства! Было время, что я очень хотела познакомиться с Вами. Теперь же, чем больше я очаровываюсь Вами, тем больше я боюсь знакомства, - мне кажется, что я была бы не в состоянии заговорить с Вами, хотя, если бы где-нибудь нечаянно мы близко встретились, я не могла бы отнестись к Вам как к чужому человеку и протянула бы Вам руку, но только для того, чтобы пожать Вашу, но не сказать ни слова. Теперь я предпочитаю вдали думать об Вас, слышать Вас в Вашей музыке и в ней чувствовать с Вами заодно. Как мне печально, что я до сих пор не слышала Вашей “Франчески да-Римини”; я с нетерпением жду, когда она выйдет для фортепиано.

Но однако извините меня, Петр Ильич, за все мои выражения, Вам ведь они ни к чему; но не пожалейте, если Вы дали возможность человеку, кончающему жить, почти уже мертвому, как я, на минуту почувствовать жизнь, да еще в таких хороших проявлениях.

Есть еще у меня к Вам покорнейшая просьба, Петр Ильич, которая, может быть, также покажется Вам нелепою. Я не знаю, как люди на это смотрят, но в таком случае Вы, пожалуйста, также откажите мне без церемоний. Дело вот в чем. Есть у Вас в “Опричнике” один номер, который меня с ума сводит; но прежде чем Вам сказать, что я хочу с ним сделать, я хочу Вам объяснить, почему я пришла к этому желанию. По моему впечатлению, ничто лучше этой музыки не передает величия смерти и отчаяния вечной разлуки. При ней в моем воображении всегда стоит такая картина: ярко освещенная церковь, на середине которой стоит гроб с мертвецом; у гроба - человек, оплакивающий потерю дорогого существа. Ночь. При первой теме этой музыки горе мало-помалу затихает, склоняется перед грандиозностью смерти, но при этом аккорде тоска и отчаяние всею силою сражают человека, мысль, что никогда, никогда больше не увижусь, мутит ему рассудок, раздирает сердце, и в это время как будто голос из гроба напевает ему печальные утешения. О, какая эта музыка? За нее можно жизнь отдать, я хотела бы с нею умереть! Так вот из этих-то мотивов, Петр Ильич, сделайте мне Marche funebre, если можно. Я прилагаю здесь самую оперу, в которой я отметила то, что мне хочется иметь в марше, и если Вы найдете возможным его сделать, то покорнейше прошу для фортепиано в четыре руки. Если же Вы найдете мою просьбу неудобною, то откажите, - я буду огорчена, но в претензии не буду. Если же исполните, то, пожалуйста, Петр Ильич, не слишком скоро, потому что, право, это есть баловство, на которое я не имею никакого права и которым мне совестно пользоваться.

Позвольте мне издать Ваши переложения для меня, и могу ли я это сделать у Юргенсона или, лучше, у Бесселя?

Еще позвольте мне, Петр Ильич, в переписке с Вами откинуть такие формальности, как “Милостивый государь” и т. п., - они мне, право, не по натуре, и позвольте просить Вас также в письмах ко мне обращаться без этих тонкостей. Не правда ли, Вы не откажете мне в этом? Душою Вам преданная и уважающая Вас

Н. фон-Мекк.

Р. S.. Не забудьте, пожалуйста, мою первую просьбу.

6. Чайковский - Мекк

Москва,

16 марта 1877 г.

Вы совершенно правы, Надежда Филаретовна, предполагая, что я в состоянии вполне понять особенности Вашего духовного организма. Смею думать, что Вы не ошибаетесь, считая меня близким себе человеком. Подобно тому, как Вы старались прислушиваться к отзывам общественного мнения обо мне, и я, со своей стороны, не пропускал случая узнать подробности о Вас и о строе Вашей жизни. Я всегда интересовался Вами как человеком, в нравственном облике которого есть много черт, общих и с моей натурой. Уж одно то, что мы страдаем с Вами одною и тою же болезнью, сближает нас. Болезнь эта - мизантропия, но мизантропия особого рода, в основе которой вовсе нет ненависти и презрения к людям. Люди, страдающие этой болезнью, боятся не того вреда, который может воспоследовать от козней ближнего, а того разочарования, той тоски по идеалу, которая следует за всяким сближением. Было время, когда я до того подпал под иго этого страха людей, что чуть с ума не сошел. Обстоятельства моей жизни сложились так, что убежать и скрыться я не мог. Приходилось бороться с собой, и единый бог знает, чего мне стоила эта борьба.

Теперь я уже вышел настолько победителем из этой борьбы, что жизнь давно перестала быть невыносимой. Меня спасает труд, - труд, который в то же время и наслаждение. К тому же, благодаря нескольким успехам, выпавшим на мою долю, я очень ободрился, и хандра, доходившая прежде до галлюцинаций и безумия, посещает меня редко.

Из сказанного выше Вы легко поймете, что меня нисколько не удивляет, что, полюбив мою музыку, Вы не стремитесь к знакомству с автором ее. Вы страшитесь не найти во мне тех качеств, которыми наделило меня Ваше склонное к идеализации воображение. И Вы совершенно правы. Я чувствую, что при более близком ознакомлении со мной Вы бы не нашли того соответствия, той полной гармонии музыканта с человеком, о которой мечтаете.

Теперь позвольте поблагодарить Вас за те выражения любви к моей музыке, которыми так полно Ваше письмо. Если бы Вы знали, как приятно и отрадно музыканту, когда он уверен, что есть душа, которая так же сильно и так же глубоко перечувствует все то, что и он чувствовал, когда замышлял и приводил в исполнение свой труд. Спасибо Вам за Ваши добрые, теплые сочувственные отзывы. Ради подобающего случаю скромничания я не скажу, что недостоин их. Хорошо ли, худо ли я пишу, но несомненно одно, - это то, что я пишу по внутреннему и непоборимому побуждению. Я говорю на музыкальном языке, потому что мне всегда есть что сказать. Я пишу искренно, и мне чрезвычайно отрадно встретить в Вас человека, оценившего эту искренность.

Не знаю, будете ли Вы довольны маршем и сумел ли я хоть приблизительно подойти к тому, о чем Вы мечтали. Если нет, то не стесняйтесь сказать мне правду. Когда-нибудь я, может быть, сумею написать нечто более подходящее. Посылаю Вам кабинетную карточку, кажется, впрочем, не особенно удачную. В ближайшем будущем я собираюсь сняться (это для меня одно из самых невыносимых мучений), и тогда я с удовольствием пошлю Вам еще один свой портрет.

Искренно преданный Вам

П. Чайковский.

7. Мекк - Чайковскому

[Москва]

18 марта 1877 г.

Пятница.

Благодарю Вас, благодарю бесконечно, крепко жму Вашу руку, Петр Ильич, за фотографию, за милое изображение Ваше, которому я так обрадовалась, что как будто весь мир просветлел для меня, и на сердце стало легко и тепло. Пусть Вам будет всегда так хорошо, как мне было в эту минуту. Я радовалась и тому, что увидела Вас, и тому, что Вы исполнили мою просьбу, а то, по правде сказать, я начинала уже обескураживаться, не зная, как Вы ее приняли. В Вашем письме, так дорогом для меня, только одно меня смутило: этот Ваш вывод из моего страха познакомиться с Вами. Вы думаете, что я боюсь не найти в Вас соединения человека с музыкантом, о котором мечтаю. Да ведь я уже нашла его в Вас, это не есть больше вопрос для меня. В таком смысле, как Вы думаете, я могла бояться прежде, пока не убедилась, что в Вас именно есть все, что я придаю своему идеалу, что Вы олицетворяете мне его, что Вы вознаграждаете меня за разочарование, ошибки, тоску; да, если бы у меня в руках было счастье, я бы отдала его Вам. Теперь же я боюсь знакомства с Вами совсем по другой причине и другому чувству.

Позвольте мне, Петр Ильич, послать Вам мою фотографию. Эта карточка дорога мне, во-первых, потому, что я на ней не одна, а во-вторых, потому, что она есть работа (как фотография) одной из моих дочерей, и, посылая ее Вам, я, конечно, не ожидаю сделать Вам этим удовольствие, а хочу только до некоторой степени выразить Вам то глубокое чувство, которое питаю к Вам, - тем более, что я знаю, что Вы способны понимать и чувство матери.

Ваш “Марш”, Петр Ильич, до того хорош, что, я надеюсь, он приведет меня в счастливое состояние сумасшедших, состояние потери сознания всего, что делается горького и обидного на свете. Нельзя передать того хаоса, какой поднимается у меня в голове и сердце при звуках этого марша. Они пробегают дрожью по всем моим нервам, я хочу плакать, я хочу умереть, хочу другой жизни, но не той, в которую верят и ждут другие люди, а иной, неуловимой, необъяснимой. И жизнь, и смерть, и счастье, и страдание - все перемешивается одно с другим: чувствуешь, как поднимаешься от земли, как стучит в виски, как бьется сердце, туманится перед глазами, слышишь ясно только звуки этой чарующей музыки, чувствуешь только то, что происходит внутри тебя, и как хорошо тебе, и очнуться не хочется...

Господи! как велик тот человек, который доставляет другому такие минуты, и как бы я хотела забраться к Вам в душу в то время, когда Вы сами слушаете, например, Вашу “Франческу” или другое что. А что за восторг эта “Франческа”! Может ли кто-нибудь лучше изображать и ужас ада, и прелесть любви, и все, что выше обыкновенного уровня чувств! Куда же Вагнеру с своим реализмом равняться с Вами: он профанатор искусства, к несчастью талантливый; да бог с ним... Хорошо, что мы не немцы, а то бы обязательно было восхищаться; теперь же можно сказать смело: слава богу, что у нас нет Вагнера, а есть Петр Ильич.

Ваше обещание дать мне еще фотографию меня очень обрадовало, и Вы извините меня, Петр Ильич, если я как-нибудь напомню Вам об этом; но как мне понятна и сочувственна Ваша неохота сниматься. Только так как уже эта жертва решенная, что Вы будете фотографироваться, то, пожалуйста, снимитесь так, чтобы Ваши глаза прямо смотрели на того, кто на вас будет смотреть, а то мне теперь обидно, что Вы отворачиваетесь от меня.

Извините меня, Петр Ильич, за такие длинные письма, но как Вы в музыке всегда находите что сказать, так я к Вам всегда имею что сказать, и все еще не все говорю. Благодарю Вас еще много раз и прошу иногда вспомнить всею душою преданную Вам

Н. фон-Мекк.

P.S. Извините, Петр Ильич, что я только сегодня пишу Вам, но этому причиною то, что одному из моих детей, семилетнему мальчику, вчера делали операцию глаза, - то Вы поймете, конечно, что я не была в состоянии писать, тем более, что хлороформ, на который я рассчитывала как на облегчение страдания, не произвел на него никакого действия. Ему вдыхали столько, что пульс почти останавливался, а он не терял ни сознания, ни чувствительности, так что бедный ребенок вытерпел всю боль.

Мой товарищ по фотографии есть самая младшая пятилетняя моя девочка Людмила, или Милочка, как ее зовут в семействе, которую позвольте Вам отрекомендовать и просить полюбить. Она знает, что из царствующих особ я люблю баварского короля, и помнит его по Байрейту, куда он приезжал при нас. Сейчас она сделала мне вопрос, к кому я пишу, и на мой ответ, что я пишу Вам, потому что я Вас очень люблю, она спрашивает меня: “et pourquoi est-ce que tu n'ecris pas au Roi de Baviere?” [“а почему не пишешь ты баварскому королю?”]. Она по аналогии чувства пришла к этому вопросу. Я хочу Вас немножко познакомить с этим субъектиком.

8. Мекк - Чайковскому

1877 г. апреля 30. Москва.

Как я соскучилась так долго не получать от Вас ни одного слова, Петр Ильич, и как я рада представившейся возможности удовлетворить этому желанию! Если бы я имела на Вас какое-нибудь право, я бы воспользовалась им для того, чтобы просить Вас позволить мне писать Вам всегда, когда мне захочется, а для этого дать мне возможность знать всегда от Вас самого, где Вы находитесь, в особенности летом, когда я теряю всякую возможность знать что-либо об Вас. Для меня же Ваше обращение не только приятно и дорого, но и благотворно. Поэтому, милый Петр Ильич, если Вы, быть может, найдете возможным исполнить это задушевное желание мое и без всякого права с моей стороны на это, то скажите мне это, и Вы меня несказанно обрадуете.

Вчера я вернулась из Петербурга, и мне так не везет, что опять не слышала Вашего “Вакулу”, ни разу не шел при мне, но за это я хочу себя вознаградить иным способом и для того обращаюсь к Вам, Петр Ильич, с покорнейшею просьбою: напишите мне сочинение, которое выражало бы и имело бы название упрек (для скрипки с фортепиано). У меня есть такое маленькое сочинение Kohne, которое называется “Le reproche”, также для скрипки с фортепиано. Оно мне очень нравится, но не выражает того, что бы я хотела, и к тому же, как кажется, относится к личности. Мой же упрек должен быть безличным, он может относиться к природе, к судьбе, к самой себе, но ни к кому другому. Мой упрек должен быть выражением невыносимого душевного состояния, того, которое выражается по-французски фразою: je n'en peux plus! [я выбился из сил!]. В нем должны сказаться разбитое сердце, растоптанные верования, оскорбленные понятия, отнятое счастье, - все, все, что дорого и мило человеку и что отнято у него без всякой жалости. Если Вы когда-нибудь теряли то, что любили и ставили высоко, то Вы поймете это состояние. В этом упреке должен слышаться отчаянный порыв тоски, невозможность выносить дальше такое страдание, изнеможение и, если можно, смерть, чтобы хоть в музыке найти успокоение, которое не дается в жизни, когда хочешь. Ах да, в упреке еще должно слышаться воспоминание отнятого счастья. Ничто лучше музыки не может выразить таких душевных состояний, и никто лучше Вас не умеет понять их в другом; потому и смело отдаю в Ваши руки свои чувства, думы, желания, и уверена, что, не ошибаюсь в этот раз, что я в действительно чистые руки помещаю самую дорогую свою собственность.

Я никак не могу мало писать Вам, мне всегда хочется сказать Вам много, потому что я чувствую такую духовную близость к Вам, что мне хочется всю душу раскрыть перед Вами; я знаю, что Вы поймете все не по общим понятиям, а по Вашим собственным, а их я знаю. Ваши чувства и понятия выросли на музыкальной почве, но не в музыкальной среде, слава богу; оттого они благородны и возвышенны. Это не фразы и не приветствия, а только слабое выражение тех чувств и того восторга, которые Вы возбуждаете во мне.

Мне сказали недавно, что Вы уезжаете из Москвы 5 мая, а позже говорили, что нет, что Вы еще не так скоро уедете из Москвы. Которое из двух сведений верно? Пусть лучше последнее.

Не правда ли, Петр Ильич, Вы не забудете ни одной из моих просьб и, во всяком случае, скажете мне Ваше решение? До свидания. Я не хочу с Вами прощаться, потому что не хочу расставаться. Всею душою Вам преданная

Надежда фон-Мекк.

Если, быть может, Вам любопытно видеть то сочинение Kohne, о котором я говорила, то я пришлю Вам его, Петр Ильич, и тогда обратите внимание в тех же “Etudes caracteristiques” Kohne на “Danse Juive”, он очень характерно, до смешного, написан.

9. Чайковский - Мекк

[Москва]

1 мая 1877 г.

Многоуважаемая

Надежда Филаретовна!

Я, разумеется, как и всегда, очень рад буду исполнить Ваше желание и как можно ближе передать в моей будущей пьесе все то, что желали Вы бы в ней слышать. Но на сей раз мне придется заставить Вас подождать больше прежних подобных же случаев. Теперь настало для меня очень суетливое время, и я не знаю, скоро ли найду минуту подходящего расположения духа. Во всяком случае, я на днях напишу Вам обстоятельно. В эту минуту у меня сидят гости. Потрудитесь прислать пьесу Kohne.

До свиданья, многоуважаемая Надежда Филаретовна. Искренно преданный

П. Чайковский.

10. Чайковский - Мекк

Москва,

1 мая 1877 г.

Многоуважаемая

Надежда Филаретовна!

Несмотря на самые решительные отнекивания одного моего друга, хорошо и Вам известного, я имею основание предположить, что его милому коварству я обязан тем письмом, которое получил от Вас сегодня утром. Уже при прежних Ваших музыкальных заказах мне приходило в голову, что Вы руководились при этом двумя побуждениями: с одной стороны, Вам действительно хотелось иметь в той или другой форме то или другое мое сочинение; с другой стороны, прослышав о моих вечных финансовых затруднениях, Вы приходили ко мне на помощь. Так заставляет меня думать слишком щедрая плата, которой Вы вознаграждали мой ничтожный труд. На этот раз я почему-то убежден, что Вы исключительно или почти исключительно руководились вторым побуждением. Вот почему, прочтя Ваше письмо, в котором между строчками я прочел Вашу деликатность и доброту, Ваше трогающее меня расположение ко мне, я вместе с тем почувствовал в глубине души непреодолимое нежелание приступить тотчас к работе и поспешил в моей ответной записке отдалить исполнение моего обещания. Мне очень бы не хотелось, чтобы в наших отношениях с Вами была та фальшь, та ложь, которая неминуемо проявилась бы, если бы, не внявши внутреннему голосу, не проникнувшись тем настроением, которого Вы требуете, я бы поспешил смастерить что-нибудь, послать это “что-нибудь” Вам и получить с Вас неподобающее вознаграждение. Не промелькнула ли бы и у Вас невольно мысль, что я слишком податлив на всякого рода музыкальную работу, результатом которой являются сторублевые бумажки? Не пришла ли бы Вам неожиданно в голову мысль, что, будь Вы бедны, я бы отказался от исполнения Вашей просьбы? Вообще в моих отношениях с Вами есть то щекотливое обстоятельство, что каждый раз, как мы с Вами переписываемся, на сцену являются деньги. Положим, артисту никогда не унизительно получать вознаграждение за свой труд, но ведь кроме труда в сочинение, подобное тому, какого Вы теперь желаете, я должен вложить известного рода настроение, т. е. то, что называется вдохновением, а это последнее не всегда же к моим услугам, и я поступил бы артистически бесчестно, если бы, ради улучшения обстоятельств и злоупотребив своей технической умелостью, выдал Вам фальшивый металл за настоящий. Тем не менее в презренном металле я действительно очень нуждаюсь. Долго было бы Вам рассказывать, как и почему человек, зарабатывающий средства, вполне достаточные для более чем безбедного существования, запутался в долгах до того, что они по временам совершенно отравляют его жизнь и парализуют рвение к работе. Именно теперь, когда нужно скоро уехать и перед отъездом обеспечить себе возможность возвращения, я попал в очень неприятное скопление денежных затруднений, из которого без посторонней помощи выйти не могу.

Эту помощь я теперь решился искать у Вас. Вы - единственный человек в мире, у которого мне не совестно просить денег. Во-первых, Вы очень добры и щедры; во-вторых, Вы богаты. Мне бы хотелось все мои долги соединить в руках одного великодушного кредитора и посредством его высвободиться из лап ростовщиков. Если бы Вы согласились дать мне заимообразно сумму, которая раз навсегда освободила бы меня от них, я бы был безгранично благодарен Вам за эту неоценимую услугу. Дело в том, что сумма моих долгов очень велика: она составляет что-то вроде трех тысяч рублей. Эту сумму я бы уплатил Вам тремя различными путями: 1) исполнением различного рода работ, как, например, аранжементов, подобных тем, которые я для Вас уже делал; 2) предоставлением Вам поспектакльной платы, которую я получаю с дирекции за мои оперы, и 3) ежемесячной присылкой части моего жалованья. Что касается первого способа уплаты, то я просил бы Вас принять к соображению, что Вы можете обращаться ко мне со всякого рода музыкальными работами постоянно и нисколько не стесняясь боязнью затруднить меня. Многолетняя опытность сделала то, что работа, подобная тем аранжементам, которые Вы мне заказывали, стоит мне весьма ничтожного труда, так что, если бы Вы в течение целых десяти лет ежедневно требовали бы от меня подобной работы, я бы не счел это достаточно ценным вознаграждением за ту услугу, которой я прошу у Вас. Другое дело - сочинение, подобное “Упреку”. Оно требует известного расположения, соединения известных условий, которое не всегда возможно. Теперь, например, я, во-первых, поглощен симфонией, которую начал писать еще зимой и которую мне очень хочется посвятить Вам, так как, мне кажется, Вы найдете в ней отголоски Ваших сокровенных чувств и мыслей. Всякая другая работа была бы мне в эту минуту тягостна, т. е. я говорю о такой работе, которая требует известных настроений. Во-вторых, я вообще нахожусь теперь в суетливо-нервном и раздраженном состоянии духа, неблагоприятном для сочинения, невыгодно отражающемся и на симфонии, которая подвигается туго.

Мне бы очень было тяжело, если бы моя просьба показалась Вам неделикатною. Я решился на нее всего более оттого, что она раз навсегда исключила бы из наших сношений с Вами элемент денежный, весьма щекотливый, когда ему приходится всплывать так часто, как это до сих пор было. Мне кажется, что наши сношения с Вами сделаются теперь, во всяком случае, более искренними и простыми. Переписка, которая всякий раз влечет за собой, с одной стороны, уплату, а с другой - получение денег, не может быть безусловно искренна.

Я почему-то уверен, что, как бы Вы ни приняли это письмо, оно не может изменить Вашего мнения о моей честности. В случае, если б, паче чаяния, оно не понравилось Вам, прошу извинить меня. Я очень нервен и раздражен все эти дни, и весьма может статься, что завтра я буду раскаиваться в своем поступке.

Искренно преданный и уважающий Вас

П. Чайковский.

Р. S. “Упрек” я все-таки непременно напишу, но не могу определить срока. Когда я решу положительным образом план своего летнего распределения времени, то напишу Вам. Пьесу Kohne потрудитесь прислать мне.

11. Мекк - Чайковскому

1877 г. мая 2. Москва.

Понедельник.

Посылаю Вам книгу, Петр Ильич, в которой находится сочинение Kohne “Le reproche”, в его “Etudes caracteristiques”.

Судя по тому, что Вы мне пишете и что мне известно самой, я думаю, Петр Ильич, не было ли бы, быть может, удобнее отложить работу, о которой я Вас просила, до лета, когда кончатся консерваторские экзамены и Вы будете вполне свободны, а в настоящее время сделать другую, менее требовательную работу, о которой я Вас хочу просить, а именно, переложение для фортепиано в четыре руки Вашего первого квартета, что мне также очень хочется иметь.

Надеюсь получить от Вас ответ на оба мои письма и позволяю себе при этом случае напомнить Вам обещание Ваше дать мне еще Вашу фотографию последнего сеанса.

Я думаю, Вашим нервам сильно достается от консерваторских экзаменов; дай бог, чтобы они только неслишком расстраивались и чтобы летом можно было с избытком возвратить все здоровье. Искренно Вам преданная

Н. фон-Мекк.

12. Чайковский - Мекк

[Москва]

2 мая 1877 г.

Многоуважаемая

Надежда Филаретовна!

Вчера вечером я написал Вам письмо, которое сегодня утром раздумал было отправить к Вам. Но Ваша сегодняшняя записка окончательно убедила меня в тех предположениях, на которых основано мое вчерашнее письмо. Посылаю его Вам и прошу извинить и простить, если оно покажется Вам неделикатным. Искренно Вам преданный

П. Чайковский.

Четырехручное переложение первого квартета уже печатается.

13. Мекк - Чайковскому

1877 г. мая 2. Москва.

Понедельник.

Благодарю Вас искренно, от всего сердца, многоуважаемый Петр Ильич, за то доверие и дружбу, которые Вы оказали мне Вашим обращением в настоящем случае. В особенности я очень ценю то, что Вы сделали это прямо ко мне, непосредственно, и прошу Вас искренно всегда обращаться ко мне как к близкому Вам другу, который Вас любит искренно и глубоко. Что касается средств возвращения, то прошу Вас, Петр Ильич, не думать об этом и не заботиться, - я сама их найду.

Вы ничего не ответили мне на мою просьбу позволить мне писать Вам всегда, когда мне захочется получить от Вас письмо, т. е. вести с Вами переписку по внутреннему желанию, а не по делу только. Для набожных людей нужны апостолы, проповедники религии, большею частью искаженной. Для меня нужны Вы, чистый проповедник моего любимого, высокого искусства. Так если Вы непрочь, Петр Ильич, спасать мою, право, безгрешную относительно музыкального искусства душу для земного блаженства (музыкального), хотя не вечного, но восхитительного, то Вы позволите мне переписываться с Вами, и за это Вам какой-нибудь лорд-апостол отпустит один грех.

Что касается посвящения мне Вашей симфонии, то я могу сказать Вам, что Вы также единственный человек, от которого мне было бы это приятно и дорого. Искренно всею душою Вам преданный друг

Н. фон-Мекк.

Р. S. Того человека, которого я обыкновенно к Вам посылаю, нет дома, и я должна послать француза; поэтому и адрес по-французски.

14. Чайковский - Мекк

[Москва]

3 мая 1877 г.

Я нахожусь в классе в консерватории и потому не имею возможности ответить Вам обстоятельно и выразить как следует мою благодарность. Вы мне очень, очень помогли, многоуважаемая Надежда Филаретовна. Благодаря Вам я начну теперь вести спокойную жизнь, и это наверное хорошо отзовется на моей музыкальной деятельности.

Сегодня или завтра я отвечу Вам обстоятельнее.

Искренно преданный и глубоко благодарный

П. Чайковский.

15. Чайковский - Мекк

Многоуважаемая

Надежда Филаретовна!

[Москва]

3 мая 1877г.

Я провел вчера один из самых тяжелых дней в моей жизни. Мне совестно было перед Вами. В глубине души я знал наверное, что Вы примете мое письмо так, как Вы его и приняли. Мне казалось, что с просьбами такого рода нехорошо обращаться к людям, которые, как Вы, не умеют отказывать; я упрекал себя в том, что, в конце концов, позволил себе эксплуатировать Вашу доброту, щедрость и деликатность. Напрасно изобретал я различные извинения для себя: внутренний голос говорил мне, что я перед Вами виноват. Но сегодняшнее письмо Ваше проникнуто такой искренней дружбой, в нем так много самого теплого желания мне добра, что к чувству благодарности ни на волoс не примешивается ощущения человека, сделавшего для достижения материальной цели неделикатный поступок. Я очень боялся этого ощущения - оно очень мучительно. Сердечный и дружеский тон Вашего милого письма сделал то, что мне кажется, как будто я поступил так именно, как следовало.

Таким образом, я Вам вдвойне благодарен: Вы не только оказали мне неоценимую дружескую услугу, но сумели оградить меня от собственных моих внутренних упреков совести и укоров. Я, кажется, дурно выражаю то, что хочу сказать. Как ни велика благодарность, но иго этой благодарности иногда тяжко. Нужно иметь бездну деликатности и такта, чтобы, оказывая такие громадные материальные услуги, какую Вы оказали мне, не наложить на одолжаемого этого ига.

Вы спрашиваете, будет ли мне приятно, если Вы будете писать мне всегда, когда Вам захочется. Пожалуйста, не сомневайтесь в этом, многоуважаемая Надежда Филаретовна. Переписка с Вами может быть только приятна для меня, хотя бы потому, что о музыке и по поводу музыки говорить всегда приятно, тем более с Вами. Я уже имел случай объяснить Вам, что чувствую к Вам самую искреннюю и теплую симпатию.

Я намерен это лето и хорошенько заняться и хорошенько полечиться. В прошлом году я пил воды в Виши, оказавшие на меня самое благотворное влияние. К сожалению, на меня там напала такая безумная хандра, что доктор посоветовал мне уехать, не кончивши курса, но усиленно приглашал возобновить лечение в нынешнем году. По всей вероятности, в конце лета я поеду в Ессентуки на Кавказ, где источники имеют те же свойства, что и в Виши. До тех пор я проживу, вероятно, у сестры и хочу приняться за оперу, но прежде должен кончить симфонию, которую пишу теперь и посвящение которой Вы приняли. Из нее у меня готовы первые три части в эскизах. За финал я принимался, но в последнее время не расположен к работе и потому откладываю до лета.

Пьесу в pendant к “Reproche” я непременно напишу, но не скрою от Вас, что это сочинение мне неособенно нравится. В этом роде можно сделать лучше, и я не теряю надежды перещеголять Konne. Пожалуйста, не думайте, что это косвенный упрек Вам в дурном вкусе. Иногда в музыке нравится что-то совсем неуловимое и не поддающееся критическому анализу. Я не могу без слез слышать “Соловья” Алябьева!!! А по отзыву авторитетов это верх пошлости.

Еще раз благодарю Вас, добрая Надежда Филаретовна. Знайте, что Вы меня выручили из очень, очень скверного положения, и я никогда не забуду этой столь же великой, сколько и деликатно оказанной услуги. Надеюсь, что перед Вашим отъездом Вы еще напишете мне и дадите мне Ваш летний адрес. Очень буду рад вести с Вами деятельную корреспонденцию.

Глубоко Вас уважающий

П. Чайковский.

16. Мекк - Чайковскому

[Москва]

Сокольники.

26 мая 1877 г.

Пользуясь Вашим разрешением, пишу Вам, Петр Ильич, чтобы сообщить мой летний адрес и просить Вас дать мне также Ваш. На днях я уезжаю из Москвы или, точнее сказать, из Сокольников, где живу в настоящее время у себя на даче. Еду первоначально в Киев, где пробуду несколько дней, оттуда в свое имение Браилов, Каменец-Подольской губернии. Это край по своей природе, растительности и климату прелестный. Свой Браилов я ужасно люблю, как самого по себе, так и по весьма дорогим воспоминаниям. Когда я бываю там, мне хочется, чтобы всем людям на земле было так же хорошо, как мне. Об Вас я буду там вспоминать больше, чем где-нибудь, потому что всегда человек там, где ему нравится, больше всего думает о тех, кого любит.

Я хочу поделиться с Вами моим удовольствием из семейной жизни (другой у меня, впрочем, и нет). Один из моих мальчиков, младший, тринадцатилетний, выдержал экзамен и принят в Училище правоведения, в приготовительный класс, а за старшего я еще в тревоге, потому что экзамены его еще не кончились, и первые предметы прошли неблестяще; я очень боюсь, что он не поступит, тем более, что ему уже четырнадцать лет. Я не знаю, ездите ли Вы в настоящее время за город “ins Grune” [“на природу”], как говорят немцы. А как теперь хорошо в этой зелени, с этим легким воздухом, горячим солнцем; в раю, должно быть, всегда лето.

Меня очень беспокоило Ваше намерение ехать на Кавказ, я боялась опасности от войны. Если там нет опасности от регулярной войны, то она есть от набегов разных турецких отпрысков. Пожалуйста, будьте осторожны, Петр Ильич.

Хочу повторить Вам на расставание, что какое бы далекое расстояние ни разделяло нас, не забудьте нигде, Петр Ильич, что имеете во мне самого искреннего друга, всегда готового принять участие во всем, что Вас касается. Для писем и для телеграмм у меня один и тот же адрес. Далее же о каждой перемене адреса я буду Вам сообщать.

Я предполагаю пробыть у себя в деревне до половины августа, а тогда, если не будет войны с Австрией, то поеду за границу, но не решила еще куда.

Я надеюсь, Петр Ильич, получить от Вас теперь Ваш первоначальный адрес, а затем и далее Вы не откажете мне, неправда ли, давать известия о Вашем здоровье, расположении духа, препровождении времени. Мне все, все интересно об Вас знать и также Ваши дальнейшие адресы.

Затем, Петр Ильич, до свидания в письме. От всего сердца жму Вашу руку и прошу не забывать душою преданного Вам друга

Н. фон-Мекк.

Р. S. Вас, быть может, удивит такая тщательная упаковка этого письма, но это потому, что конверт слишком транспарантен и сквозь него можно читать письмо.

17. Чайковский - Мекк

[Москва]

27 мая 1877 г.

Благодарю Вас за милое, доброе и дружеское письмо Ваше, многоуважаемая Надежда Филаретовна! Оно тем более дорого мне, что незадолго до получения его меня снова стала терзать совесть за то, что я как бы несколько злоупотребил Вашей изумительной добротой и щедростью. Но не будем больше говорить об этом. Знайте только, Надежда Филаретовна, что моя благодарность к Вам никогда не иссякнет и что я всегда буду помнить, сколько Вам обязан.

Теперь у нас экзамены приближаются к концу. Я очень устал и от них и от разных других забот, сопряженных с отъездом. Кроме того, есть еще одно обстоятельство, очень тревожившее меня. Я ничего не могу писать Вам об нем теперь, но уже, вероятно, в следующем письме моем я разъясню Вам, в чем дело и чем все это кончатся. Больщое счастье, что материальные заботы не усложняли моих душевных тревог, а то я заболел бы, мне кажется.

Я еду в воскресенье в деревню к К. С. Шиловскому, очень милому человеку, живущему со своей не менее милой супругой и семейством в своем имении близ Нового Иерусалима. Я буду иметь в своем распоряжении целый флигель и фортепиано. Хочу усердно приняться за сочинение оперы. Шиловский, по моему указанию, составляет мне либретто, взятое из поэмы Пушкина “Евгений Онегин”. Неправда ли, мысль смелая? Те немногие люди, которым я сообщил о своем намерении написать оперу с этим сюжетом, сначала удивлялись моей затее, а потом приходили в восторг. Опера эта будет, конечно, без сильного драматического движения, но зато будет интересна сторона бытовая, и потом сколько поэзии во всем этом! Одна сцена Татьяны с няней чего стоит! Если только я обрету то спокойное состояние духа, которое потребно для сочинения, то чувствую, что текст Пушкина будет действовать на меня самым вдохновляющим образом.

Симфонию свою я окончил, т. е. в проекте. В конце лета буду инструментовать ее. Я слышал, Надежда Филаретовна, что Вы никогда не соглашались на посвящение Вам пьес. Вы сделали для меня исключение, за которое премного Вам благодарен. Но если Вам неприятно, чтобы имя Ваше стояло на заглавии симфонии, то, если угодно, можно обойтись и без этого. Пусть Вы и я будем одни знать, кому посвящена симфония. Пожалуйста, распоряжайтесь как угодно. Аранжементы, напечатанные Юргенсоном, будут, конечно, продаваться в мою пользу, хотя мы еще и не уговорились насчет подробностей. Юргенсон поступил неправильно, поставив на заглавном листе выражение “собственность издателя”, но это произошло от недосмотра. Благодарю Вас тысячу раз и за этот подарок.

Адрес мой следующий: Моск[овская] губер[ния], в заштатный г. Воскресенск, оттуда в сельцо Глебово, Константину Степановичу Шиловскому.

Желаю Вам счастья, здоровья и всякого благополучия, добрая Надежда Филаретовна.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Разумеется, я буду уведомлять Вас о всех переменах моего адреса. Насчет Кавказа я еще ничего не решил.

18. Мекк - Чайковскому

Браилов,

26 июня 1877 г.

Давно уже я ничего не знаю об Вас, милый Петр Ильич, а Вы не знаете, сколько радости доставляют мне Ваши письма, и не знаете, как мало радости имеют люди, кончающие жить.

В настоящем письме прежде всего я хочу поздравить Вас с. наступающим днем Вашего ангела и пожелать Вам при этом, как и всегда, здоровья, радостей, счастья, которых Вы так достойны, как редко кто.

Если этот день Вы будете проводить в кругу Ваших друзей, то вспомните, что далеко от Вас (по расстоянию) находится человек, который любит Вас самым искренним, задушевным чувством, который мыслями и сердцем будет в этот день с Вами, а здесь будет пить Ваше здоровье с самыми горячими пожеланиями Вам всего лучшего в жизни.

Скоро месяц, что я живу в очаровательной Украине, но настоящий южный жар мы испытываем только два дня, и то с перемежающимся дождем, и все-таки здесь так хорошо, что я постоянно жалею, что Вас здесь нет; Ваша поэтическая натура вполне оценила бы этот прелестный край. В нем нет особенно выдающихся, грандиозных сторон природы, но он имеет такой постоянно милый, приветный характер, что мирит человека с жизнью, успокаивает больной мозг его.

Мои забавы здесь - это музыка, править лошадью на шарабане, катанье на лодке, стрельба из револьвера в цель, не заботясь о том, чтобы попасть в нее, игра на биллиарде, чтение и прогулки пешком. Занятия: дела по именью и сахарному заводу, с которыми я имею много хлопот, потому что требуется много людей, а Вы знаете, что хороших трудно достать. На днях я собираюсь съездить в Одессу.

Домашнее общество у меня очень большое: старшая дочь, Беннигсен, с мужем и ребенком; вторая дочь, моя собственная, потому что не замужем, третья - девятилетняя, и четвертая - Ваша знакомая Милочка, и как чаще ее зовут в семействе, Bebe; эта девочка очень твердо знает Ваше имя и Ваш портрет; Затем сыновья: два мальчика - правоведы, и два - семи и восьмилетние; потом идут две француженки, две немки, двое Ваших учеников - Пахульский и Данильченко, студент, выдержавший на кандидата прав, и англичанин, гувернер старших мальчиков. Сверх того, главный управляющий, директор фабрики и много служащих. Я не сказала Вам еще, что и другой мой сын выдержал экзамен и поступил прямо в Правоведение и щеголяет уже в форме, которая его очень забавляет.

Расскажите теперь Вы мне, Петр Ильич, что Вы поделываете в деревне. Мне так приятно, так хочется знать об Вас все. Правда ли, что Вы были в Киеве? Мне говорили, что видели Вас на улице в то время, когда и я была в Киеве. Вы, вероятно, теперь работаете над Вашею новою оперою. Я не позволю себе никакой критики либретто, избранного Вами, но скажу с уверенностью, что музыка будет гораздо выше сюжета. По этому поводу я скажу Вам, что я сторонница Писарева и поклонница Чернышевского; из этого Вы поймете мое отношение к Пушкину. Из поэтов той школы я люблю только Лермонтова. Новою же оперою Вашею я заранее восхищаюсь, потому что меня приводит в восторг видеть, как могущественно, как неудержимо вырываетесь Вы из той рамки, в которую ставите себя сюжетом (как это есть уже в “Опричнике”), как оставляете за собой этот ничтожный романтизм и улетаете в высшие сферы человеческих чувств и великих, часто неразрешимых вопросов. О, как я тогда восхищаюсь Вами, как поклоняюсь Вам! Ваша опера будет прекрасна, потому что восхитительно видеть, как орел вырывается из клетки и уносится далеко и высоко. Что за божественное искусство музыка и какую. власть оно дает своим избранным служителям!

Вы писали мне, Петр Ильич, о Вашей симфонии и хотели, чтобы я сказала свое желание, что касается до ее посвящения, - то прежде, чем высказать это желание, позвольте мне сделать Вам один вопрос, а именно: считаете ли вы меня своим другом? Я по своему расположению, взгляду на Вас, участию и безграничному желанию Вам всего доброго, имею основание называть себя Вашим другом. Но так как Вы ни разу ещз не назвали меня этим именем, то я не знаю, признаете ли В ы меня другом и относитесь ли ко мне как к другу. Если на этот вопрос Вы можете сказать мне да, то мне было бы ужасно приятно, если бы Вы на Вашей симфонии выставили, что Вы посвящаете ее Вашему другу, не называя никакого имени.

Если же на мой вопрос Вы не можете ответить мне утвердительно, то забудьте, Петр Ильич, все то, что я по этому предмету написала, и будьте уверены, что мои чувства к Вам не изменятся от этого ни на йоту. Буду с нетерпением ожидать вести от Вас. От всего сердца жму Вам руку и прошу иногда вспоминать самого преданного и верного друга

Н. фон-Мекк.

Р. S. Есть у меня к Вам просьба о работе, да, я думаю, теперь Вам времени мало.

19. Чайковский - Мекк

Москва,

3 июля 1877 г.

Вчера вечером я приехал в Москву, многоуважаемая Надежда Филаретовна. По дороге, в Воскресенске, получил я письмо Ваше, полное, как и всегда, столь дорогого для меня дружеского расположения Вашего. Ради бога, простите, что я не написал Вам ранее. Вот краткая история всего происшедшего-со мной в последнее время.

Прежде всего скажу Вам, что я самым неожиданным для себя образом сделался женихом в последних числах мая. Это произошло так. За несколько времени перед этим я получил однажды письмо от одной девушки, которую знал и встречал прежде. Из этого письма я узнал, что она давно уже удостоила меня своей любовью. Письмо было написано так искренно, так тепло, что я решился на него ответить, чего прежде тщательно в подобных случаях избегал. Хотя ответ мой не подавал моей корреспондентке никакой надежды на взаимность, но переписка завязалась. Не стану Вам рассказывать подробности этой переписки, но результат был тот, что я согласился на просьбу ее побывать у ней. Для чего я это сделал? Теперь мне кажется, как будто какая-то сила рока влекла меня к этой девушке. Я при свидании снова объяснил ей, что ничего, кроме симпатии и благодарности за ее любовь, к ней не питаю. Но, расставшись с ней, я стал обдумывать всю легкомысленность моего поступка. Если я ее не люблю, если я не хочу поощрить ее чувств, то почему я был у нее и чем это все кончится? Из следующего затем письма я пришел к заключению, что если, зайдя так далеко, я внезапно отвернусь от этой девушки, то сделаю ее действительно несчастной, приведу ее к трагическому концу. Таким образом, мне представилась трудная альтернатива: или сохранить свою свободу ценою гибели этой девушки (гибель здесь не пустое слово: она в самом деле любит меня беспредельно) или жениться. Я не мог не избрать последнего. Меня поддержало в этом решении то, что мой старый восьмидесятидвухлетний отец, все близкие мои только о том и мечтают, чтобы я женился. Итак, в один прекрасный вечер я отправился к моей будущей супруге, сказал ей откровенно, что не люблю ее, но буду ей, во всяком случае, преданным и благодарным другом. Я подробно описал ей свой характер, свою раздражительность, неровность темперамента, свое нелюдимство, наконец, свои обстоятельства. Засим я спросил ее, желает ли она быть моей женой. Ответ был, разумеется, утвердительный. Не могу передать Вам словами те ужасные чувства, через которые я прошел первые дни после этого вечера. Оно и понятно. Дожив до тридцати семи лет с врожденною антипатиею к браку, быть вовлеченным силою обстоятельств в положение жениха, притом нимало не увлеченного своей невестой, - очень тяжело. Нужно изменить весь строй жизни, нужно стараться о благополучии и спокойствии связанного с твоей судьбой другого человека, - все это для закаленного эгоизмом холостяка не очень-то легко. Чтоб одуматься, привыкнуть спокойно взирать на свое будущее, я решился не изменять своего первоначального плана и все-таки отправиться на месяц в деревню. Так я и сделал. Тихое деревенское житье в кругу очень милых людей и среди восхитительной природы подействовало на меня очень благотворно. Я решил, что судьбы своей не избежать и что в моем столкновении с этой девушкой есть что-то роковое. Притом же я по опыту знаю, что в жизни очень часто то, что страшит и ужасает, иногда оказывается благотворным, и, наоборот, приходится разочаровываться в том, к чему стремился с надеждой на блаженство и благополучие. Пусть будет, что будет.

Теперь скажу Вам несколько слов. о моей будущей супруге. Зовут ее Антонина Ивановна Милюкова. Ей двадцать восемь лет. Она довольно красива. Репутация ее безупречна. Жила она из любви к самостоятельности и независимости своим трудом, хотя имеет очень любящую мать. Она совершенно бедна, образованна не выше среднего уровня (она воспитывалась в Елизаветинском институте), по-видимому, очень добра и способна безвозвратно привязываться.

На днях произойдет мое бракосочетание с ней. Что дальше будет, я не знаю. Но лечиться вряд ли придется. Нужно будет хлопотать об устройстве нашего жилья.

В течение июня месяца я написал значительную часть оперы, и написал бы, конечно, гораздо больше, если бы не тревожное состояние духа. Я нисколько не раскаиваюсь в выборе сюжета. Не могу понять, Надежда Филаретовна, каким образом, любя так живо и сильно музыку, Вы можете не признавать Пушкина, который силою гениального таланта очень часто врывается из тесных сфер стихотворчества в бесконечную область музыки. Это не пустая фраза. Независимо от сущности того, что он излагает в форме стиха, в самом стихе, в его звуковой последовательности есть что-то проникающее в самую глубь души. Это что-то и есть музыка. Не могу также понять, отчего, будучи так чутки к музыке, Вы можете быть сторонницей Писарева, который доказывал, что любить музыку так же глупо, как любить соленые огурцы, и что Бетховен настолько же велик, насколько велик повар у Дюссо.

Простите, что так заступаюсь за Пушкина и что нападаю на Писарева и его критические взгляды. Но я настолько же поклоняюсь первому, насколько глубоко ненавижу последнего за его презрение к моему икусству, и мне немножко досадно, что мы расходимся с Вами в этом случае.

Вы спрашиваете меня, могу ли я назвать Вас своим другом. Но можете ли Вы сомневаться в этом, и неужели сквозь строк Вы ни разу не прочли в моих письмах, что я глубоко дорожу Вашей дружбой и что моя дружеская симпатия к Вам самая искренняя, самая теплая? Как я был бы рад доказать Вам когда-нибудь не словами, а делом всю силу моей благодарности и моей искренней любви к Вам! К сожалению, я имею для этого только один путь: мой музыкальный труд. Зато уж в этой сфере я всегда готов служить Вам, и Вы напрасно не пишете о том труде, который Вы хотели от меня. Если я невсегда могу удовлетворить Вашему желанию, касающемуся сочинения той или другой пьесы, потому что невсегда могу находиться в том состоянии духа, который нужен для сочинения, то всегда могу исполнить ту или другую работу музыкальную, в которой Вы от меня нуждаетесь. Я даже усиленно прошу Вас заказывать мне как можно больше подобных работ, дабы я мог мало-помалу уплатить Вам долг свой.

На симфонии своей я поставлю: “Посвящается моему другу”, как Вы того желаете. Это совершенно согласно и с моим желанием.

Засим прощайте, мой дорогой, добрый и милый друг! Пожелайте мне не падать духом в виду той перемены в жизни, которая предстоит мне. Видит бог, что я исполнен относительно подруги моей жизни самых лучших намерений и что, если мы будем с ней несчастливы, то я виноват в этом не буду. Моя совесть спокойна. Если я женюсь без любви, то это потому, что обстоятельства сложились так, что иначе поступить я не мог. Я легкомысленно отнесся к первому изъявлению любви, полученному с ее стороны; я не должен был вовсе отвечать ей. Но, раз поощривши ее любовь ответами и посещением, я должен был поступить так, как поступил. Во всяком случае, повторяю, моя совесть чиста: я не лгал и не обманывал ее. Я сказал ей, чего она может от меня ожидать и на что не должна рассчитывать. Прошу Вас никому не сообщать о тех обстоятельствах, которые привели меня к женитьбе. Этого, кроме Вас, никто не знает.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Передайте от меня Милочке самый нежный поцелуй.

20. Мекк - Чайковскому

Браилов,

6 июня 1877 г.

Поздравляю Вас, от всего сердца поздравляю, дорогой друг мой, с новым шагом, который вообще и есть лотерея, но за Вас он меня только радует, потому что человеку с таким золотым сердцем, с такою деликатною способностью чувств, как у Вас, грешно было бы зарывать в землю такие сокровища. Вы доставили счастье другому человеку, - следовательно, будете счастливы и сами; да и, по всей справедливости, кому же и быть счастливым, как не Вам, который доставляет столько высоких наслаждений другим. В настоящем случае Вы поступили с тем же благородством, с тою же деликатностью, которые Вам только свойственны. Славный Вы, Петр Ильич, и, конечно, Вы будете счастливы.

Не нахожу слов, чтобы выразить Вам, как глубоко и искренно благодарна я Вам за дружбу и откровенность, которые Вы выражаете мне в Вашем письме, они дороги мне, как счастье. Будьте уверены, Петр Ильич, что я умею ценить Вашу дружбу и умею молчать о чем следует.

Мне было очень приятно, что Вы немножко рассердились на меня за Пушкина и Писарева, потому что в этих выражениях я вижу также проявление дружбы. Но ведь если я не схожусь с Писаревым в его отношении к музыке, то есть много чего другого, в чем я ему сочувствую. В Пушкине я, так же как и Вы, люблю музыкальную сторону его стиха, но ведь это объективность. Я очень рада, что Вы довольны выбором сюжета для Вашей оперы, потому что я тем больше прелести ожидаю от нее, и в ней я буду слушать Петра Ильича, а не Пушкина. Извините, милый друг мой, за упрямство, но что же мне делать, если я Вас ставлю неизмеримо выше Пушкина?

От всей души благодарю Вас за посвящение; эта симфония будет солнце моей жизни.

Я уверена, мой милый, хороший друг, что ни в Вашем новом и ни в каком положении Вы не забудете, что имеете во мне глубоко привязанного к Вам друга и будете относиться ко мне a part [независимо от...] всех искусственных, напускных взглядов людских и будете видеть во мне только близкого, любящего Вас человека.. Вы будете писать мне о себе все, все откровенно, неправда ли, мой дорогой Петр Ильич? И Вы не будете меня стеснять ни в чем относительно Вас.

Я буду очень, очень рада, когда в следующем письме Вы напишете мне, что довольны Вашим новым положением, что Вы счастливы. Пошли Вам бог всего хорошего!

От всего сердца жму Вам руку. Не забывайте всею душою преданную Вам

Н. фон-Мекк.

21. Чайковский - Мекк

Москва,

15 июля 1877. г.

Вчера приехал я в Москву и, отправившись в консерваторию, получил письмо Ваше, дорогая Надежда Филаретовна. В том состоянии нервной возбужденности, в котором я теперь нахожусь, Ваши дружеские речи, Ваше теплое участие ко мне подействовали на меня самым благотворным образом.

Надежда Филаретовна! Как это ни странно, как это ни смело, но я должен, я принужден опять обратиться к Вам за материальною помощью. Вот в чем дело. Из известной Вам суммы у меня оставалось совершенно достаточное количество денег для путешествия на Кавказ и вообще для того, чтоб, не стесняясь в расходах, провести лето совершенно покойно. На сцену явилась женитьба. Все эти деньги ушли на свадьбу и на сопряженные с нею расходы. Между тем, я был совершенно покоен. Жене моей по наследству от отца принадлежит часть леса в Клинском уезде, рублей на четыре тысячи приблизительно. Перед самой женитьбой она начала хлопотать о продаже этого леса и была вправе ожидать, что эта продажа состоится. Ей было обещано все устроить. Мы рассчитывали часть этих денег употребить на жизнь в Москве до приискания квартиры, на устройство нашего будущего жилья, наконец, на мое путешествие в Ессентуки. Как очень часто бывает в подобных случаях с людьми непрактичными, ее просто надули. Продажа леса не состоялась. Таким образом, теперь мы должны перебиваться. Нам не на что жить, не на что нанимать квартиру, не на что мне ехать в Ессентуки, а между тем уехать куда-нибудь далеко, уединиться, успокоиться и одуматься, лечиться и, наконец, работать мне необходимо, для того чтобы отдохнуть от испытанных треволнений. И вот, ввиду всего этого я должен просить Вас увеличить мой долг еще рублей на тысячу. Не буду рассыпаться в извинениях. Мне тяжело писать Вам эти строки, но я делаю это потому, что Вы одни можете протянуть мне руку помощи, Вы одни в состоянии, не объясняя моей просьбы назойливостью и дурными побуждениями, вывести из крайне неприятного для меня положения.

Завтра или послезавтра я еду с женой к ее матери, живущей в деревне. Мы пробудем там дней пять, потом опять приедем в Москву, и засим я не знаю, что будет. Заранее знаю, что Вы мне опять поможете устроиться; если не ошибаюсь, Вы из тех, которые не умеют отказываться. Позвольте мне, Надежда Филаретовна, отложить рассказ о всем пережитом мною в последнее время до следующего письма. Во-первых, я теперь так нервно раздражен, что не в состоянии сделать покойное и обстоятельное повествование, во-вторых, я еще сам хорошенько не знаю, что со мной делается.

Я не могу еще решить, счастлив ли я или наоборот, - я знаю одно только: я совершенно не в состоянии теперь работать. Это - признак тревожного, ненормального душевного настроения. Прощайте, мой милый и дорогой друг. Что бы со мной ни случилось, мысль о Вас меня поддерживает и успокаивает. Ваша дружба будет всегда отрадой моей жизни.

Искренно любящий Вас

П. Чайковский.

Р. S. Потрудитесь отвечать мне в консерваторию; там всегда известно мое местопребывание.

22. Мекк - Чайковскому

Браилов,

19 июля 1877 г.

Получив Ваше письмо, я, как всегда, обрадовалась ему несказанно, но, когда стала читать, у меня сжалось сердце тоскою и беспокойством за Вас, мой милый, славный друг. Зачем же Вы так печальны, так встревожены? Ведь такому-то горю пособить легко, и расстраивать себя не стоит: поезжайте лечиться, пользоваться природой, спокойствием, счастьем и иногда вспомните обо мне. Я надеюсь, что следующее письмо Ваше будет пространное, что я из него узнаю об Вас все, все, а это такая радость для меня, я так жду Ваших писем.

Время летит возмутительно быстро. Вот уже половины лета как не бывало, а кому остается мало лет провести на земле, тому особенно их жаль. Хотя жизнью-то дорожить не стоит, но минуты хорошего дороги, а летом так хорошо!

Я была в Одессе. Город спокоен и весел, только квартиры в лучшей части города стоят пустые; зато укрепленный берег моря очень оживлен. Электрическое освещение очаровательно, но употребляется, как кажется, больше для забавы публики, чем для стратегичных целей, потому что не помешало турецкой шлюпке подойти под самый берег. Цены на все в Одессе, вопреки правил политической экономии, при уменьшении спроса поднялись безобразно, и на вопрос: почему все так дорого, - отвечают, что потому, что дела идут очень дурно.

Не теряйте времени, Петр Ильич, поехать на Кавказ, во-первых, потому, что позже может быть опаснее, и, во-вторых, чтобы побольше иметь времени отдохнуть, попить воды, набрать сил и здоровья к сезону труда и всяких раздражений.

Я посылаю это письмо отдельно от другого пакета, потому что тот нельзя запечатать.

Напишите мне скорее, мой дорогой, хороший друг. До свидания в следующем письме. Будьте веселы и счастливы. Не забывайте всею душою любящую Вас

Н. фон-Мекк.

23. Чайковский - Мекк

[Москва]

26 июля 1877 г.

Благодарю Вас, Надежда Филаретовна, благодарю. Боюсь сказать что-нибудь смахивающее на фразу и потому ничего не прибавлю к этому слову.

Я еду через час. Остановлюсь на несколько часов в Киеве с специальной целью написать Вам большое письмо и излить душу вполне. Если я выйду победителем из убийственной душевной борьбы, то буду этим Вам обязан, Вам, исключительно Вам. Еще несколько дней, и, клянусь Вам, я бы с ума сошел. Прощайте, мой лучший друг, мое провидение. Дня через три Вы получите мое подробное письмо.

П. Чайковский.

24. Чайковский - Мекк

Киев,

28 июля 1877 г.

Надежда Филаретовна! Вот краткая история всего прожитого мной с 6 июля, т. е. со дня моей свадьбы.

Я уже писал Вам, что женился не по влечению сердца, а по какому-то непостижимому для меня сцеплению обстоятельств, роковым образом приведших меня к альтернативе самой затруднительной. Нужно было или отвернуться от честной девушки, любовь которой я имел неосторожность поощрить, или жениться. Я избрал последнее. Мне казалось, во-первых, что я не премину тотчас же полюбить девушку, искренно мне преданную; во-вторых, я знал, что моя женитьба есть воплощение самой сладостной мечты моего старого отца и других близких и дорогих мне людей.

Но как только церемония совершилась, как только я очутился наедине с своей женой, с сознанием, что теперь наша судьба - жить неразлучно друг с другом, я вдруг почувствовал, что не только она не внушает мне даже простого дружеского чувства, но что она мне ненавистна в полнейшем значении этого слова. Мне показалось, что я или, по крайней мере, лучшая, даже единственно хорошая часть моего я, т. е. музыкальность, погибла безвозвратно. Дальнейшая участь моя представлялась мне каким-то жалким прозябанием и самой несносной, тяжелой комедией. Моя жена передо мной ничем не виновата: она не напрашивалась на брачные узы. Следовательно, дать ей почувствовать, что я не люблю ее, что смотрю на нее как на несносную помеху, было бы жестоко и низко. Остается притворяться. Но притворяться целую жизнь - величайшая из мук. Уж где тут думать о работе. Я впал в глубокое отчаяние, тем более ужасное, что никого не было, кто бы мог поддержать и обнадежить меня. Я стал страстно, жадно желать смерти. Смерть казалась мне единственным исходом, - но о насильственной смерти нечего и думать. Нужно Вам сказать, что я глубоко привязан к некоторым из моих родных, т. е. к сестре, к двум младшим братьям и к отцу. Я знаю, что, решившись на самоубийство и приведши эту мысль в исполнение, я должен поразить смертельным ударом этих родных. Есть много и других людей, есть несколько дорогих друзей, любовь и дружба которых неразрывно привязывает меня к жизни. Кроме того, я имею слабость (если это можно назвать слабостью) любить жизнь, любить свое дело, любить свои будущие успехи. Наконец, я еще не сказал всего того, что могу и хочу сказать, прежде чем наступит пора переселиться в вечность. Итак, смерть сама еще не берет меня, сам идти за нею я не хочу и не могу, - что ж остается? Я предупредил жену, что весь август месяц пропутешествую для своего здоровья, которое, действительно, пошатнулось и требует радикального лечения. Таким образом моя поездка стала представляться мне каким-то освобождением, хотя и временным, из ужасного плена, и мысль, что день отъезда не особенно далек, стала придавать мне бодрости. Проведши неделю в Петербурге, мы возвратились в Москву. Здесь мы очутились без денег, потому что мою жену ввел в заблуждение некто г. Кудрявцев, взявшийся продать ее лес и обманувший ее. Тут началась новая вереница тревог и мучений: неудобное помещение, необходимость устроить себе новое жилище и невозможность привести это в исполнение за неимением денег, невозможность мне уехать по той же причине, наконец, тоска и глупейшая жизнь в Москве без дела (заниматься я не мог и потому, что не было энергии для работы, и по неудобству жилища), без друзей, без единой минуты покоя. Не знаю, как я с ума не сошел. Тут пришлось ехать к матери моей жены. Здесь муки мои удесятерились. Мать и весь entourage [окружение] семьи, куда я вошел, мне антипатичен. Кругозор их узок, взгляды дики, все они друг с другом чуть не на ножах; при всем этом жена моя (может быть, и несправедливо) с каждым часом делалась мне ненавистнее. Мне трудно выразить Вам, Надежда Филаретовна, до какой ужасной степени доходили мои нравственные терзания. Перед отъездом в деревню, в совершенном отчаянии найти возможность выйти из ужасного положения и ожесточенно преследуя мысль о поездке, я обратился к хорошо известному Вам милому, дорогому другу, живущему теперь в Браилове. Мысль, что он придет ко мне на помощь, уверенность, что он высвободит меня из убийственных тисков тоски и безумия, поддерживала меня. Но дойдет ли письмо? Предположение, что письмо не дойдет, повергало меня в ужас.

Мы воротились в Москву. Несколько дней еще тянулась эта убийственная жизнь. У меня было два утешения: во-первых, я много пил вина, и оно ошеломляло меня и доставляло мне несколько минут забвения; во-вторых, меня радовали свидания с Котеком. Не могу Вам выразить, сколько братского участия он оказал мне! Кроме Вас, это единственный человек, знающий все, что я Вам теперь пишу. Он хороший человек в самом истинном смысле этого слова. Известно, что несчастия всегда приходят разом. Совершенно неожиданно я получил известие о смерти одного из самых близких друзей моих, некоего Адамова. Я с ним вместе учился, мы вместе когда-то начали службу; несмотря на совершенно различные дороги, мы сохраняли до последнего дня самые интимно-дружеские отношения. Он пользовался всеми благами жизни: был совершенно здоровый человек, имел превосходное официальное положение, был очень богат по жене, был безусловно счастлив в семейной обстановке, и вдруг смерть! Это меня окончательно сразило. Наконец, в один прекрасный вечер я получаю письмо из Браилова... Засим я внезапно ободрился, провел три дня в приготовлениях к отъезду и в распоряжениях о будущем жилье, а потом, во вторник,в час пополудни, выехал. Не знаю, что будет дальше, но теперь я чувствую себя как бы опомнившимся от ужасного, мучительного сна, или, лучше, от ужасной, долгой болезни. Как человек, выздоравливающий после горячки, я еще очень слаб, мне трудно связывать мысли, мне очень трудно было написать даже письмо это, но зато какое ощущение сладкого покоя, какое опьяняющее ощущение свободы и одиночества!..

Если знание моей организации не обманывает меня, то очень может быть, что, отдохнувши и успокоивши нервы, возвратившись в Москву и попавши в обычный круг деятельности, я совершенно иначе начну смотреть на жену. В сущности, у нее много задатков, могущих составить впоследствии мое счастье. Она меня искренно любит и ничего больше не желает, как чтоб я был покоен и счастлив. Мне очень жаль ее.

Я остался в Киеве на сутки. Завтра еду к сестре, а оттуда на Кавказ. Извините, Надежда Филаретовна, что письмо это бессвязно, бестолково и темно. Я знаю однако же, что Вы поймете все.

Я сказал Вам, что мои нервы, вся душа моя так устали, что я едва могу связать две мысли между собою. Это однако ж не мешает этой усталой, но не разбитой душе гореть самой бесконечно глубокой благодарностью к тому стократ дорогому и неоцененному другу, который спасает меня. Надежда Филаретовна, если бог даст мне силу пережить ужасную теперешнюю минуту, я докажу Вам, что мой друг не напрасно приходил ко мне на помощь. Я еще не сказал и десятой доли того, что мне хотелось бы сказать. Сердце мое полно. Оно жаждет излияния посредством музыки. Кто знает, быть может, я оставлю после себя что-нибудь в самом деле достойное славы первостепенного художника. Я имею дерзость надеяться, что это будет.

Надежда Филаретовна, я благословляю Вас за все, что Вы для меня сделали. Прощайте, мой лучший, мой неоцененный, милый друг.

П. Чайковский.

Р. S. Если напишете мне, адресуйте в Ессентуки, до востребования. Я напишу Вам, как только приеду туда.

Подробный адрес: По Ростово-Владикавказской дороге, на станцию Минеральные Воды, оттуда в Ессентуки, до востребования.

Буду с нетерпением ожидать письма Вашего в Ессентуки.

25. Чайковский - Мекк

Каменка,

2 августа 1877 г.

Надежда Филаретовна! Я здесь уже четвертый день. Я нашел здесь в сборе всех наиболее близких и дорогих мне родных, т. е., кроме сестры и ее семейства, моих двух любимых братьев. Здешний доктор, сестра и оба брата уговорили меня пить ессентукские воды здесь. Они боятся, что в Ессентуках (очень скучном месте) я начну хандрить, и в таком случае лечение впрок не пойдет. Мне так отрадно побыть немножко в среде этих людей, что я не мог не сдаться. Итак, я решил провести здесь недели три, а потом, совершив поездку в Крым или куда-нибудь в другое хорошее местечко, вернуться к 1 сентября в Москву.

В случае, если Вы были так добры, что написали уже мне в Ессентуки, то письмо это я во всяком случае получу; я написал туда в почтовую контору, чтобы письма, адресованные на мое имя, мне тотчас же переслали сюда. Если же Вы обрадуете меня еще письмами, то потрудитесь адресовать так: Киевской губернии, по Фастовской дороге, на станцию Каменка, Льву Васильевичу Давыдову, для передачи П.И.Ч.

Если б я сказал, что нормальное состояние духа вернулось ко мне, то солгал бы. Да это и невозможно. Одно время может только излечить меня, и я нисколько не сомневаюсь, что выздоровление придет постепенно. Но окружающие меня люди самым отрадным образом действуют на мою душу. Я покоен, я начинаю без страха смотреть на будущее. Одно мне досадно. Я решительно не могу еще приняться за работу. Работа пугает и тяготит меня. Между тем, она именно и должна быть самым могущественным средством против болезненного состояния моего нравственного индивидуума. Буду надеяться, что жажда труда возвратится.

Получили ли Вы мое киевское письмо, Надежда Филаретовна? В нем я довольно подробно изложил Вам, что было на душе. Я очень, очень буду рад иметь известие о Вас. Боже мой, какие чудные, добрые души живут на свете! Встречаясь на тернистом пути жизни с такими людьми, как Вы, приходишь к заключению, что человеческий род вовсе не так черств и эгоистичен, как его представляют пессимисты. Случаются и изумительные исключения. Но изумительны они в полном смысле слова. Если один такой человек, как Вы, приходится на миллион других, то и этого достаточно, чтобы не отчаиваться в людях.

Я, кажется, плохо выражаюсь. На меня нашла какая-то отупелость. Но я знаю, что Вы не увидите пустой фразы там, где я бы хотел выразить самое глубокое и искреннее чувство

любви к Вам.

До Свиданья, мой дорогой друг. Буду ждать известия о Вас. Отчего Вы так грустно настроены? Почему Вы так мрачно взираете на будущее? О, если б я мог помочь Вам веселее смотреть на жизнь!

Прощайте.

Ваш до гроба преданный

П. Чайковский.

26. Мекк - Чайковскому

Браилов,

8 августа 1877 г.

Как я рада, Петр Ильич, что Вы не поехали на Кавказ, во-первых, потому, что я боялась за Вас, мне казалось там опасно; во-вторых, потому, что Вы находитесь теперь в кругу людей, которые не только любят, но и понимают Вас, а это есть наибольшее счастье во всех человеческих связях, а в-третьих, Вы теперь близко Браилова, и мне как-то весело на сердце от этой мысли.

Письмо Ваше из Киева я получила и глубоко благодарю Вас, мой несравненный друг за сообщение мне всего, что с Вами происходило. Но как мне было больно, как жаль Вас, читая это письмо, я и сказать не могу. Несколько раз слезы застилали мне глаза, я останавливалась и думала в это время: где же справедливость, где найти талисман счастья и что за фатализм такой, что лучшим людям на земле так дурно, так тяжело живется. А впрочем, оно и логично: лучшие люди не могут довольствоваться рутинным, пошлым, так сказать, программным счастьем. А чего бы я не дала за Ваше счастье! Но я также вместе с Вами хочу надеяться, что после некоторого отдыха, некоторого времени, проведенного с людьми, у которых с Вами столько общего (когда бы Вы знали, как мне симпатичны эти люди), Вы соберетесь с силами и тогда найдете все лучше того, чем до сих пор. Я не оптимистка, не раскрашиваю ничего дурного в жизни, но нахожу, что бывают положения, в которых необходимо se resigner [смириться], или, вернее сказать по-русски, махнуть на них рукою, примириться, а затем привыкнуть, хотя, правда, это примирение синонимно отупению, - да что же делать, это все-таки легче, чем постоянно сознавать что-нибудь дурное и терзаться им. Впрочем, я по совести оговорюсь, что эта теория есть во мне продукт опыта, но и остается только теорией, потому что в моей натуре психологически и физиологически невозможно применение ее к практике, и только за Ваше спокойствие, за Ваше счастье я готова пропагандировать то, чему не сочувствую. Искренно говорю и желаю Вам и молю провидение, чтобы оно дало Вам чувствовать себя счастливым, и тогда все то тяжелое, что Вы испытали, будет только расплатою за хорошее, потому что ведь ничего хорошего нельзя иметь даром. Вы заметили мое расположение духа; Вы желали бы сделать мне жизнь веселее, но ведь уже и теперь Вы делаете мне ее лучше, приветнее. Ваша музыка и Ваши письма доставляют мне такие минуты, что я забываю все тяжелое, все дурное, что достается на долю каждому человеку, как бы ни казался он хорошо обставленным в жизни. Вы единственный человек, который доставляет мне такое глубокое, такое высокое счастье, и я безгранично благодарна Вам за него и могу только желать, чтобы не прекратилось и не изменилось то, что доставляет мне его, потому что такая потеря была бы для меня весьма тяжела.

Я еще не писала Вам в Ессентуки, потому что по моему расчету Вы еще не могли быть там. Через неделю я уезжаю за границу месяца на полтора, прямо отсюда в Вену, затем в Мюнхен, Милан, Флоренцию, Рим и Неаполь. Я и моя дочь очень любим Италию.

У нас здесь сильное военное движение. У меня в самом имении лазарет на двести кроватей. На станции Жмеринка, с которою у нас постоянные сношения, также лазарет и беспрерывная перевозка войск, так что она имеет вид военного лагеря: оживление большое, полки идут весело, с песнями, беззаботно, а там, бедные, складывают свои головы, и то без жалобы, без ропота. Недавно у нас между прочими военными обедали один полковой и один бригадный командиры. За столом так весело говорили, пили, много шутили, и теперь под Плевною один из них ранен, а другой убит; бедные семейства остались в горе и беде. О, боже мой, какое бесчеловечное дело - война, и какая обидная вещь - смерть!

У меня в семействе все заняты шитьем белья для раненых. Сегодня проходит Гродненский гусарский полк. Уже за гвардию пришлось приняться. Мой зять и сыновья поехали угощать солдат вином.

До свидания, мой милый, дорогой, незабвенный друг. Или Вы мне напишете в Браилов еще хотя несколько слов о Вашем [Конец письма не сохранился.]

27. Чайковский - Мекк

[Каменка]

11 августа 1877 г.

Дорогая Надежда Филаретовна!

Только что получил Ваше письмо и тороплюсь ответить только несколько слов, чтобы застать Вас еще в Браилове. Завтра пошлю Вам более подробное письмо в Вену.

Я чувствую себя неизмеримо спокойнее и лучше. Симпатичная среда, в которой я теперь вращаюсь, тишина и мир, а также леченье водами, которое я начал в прошлую субботу, совершенно воскресили меня. Нужно признаться, что я обнаружил среди постигшего меня испытания необычайное малодушие и совершенное отсутствие мужества. Теперь мне совестно, что я до такой ужасной степени мог пасть духом и поддаться мрачной нервной экзальтации. Пожалуйста простите, что я причинил Вам беспокойство и тревогу. Я твердо уверен, что выйду теперь победителем из несколько тяжелого и щекотливого положения. Нужно будет побороть в себе чувство отчужденности относительно жены и оценить по достоинству ее хорошие стороны. А они у нее несомненно есть.

Я до такой степени теперь оправился, что даже приступил на днях к инструментовке Вашей симфонии. Один из двух моих братьев, на суждение которого я очень полагаюсь, остался очень доволен тем, что я ему сыграл из этой симфонии. Надеюсь, что Вам она понравится тоже. Это главное. До свиданья, милый и дорогой друг.

Ваш П.Чайковский.

Телеграфировать сюда можно и по тому же адресу: Фастовская жел. дорога, ст. Каменка.

28. Чайковский - Мекк

Каменка,

12 августа 1877 г.

Вы совершенно правы, Надежда Филаретовна, говоря, что есть случаи в жизни, когда нужно крепиться, терпеть и искусственно создавать себе хотя бы тень благополучия. Что-нибудь одно: или живи с людьми и тогда знай, что ты обречен на всякого рода невзгоды, или беги куда-нибудь подальше и изолируй себя, по возможности, от всяких случайных встреч и отношений, по большей части приносящих горе и тоску. Я всегда мечтал работать, пока есть силы, и потом, когда приду к убеждению, что на своем пути дальше идти не могу, скрыться куда-нибудь и издали, в щелочку смотреть, как люди копошатся в своем муравейнике. Мысль о том, что я когда-нибудь сойду со сцены и предамся тихой, созерцательной жизни в отдаленном уголке, была для меня большим утешением и целью. Теперь я лишил себя надежды на эту последнюю пристань, и, может быть, сознание того, что смысл моей упорной и неустанной работы утрачен, всего более содействовал тому скверному нравственному состоянию, в котором я находился до отъезда из Москвы. Новая связь приковывает меня теперь навсегда к арене жизни, - убежать нельзя! Остается, как Вы говорите, махнуть рукой и постараться быть искусственно счастливым. Знаете, что мне подбавило бодрости и готовности побороть злую долю? Это - та мысль, что в теперешнее время, когда будущность целой страны стоит на карте и каждый день сиротеет и обращается в нищенство множество семейств, совестно погружаться по горло в свои частные мелкие делишки. Совестно проливать слезы о себе, когда текут в стране потоки крови ради общего дела.

Меня весьма тронула Ваша симпатия к тем милым людям, среди которых я живу. Я могу сказать про них без преувеличения, что они принадлежат к небольшому числу самых лучших людей на свете. Между прочим, сестра моя вместе с своим мужем составляют живое опровержение того мнения, что безусловно счастливых браков нет. Они уже семнадцать лет живут в таком абсолютном единении двух душ, что между ними разлад немыслим даже в мелочах. Сначала они любили друг друга не сознательно, вследствие инстинктивного взаимного влечения. Теперь их супружеская любовь есть плод сознания, что каждый из двух может служить лучшим украшением человеческой расы. Их счастье до того совершенно, что иногда делается страшно за них. А что, если судьба приготовит им один из тех сюрпризов, которые иногда падают, как снег на голову, в виде болезни, смерти и т. п.? Как бы то ни было, но созерцание этого ничем не нарушаемого и прочного (насколько вообще может быть прочно все земное) счастья весьма благотворно действует на человека, недовольного жизнью. Что касается моих двух младших братьев, то они выросли на моих глазах и отчасти под моим надзором (наша мать умерла, когда они были еще совсем маленькие), и я их люблю самой нежной отеческой любовью. Они близнецы, впрочем нисколько не похожие друг на друга ни в физическом, ни в моральном отношении. Общего между ними только то, что оба очень добры, оба умны и оба мне отплачивают за мою любовь такою же безграничною любовью. Но как странно судьба нас всех разбросала! Мы сходимся только изредка и случайно. Живем в разных городах, деятельности наши не имеют ничего общего между собою. Зато как отрадны бывают дни, когда мы не надолго сходимся все вместе!

Я очень рад, что Вы едете в Италию. Это действительно волшебная, чудная страна. Я только один раз совершил очень коротенькое путешествие, начиная от Венеции до Неаполя. Притом я попал в Италию при очень неблагоприятной погоде. Я прожил в Неаполе неделю и ни разу не видел Везувия, до того упорно шли дожди, а в Венеции было при мне такое наводнение, что по площади св. Марка можно было на лодке кататься. Тем не менее, это путешествие осталось в моей памяти как сладкий, чудный сон. Желаю Вам благополучного путешествия. Я буду мысленно следить за Вами и ждать Ваших милых, дорогих писем.

Симфония наша подвинулась несколько вперед. Первая часть будет мне стоить порядочного труда в инструментовке. Она очень сложна и длинна; вместе с тем, она, как мне кажется, лучшая часть. Зато остальные три очень просты, и оркестровать их будет очень весело. Скерцо представит один новый инструментальный эффект, на который я рассчитываю. Сначала играет один струнный оркестр, и все время пиццикато; в трио вступают деревянные духовые и играют тоже одни; их сменяет группа медных, играющая опять-таки одна; в конце скерцо все три группы перекликаются коротенькими фразами. Мне кажется, что этот звуковой эффект будет интересен.

Прощайте, добрый и лучший из друзей. Вы не поверите, как я радуюсь, что Вы предпринимаете приятное путешествие и что испытаете много художественных наслаждений. Пожалуйста не скупитесь на письма и на сообщения о всем, что испытаете в поездке.

Безгранично преданный Вам

П. Чайковский.

Р. S. Правильно ли я написал Вашу фамилию по-немецки?

29. Мекк - Чайковскому

Вена,

18/30 августа 1877 г.

Бессчетно раз благодарю Вас, Петр Ильич, за два Ваших письма, из которых одно я получила в Браилове, перед самым отъездом, а другое сейчас, в Вене. Сегодня, в семь часов утра, я приехала в Вену, и первым моим делом было послать на почту, потому что я всю дорогу нетерпеливилась получить скорее Ваше письмо, и мое терпение подверглось такому испытанию, которого я никогда не прощу судьбе. Нам от Браилова до Вены - расстояние на восемнадцать часов езды - пришлось ехать сорок три часа, потому что поезд Одесской дороги так опоздал, что я должна была ехать в Вену с пассажирским поездом.

Я с некоторым беспокойством ехала в Вену, так как отношения наши с Австрией довольно fragil'ны [непрочны] в настоящее время, и я боялась каких-нибудь притеснений. Но однако, против ожидания, по всей дороге я пользовалась тою же любезностью и предупредительностью, как и всегда в этом путешествии. Вена - милый город, и вообще я люблю Австрию за то, что она очень во многом напоминает нашу матушку Россию. В настоящую минуту, впрочем, я чувствую только одно впечатление, - это радость от получения Вашего письма. И как я рада, дорогой Петр Ильич, что Ваше душевное состояние улучшилось и что Вы снова принялись за работу. Дай бог, чтобы это шло прогрессивно. Ваша или, как Вы так мило выразились, наша симфония меня чрезвычайно интересует. Инструментовка скерцо меня восхищает заранее: я так люблю пиццикато, оно таким электрическим током пробегает мне по всем фибрам; смена инструментов без содействия других будет очень оригинальна и, вероятно, очень красива. Какое богатство фантазии, сколько художественной изобретательности у Вас, и как же Вам не работать... ведь в мире редки такие единицы, как Вы!

Вот что мне еще ужасно нравится, что Вы также употребляете это исполнение “con sordine” [“под сурдину”]; это придает какой-то сдержанный, но тем более глубокий характер выражению, - да где же все пересказать, что у Вас так очаровательно!

А что Ваша опера, Петр Ильич, на чем остановилась? Она меня также очень интересует.

Накануне моего отъезда из Браилова, вследствие открывшихся грешков двух живущих у меня француженок, я должна была их уволить и очутилась с одною немкою при четырех детях от пяти до девятилетнего возраста. Это немножко трудно в путешествии, но у меня есть также существо, о котором я могу говорить с такою же любовью, как Вы о милых людях, окружающих Вас в настоящее время.

Существо это есть моя собственная (потому что она не замужем) дочь Юлия, о которой с Вами, как с человеком, который все умеет понять и оценить и которого я так люблю и уважаю, мне особенно приятно говорить. Эту девушку редко кто сумеет оценить по достоинствам, потому что она, во-первых, не обладает красотой, на что почти единственно люди обращают внимание, а во-вторых, она так замкнута, так сосредоточена в себе, так мало ищет и ожидает чего-нибудь от людей, что близорукие, которые основывают все на внешности, находят это гордостью, напыщенностью и порешают, что она несимпатична, между тем как это совсем не то. Она очень умна, образованна, много читает, имеет огромную силу воли, самообладание и не любит никаких внешних проявлений. Она способна любить горячо и преданно, но не будет выражать этого никакими ласками. До сих пор она любит меня до самопожертвования, но никогда не ласкается ко мне, а заботится обо мне так, как бы она была мать, а я ее ребенок: няньчится со мною, боится за мое спокойствие, за мою безопасность, так что в семействе смеются, что “Юля боится, когда мама и по комнате ходит, как бы чего не случилось с нею”. Она все готова делать, лишь бы мне было хорошо, готова взять на себя все трудное, тяжелое, лишь бы мне было легко. Учит и бережет младших братьев и сестер, занимается хозяйством, служит мне секретарем в путешествии, все обдумает и исполнит, и все это так, как будто бы она в свое удовольствие все это делает.

Для себя во всех отношениях, материальных и нравственных, она чрезвычайно умеренна и строга, а к другим снисходительна и сострадательна, и все это без фраз, без всяких внешних выражений.

Но однако извините, милый Петр Ильич, что я так увлекаюсь. Быть может, надоело Вам, и не подумайте, пожалуйста, что это из пристрастия. Поверьте мне на слово, что как бы я ни любила кого-нибудь, но никогда не бываю ослеплена, но восхищаюсь безразлично, в постороннем ли человеке, как Вы, например, или.в близком мне существе, одинаково горячо всем хорошим, а с Вами мне так приятно говорить о том, что мне дорого и мило.

До свидания, мой добрый, дорогой друг. Не забудьте меня, потому что я всегда и везде буду одинаково всею душою преданным Вам другом.

Н. фон-Мекк.

Р. S. Мое имя на иностранных языках пишется: Meck. Если захотите обрадовать меня Вашим письмом, то прошу Вас до 9 сентября адресовать в Милан poste restante [до востребования].

30. Мекк - Чайковскому

Bellagio, Lago di Como,

26 августа / 7 сентября 1877 г.

Если я буду говорить о себе, Петр Ильич, то не подумайте, чтобы у меня случилось какое-либо горе, несчастье. Нет, у меня, слава богу, все обстоит благополучно, ничего такого, что люди признают причиною горя, у меня не произошло. А ведь за богатыми они не признают права личной тоски, собственного горя, говорят, что это с жиру бесятся. Пусть так, но тем не менее мне так тоскливо, так тяжело, что я желала бы смерти как блага, как успокоения. Вся окружающая меня обстановка не только не успокаивает, но усиливает это состояние. Это чудное озеро, эти горы в тумане, кипарисы и мирты под окнами, и во всем этом царящие звуки Вашей музыки, - господи, как это мучительно хорошо и как невозможно на земле! Как много создано природою и придумано людьми хорошего, и все это, как природа, так и музыка, только дразнит человека, указывая ему, что есть высокое и полное счастье, да для него оно недоступно. Человек, как только видит призрак такого счастья, хватается за него и тут же убеждается, что это только оптический обман. И вот тоска, а тут еще природа и музыка доводят его до бессильного отчаяния, - и кто придумал такую злую шутку над человечеством и warum? [почему?] А так, видно, это “warum?” и останется без ответа, видно, проблему жизни при жизни никто не разрешит.

Однако я сегодня не в состоянии говорить в мажорном тоне. Лучше остановлюсь и подожду другого расположения духа.

Н. фон-Мекк.

31. Чайковский - Мекк

Каменка,

30 августа 1877 г.

Пишу Вам под грустным впечатлением, дорогая Надежда Филаретовна! Сегодня уехал отсюда младший из двух моих милых братьев; старший уже в Петербурге. Погода делается осенней, поля оголились, и мне уж пора собираться. Жена моя пишет мне, что квартира наша скоро готова. Тяжело мне будет уехать отсюда. После испытанных мной треволнений я так наслаждался здешним покоем. Но я уеду отсюда, во всяком случае, человеком здоровым, набравшимся сил для борьбы с фатумом. А главное, что я не обольщаю себя ложными надеждами. Я знаю, что будут трудные минуты, а потом явится привычка, которая, как говорит Пушкин:

...свыше нам дана,

Замена счастию она.

Ведь привык же я к своим консерваторским занятиям, которые прежде казались мне величайшим из бедствий.

Вы спрашиваете про мою оперу. Она подвинулась здесь очень немного, однако ж я инструментовал первую картину первого действия. Теперь, когда первый пыл прошел и я могу уже объективнее отнестись к этому сочинению, мне кажется, что она осуждена на неуспех и на невнимание массы публики. Содержание очень бесхитростно, сценических эффектов никаких, музыка лишенная блеска и трескучей эффектности. Но мне кажется, что некоторые избранные, слушая эту музыку, быть может, будут затронуты теми ощущениями, которые волновали меня, когда я писал ее. Я не хочу сказать этим, что моя музыка так хороша, что она недоступна для презренной толпы. Я вообще не понимаю, чтоб можно было преднамеренно писать для толпы или для избранников; по-моему, нужно писать, повинуясь своему непосредственному влечению, нисколько не думая угодить той или другой части человечества. Я и писал “Онегина”, не задаваясь никакими посторонними целями. Но вышло так, что “Онегин” на театре не будет интересен. Поэтому те, для которых первое условие оперы - сценическое движение, не будут удовлетворены ею. Те-же, которые способны искать в опере музыкального воспроизведения далеких от трагичности, от театральности, - обыденных, простых, общечеловеческих чувствований, могут (я надеюсь) остаться довольны моей оперой. Словом, она написана искренно, и на эту искренность я возлагаю все мои надежды.

Если я сделал ошибку, выбрав этот сюжет, т. е. если моя опера не войдет в репертуар, то это огорчит меня мало. Нынешнею зимой я имел несколько интересных разговоров с писателем гр. Л. Н. Толстым, которые раскрыли и разъяснили мне многое. Он убедил меня, что тот художник, который работает не по внутреннему побуждению, а с тонким расчетом на эфект, тот, который насилует свой талант с целью понравиться публике и заставляет себя угождать ей, - тот не вполне художник, его труды непрочны, успех их эфемерен. Я совершенно уверовал в эту истину.

Благодарю Вас за дорогое письмо из Вены. Какое милое существо Ваша дочь Юлия! Радуюсь, что Вы имеете около себя такого друга. Прощайте, милый и добрый друг!

Ваш П. Чайковский.

32. Чайковский - Мекк

Москва,

12 сентября 1877 г.

9 часов утра.

Я вчера приехал в Москву и нашел Ваше письмо с Lago di Como, дорогая Надежда Филаретовна. Глубокая и безысходная тоска, которою оно проникнуто, звучит в совершенный унисон с тем состоянием духа, в котором и я нахожусь с самого отъезда из Каменки и которое сегодня невыразимо, несказанно и бесконечно тяжело. В конце концов, смерть есть действительно величайшее из благ, и я призываю ее всеми силами души. Чтобы дать Вам понять, что я испытываю, достаточно сказать, что единственная мысль моя - найти возможность убежать куда-нибудь. А как и куда? Это невозможно, невозможно, невозможно!

Простите, что я не удерживаюсь от сообщения Вам моих горестей, когда у Вас и своих довольно.

Я еще не был в консерватории. Сегодня начнутся мои занятия. Домашняя обстановка не оставляет желать ничего лучшего. Жена моя сделала все возможное, чтобы угодить мне. Квартира уютна и мило устроена. Все чисто, ново и хорошо.

Однако ж я с ненавистью и злобой смотрю на все это...

Тот же день.

11 часов.

Два часа тому назад я решил, что невозможно посылать Вам вышенаписанные строки. Теперь я передумал, писать Вам мне хочется, и без ответа я оставить Вас не могу. Между тем, писать к Вам неправду я тоже не могу. Весьма вероятно, что очень скоро тяжелое состояние духа пройдет и успокоится. Нужно пройти через трудные минуты, - я это предвидел. Я был вооружен против них. Но я оказался слабее, чем думал. Боже, до чего жизнь тяжела и полна горечи, и как дорого нужно платить за немногие минуты счастья! Садясь за это письмо, я хотел прийти на помощь к Вашей тоске и недовольству жизнью. Мне очень бы хотелось Вас утешить, но я не могу Вам сказать ничего, кроме того, что глубоко сочувствую Вам. Надежда Филаретовна, ищите утешения и примирения с жизнью посредством созерцания природы. Преимущество богатства в том и состоит, что оно дает возможность всегда убежать от людей и быть вдвоем с природой, которая в Италии лучше и роскошнее, чем где-либо.

Я инструментовал первую часть симфонии. Теперь несколько дней я буду привыкать к новой жизни и работать не стану. Когда же почувствую потребность в труде (первый признак нравственного выздоровления), примусь или за инструментовку оперы, или за доканчиванье симфонии, смотря по тому, что окажется нужнее. Во всяком случае, симфония будет окончена к зиме.

Прощайте, дорогая Надежда Филаретовна.

Ваш неизменный и глубоко любящий

Ваш друг П. Чайковский.

Р. S. Я адресую в Неаполь, - во Флоренции мое письмо уже не застанет Вас. Письмо Ваше из Вены я получил; получили ли Вы мое, адресованное в Милан?

33. Мекк - Чайковскому

Венеция,

29 сентября / 11 октября 1877 г.

От всего сердца благодарю Вас, дорогой друг мой, за Ваше милое письмо, которое я получила в Неаполе. Ничего лучшего и более благотворного нельзя сказать человеку, как “я понимаю тебя и сочувствую тебе”. С какой бы радостью я исполнила Вашу программу: убежать куда-нибудь подальше от людей и жить с природою, но только Вы забыли, Петр Ильич, что для этого, больше чем материальные средства, надо иметь свободу. Деньги-то достать можно, а свободу ведь ни за какие деньги не купишь. Вот и теперь мне бы очень хотелось остаться подольше в Италии. Я так страдаю от холода, а здесь так тепло, так приветно, но обязанности (одиннадцать человек детей) гонят меня в Россию. Но обо мне говорить не стоит, я уже кончаю жить, да и жизнь-то моя ничего миру не приносит, а вот Вы, мой милый друг, об Вас надо заботиться. Вам надо если уже не счастье, то, по крайней мере, спокойствие и здоровье. Если для того, чтобы Вам уйти куда-нибудь еще отдохнуть, надо только некоторых материальных средств, то скажите мне это, Петр Ильич, ведь Вы же знаете, какого любящего друга Вы имеете во мне, и поймете, что я забочусь о Вас для себя самой. В Вас я берегу свои лучшие верования, убеждения, симпатии, что Ваше существование приносит мне бесконечно много добра, что мне жизнь приятнее, когда я думаю о Ваших свойствах, читаю Ваши письма или слушаю Вашу музыку, что, наконец, я берегу Вас для того искусства, которое я боготворю, выше и лучше которого для меня нет ничего в мире, так как из служителей его нет никого так симпатичного, так милого и дорогого, как Вы, мой добрый друг. Следовательно, мои заботы о Вас есть чисто эгоистичные, и, насколько я имею права и возможности удовлетворять им, настолько они мне доставляют удовольствие, и настолько я благодарна Вам, если Вы принимаете их от меня.

Как бы хорошо Вам было приехать в Италию, Петр Ильич. Что за рай этот Неаполь, каждый шаг за город восхитителен. Итальянцы верно охарактеризовали впечатление, какое он производит, сложивши поговорку: voir Naples et mourir [увидеть Неаполь и умереть.]. Действительно, увидевши его, остается только умереть, потому что лучше ничего нельзя увидеть.

В нынешнем году очень холодно в Италии, несоответственно стране, и так как я к холоду очень чувствительна, то и простудилась. В Неаполе, конечно, гораздо теплее. В настоящую минуту я сижу у балкона своего Hotel'я, с которого очаровательный вид на Canal grande, в одну сторону обставленного дворцами в мавританском стиле, в другую соединяющегося с морем. Воды канала совсем голубые, солнце светит ярко, согревает упоительно. Боже мой, как хорошо!

Ваша незнакомая знакомка Милочка имеет привычную фразу для выражения своего восторга, это: Dieu! que c'est beau! [Боже! как это прекрасно!] и приучила меня к такому выражению. Хотя оно звучит очень забавно в таком микроскопическом субъекте, как она, но в Италии оно на каждом шагу уместно.

Я не могу не попенять Вам, Петр Ильич, за Вашу мысль не написать мне всего о Вашем душевном настроении... За что же?.. Вы знаете, как преданно я люблю Вас и как дорожу Вашею дружбою. Поэтому прошу Вас, если Вы не хотите меня очень огорчить, пишите мне все, все о себе, не стесняясь моею тоскою, потому что я не придаю ей никакого значения.

Я рассчитываю не позже 15-го быть в Москве. Дорога утомляет меня ужасно, потому что мы слишком мало останавливаемся для отдыха, так как я должна торопиться возвращением в Россию.

Если захотите утешить меня Вашим письмом, Петр Ильич, то пишите, пожалуйста, на Рождественский бульвар в собственный мой дом.

Н. фон-Мекк.

34. Чайковский - Мекк

Clarens,

11/23 октября 1877 г.

Надежда Филаретовна! Вы, вероятно, очень удивитесь, получивши это письмо из Швейцарии. Не знаю, получили ли Вы письмо мое, писанное вскоре по приезде в Москву и адресованное Вам в Неаполь. Ответа на это письмо я не получал. Вот что произошло потом.

Я провел две недели в Москве с своей женой. Эти две недели были рядом самых невыносимых нравственных мук. Я сразу почувствовал, что любить свою жену не могу, и что привычка, на силу которой я надеялся, никогда не придет. Я впал в отчаяние. Я искал смерти, мне казалось,что она единственный исход. На меня начали находить минуты безумия, во время которых душа моя наполнялась такою лютой ненавистью к моей несчастной жене, что хотелось задушить ее. Мои занятия консерваторские и домашние стали невозможны. Ум стал заходить за разум. И между тем, я не мог никого винить, кроме себя. Жена моя, какая она ни есть, не виновата в том, что я поощрил ее, что я довел положение до необходимости жениться. Во всем виновата моя бесхарактерность, моя cлабость, непрактичность, ребячество! В это время я получил телеграмму от брата, что мне нужно быть в Петербурге по поводу возобновления “Вакулы”. Не помня себя от счастья хоть на один день уйти из омута лжи, фальши, притворства, в который я попался, поехал я в Петербург. При встрече с братом все то, что я скрывал в глубине души в течение двух бесконечных недель, вышло наружу. Со мной сделалось что-то ужасное, чего я не помню. Когда я стал приходить в себя, то оказалось, что брат успел съездить в Москву, переговорить с женой и с Рубинштейном и уладить так, что он повезет меня за границу, а жена уедет в Одессу, но никто этого последнего знать не будет. Во избежание скандала и сплетней брат согласился с Рубинштейном распустить слух, что я болен, еду за границу, а жена едет вслед за мной.

Теперь я очутился здесь среди чудной природы, но в самом ужасном моральном состоянии. Что будет дальше? Очевидно, я не могу возвратиться теперь в Москву. Я не могу никого видеть, я боюсь всех, наконец, я не могу ничем заниматься. Но и ни в какое другое место России я ехать не могу. Я даже боюсь отправиться в Каменку. Кроме семейства сестры, у которой есть уже большая дочь, там живет многочисленное семейство матери ее мужа, его братья, наконец, целая масса служащих при заводе и разных других лиц. Как они будут смотреть на меня! Что я буду им говорить! Наконец, я не могу теперь говорить ни с кем и ни о чем.

Мне нужно прожить здесь несколько времени, успокоиться самому и заставить немножко позабыть себя.

Мне нужно также устроиться так, чтоб жена моя была обеспечена, и обдумать дальнейшие мои отношения к ней.

Мне нужны опять деньги, и я опять не могу обратиться ни к кому, кроме Вас. Это ужасно, это тяжело до боли и до слез, но я должен решиться на это, должен опять прибегнуть к Вашей неисчерпаемой доброте. Чтобы привезть меня сюда, брат достал небольшую сумму по телеграфу от сестры. Они очень небогатые люди. Опять просить у них невозможно. Между тем, нужно было оставить денег жене, сделать разные уплаты и приехать сюда как нарочно в такое время, когда курс наш ужасен. Я надеялся, что Рубинштейн что-нибудь устроит мне в виде единовременного пособия. Надежда оказалась тщетной. Словом, я теперь дотрачиваю последние небольшие средства и в виду не имею ничего, кроме Вас.

Не странно ли, что жизнь меня столкнула с Вами как раз в такую эпоху, когда я, сделавши длинный ряд безумий, должен в третий раз обращаться к Вам с просьбой о помощи! О, если б Вы знали, как это меня мучит, как это мне больно! Если б Вы знали, как я был далек от мысли злоупотреблять Вашей добротой!

Я слишком теперь раздражен и взволнован, чтобы писать спокойно. Мне кажется, что все теперь должны презирать меня за малодушие, за слабость, за глупость. Я смертельно боюсь, что и в Вас промелькнет чувство, близкое к презрению. Впрочем, это результат болезненной подозрительности. В сущности, я знаю, что Вы инстинктом поймете, что я несчастный, но не дурной человек.

О, мой добрый, милый друг! Среди моих терзаний в Москве, когда мне казалось, что кроме смерти нет никакого исхода, когда я окончательно отдался безысходному отчаянию, у меня мелькала иногда мысль, что Вы можете спасти меня. Когда брат, видя, что меня нужно увезти куда-нибудь подальше, увлек меня за границу, я и тут думал, что без Вашей помощи мне не обойтись и что Вы опять явитесь моим избавителем от жизненных невзгод. И теперь, когда я пишу это письмо и терзаюсь чувством совестливости против Вас, я все-таки чувствую, что Вы мой настоящий друг, друг, который читает в душе моей, несмотря на-то, что мы друг друга знаем только по письмам.

Я бы очень многое хотел сказать Вам, я бы хотел подробнее описать Вам мою жену и почему наше сожительство невозможно, почему все это случилось, и я пришел к убеждению, что никогда к ней не привыкну, но тон спокойного рассказа теперь еще невозможен.

Почему Вы мне не писали из Неаполя? Не больны ли Вы были? Меня весьма это беспокоит.

Прощайте, Надежда Филаретовна. Простите меня. Я очень, очень несчастлив.

Ваш П. Чайковский.

Adresse: Clarens, pension Richelieu.

35. Мекк - Чайковскому

Москва,

17 октября 1877 г.

Как несказанно меня обрадовало Ваше письмо, милый, дорогой друг мой! В Москве меня так испугали Вашим отъездом, что я решительно не знала, что думать о нем и чем объяснить себе то, что я не знала об нем ранее. Теперь я знаю все, что было с Вами, бедный друг мой, и как ни больно моему сердцу от всего, что Вы перестрадали и чем испорчена Ваша жизнь, но я все-таки рада, что Вы сделали тот решительный шаг, который был необходим и который есть единственный правильный в данном положении. Раньше я не позволяла себе высказывать Вам своего искреннего мнения, потому что оно могло показаться советом, но теперь я считаю себя вправе, как человек всею душой близкий Вам, сказать мой взгляд на совершившийся факт, и я повторяю, что радуюсь, что Вы вырвались из положения притворства и обмана, - положения, не свойственного Вам и недостойного Вас. Вы старались сделать все для другого человека, Вы боролись до изнеможения сил и, конечно, ничего не достигли, потому что такой человек, как Вы, может погибнуть в такой действительности, но не примириться с нею. Слава богу, что Ваш милый брат подоспел к Вам на спасение, и как хорошо, что он поступил так энергично.

Что же касается моего внутреннего отношения к Вам, то, боже мой, Петр Ильич, как Вы можете подумать хоть на одну минуту, чтобы я презирала Вас, когда я не только все понимаю, что в Вас происходит, но я чувствую вместе с Вами точно та же, как Вы, и поступала бы так же, как Вы, только я, вероятно, раньше сделала бы тот шаг разъединения, который Вы сделали теперь, потому что мне несвойственно столько самопожертвования, сколько употребляли Вы. Я переживаю с Вами заодно Вашу жизнь и Ваши страдания, и все мне мило и симпатично, что Вы чувствуете и что делаете.

Еще, дорогой мой Петр Ильич, за что Вы так огорчаете и обижаете меня, так много мучаясь материальной стороной? Разве я Вам не близкий человек, ведь Вы же знаете, как я люблю Вас, как желаю Вам всего хорошего, а по-моему, не кровные и не физические узы дают право, а чувства и нравственные отношения между людьми, и Вы знаете, сколько счастливых минут Вы мне доставляете, как глубоко благодарна я Вам за них, как необходимы Вы мне и как мне надо, чтобы Вы были именно тем, чем Вы созданы; следовательно, я ничего и не делаю для Вас, а все для себя. Мучаясь этим, Вы портите мне счастье заботиться об Вас и как бы указываете, что я не близкий человек Вам. Зачем же так, мне это больно... а если бы мне что-нибудь понадобилось от Вас, Вы бы сделали, не правда ли? Ну, так, значит, мы и квиты, а Вашим хозяйством мне заниматься, пожалуйста, не мешайте, Петр Ильич.

Как я рада, что Вы теперь на милом Женевском озере, в соседстве Chateau Chillon, Vevey, Montreux... Какие все милые места. Как жаль, что я не могу быть там, где-нибудь поблизости Вас, в Hotel Byron, например, который я так люблю, в который рвалась все лето, как будто предчувствовала, что Вы хотя позже, а будете там. Но мне времени недостало, чтобы побыть на Женевском озере.

Петр Ильич, сделайте прогулку на станцию Вех, по направлению к St. Maurice, там очаровательное местоположение, но надо смотреть с террасы или сада отеля, который там есть.

Мы много жили на Женевском озере и в Швейцарии вообще и много экскурсий делали. Я в природе люблю до энтузиазма горы и моря, а моя Юля всему предпочитает горы. Сейчас у меня был Николай Григорьевич, чтобы сообщить мне, что он получил от Вас письмо и что Вы находитесь в Clarens. Это потому, что, когда я приехала в Москву, меня поразили известием, что Вы уехали куда-то за границу, и насказали мне таких ужасов, что я пришла в отчаяние и хотела знать, где Вы находитесь. Для этого просила брата узнать Ваш адрес у Рубинштейна. Н[иколай] Гр[игорьевич] сказал, что “Geneve, poste restante”, но на другой день я получила Ваше письмо, а на третий он приехал сказать, что адрес Ваш в Clarens.

Я не знаю, как Вы, Петр Ильич, а я не желала бы, чтобы кто-нибудь знал о нашей дружбе и сношениях; поэтому с Николаем Григорьевичем я вела об Вас разговор как о человеке, мне совсем постороннем. С полным неведением и невинным интересом я спрашивала его, надолго ли и зачем Вы поехали за границу. Он, как казалось, хотел возбудить во мне более горячее участие к Вам, но я удержалась в холодных размерах простой поклонницы Вашего таланта. Он мне говорил некоторые свои проекты на Ваш счет, которые Вам, вероятно, известны. Он говорил, что Ваши нервы в очень расстроенном состоянии. Но ведь теперь Вам лучше, Петр Ильич, не правда ли? Бог даст, скоро Вы совсем поправитесь, приметесь за работу, за нашу симфонию. Музыка будет опять Вас развлекать, наполнять жизнь. Боже мой, как бы я хотела, чтобы Вам было хорошо, Вы так мне дороги!.. А ведь будет хорошо: Вы отдохнете, поправитесь, и все пережитые страдания будут казаться сном, который никогда больше не повторится.

Но однако я Вам надоела, я никак не могу мало писать Вам. Правда ли, что у Вас есть сестра в Швейцарии? Это было бы очень хорошо для Вас в настоящее время.

Н. фон-Мекк.

36. Чайковский - Мекк

Clarens,

20 октября / 1 ноября 1877 г.

Suisse, Clarens.

Pension Richelieu.

Сегодня мне прислали из Москвы несколько писем, пришедших туда в мое отсутствие. В том числе получил я и Ваше венецианское письмо, дорогая Надежда Филаретовна. Как я ни привык полагаться безгранично на Вашу дружбу, как ни твердо я верю в Вас как в какое-то орудие провидения, спасающее меня в столь бедственную эпоху моей жизни, но каждое Ваше письмо всегда превосходит все, чего можно ожидать от самого великодушного, доброго, безгранично снисходительного к ошибкам других человека. Хоть бы единый упрек Вы мне сделали за все мои безумства! Вы все понимаете и прощаете, Надежда Филаретовна! Вы предлагаете мне материальные средства для отдыха. Я предупредил уже Ваше предложение в прошедшем письме моем, которое Вы теперь, вероятно, получили. В этом письме я просил Вас помочь мне еще раз, как это ни тяжело, потому что, чем Вы добрее, щедрее и снисходительнее, тем более совестно обращаться к Вам. Сегодняшнее письмо Ваше облегчило мою душу. Вы в самом деле являетесь в нем моим провидением. Если б Вы знали, как много, много Вы для меня делаете! Я стоял на краю пропасти. Если я не упал в нее, то не скрою от Вас, что это только потому, что я на Вас надеялся. Вашей дружбе я буду обязан своим спасением. Чем я отплачу Вам? О, как бы желал я, чтоб когда-нибудь я был Вам нужен! Чего бы я ни сделал, чтоб выразить Вам мою благодарность и любовь!

Я здесь останусь до тех пор, пока получу, благодаря Вам, возможность уехать в Италию, куда меня тянет неудержимо. Здесь очень хорошо, очень покойно, но несколько мрачно. Первые дни я не мог наглядеться на горы, которыми окружен со всех сторон. Теперь эти горы начинают пугать и давить меня. Ужасно хочется простора. Дня три тому назад пошли дожди, небо стало безнадежно серо, и солнце прячется с утра до вечера.

Вы пишете, что свободы не достанешь ничем, никакими средствами. Да, полной свободы, конечно, не достанешь. Но зато и та ограниченная свобода, которой я теперь пользуюсь, есть для меня верх наслаждения. По крайней мере, я могу теперь работать. Без работы жизнь для меня не имеет смысла. А работать, имея рядом с собой человека, столь близкого по внешности и столь чуждого по внутренним отношениям, было невозможно. Я прошел через ужасное испытание и считаю чудом, что вышел из него с душой не убитой, а только глубоко уязвленной.

Моя сестра, столь же умная, сколько и добрая, пишет мне, что съездила в Одессу, отыскала мою бедную жену и взяла ее к себе в деревню. Сестра обещала мне устроить наши будущие отношения с женой. Что весьма облегчит ее труд, это то, что жена моя обладает непостижимо спокойным нравом. Она, которая угрозой лишить себя жизни заставила меня придти к ней, перенесла мое бегство, разлуку со мной, известие о моей болезни с таким равнодушием, которое я положительно не могу себе объяснить. О, до какой степени я был слеп и безумен!

Добрый, дорогой, лучший друг мой, благодарю Вас!

Ваш П. Чайковский.

37. Чайковский - Мекк

Clarens,

25 октября / 6 ноября 1877 г.

Дорогая Надежда Филаретовна!

Получил вчера письмо Ваше. Что я могу сказать Вам, чтоб выразить мою благодарность? Есть чувства, для которых слов нет, и если б я старался прибрать выражения, способные изобразить то, что Вы мне внушаете, то боюсь, что вышли бы фразы. Но Вы читаете в моем сердце, не правда ли? Скажу только одно. До встречи с Вами я еще не знал, что могут существовать люди со столь непостижимо нежной и высокой душой. Для меня одинаково удивительно и то, что Вы делаете для меня, и то, как Вы это делаете. В письме Вашем столько теплоты, столько дружбы, что оно одно достаточно, чтобы заставить меня снова полюбить жизнь и с твердостью переносить житейские невзгоды. Благодарю Вас за все это, мой неоцененный друг! Я сомневаюсь, чтоб когда-нибудь случай привел меня на деле доказать Вам, что я готов принести для Вас всякую жертву; не думаю, чтоб Вы когда-нибудь могли найти надобность обратиться ко мне с просьбой оказать Вам какую-нибудь крупную дружескую услугу, - и потому мне остается только услуживать и угождать Вам посредством музыки. Надежда Филаретовна! Каждая нота, которая отныне выльется из-под моего пера, будет посвящена Вам! Вам буду я обязан тем, что любовь к труду возвратится ко мне с удвоенной силой, и никогда, никогда, ни на одну секунду, работая, я не позабуду, что Вы даете мне возможность продолжать мое артистическое призвание. А много, много еще мне остается сделать. Без всякой ложной скромности скажу Вам, что все до сих пор мною написанное кажется мне так несовершенно, так слабо в сравнении с тем, что я могу и должен сделать. И я это сделаю.

Я очень доволен своим настоящим местопребыванием. Независимо от того, что из окон у меня чудеснейший вид на озеро и Савойские горы, а слева на Montreux, мне очень нравится самая вилла, в которой мы поместились с братом. Кроме нас двух, здесь живут еще две больные немки, никогда не выходящие из комнаты. В table d'hote [общий обеденный стол] мы обедаем вдвоем. Тишина и мир здесь самые невозмутимые. Но не скрою от Вас, что меня неотступно преследует желание поселиться на долгое время в Италии, и я решился недели через полторы переехать с братом прямо в Рим и, наконец, в Неаполь или Соренто. Не знаю, испытывали ли Вы ощущение, которое должно быть знакомо всем северным жителям. После нескольких дней пребывания среди гор, когда досыта наглядишься на их чудные, причудливые формы, является жажда к равнине, к широкому горизонту, к безбрежной дали. Вот почему, несмотря на всю несказанную прелесть здешней местности, я хочу перебраться в Италию, причем всего более меня соблазняет Неаполь. Мне хочется только дорогой остановиться на несколько дней в Риме, чтобы возобновить то подавляюще грандиозное впечатление, которое произвел на меня четыре года тому назад собор Петра и Колизей. Итак, дорогой мой друг, следующего Вашего письма я буду ожидать в Риме, в poste restante, a за сим, избрав прочное местопребывание на несколько месяцев, я сообщу Вам мой адрес.

Вы желаете, чтоб я нарисовал Вам портрет моей жены. Исполняю это охотно, хотя боюсь, что он будет недостаточно объективен. Рана еще слишком свежа.

Она росту среднего, блондинка, довольно некрасивого сложения, но с лицом, которое обладает тою особого рода красотой, которая называется смазливостью. Глаза у нее красивого цвета, но без выражения; губы слишком тонкие, а поэтому улыбка не из приятных. Цвет лица розовый. Вообще она очень моложава: ей двадцать девять лет, но на вид не более двадцати трех, двадцати четырех. Держится она очень жеманно, и нет ни одного движения, ни одного жеста, которые были бы просты. Во всяком случае, внешность ее скорее благоприятна, чем противоположное. Ни в выражении лица, ни в движениях у нее нет той неуловимой прелести, которая есть отражение внутренней, духовной красоты и которую нельзя приобресть, - она дается природой. В моей жене постоянно, всегда видно желание нравиться; эта искусственность очень вредит ей. Но она, тем не менее, принадлежит к разряду хорошеньких женщин, т. е. таких, встречаясь с которыми, мужчины останавливают на них свое внимание. До сих пор мне было нетрудно описывать мою жену. Теперь, приступая к изображению ее нравственной и умственной стороны, я встречаю непреодолимое затруднение. Как в голове, так и в сердце у нее абсолютная пустота; поэтому я не в состоянии охарактеризовать ни того, ни другого. Могу только уверить Вас честью, что ни единого раза она не высказала при мне ни единой мысли, ни единого сердечного движения. Она была со мной ласкова - это правда. Но это была особого рода ласковость, состоящая в вечных обниманиях, вечных нежностях, даже в такие минуты, когда я не в состоянии был скрыть от нее моей, может быть, и незаслуженной антипатии, с каждым часом увеличивавшейся. Я чувствовал, что под этими ласками не скрывалось истинное чувство. Это было что-то условное, что-то в ее глазах необходимое, какой-то атрибут супружеской жизни. Она ни единого раза не обнаружила ни малейшего желания узнать, что я делаю, в чем состоят мои занятия, какие мои планы, что я читаю, что люблю в умственной и художественной сфере. Между прочим, всего более меня удивляло следующее обстоятельство. Она говорила мне, что влюблена в меня четыре года; вместе с тем, она очень порядочная музыкантша. Представьте, что при этих двух условиях она не знала ни единой ноты из моих сочинений и только накануне моего бегства спросила меня, что ей купить у Юргенсона из моих фортепианных пьес. Этот факт меня поставил в совершенный тупик. Не менее того я удивлялся, узнав от нее, что она никогда не бывала в концертах и квартетных сеансах Муз[ыкального] общ[ества], между тем как она наверное знала, что предмет своей четырехлетней любви она могла всегда там видеть и имела возможность там бывать. Вы спросите, конечно: как же мы проводили время, когда оставались с ней вдвоем? Она очень разговорчива, но весь разговор ее сводился к следующим нескольким предметам. Ежечасно она повторяла мне бесчисленные рассказы о бесчисленных мужчинах, питавших к ней нежные чувства. По большей части, это все были генералы, племянники знаменитых банкиров, известные артисты, даже лица императорской фамилии. Засим, не менее часто она с каким-то неизъяснимым увлечением расписывала мне пороки, жестокие и низкие поступки, отвратительное поведение всех своих родных, с которыми, как оказалось, она на ножах, и со всеми поголовно. Особенно доставалось при этом ее матери. У нее есть две подруги, с которыми и мне пришлось познакомиться. В течение нескольких недель, проведенных мною в сожительстве с женой, каждая из этих подруг беспрестанно падала или снова возносилась во мнении ее. При самом начале нашего знакомства была у ней еще одна подруга, про которую она говорила, что это сестра ее, так она ее любит. Не прошло двух недель, как эта сестра внезапно упала в ее глазах до самой последней степени человеческой негодности. Когда мы были с ней летом в деревне у ее матери, то мне казалось, что отношения их превосходны. Когда я вернулся из Каменки, я узнал, что у них в Москве произошла уже крупная ссора, и вскоре я получил от матери ее письмо, где она мне жаловалась на свою непокорную дочь. Третий предмет ее неутомимой болтливости были рассказы об ее институтской жизни. Им конца не было.

Чтобы дать Вам почувствовать, до-чего невозможно мне было добиться от нее хоть единого искреннего душевного движения, я приведу следующий пример. Желая узнать, каковы в ней материнские инстинкты, я спросил ее однажды, любит ли она детей. Я получил в ответ: “Да, когда они умные”.

Мое бегство и известие о моей болезни, привезенное ей братом, она приняла с совершенно непостижимым равнодушием и тотчас же, тут же рассказала ему несколько историй о влюблявшихся в нее мужчинах, засим расспросила, что он любит есть, и побежала в кухню хлопотать об обеде. Ко всему этому справедливость требует, чтоб я прибавил следующее: она всячески старалась угождать мне, она просто пресмыкалась предо мной; она ни единого раза не оспаривала ни одного моего желания, ни одной мысли, хотя бы касавшейся нашего домашнего быта. Она искренно желала внушить мне любовь и расточала мне свои нежности до излишества.

Читая все это, Вы, конечно, удивляетесь, что я мог решиться соединить свою жизнь с такой странной подругой? Это и для меня теперь непостижимо. На меня нашло какое-то безумие. Я вообразил себе, что непременно тронусь ее любовью ко мне, в которую я тогда верил, и непременно, в свою очередь, полюблю ее. Теперь я получил непоборимое внутреннее убеждение: она меня никогда не любила. Но нужно быть справедливым. Она поступала честно и искренно. Она приняла свое желание выйти за меня замуж за любовь. Затем, повторяю, она сделала все, что в ее силах, чтоб привязать меня к себе.

Увы! чем более она об этом хлопотала, тем более она отчуждала меня от себя. Я тщетно боролся с чувством антипатии к ней, которого, в сущности, она и не заслуживает; но что мне делать с своим непокорным сердцем! Эта антипатия росла не днями, не часами, но минутами, и мало-помалу превратилась в такую крупную, лютую ненависть, какой я никогда еще не испытывал и не ожидал от себя. Я, наконец, потерял способность владеть собою.

Что дальше было, Вы знаете.

В настоящее время жена моя находится покамест у сестры. Затем она выберет себе постоянное местопребывание.

Вчера брат мой получил письмо от нее. Она является в нем в совершенно новом свете. Из кроткой голубицы вдруг она сделалась довольно сердитой, очень требовательной, очень неправдивой особой. Она мне делает массу упреков, смысл которых тот, что я бессовестно обманул ее. Я ответил ей. Я категорически объяснил ей, что вступать в пререкания с ней не намерен, ибо это ни к чему не ведет. Всю вину я беру на себя. Прошу у нее убедительно простить меня за зло, которое я ей все-таки причинил, и заранее склоняю голову перед всяким ее решением. Но жить с ней я никогда не буду; это я заявил ей в самой положительной форме. Засим, я, разумеется, взял на себя заботы об ее нуждах и просил ее принять от меня средства к существованию. Буду ждать ее ответа. В настоящую минуту я уже обеспечил ее на несколько времени.

Вот все, что я могу сказать Вам о моих отношениях к жене. Бросая ретроспективный взгляд на наше краткое сожительство, я прихожу к заключению, что le beau role [лучшая роль] всецело принадлежит ей, а не мне. Не могу не повторить, что она поступила честно, искренно и последовательно. Она обманывала своей любовью не меня, а себя. Она была, кажется, убеждена, что в самом деле меня любит. Я же хотя и совершенно точно объяснил ей, что любви к ней не питаю, но обещался сделать все, чтобы полюбить ее. И так как я достиг совершенно противоположного результата, то, следовательно, обманул ее. Во всяком случае, она достойна сожаления. Судя по вчерашнему письму, видно, что в ней проснулось и очень сильно заговорило оскорбленное самолюбие.

Я понемногу принимаюсь за работу и теперь могу с уверенностью сказать, что симфония наша будет окончена не далее декабря, и таким образом в этом же сезоне Вы ее услышите. Пусть эта музыка, тесно связанная с мыслью о Вас, скажет Вам за меня, что я люблю Вас всеми силами души моей, мой лучший, несравненный друг.

Прощайте.

Перед отъездом отсюда в Италию я еще напишу Вам. Благодарю, благодарю Вас, дорогая Надежда Филаретовна!

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Я очень радуюсь, что Вы не дали почувствовать Рубинштейну, что близко знаете меня.

38. Чайковский - Мекк

Clarens,

25 октября / 6 ноября 1877 г.

Я вспомнил, Надежда Филаретовна, что недостаточно обстоятельно ответил Вам, и хочу дополнить то письмо, которое послал Вам сегодня утром. Относительно той громадной и слишком щедрой субсидии, которую Вы хотите высылать мне ежемесячно, я хотел заметить, что мне будет приятнее, если всю ее Вы станете посылать прямо мне, так как нахожу неудобным, чтоб Вы принимали на себя труд рассылки ее по разным местам. Переехавши в Италию и избравши себе окончательное местопребывание, я тотчас же пришлю Вам мой адрес. Не могу пропустить этого случая, чтоб еще раз не сказать Вам: спасибо, спасибо, спасибо!!!

Вы спрашиваете, был ли я в окрестностях Montreux. Мы с братом ежедневно ходим далеко в горы, а также нередко делаем пешие прогулки в Вeвe или Шильон и Villeneuve, причем, проходя мимо Hotel Byron, вспоминаю Вас. Я уже давно через Котека знал, что Вы в прошлом году там были. Gorges du Trient я видел прежде когда-то, но перед отъездом в Италию побываю и там. Погода здесь стоит удивительная, на небе совершенно чисто; изредка по нем ползают прозрачные, освещаемые самыми разнообразными способами облачка. Днем бывает тепло, как летом. Впрочем, эта чудная погода установилась только дня четыре тому назад. До тех пор шли дожди, было холодно, сыро и грустно. Сегодня мы сделали превосходную прогулку пешком в Gliоn, в горы, через Gorge du Chauderon. Это такая очаровательная прогулка, лучше которой трудно что-нибудь себе представить. Она увенчалась тем, что мы попали на Rigi Vaudоis, откуда открывается дивный вид на озеро и берега его. Мы возвратились другим путем, через деревню Sonzier, по прелестной тропинке среди виноградников. В воскресенье, если погода будет так же хороша, мы съездим в Вех и погуляем там.

Нервы мои, действительно сильно расшатавшиеся, теперь находятся в наилучшем состоянии. Я был бы в совершенно розовом настроении духа, если б не воспоминание о таком бесчисленном ряде необдуманных, глупых поступков моих! Работать я уже начал и надеюсь, что скоро она увлечет меня настолько, что я буду забывать о всем случившемся. Великое счастье, что жена моя обладает спокойствием духа a toute epreuve [при всяком испытании]. В письме к брату она рассказывает ему, как между Курском и Киевом в нее влюбился какой-то полковник.

Прощайте, мой несравненный друг.

П. Чайковский.

39. Мекк - Чайковскому

Москва,

29 октября 1877 г.

На этот раз пишу Вам второпях, дорогой друг мой, для того, чтобы застать Вас моим письмом в Риме, так как я не знаю, сколько времени Вы пробудете там.

Вы очень хорошо делаете, что переезжаете в Италию. Я рада за Вас. На меня горы также производят давящее ощущение, как и на Вас, хоть я их чрезвычайно люблю, но для Вашего душевного состояния, конечно, гораздо благоприятнее может быть ласковая природа Италии. В Риме: Trevi, Campidoglio, Forum Romano, Piazza Catena, Monte Pincio, - что за восхитительные места! A St. Pierre! Там дыхание захватывает от восторга и удивления! Из Рима поезжайте, Петр Ильич, в Неаполь, поселитесь в Hotel Grande Bretagne на Villa Nazionale (бывшая Villa Reale). Там перед окнами море, вдали Sorento, Castellamare, Capri... этот очаровательный Capri со своим Grotte d'azur, с своею безалаберною, но оригинальною tarantelle. Если Вы не были, Петр Ильич, то съездите, пожалуйста, в Posilippo. Это очень близко, но надо доехать до того места, где берег выступает, где лежит Nisida, карантин, а наверху les bagnes. Там так хорошо, что слезы подступают к горлу, сердце как будто перестает биться, и хочется умереть. О, как мне вс°гда хочется туда! Я много раз бывала в Риме и Неаполе и всегда даже вспоминать о них не могу без особенного биения сердца, без восторга.

Как я рада, что Вы можете работать. Чем Вы занимаетесь? Я очень много ожидаю пользы для Ваших нервов и душевного состояния от пребывания в Швейцарии и Италии, но не забывайте и Москву, мой милый, дорогой друг. Вспомните иногда, что есть там Ваш знакомый незнакомец, всею душою любящий Вас друг, сопутствующий Вам мысленно в путешествии и безгранично желающий Вам добра. На Posilippo вспомните обо мне.

Н. фон-Мекк.

40. Чайковский - Мекк

Clarens,

30 октября/11 ноября 1877 г.

Третьего дня после чудной прогулки среди теплого осеннего дня я возвращался домой, охваченный неодолимой потребностью написать Вам хоть несколько слов, дорогая Надежда Филаретовна. Мне хотелось сказать Вам, что я совершенно спокоен и счастлив, устроивши все свои дела так, что остается приняться с удвоенной энергией за работу и в ней найти, наконец, совершенное забвение того длинного кошмара, под гнетом которого я находился. Но дома меня ожидало разочарование, т. е. два письма от моей супруги, которые меня очень, очень расстроили. В первом письме она бросает мне в лицо множество самых оскорбительных обвинений; во втором, написанном через день после того, она, нисколько не отнимая всего того, что заключается в первом, напротив, впадает в самый обычный тон пресмыканья и самоуниженья. Эти письма могут служить дополнением к тому портрету ее, который я нарисовал Вам. Меня расстроило, собственно, то, что из писем ее явствует сильное желание, чтоб я вернулся с повинной головой. Она только не знает, как приняться за это; то является кротким агнцем, готовым перенести все из любви ко мне, то, напротив, очень лютой и cердитой дамой, обвиняющей меня в бесчестности и обмане.

Чтобы покончить все это, я в самых мягких формах объявил ей раз навсегда, что ни в какие пререкания, объяснения и взаимные обвинения входить не желаю. Я признаю себя очень виновным перед ней, даю ей слово, что, пока я жив, она ни в чем нуждаться не будет, но вместе с тем объявляю ей решительно, что жить с ней никогда не буду.

Все это меня еще очень волнует. Порою мне бывает все-таки жалко ее. У нее нет ни одного друга, она со всеми родными в ссоре; что она будет делать! Я советую ей найти себе занятия, хотя бы для развлечения, и вместе с тем доказываю. ей, что как это на первый взгляд ни покажется ей странным, но все-таки я и мои родные - единственные друзья ее, потому что мне и им благосостояние ее и довольство жизнью гораздо дороже, чем кому бы то ни было. В настоящую минуту она находится временно у сестры моей. Сестра, которая не совсем еще, кажется, поняла настоящий смысл моего разрыва с женой, судя по письму ее, надеется своим влиянием перевоспитать мою жену и в отдаленном будущем видит возможность нашего примирения. Теперь она уже, вероятно, получила мое подробное объяснение, почему это совершенно невозможно, и отбросит свое намерение переродить жену мою. Я просил также сестру мою хорошенько объяснить своей belle soeur [невестке], что я никогда не изменю своего намерения жить врозь и что жене нечего желать этого. Словом, не нужно пытаться возвратить прошлое, а лучше хорошенько подумать, как устроить на новых началах будущее. Сестра моя, при ангельской доброте сердца очень умна, и я возлагаю на нее большие надежды; она придумает, где и как устроить мою жену.

Но довольно об этом. Теперь, принесши жене повинную голову, уверивши ее в моих дружелюбных чувствах и вместе с тем устроивши ее совершенно безбедное существование, я, кажется, могу иметь право перестать терзаться всем этим.

Извините, Надежда Филаретовна, что сообщаю Вам все эти подробности. Мне хочется говорить Вам все, что меня занимает и волнует.

Вчера утром я получил Вашу телеграмму, на которую тотчас же ответил. Я уже Вам объяснил, так сказать, географическую причину, по которой я решился переехать в Италию. Есть еще одна причина. Когда я приехал сюда, я был еще очень болен. Здесь очень хорошо, но каждый из окружающих меня предметов живо напоминает мне мои нравственные терзания. Кстати, со вчерашнего дня и погода стала мрачная. Через три дня я решился ехать. Я намерен несколько дней провести в Риме, в котором в первое мое путешествие я был только один день. Многое меня там поразило, и мне сильно хочется обстоятельно посмотреть на этот удивительный город. Сердце же мое едва ли не гораздо больше принадлежит Неаполю, и я думаю, что окончательно поселюсь на зиму там. Во всяком случае, я буду самым обстоятельным образом извещать Вас о моих перегринациях [путешествиях в чужих краях], которые, впрочем, будут очень несложны, так как из Рима я могу уехать только в Неаполь. А покамест буду ожидать письма Вашего в Риме, в poste restante.

Хорошенько обдумывая все случившееся со мной, я несколько раз натыкался на мысль о провидении, пекущемся, между прочим, и обо мне. Я не только не погиб, когда казалось, что нет другого исхода, но мне теперь хорошо, и в будущем занимается заря счастья и успехов. Нужно Вам сказать, что относительно религии натура моя раздвоилась, и я еще до сих пор не могу найти примирения. С одной стороны, мой разум упорно отказывается от признания истины догматической стороны как православия, так и всех других христианских исповеданий. Например, сколько я ни думал о догмате возмездия и награды, смотря по тому, хорош или дурен человек, я никогда не мог найти в этом веровании никакого смысла. Как провести резкую границу между овцами и козлищами! За что награждать, да и за что казнить? Столь же недоступна моему разумению и твердая вера в вечную жизнь. В этом отношении я совершенно пленен пантеистическим взглядом на будущую жизнь и на бессмертие.

С другой стороны, воспитание, привычка с детства, вложенные поэтические представления о всем, касающемся Христа и его учения, - все это заставляет меня невольно обращаться к нему с мольбою в горе и с благодарностью в счастье. Мне очень захотелось узнать Вас с этой стороны, мой бесценный друг. Вы, наверное, дошли до примирения и додумались до истины. Не найдете ли Вы возможным (если с моей стороны не неделикатно просить у Вас об этом) хотя вкратце разъяснить Ваше отношение к религии? Прощайте, мой дорогой и лучший друг. Нет слов, чтобы выразить Вам мою любовь и благодарность.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Я писал Вам отсюда, кроме первого письма, три раза. Получили ли Вы все это?

41. Чайковский - Мекк

Париж,

1 ноября 1877 г.

Дорогая Надежда Филаретовна!

Я совершенно неожиданно попал на один день в Париж. Дабы не залежались письма, которые я просил адресовать мне в Рим, я выехал из Clarens днем раньше, чем предполагал. В последние дни жизни в Кларенсе я очень страдал своею давнишнею болезнью, т. е. катаром желудка. У меня пропал совершенно аппетит, я скверно спал, и все это отражалось самым неблагоприятным образом на моем нравственном состоянии. Доктор, лечивший меня месяц тому назад в Петербурге, говорил мне,что в значительной степени та преувеличенная нервность, которою я страдаю, зависит от этой болезни. Я в прошлом году лечился с величайшим успехом в Виши, под наблюдением доктора Saligоux, к которому я питаю величайшее доверие. Прежде чем ехать в Неаполь, в страну, языка которой я не знаю, я решился посоветоваться с Saligoux и просить его назначить мне режим, которому я мог бы следовать, живя в Италии, и, кроме того, указать мне какое-нибудь средство и курс лечения. Я решился предпринять эту поездку в Париж, потому что, по отзывам сестры моей, жившей долго в Женеве, знаю, до какой степени там доктора плохи. Между тем, я сильно запустил свою болезнь, и то леченье, которому я подвергся нынче летом в Каменке, может быть, потому, что я не был достаточно покоен духом, не принесло мне пользы. Брат мой, который скоро должен будет со мной расстаться и который очень желал бы оставить меня здесь совершенно здоровым, уговорил меня сделать эту поездку. Мы решились совершить ее в воскресенье, а вчера, в понедельник, выехали и сегодня находимся здесь. Теперь я послал комиссионера отыскать моего Saligoux и жду ответа. Завтра побываю у него и выеду прямо в Рим завтра же или, если не успею, послезавтра. Письмо, о котором мне Вы телеграфировали в Кларенс, я получу в субботу, если выеду завтра. Я сделал в Clarens'е распоряжение, чтобы письма, которые могут притти после моего отъезда оттуда, были мне высланы прямо в Рим, где я намерен пробыть только несколько дней. Тотчас по приезде в Рим я напишу Вам.

Дорогою сюда я ласкал себя надеждою попасть на хороший концерт или хорошую оперу из новых (например, “Le Roi de Lahore”), но, как всегда бывает в подобных случаях, оказалось, что в Grand Opera сегодня Relache [нет спектакля], a концерта никакого нет. В Opera Comique даются какие-то три мелкие пьесы; а в Theatre Lyrique - “Paul et Virginie” некоего Массе, что меня весьма мало интересует. Таким образом придется уехать не послушавши ничего интересного. Тем не менее, не скрою от Вас, что Париж, как и всегда прежде, производит на меня самое приятное впечатление: что за чудный, полный жизни город! что за движения! Мы ехали с железной дороги в Hotel через длинную улицу Rivоli, - что это за великолепие!

Прощайте, дорогая Надежда Филаретовна. До следующего письма. Если будет время, то я напишу Вам завтра. В противном случае, до Рима. Несмотря на нездоровье, которое, впрочем, все-таки несерьезно, я чувствовал бы себя очень хорошо, если бы не предстоящее расставание с братом, при мысли о котором сердце у меня болезненно сжимается. Я докончил в Clarens инструментовку 1-го действия “Онегина” и послал ее Рубинштейну. Прощайте, дорогой мой друг.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Распечатываю это письмо по случаю телеграммы от Вас, которую мне сейчас переслала моя хозяйка из Clarens'а. Я как будто предчувствовал, что будет телеграмма, и на всякий случай дал ей свой здешний адрес. Разумеется, все мои кларенские письма Вы уже теперь получили и знаете, что первая lettre chargee [денежное письмо] получена мною еще в прошлый понедельник. Мне ужасно совестно, что причиняю Вам столько беспокойства. Добрая, дорогая Надежда Филаретовна, простите меня.

42. Чайковский - Мекк

Париж,

2/14 ноября 1877 г.

Надежда Филаретовна! Оказалось, что мой доктор Saligoux зимой не практикует, а только живет в Париже; поэтому ни в аптеках, ни в “Almanach de 500 000 d'adresses” ero адреса не знают. Между тем, мне оказалось тем более необходимо посоветоваться с хорошим доктором, что весь вчерашний день я чувствовал себя весьма дурно. Поэтому я обратился к хозяину отеля с просьбой указать мне хорошего доктора по внутренним болезням. Он дал мне адрес доктора Archambault, будто бы очень известного. Сегодня я был у него. Известный доктор не произвел на меня приятного впечатления. Нужно Вам сказать, что я питаю какой-то суеверный страх к докторам. Только к тем из них приятно обращаться, которые умеют относиться к своим пациентам как к людям, и притом страдающим, а не как к чему-то на что-то жалующемуся и долженствующему столько-то заплатить. Поэтому я так и желал видеть Saligoux, что он лечил меня с любовью и участием. M-r d'Archambault заставил меня очень долго ждать в каком-то великолепном салоне, потом, появившись из-под какой-то портьеры, жестом пригласил меня войти. Едва я начал рассказывать ему историю моей болезни, как он холодно и не без презрения сказал мне: “Oui, je sais tout cela par coeur. Vous n'avez pas besoin de me le dire” [“Да, я знаю все это наизусть. Вам нет надобности мне это рассказывать”.]. Засим он скорее сам указывал мне на разные симптомы моей болезни, чем расспрашивал меня.. В конце концов он сел писать свою prescription [рецепт] и потом, вставши, сказал мне: “Monsieur, votre maladie est inguerissable, mais on peut vivre avec elle jusqu'a cent ans!” [“Ваша болезнь неизлечима, но с ней можно прожить до ста лет!”] Выслушав его prescription, состоящую из четырех пунктов: 1) принимать какой-то особого рода мел перед завтраком и обедом, 2) за четверть часа до еды пить стакан воды Hauterive, 3) брать des bains de Bareges [горячие ванны в дер. Бареж в Пиринеях.] и 4) остерегаться огромной массы различных предметов питания, - я положил на стол гонорар и ушел от него не успокоенный, не получивший доверия к его предписаниям, с сознанием, что я был не у человека-доктора, а у какого-то торговца докторскими советами.

Таким образом моя поездка в Париж оказалась почти напрасною. Это мне очень, очень, очень неприятно. Крюк я сделал очень немаленький, а добился весьма немногого! В сущности, я теперь жестоко караю себя за то, что не поехал прямо в Италию. Мне трудно объяснить Вам то, что меня теперь сердит и волнует. Мне как-то совестно перед Вами, Надежда Филаретовна! Мне кажется, как будто я что-то неподходящее сделал. Не отвечайте мне на это, - я знаю заранее, что Вы меня прощаете. Я сообщаю Вам только об этом неловком ощущении потому, что мне приятно сообщать Вам вообще все.

Всего страннее, что Archambault даже не спросил меня, чем я занимаюсь, отчего я так нервен. А ведь доктору все это нужно знать! Он только спросил, какой я нации, и на мой ответ, что я русский, заметил, что “le climat y est bien rude” [“климат там очень резкий”.]. Ну, господь с ним!

Завтра в 11 часов утра мы едем в Рим. Я очень боюсь, что нам придется приехать в субботу вечером (если я не ошибаюсь, до Рима двое с половиной суток), и таким образом ни в первый, ни во второй день, быть может, нельзя будет получить писем. Все это меня беспокоит, волнует и сердит. Я в недоумении: следовать мне предписанию знаменитого доктора или пренебречь его советами.

Прощайте, дорогая Надежда Филаретовна. Если б я не боялся сказать пошлой фразы, то спросил бы Вас: уж не надоедаю ли я Вам, что слишком часто пишу? Я много думал о Вас эти дни. Я горячо люблю Вас.

Ваш глубоко любящий друг

П. Чайковский.

43. Чайковский - Мекк

Флоренция,

6/18 ноября 1877 г.

Надежда Филаретовна! Мне просто совестно, что приходится писать Вам письмо, исполненное самых меланхолических чувств, и я решился было отсюда ничего не писать Вам, но теперь меня обуяло непреодолимое желание побеседовать с Вами. Мне тяжело быть лживым относительно Вас, даже при всяких оправдывающих обстоятельствах. Мы попали сюда случайно. Около Модены я почувствовал себя до того дурно, целый следующий день я так томился, что решился остановиться на один день во Флоренции, на что нам дает право билет, взятый в Париже, в коем сказано: “avec l'arret facultatif pendant trois jours” [“с правом остановки в течение трех дней”.]. Дело, впрочем, не в болезни. Вчера вечером я принял строгие меры, и сегодня мне уж совсем хорошо. Дело в тоске, в жгучей, сумасшедшей тоске, которая не покидает меня ни на одну минуту. Живя в Кларенсе, среди самой безусловной тишины, среди покоя и весьма простой и удобной обстановки, я иногда грустил и хандрил. Не зная, как объяснить эти припадки меланхолии, я вообразил, что причиною их - горы!!! Какая наивность! Причины этих проходивших очень скоро припадков меланхолии были чисто внутренние. Я вообразил также, что стоит переехать границу Италии, и начнется нескончаемая радость. Вздор! Здесь мне в сто раз грустнее. Погода чудная; днем жарко, как в июле; есть на что посмотреть, есть чем рассеяться, - а меня терзает гигантская, колоссальная тоска. И чем оживленнее место, в котором я нахожусь, тем хуже. Как это объяснить, я не знаю. Мне кажется, что этого и нельзя объяснить. А главное, я не знаю, что делать. Если б я не просил всех переписывающихся со мной адресовать мне письма в Рим, то, кажется, и не решился бы ехать далее. Во всяком случае, до Рима необходимо доехать, а что там будет, я не знаю. Масса Sehenswurdigkeiten [достопримечательностей] Рима пугает меня. Не смотреть на все, что там есть, как-то странно, а смотреть, так для этого нужно быть не больным, нравственно и физически, человеком, как я, а туристом, вояжирующим для своего удовольствия. Вести же жизнь туриста я решительно теперь не могу: это как-то странно, неловко, смешно при известных обстоятельствах русских вообще и моих в частности. Притом же, чтоб бегать с Бедекером в руках по улицам, музеям, церквам Флоренции и Рима, нужно иметь время, специально для этого предназначенное. Я же приехал отдыхать и отдыхать не посредством праздной беготни, а посредством работы. Мне в эту минуту кажется почему-то, что в Италии вообще и в Риме в особенности работать нельзя. В силу всего этого я теперь страшно раскаиваюсь, что тронулся из тихого, мирного Clarens'a, где я так охотно и успешно принялся было работать. Я подумываю о том, что не лучше ли вернуться туда! Между тем, брат недели через две должен уехать. В настоящую минуту он находится в галерее Питти, куда он ушел часа два тому назад. Я уже начинаю тяготиться его отсутствием и жду с минуты на минуту его возвращения. Что же будет, когда он уедет? Я не могу без содрогания подумать об этом. А в Россию ехать я тоже не могу и не хочу! Вот я и верчусь в этом cercle vicieux [заколдованном круге.]!

Очень мне совестно, что я обращаю к Вам мои иеремиады [жалобы. - Образное выражение, происходящее от названия книги “Плач Иеремии”, приписываемой пророку ветхого завета.], к Вам, которая так много сделала, чтобы мне было хорошо и покойно! Очень мне хотелось умолчать обо всем этом перед Вами и дождаться Рима, где, наконец, мы будем завтра утром, но я поддался порыву сердца. Непреодолимо хотелось излиться перед Вами.

Сейчас я пойду с братом гулять по улицам. Сегодня воскресенье. Движение на улицах большое: все дышит праздничным и веселым настроением. Авось и мне веселее станет.

Прощайте, милая, дорогая Надежда Филаретовна, и, главное, ради бога, не сердитесь на меня. Я знаю, что делаю только одни глупости и что кроме музыки я ни на что не гожусь. К чему я тронулся из Швейцарии, к чему я был в Париже, здесь? Глупо, адски глупо.

Глубоко любящий Вас

П. Чайковский.

44. Чайковский - Мекк

Рим,

7/19 ноября 1877 г.

Продолжаю свой дневник. Сегодня рано утром мы приехали в Рим. Я въезжал в этот столь знаменитый город с сжатым сердцем и полный тех ощущений, о которых я писал Вам вчера. До какой степени верно то, что радости почерпаются нами не из внешних предметов, а из самого себя. Этому может служить подтверждением мое теперешнее путешествие в Италию. В 1874 г. я ехал сюда при совершенно других обстоятельствах, и мне все улыбалось, несмотря на отвратительную погоду. Теперь я уехал из мирного швейцарского уголка, где начинал приходить в себя вполне, где так благотворно действовала на меня подчас и монотонная жизнь кларенского пансиона, и горько в этом раскаиваюсь. Я оказываюсь совсем больным человеком. Никакого шума я буквально переносить не могу; и вчера во Флоренции и сегодня здесь каждый проезжающий экипаж приводит меня в состояние бешенства, каждый крик, каждый звук раздирает мне нервы. Масса людей, двигающихся по узким улицам, начинает злить меня до того, что каждый встречный незнакомец представляется мне лютым врагом. Я теперь только понимаю всю неизмеримость глупости моей поездки сюда. Сейчас мы были с братом в соборе Петра, который тогда, в первую поездку, вызвал во мне слезы восторга. А теперь, кроме невыносимого физического утомления, я ничего не вынес. Я уж не говорю об улицах, о дурном воздухе, о грязи; всего этого я тогда не замечал. Я понимаю, что болезненное состояние застилает перед моими глазами все красоты Рима и выставляет во всей своей яркости его недостатки, но это мало меня утешает. В довершение всего, представьте мою злобу. Одевшись, мы пошли с братом на почту. Я был совершенно уверен, что получу письма от Вас, от сестры, от брата, из консерватории, от некоторых других лиц, - ничего! ровно ничего, кроме уведомления от кларенской хозяйки, что пакет с моими черновыми эскизами она получила и отправляет сюда. Всего более меня удивляет, что Ваша lettre chargee еще не дошла сюда! Грустный, раздосадованный и смущенный я вернулся в отель и вместе с комиссионером, хорошо говорящим по-французски, отправился еще раз на почту и получил еще подтверждение, что никакого письма для меня нет. Я убежден, что ни Ваше застрахованное письмо, ни остальные письма не пропали, но все-таки мне это очень неприятно.

Вчера и сегодня мы много говорили с братом о том, что мне теперь сделать, и пришли к следующим заключениям. Очевидно, дальше продолжать путешествие нельзя. Если мне было так ужасно скверно и во Флоренции и здесь, то и в Неаполе не понравится. Между тем, недели через две брат уезжает, и, чтоб сколько-нибудь продлить его пребывание со мной, я решусь, вероятно, проводить его до Вены. Засим, для меня теперь стало ясно, что один остаться я не могу. Поэтому я хочу выписать сюда моего человека, живущего праздно в Москве. Проводив брата, я отправлюсь вместе с моим слугой опять в Кларенс и окончательно поселюсь там. Мне очень понравился скромный пансион, где я жил, где было так дешево, так тихо, так нелюдно. Все это будет стоить много денег, но, ради бога, не подумайте, что мне не хватит тех, которые у меня еще есть и которые я имею в виду получить завтра. Мы ездим самым скромным и самым экономным образом. Но вот какой будет результат всего этого. Я надеялся, приехавши в Италию и утвердившись здесь, написать Вам, что присылаемых Вами денег слишком много, и просить Вас уменьшить мой бюджет. Теперь я, покамест, не решаюсь этого сделать. Надежда Филаретовна, простите мне, что я пустил на ветер столько денег своей поездкой в Италию! Я знаю, что Вы меня прощаете, но мне приятно просить Вас об этом. Этим я хоть несколько убавляю переполненную чашу моего гнева и злобы к самому себе. Боже мой, как это все досадно, как грустно!

Но я не вполне досказал Вам свои намерения. Так как я уж решился проводить брата до Вены и дождаться там моего человека, то тотчас по получении Вашего письма, завтра или послезавтра, мы отправимся в Венецию, где и проживем недели полторы-две, до поездки в Вену. В Венеции тихо, и я надеюсь, что я там займусь, а это для меня всего необходимее. Притом же я в Венеции был уже несколько раз, и осматривать там мне нечего. После этих двух недель мне придется пережить расставание с братом, но я к этому себя подготовлю и надеюсь перенести его бодро. Остальная часть зимы в Кларенсе улыбается мне, но если окажется, что я опять ошибся, то останется одно: вернуться в Россию, т. е. не в Москву и не в Петербург, а в деревню к сестре. Я в следующем письме напишу Вам, почему мне этого очень, очень не хочется. Теперь это даже невозможно, несмотря на всю мою любовь к жителям Каменки.

Уезжая отсюда, я попрошу на почте, чтобы письма, которые придут после меня, были отправляемы в Венецию. Вас же прошу мне написать в Вену: Hotel Goldenes Lamm, Leopoldstadt. A затем буду ожидать Ваших писем в Кларенсе. Но, ради бога, не думайте, что мне следующая присылка денег будет нужна уже в Вене. С тем, что у меня осталось и что я получу на днях, мне будет вполне достаточно прожить в Венеции, съездить в Вену, устроить приезд в Вену моего человека (я сейчас напишу распоряжение мое об этом) и возвратиться с ним в Кларенс.

Прощайте, мой многолюбимый и дорогой друг. Когда-то мои письма к Вам перестанут быть бесконечными стенаниями и излияниями тоски! Надеюсь, что скоро. Как только я сброшу с себя невольную роль туpиста, то буду покойнее. Я буду продолжать писать к Вам каждый раз, когда мне понадобится облегчить свою душу исповедью. Но, ради бога, не думайте, что я ожидаю от Вас ответов на каждое из моих писем. Я- совершенно понимаю, что Вам некогда вести такую частую корреспонденцию.

Прощайте еще раз, дорогая Надежда Филаретовна.

Ваш П. Чайковский.

Я полагаю, что в Венецию Вы не успеете мне написать, но зато буду твердо веровать, что получу письмо от Вас в Вене.

Сколько времени пропало без работы! На всякий случай даю Вам свой венецианский адрес: Hotel S. Gаllо.

Простите, что письмо это так скверно написано.

45. Чайковский - Мекк

Рим.

9/21 ноября 1877 г.

12 часов ночи.

Сегодня утром мы ходили в Ватикан, смотрели великолепную коллекцию статуй и библиотеку. Оттуда отправились на почту, и в том отделении, где выдают простые весьма, я получил несколько писем. В том отделении, где выдаются lettres chargees, чиновник, порывшись несколько времени, объявил мне, что ничего нет. Совершенно озадаченный этим ответом, я отправился в грустном раздумье в ближайший кафе, чтобы прочесть письма и обдумать, как поступить относительно получения Вашего письма, которое, я был уверен, или пропало, или находится здесь, но, во всяком случае, не в дороге. Я решился на всякий случай телеграфировать Вам, чтобы попытаться разъяснить непостижимое недоразумение. Дорогой пришлось проходить мимо почты, и я решился еще раз зайти и попросить чиновника хорошенько поискать. К моему счастью, оказался на смене новый чиновник. Я ему подробно рассказал историю письма и попросил внимательно рассмотреть письма с буквой Т в начале. Через пять минут он вынес мне Ваше письмо. По его объяснению, недоразумение произошло оттого, что перед фамилией стоит частичка de!!! Я же полагаю, что все дело в том, что итальянцы ленивы. Но, во всяком случае, это непозволительный беспорядок. Письмо лежит уже более пяти дней, а мне два дня сряду положительно утверждают, что его нет! Но, слава богу, теперь письмо в моих руках. Во-первых, благодарю Вас, Надежда Филаретовна; во-вторых, несмотря на все прелести Неаполя, о которых Вы пишете, я решительно повторяю то же, что писал Вам вчера. Я не в состоянии в настоящее время продолжать путешествие. Я не могу выносить никакого городского шума. Я болен и не могу воспринимать тех наслаждений, которые мне сулит действительно обаятельная красота Неаполя. Я должен поскорее уехать отсюда. Сегодня я ходил по музею Ватикана как идиот, мечтая как можно скорее очутиться в своей комнате и, по возможности, не слышать шума и не видеть людей. Итак, завтра вечером я еду в Венецию, где безвыходно просижу в комнате и постараюсь начать заниматься, а 20-го числа буду в Вене, где надеюсь получить от Вас письмо (Leopoldstadt, Hotel Goldenes Lamm). Если будут от Вас письма сюда, то их перешлют мне в Вену. Около 25-го или 26-го числа я буду уже в Кларенсе, где засяду настоящим образом за дело. Сегодня, вернувшись домой от банкира Cerasi, я нашел карточку одного старого приятеля, который из списка иностранцев узнал о моем приезде и убедительно просил приехать обедать. В эту минуту я почувствовал всю необъятную силу той мизантропии, которой теперь страдаю. Мной овладел просто панический страх при мысли, что нужно будет рассказывать, как я попал сюда, почему я за границей, где моя жена и т. д. и т. д. Приятель этот - человек очень светский, очень пустой, но очень добрый. Я его не видел семь лет. Так как не сегодня, то завтра пришлось бы с ним встретиться, потому что он пришел бы опять и добился бы свиданья, то я решился поехать обедать. Весь вечер я ждал с упорным и лихорадочным нетерпением минуты, когда можно будет уехать. Между тем, пришлось еще совершить прогулку в Колизей (сегодня лунная ночь), и только в двенадцатом часу я вернулся домой. Брат уже спит.

Надежда Филаретовна, я вчера писал Вам, что остановлюсь в Венеции в Hotel S. Gallo. Мой сегодняшний приятель сообщил мне, что этого отеля более не существует, и посоветовал остановиться в Grand Hotel. Если Вам вздумается мне написать туда, потрудитесь адресовать по этому адресу. Впрочем, еще раз повторяю, что около 20-го числа я буду в Вене.

Прощайте, дорогой, милый мой друг. Благодарю Вас.

Ваш П. Чайковский.

Я получил письмо от сестры довольно неприятного свойства. Она пишет, что жена моя считает себя обманутой и обиженной. Буду ей писать сейчас.

46. Чайковский - Мекк

Венеция,

11/23 ноября 1877 г.

Дорогая Надежда Филаретовна!

Последний день, проведенный в Риме, хотя и очень утомил меня, но вместе и до некоторой степени вознаградил за все мои невзгоды. В этот день, утром, я хлопотал о получении моей черновой симфонии, присланной мне из Кларенса; у меня было известие, что она выслана. Я спрашивал на почте, на железной дороге, в разных местах, указанных гидом; наконец, в бюро центральной администрации. Везде (так же, как накануне на poste restante) со мной были учтивы, искали, но, в конце концов, отвечали, что ничего нет. Вы можете судить о моем беспокойстве! Ведь если бы симфония пропала, у меня бы не хватило сил написать ее всю сызнова по памяти! Кончилось, однако ж, так же, как и накануне, т.е. я потребовал, чтобы поискали повнимательнее, и пакет нашелся. Чиновник, вручивший мне его, отвечал на мой вопрос: почему мне так долго пришлось хлопотать, чтобы получить пакет? - что будто они букву Т приняли за I !!!

Успокоенный с этой стороны, я отправился с братом в Капитолий, и многое там заинтересовало и затронуло меня за живое, особенно одна скульптурная фигура “Умирающего гладиатора”. Не могу того же сказать о капитолийской Вене p.e. Она и в первое путешествие и в этот раз оставила меня холодным. В два часа я должен был отправиться к моему приятелю Мосалитинову, который хотел кое-что показать мне в Риме. Мы отправились с ним, с братом и с одной его знакомой. Lady Hamilton (урожденной русской и, несмотря на громкое имя, чуть не умирающей с голоду) в Дворец цезарей. По дороге мы зашли в виллу Боргезе и осмотрели тамошнюю коллекцию картин. И здесь я был в состоянии воспринимать художественные впечатления, и потому несколько картин, в том числе смерть какого-то святого (кажется, Иеронима) Доменикина, очень сильно подействовали на меня. Впрочем, я должен откровенно сказать Вам, что я не из самых ярых любителей пластических искусств и мало одарен способностью тонко распознавать их красоты. Я скоро устаю от быстрого осматривания галерей. Обыкновенно из целой массы художественных произведений одно, много два-три остановят на себе все мое внимание, я вникну в них до малейшей подробности, проникнусь вполне их настроением и засим все остальное осматриваю довольно поверхностно. Для того чтобы оценить все богатства, вмещаемые в себе Римом, такому недостаточно тонкому ценителю, как я, нужно прожить там год и каждый день осматривать. Как бы то ни было, но галерея Боргезе оставила во мне очень приятное воспоминание и, кроме картины Доменикина, несколько Рафаэлей (портреты Цезаря Борджиа и Сикста V) остановили на себе мое внимание.

Но что за поразительное, подавляющее своей градиозностью впечатление я вынес из подробного осмотра Дворца цезарей! Что за гигантские размеры, что за красота! На каждом шагу задумываешься, стараешься воскресить в своем воображении картины далекого прошлого, и чем дальше идешь, тем живее рисуются эти грандиозно-изящные картины.

Погода была чудная. При каждом повороте менялись виды на грязный, как Москва, но еще гораздо более живописный и более богатый историческими воспоминаниями город. А тут еще рядом Колизей, руины дворца Константина. Все это так величественно, прекрасно и громадно! Я очень доволен, что уехал под столь хорошим и неизгладимым впечатлением. Вечером собирался писать Вам, но, уложившись, для того чтобы на другой день ехать, я так устал, что не в состоянии был рукой двинуть.

Сегодня в шесть часов утра мы приехали в Венецию. Хотя я всю ночь глаз не смыкал, хотя было еще темно и холодно, но своеобразная прелесть города очаровала меня. Мы остановились в Grand Hotel. Окна выходят на Grand Canal и перед глазами S-ta Maria delia Salute, изящное, грандиозное здание. Я только недоволен, что в этом отеле все оказалось дорого, тогда как меня уверяли, что, совершенно напротив, здесь к хорошо и дешево.

Целый день я бегал по Венеции и восхищался. Вообще я чувствую себя хорошо. Сегодня нужно будет выспаться, а завтра приняться за работу. Здоровы ли Вы, довольны ли Вы, веселы ли Вы, покойны ли Вы, мой милый, дорогой знакомый-незнакомый друг? До следующего письма!

Ваш П. Чайковский.

47. Мекк - Чайковскому

Москва,

12 ноября 1877 г.

Как долго я не могла писать Вам, милый, хороший друг мой! Зато теперь пишу такое длинное письмо, что Вы будете три дня читать его.

Благодарю Вас от всего сердца, Петр Ильич, за Ваши милые, дорогие письма. Мне в тот день весело и хорошо, в который я получаю Ваше письмо. Я желала бы, чтобы судьба дала Вам такое непрерывное счастье, какое Вы мне доставляете Вашими письмами.

Меня очень беспокоит, Петр Ильич, что Ваше здоровье так дурно, и мне кажется, что, предполагая пожить в Италии некоторое время, было бы хорошо обратиться к лучшему итальянскому доктору, которые хотя вообще очень плохи, но лучше других знакомы с местными условиями, но, конечно, употребить это как временную меру, а потом, Петр Ильич, посоветуйтесь в Вене с доктором внутренних болезней. Теперь самые лучшие доктора по всем отделам медицины находятся в Вене. Это отзывы наших русских врачей, а им можно верить. Я не помню имени известного доктора в Вене для внутренних болезней, но это легко узнать в каждой аптеке. Примите к сведению то, что мне известно от итальянских докторов, а именно, что вода, в Неаполе и в особенности в Соренто ужаснейшая; потому будьте, пожалуйста, осторожнее, Петр Ильич, с употреблением ее. Лучше всего не пить ее вовсе и заменить сельтерской водой. которую доктора находят полезною при желудочных катарах.

Если же будете пить, то не иначе как с вином, и вообще пейте понемногу вино за завтраком и обедом. В Италии лучше всего пить Marsala. Потом не кушайте винограда, не смывши его водою, иначе он делает много вреда, как объяснял мне итальянский доктор. У меня так же, как и у Вас, антипатия к докторам, и я для себя почти никогда не зову их, но у меня большое семейство, поэтому мне по всей Европе приходилось иметь дело с ними. Берегите свое здоровье, дорогой мой Петр Ильич. Ваша жизнь столько хорошего доставляет другим.

Как я радовалась, что Ваш брат с Вами, и как жалею, что он скоро оставляет Вас. А который это из Ваших братьев? Я знаю, что у Вас есть братья-близнецы, и одного из них зовут Anatol. Он, кажется, воспитывает глухонемого мальчика, - так это? А другой из них, кажется, товарищ обер-прокурора в Петербурге, - как его зовут? Третий Ваш брат, должно быть, инженер, зовут его Николай. Он женат, но детей у него нет. А другие братья женаты? Расскажите мне, Петр Ильич, новейшую генеалогию Вашего семейства. Я не знаю, верны ли сведения, которые я имею, но, во всяком случае, они весьма неполны, а мне интересно знать все о близких Вам людях, потому что я знаю, как Вы любите Ваших родных, - значит, они хорошие люди и мне очень симпатичны.

Благодарю Вас очень, Петр Ильич, за присланный мне портрет Вашей жены. Я нашла его совсем таким, как ожидала, и поэтому никогда не желала отдать своих дочерей ни в какой институт. Редко кто может там сберечься, обыкновенно хорошие натуры портятся, дурные делаются еще хуже, а пустые становятся непробудно пустыми. Мне очень больно, Петр Ильич, что Вы так обвиняете себя и тревожитесь состраданием к Вашей жене. Вы не виноваты перед нею ни в чем и будьте вполне уверены и спокойны, что она нисколько не будет страдать в разрозненной жизни с Вами. Это одна из тех счастливых натур, вполне развитых к тому же соответствующим воспитанием, которые не могут горевать сильно и продолжительно, потому что они ничего не способны чувствовать глубоко; живут они жизнью объективною, даже просто материальною, о чем Вы и приняли заботу на себя; следовательно, идеал жизни таких натур - хорошо поесть и еще лучше выспаться - осуществляется Вами для Вашей жены, и Вы имеете право на одну только благодарность с ее стороны. Такие натуры не могут быть несчастливы уже потому, что они всегда довольны собою, следовательно, всегда могут процветать и душою и телом, а если что-нибудь и рассердит их, то это так же, как и все другие ощущения (чувств у них не бывает), проскользнет по поверхности, не нанося никакой раны. Если Вам кто-нибудь скажет, что она плачет, не смущайтесь этим, Петр Ильич, будьте уверены, что это только для приличия. Если женщина, которая уже замужем, да еще за любимым человеком, не мечтает иметь ребенка, то у нее нет сердца.

Я при этом оговорюсь, что я сама вовсе не мечтательница и не сочувствую мечтателям, я, - реалистка, мне свойственна и необходима самая горячая поэзия, но реальная; счастье иметь ребенка полно этой реальной поэзией, и я страстно чувствую его.

Не поймите, Петр Ильич, моего реализма так, как, к сожалению, многие его понимают и практикуют, и между прочими в литературе Писемский. Я его терпеть не могу, - он оскверняет и оскорбляет чувство реалиста-человека; у него цинизм, а не реализм, это - животное учение. Меня огорчает и возмущает, когда реализм делают синонимным помойным ямам. Если, к несчастию, есть много на свете людей, которые любят забираться в грязь и барахтаться в ней, то они - циники. Реалисты же одарены от природы полным комплектом нравственных, эстетических и поэтических чувств, которые и проводят резкую черту между ними и циниками и делают им всякую грязь отвратительною. С другой стороны, реалисты отличаются от идеалистов тем, что не гоняются за невозможным, не создают идеалов по теологическим понятиям, не вдаются ни в какие отвлеченности и никогда ни о чем не мечтают, а просто думают, разбирают и разрешают вопросы, имеющие существенное значение в жизни, и разрешают их, руководствуясь здоровыми свойствами человеческой натуры, потому что мечтательность и всякие крайности принимаются как ненормальное, больное состояние человека. Реализм нисколько не мешает человеку пользоваться и отдыхом и благородными наслаждениями. Я реалистка, но я люблю музыку до страсти и не отказываю себе в этом наслаждении, но я и при нем не мечтаю ни о чем, а испытываю чисто физическое обаяние, от которого мне так хорошо, что я жалею, когда очнулась от него. Я восторженно люблю природу, но также, любуясь ею, я ни о чем не мечтаю, я только чувствую. Я люблю чтение, но в нем на меня производят впечатление только случаи из действительной жизни, а литературные вымыслы не действуют, разве в них становится какой-нибудь из тех социальных вопросов, которые меня сильно затрагивают. Я реалистка, но я у человека выше всего ставлю сердце со всеми его способностями. Конечно, сердце без ума мало полезно для человечества, но ум без сердца совсем вреден, в каких бы отвлеченных сферах он ни действовал. Извините, Петр Ильич, что я так заговорилась о реализме, но это вопрос, который меня лично трогает и которому в литературе такие господа, как Писемский, Emile Zola и др., очень вредят, а в обществе также извращенное понятие о реализме.

Теперь я перейду к вопросу Вашему о моей религиозности. Мне очень жаль, Петр Ильич, что в настоящем случае, когда Ваша больная душа нуждается в утешении, облегчении, я не могу Вам дать их, - у меня нет религии по общим пониманиям, я не дошла до примирения, да и не нуждаюсь в нем. Я не сама разрушила свои бывшие верования, напротив, по силе привычки я всячески старалась удержать их, но не могла: жизнь разрушила их до основания, но параллельно возвела новое здание, прочнее, вернее, жизненнее. Я не жалею о старом и этого не променяю ни на какое другое. Я не находила счастья в традиционном примирении: моя натура слишком неугомонна для этого, а истины там не было. Теперь же я нашла ее в своем новом культе, и с тех пор, когда для меня все выяснилось, все я привела в порядок и составила себе новый кодекс религии, мне стало легко, и я с завязанными глазами найду свою дорогу. Не думайте, что это произошло вследствие чтения разрушительных философий, - нет,напротив, пока я верила, я никогда не читала и не слыхала ни одной теории, могущей расстроить мои верования; одно только, что мой муж был протестант, но очень религиозный. Прочитала я кое-что тогда только, когда вполне реформировала свою религию. Мои настоящие убеждения также во многом напоминают школу пантеизма, но я не принадлежу всецело ни к одной из ее систем; я определяю свою религию как идеальный материализм, но и в нем я не принимаю сполна учения пантеистов. Мой бог есть мой нравственный идеал, которым я восхищаюсь, поклоняюсь ему и обожаю его, но не облекаю никакою ни решающею, ни исполнительною властью, - все это находится в самом человеке и руководится совестью с содействием разума.

Я признаю, как и все пантеисты, в природе силу, которую не может побороть человек, но называю ее не богом, как они, а судьбою, потому что эта сила составляется часто очень сложными комбинациями; но я не утрирую своих понятий о судьбе, - я не фаталистка, а, напротив, придаю большое значение человеческой силе воли. Вечную жизнь я понимаю только в виде метаморфозы, так как в природе ничего не пропадает. Мой рай и ад существуют только на земле, в жизни, и я нисколько не жалею о небесном блаженстве, потому что, когда я вижу на земле что-нибудь доброе, честное и хорошее, я так радуюсь, испытываю такое блаженство, какое вряд ли досталось бы в небе.

В нравственном отношении от перемены религии я не чувствую вреда сама и имею весьма убедительное доказательство того, что моя новая религия, по меньшей мере, не хуже старой в моей дочери Юлии. У нее также нет общечеловеческой религии: в церковь мы никогда не ходим, только в два года один раз, когда говеем, и то делаем для примера прислуге. О боге она имеет понятие мифичное, а будущую жизнь если не отрицает, то и не заботится о ней нисколько. Между тем, более высоконравственных убеждений и большей твердости и неуклонности в применении их к жизни, как у нее, и представить себе нельзя. Она очень уважает евангелие и каждое утро вместо молитвы читает главу оттуда, и, как искренняя поклонница христова учения, она очень человечна и снисходительна к другим и очень строга к себе.

Я не договорила о своих отношениях к личностям в религии. Матерь божия мне симпатична только с той минуты, как стала матерью. Иисуса Христа я признаю единственным гением на земле, почитаю его как. человека идеи и высоко ставлю его учение, хотя многое в нем нахожу противоестественным, следовательно, невозможным, но понятно, что он должен был требовать слишком многого для того, чтобы достигнуть немногого.. Мученикам христианства я восторженно поклоняюсь.

Дочери моей Юле не приходилось выдерживать никакой борьбы в религии, потому что я прямо воспитывала их (т. е. моих дочерей) почти совсем в своей школе, с очень малыми уступками, и я могу сказать без всякого пристрастия, Петр Ильич, что три мои дочери, которые замужем, - такие жены и семьянинки, какие редко бывают на свете. Вы спросите, быть может, для чего я делала эти уступки, - то потому, что не знала, хватит ли у них сил прожить жизнь, как следует, без таких заманок, как будущая жизнь и бог. Но я ничего не внушала им за эти два предмета, я просто не касалась их и воспитывала детей по своей религии, не трогая другой, и в щекотливых случаях или вопросах также подставляла свою религию и сводила все к ней.

Однако мне, право, совестно, Петр Ильич, что письмо это так непозволительно длинно, но я хотела, чтобы Вы раз навсегда узнали, что я такое. Я боюсь, что вследствие этого Вы получите обо мне очень дурное мнение, но, прошу Вас убедительно, скажите мне вполне откровенно, какое впечатление произведет это ближайшее знакомство со мной и какими станут вследствие него Ваши отношения ко мне, и будьте уверены, что, что бы Вы мне ни сказали, я не разлюблю Вас, мой милый, единственный друг.

Теперь немножко о житейских делах. Вчера я была в Симфоническом собрании. Лучший номер был симфония Бетховена, Седьмая. Гржимали играл Первый концерт Вьетана. Знаете ли Вы, что Губерт женился в эту среду на М-elle Баталиной, которая вышла за него, вероятно, par depit amoureux [вследствие неудачной любви], потому что я слышала, что она была в Вас влюблена. Бывши теперь в Петербурге, я, наконец, слышала Вашу оперу “Вакула”. Что за прелесть! Как хороша партия тенора, как восхитительны танцы, да и всего не пересказать, что хорошо! Театр был полон. С каким нетерпением я жду Ваших новых сочинений!

Николай Григорьевич неутомимо продолжает свои концертные путешествия по России в пользу Красного креста. Это очень мило с его стороны.

Дают ли Вам серенады под окнами? Нам в Неаполе и Венеции каждый день давали, и с каким особенным удовольствием я слушала в Неаполе ту песню, которую Вы взяли для танца в “Лебединое озеро”. В те минуты мне совсем чувствовалось Ваше присутствие там же, на балконе.

Однако надо Вам дать отдохнуть от моего письма. Всем сердцем любящая Вас

Н. фон-Мекк.

48. Мекк - Чайковскому

Москва,

13 ноября 1877 г.

У меня было готово к Вам письмо или, вернее сказать, целый том “Авторских признаний”, когда я получила Ваше письмо из Рима, дорогой Петр Ильич. Я вижу, что Вы в таком состоянии духа, что мое длинное послание будет при нем совсем не кстати, но я посылаю Вам его, потому что, во-первых, Вы увидите в нем мою просьбу, относящуюся к Вене, куда Вы как раз и собираетесь ехать, а во-вторых, для того, чтобы все-таки Вы узнали мои взгляды и не считали меня лучше того, как я есть. Но я прошу Вас, дорогой Петр Ильич, прочитать этот журнал тогда только, когда Вы будете в совсем спокойном состоянии духа и когда Вам нечего будет делать.

Как меня печалит Ваше тоскливое настроение и нервное расстройство! Я очень рада, что Вы хотите ехать в Вену, потому что надеюсь, что Вы не откажете в моей просьбе посоветоваться там с доктором. Мне кажется также, что. Вы стали бы спокойнее, если бы вернулись в Россию.

Вы меня так балуете Вашими письмами, что когда проходят дня три без них, то мне уже скучно и тревожно, и я начинаю гнать время и часами рассчитывать, когда я могу получить письмо.

Н. фон-Мекк.

Р. S. Знаете ли Вы, что Карс взят? Я так рада!

49. Чайковский - Мекк

Венеция,

16/28 ноября 1877 г.

Дорогая Надежда Филаретовна!

Дня четыре я уже не писал Вам. На другой день по приезде я собрался утром засесть за работу, но в ту минуту, как я взял перо в руку, мне принесли письмо от жены, на шестнадцати страницах. Все это письмо состoит из упреков, оправданий, самоуничижения, признаний в любви и т. д. и т. д. Оно меня очень расстроило, и весь этот день я не занимался. Зато на другой день я получил очень успокоительное письмо от сестры и принялся с жаром кончать инструментовку первой картины второго действия “Онегина” (первое действие и первая картина второго действия должны быть готовы как можно скорее, чтобы послать их в Москву, где, по всей вероятности, они будут исполнены в консерваторских спектаклях). Работа пошла очень успешно, так что сегодня я уже окончил всю оркестровку. Остается вписать голоса, расставить знаки и сделать клавираусцуг [Клавираусцуг - переложение оркестрового произведения для фортепиано.].

Венеция очаровательный город. С каждым днем я открываю в ней новые прелести., Вчера мы ходили смотреть церковь Frаri, в которой между прочими красотами мавзолей Кановы. Это чудо красоты.

Но что всего более мне нравится здесь, это тишина, отсутствие городской кутерьмы. Вечером, при лунном освещении, сидеть у открытого окна, смотреть на S-ta Maria delia Salute, которая как раз против наших окон, и налево в лагуну - просто очарованье! Очень весело также сидеть после обеда около кафе на площади св. Марка и глядеть на снующие толпы всякого народа... Даже узенькие, как коридоры, улицы мне нравятся, особенно вечером, при газовом освещений магазинов. Словом,. Венеция мне пришлась по вкусу. Сегодня я уже начал обдумывать, куда мне отправиться после отъезда брата: в Кларенс, где очень покойно, тихо, дешево и хорошо (но подчас скучно), или сюда, где менее красот природы, но больше оживления, и оживления не оглушающего, не тяготящего, где меньше чистоты, меньше порядка, но больше интереса, исторических памятников и художественных сокровищ. Завтра я намерен поискать меблированной квартиры и, если найду что-нибудь подходящее, начну колебаться... О своем решении я, разумеется, своевременно сообщу Вам. Надежда Филаретовна? признаваться ли Вам? - я немножко сержусь на Вас. Каждый день жду от Вас письма и каждый день разочаровываюсь. Сегодня я был уверен, что, возвратившись после вечерней прогулки,- найду на своем столе конверт с знакомым почерком. Нет! Получил два письма: от брата и от Юргенсона, а от Вас опять нет. Я уж начинаю подозревать, что письмо Ваше пропало, хотя все письма, адресованные мне в Рим, poste restante, я получаю очень исправно. Уж не больны ли Вы, уж не сердитесь ли на меня? Тысячи разных предположений приходят мне в голову. Подожду до завтра. Мы остаемся здесь три дня; в субботу 19-го уезжаем в Вену. Там я расстанусь с братом и дождусь своего человека. Затем или сюда, или в Кларенс.

Здоровье мое очень изрядно. Самое неприятное было то, что я потерял было сон, засыпал с трудом, с кошмарами, с вздрагиваниями и замираниями. Вот уже вторая ночь, что я сплю хорошо. Вообще Венеция для меня очень благоприятна.

В каком отеле Вы останавливаетесь здесь?

Прощайте, милый друг. Если здесь не получу письма от Вас, то надеюсь получить, по крайней мере, в Вене (Leоpоldstadt, Hotel Goldenes Lamm).

Ваш П. Чайковский.

50. Мекк - Чайковскому

Москва,

18 ноября 1877 г.

Вчера и сегодня я получаю Ваши письма из Рима и Венеции, дорогой Петр Ильич, и не знаю, как мне благодарить Вас за то невыразимое удовольствие, которое Вы мне ими доставляете. Вы спрашиваете меня, весело ли мне. О да, мне очень весело, потому что я каждый день или получаю или ожидаю. Ваших писем. Мне больше чем весело, я так счастлива в настоящее время, что боюсь за свое состояние, потому что, несмотря на мою блестящую обстановку в жизни, я так давно не чувствовала счастья, что сделалась недоверчива к нему, и мне кажется, что ко мне оно может прийти только как предвестник страдания. Вы знаете, что я очень склонна к мистицизму и суеверна. Вам покажется, быть может, смешным, что человек неверующий может быть суеверен, что скептик может быть в то же время и мистик. Я не систематичным и последовательным путем пришла к этому, а просто это мое физиологическое свойство, которое, к тому же, поддерживается тем, что в природе есть много еще чего не расследованного и не понятого людьми, и оно тем сильнее действует, чем меньше есть средств сопротивляться ему. Но как бы то ни было и что бы ни ожидало впереди, в настоящую минуту мне хорошо, и я полной грудью вдыхаю в себя это ароматичное, благотворное счастье! Зачем Вам не так хорошо, как мне, мой милый, бесценный друг? А как бы я хотела этого! Вот она, та судьба, которую я признаю: случайности, сила обстоятельств, неожиданные движения сердца и воображения, давление чужих влияний, ненормальное состояние нервов и т. д. и т.д., - эта неотразимая, несокрушимая судьба, которая играет людьми безжалостно, часто портит всю жизнь! Но, милый друг мой, запаситесь твердостью и равнодушием ко всем нападкам и упрекам. Ведь Вы же знаете, что Вы тут не при чем, что эти обвинения есть продукт все той же натуры, того же воспитания, о которые, как об стену, разбиваются справедливость, добросовестность и всякие чувства. Вы должны знать, что такие натуры во всем, что им досадно, первым долгом стараются кого-нибудь обвинить и в этом находят полное утешение и большое удовольствие. Так не отнимайте же его у Вашей жены. Сделайте, как я, мой милый друг: меня не один человек, а сотни людей критикуют, осуждают и обвиняют и лично и вообще, по своим взглядам. Я нисколько не смущаюсь и не волнуюсь этим, не стараюсь ни одним словом и ни одним шагом ни оправдываться, ни разуверять людей, во-первых, потому, что понятия бывают различны, а во-вторых, для того, чтобы не отнимать у людей удовольствия. И я нисколько не в претензии на людей, потому что, осуждая меня, они правы со своей точки зрения, а разница в том, что у нас точки отправления различные.

Я очень рада, Петр Ильич, что Вы хотя последний день в Риме провели оживленнее. Дворец цезарей и на меня производит большое впечатление, но тяжелое. Когда я с его высот смотрю на Рим, он всегда мне представляется пылающим. A Capitole этот вызывает такие поэтические воспоминания! A Forum'ы восхищают меня как место выражения свободных прав народа, как вечевые колокола у нас на Руси. Вообще настоящий Рим восхищает меня своими историческими воспоминаниями и памятниками, хотя древний Рим больше отвращает, чем удивляет меня.

Петр Ильич, если Вы соскучитесь за границею и Вам захочется вернуться в Россию, но не показываться людям, то приезжайте ко мне, т. е. не ко мне лично, а в мой дом на Рождественском бульваре; у меня есть вполне удобные квартиры, где Вам не надо будет заботиться ни о чем. В моем хозяйстве все есть готовое, и между нами будут общими только хозяйство и наша дорогая мне дружба в том виде, как теперь, не иначе, конечно. В доме у меня ни я, и никто из моего семейства, и никто в Москве и не знали бы, что Вы живете тут. У меня в доме очень легко скрываться от всего света. Вы знаете, какую замкнутую жизнь я сама веду, и вся прислуга привыкла жить на положении гарнизона в крепости. Следовательно, Вы здесь были бы неприступны. Подумайте, дорогой мой друг, да и приезжайте прямо из Вены, только за три дня сообщите мне об этом.

Сегодня Симфоническое собрание, а главное, Фитценгаген играет Ваши вариации, а я не могла поехать, потому что вследствие эпидемической оспы мы всем семейством привили себе ее, и принялась только у девятилетнего мальчика Макса и у меня, и я не могу выезжать. Всем сердцем Вас любящая

Н. фон-Мекк.

51. Чайковский - Мекк

Венеция,

18/30 ноября 1877 г.

Третьего дня я излил Вам свое негодование на итальянские почты и беспорядки, обвиняя их в неполучении от Вас до сих пор письма, а вчера получил Вашу телеграмму, из. которой усмотрел, что я во всем виноват, так как своими беспрестанными изменениями планов путешествия ставлю Вас в невозможность писать мне письма с уверенностью, что они дойдут. Сегодня я посылал в Hotel S.Gallo, но письма Вашего еще нет; зато мне принесли Вашу телеграмму, в которой Вы спрашиваете, получил ли я lettre chargee. Я на нее ответил тотчас же, хотя с уверенностью могу предположить, что письмо мое, с изложением целого ряда различных треволнений по поводу получения вышеозначенного письма, уже получено Вами. Мне очень совестно и досадно, что своей безалаберностью я причиняю Вам беспокойства. Простите, добрый и милый друг мой.

Несколько дней, проведенных мною в Венеции, очень были для меня благотворны. Во-первых, я позанялся, и настолько усердно, что брат отвезет совершенно готовую вторую картину оперы к Рубинштейну; во-вторых, я чувствую облегчение своему нездоровью, хотя вчера вечером было мне не особенно хорошо, но это я объясняю маленькой простудой. В-третьих, я полюбил очень Венецию, я даже начинаю влюбляться в эту красавицу и решился, проводивши брата, вернуться сюда. Не смейтесь, ради бога, над моей изменчивостью, нерешительностью, но на этот раз я сообщаю Вам не предположение, а положительное решение. Я даже нанял себе очень милое помещение на Riva dei Schiavoni в Hotel Beau Rivage. Вчера и сегодня я много бегал по городу, ища подходящего помещения. Сначала я хотел нанять меблированную комнату и осмотрел их целую массу. Везде грязно, хотя везде поместительно, везде больше, чем мне нужно, и хотя относительно недорого, но неуютно, неудобно. Сезон в Венеции очень плох, иностранцев мало, и везде, куда я появлялся смотреть квартиры, меня принимали с распростертыми объятиями, с уверениями, что я буду принят как родной, что за мной будут ухаживать и т. д. Из массы этих квартир я не знал, на какую мне решиться, как вдруг сегодня зашел в Hotel Beau Rivage, который показался мне скромным, чистеньким и где я нашел совершенно подходящие две комнаты, правда, в четвертом этаже, но с прелестным видом на лагуны, остров S. Giorgio, Lido и т. д.

Завтра я еду в Вену, где проведу дня три-четыре с братом и потом мы расстанемся. Я думаю об этом моменте с ужасом. Одиночество для меня теперь ужасно, а знакомиться с новыми людьми я ненавижу и не умею. В Вене я найду своего слугу, которого я принужден был выписать, чтобы избегнуть безусловного одиночества. Возвратившись из Вены, я примусь за симфонию, за нашу симфонию, и не встану с места, пока не окончу ее. Вы услышите ее, наверное, в этом сезоне.

Знаете, что меня бесит в Венеции? - это продавцы вечерних газет. Если гуляешь по площади св. Марка, то со всех сторон слышишь: “I1 Тempо”, “Il Tempo”, Signоri! La gazzetta di Venezia”! Vittoria di Turchi!” [Победа турок!”] Эта виттория di Turchi повторяется каждый вечер. Почему они не кричат о наших действительных победах, а стараются приманить покупателей вымышленными турецкими? Неужели и мирная, красивая Венеция, потерявшая некогда в борьбе с теми же турками свое могущество, дышит все-таки общею всем западным европейцам ненавистью к России? Вчера я вышел из себя и пристал к одному из крикунов: “ma dоve la vittoriа?” [“но где победа?”] Оказалось, что под vittori'ей он разумеет турецкое известие о какой-то рекогносцировке, где несколько сот русских были будто бы побиты. “Так разве это победа?” продолжал я грозным голосом допрашивать его. Я плохо понял ответ его, но кричать “vittоriа” он перестал. В сущности, нельзя не отдать справедливости добродушию, учтивости, готовности на услуги итальянцев. Это особенно кидается в глаза людям, приехавшим из Швейцарии, где народ так угрюм, неласков, неподатлив на шутки. Сегодня, когда я проходил мимо крикуна, он учтиво поклонился и вместо “grande vittoria di Turchi” [“большая победа турок”.], которою оглашали воздух другие газетчики, крикнул мне вслед: “Grande combattimento a Plevna, vittoria dei Russi!” [“Большое сражение под Плевной, победа русских!”] Я знал, что он врет, но это мне было приятно как проявление деликатности простого человека.

Когда же кончится, наконец, эта ужасная война? Война, в которой такие относительно ничтожные результаты добыты такой ужасной ценой! А между тем, драться нужно до тех пор, пока в лоск не будет положен враг. Эта война не может кончиться компромиссами и взаимными уступками. Тот или другой должен быть подавлен. Но как совестно требовать такой борьбы до последней крайности, до последней капли крови, когда сам сидишь в уютной, хорошо освещенной комнате, сытый, обеспеченный от непогоды и от физического страдания! Вот уж от нравственного страдания никто не обеспечен. Что касается меня, то есть одно средство, могущее заглушить его, это - труд. Но и работать не всегда хватает сил. Боже мой, если бы я только мог снова найти в себе силы и бодрости к новым трудам! Теперь я могу только доканчивать и доделывать старое.

В Неаполе издается по случаю открытия памятника Веllini альбом пьес, к участию в котором приглашены многие иностранные сочинители. Получил и я приглашение с месяц тому назад. Я отвечал, что напишу к сроку (к 1 декабря). Но срок подходит. Случилось то, чего со мной до сих пор никогда не бывало: я не мог выжать из себя ни одной нотки! Я опоздал, я невольно обманул издателей альбома.

Но надежды я не теряю. Кончу симфонию, кончу оперу, а там увидим. Прощайте, дорогой, милый друг, и простите за причиняемое Вам беспокойство.

Ваш преданный друг

П. Чайковский.

52. Чайковский - Мекк

Венеция,

19 ноября /1 декабря 1877 г.

Осталось два часа до отъезда. Сейчас мне принесли письмо Ваше, адресованное в Hotel S.Gallo. Я последовал Вашему совету, дорогая Надежда Филаретовна, т. е. прочел только первый листик. Теперь я одержим припадком болезни, называемой “Eisenbahnfieber” [“волнение перед отъездом”.], и недостаточно покоен для прочтения главной сути письма.

Как только сяду в вагон и буду несколько спокойнее, то займусь чтением. Очень, очень благодарен Вам за это длинное письмо. Кроме того, что оно от Вас, письма вообще для меня такое наслаждение, такое благо.

Из Вены отвечу Вам обстоятельнее и насчет доктора и насчет возвращения в Россию. Что касается способа перевода денег, то прошу Вас поступить так, как Вам удобнее; мне же одинаково удобно получать их и помесячно и разом.

Я очень полюбил Венецию и решился попытаться прожить в ней еще приблизительно месяц после Вены. Понравится, останусь еще, а нет, так уеду куда-нибудь. Вы пишете, что лучше всего вернуться в Россию. Еще бы! Я люблю путешествовать в виде отдыха за границу; это величайшее удовольствие. Но жить можно только в России, и только живя вне ее, постигаешь всю силу своей любви к нашей милой, несмотря на все ее недостатки, родине. Но в том-то и дело, что мне невозможно вернуться в Россию. Ведь я об этом думаю ежеминутно и, благо Вы заговорили об этом вопросе, в следующем письме отвечу Вам обстоятельно по этому поводу.

Прощайте, т. е. до свиданья, мой лучший, милый друг.

Ваш П. Чайковский.

53. Чайковский - Мекк

Вена,

21 ноября / 3 декабря 1677 г.

Вчера вечером мы приехали в Вену. Переезд через 3еммepинг произвел на меня чарующее впечатление. Погода была очень благоприятна. Дорогой я читал и перечитывал письмо Ваше, мой милый друг. Письмо это вызывает во мне желание отвечать Вам очень подробно. Но так как, чтобы ответить на все, требуется очень много времени, а у меня здесь его не будет достаточно (так как я должен до отъезда брата вписать голоса и знаки на партитуре), то я не буду отвечать на все сразу. Ваше письмо дает мне материалу на несколько писем.

Прежде всего спрошу Вас: как Вы можете себе представить, что Ваша profession de foi [исповедание веры.] способна изменить мое отношение к Вам или убавить мою горячую любовь и преданность к Вашей светлой, умной, доброй до бесконечности личности? Неужели только незначительный разлад во взглядах и убеждениях может изменить взаимное наше расположение друг к другу? Как я ни на волос не охладел в моей бесконечной симпатии к Вам, прочтя Вашу авторскую исповедь, так, надеюсь, и Вы не перестанете питать ко мне дружеские чувства, если я позволю себе возражать на некоторые места из письма Вашего.

Для меня ясно одно, это то, что теоретически Вы безвозвратно оторвались от церкви и догматических верований. Я вижу, что путем многолетнего обдумывания Вы составили себе самостоятельный катехизис религиозно-философический. Но мне кажется, что Вы ошибаетесь, говоря, что здание, построенное Вами параллельно с разрушившимся зданием прежней слепой веры, прочно, сильно и вполне заменяет Вам религию. В том-то и заключается трагизм человека, склонного к скептицизму, что, порвавши связь с традиционными верованиями и ища, чем заменить религию, он тщетно кидается от одной философской теории к другой, мечтая найти в ней ту непобедимую силу в борьбе с жизнью, которою вооружены люди верующие. Что ни говорите, а верить, т. е. верить не вследствие рутины и недостатка рассуждающей способности, а верить разумно, сумевши примирить все недоразумения и противоречия, внушаемые критическим процессом ума, есть величайшее счастье. Умный и в то же время верующий искренно человек (а ведь таких очень много) обладает такой броней, против которой совершенно бессильны всякие удары судьбы. Вы говорите, что Вы, отставши от установленной религии, создали себе другую, но ведь религия есть элемент примирения. Есть ли в Вас это примирение? Я отвечаю: нет, ибо если б оно было, то Вы не написали бы мне того письма, которое я получил от Вас из Комо, помните? Эта тоска, это недовольство, это неопределенное стремление к какому-то неопределенному идеалу, это отчуждение от людей, эта способность находить только в музыке, т. е. в самом идеальнейшем из искусств, ответ на мучительные вопросы, - все это служит мне доказательством, что Ваша собственная религия не приносит Вам того полного душевного мира, которым обладают люди, нашедшие в религии готовые ответы на все, что так мучит и терзает мыслящего и тонко чувствующего человека. И знаете что? Мне кажется, что Вы оттого сочувствуете моей музыке, что я всегда полон тоски по идеалу, так же точно, как и Вы. Наши страдания одинаковы, Ваши сомнения так же сильны, как и мои, мы одинаково с Вами плывем по безбрежному морю. скептицизма, ища пристани и не находя ее. Не оттого ли моя музыка так родственна и так близка Вам?

Мне кажется также, что Вы ошибаетесь, называя себя реалисткой. Если под реалистом понимать человека, ненавидящего всякую фальшь и ложь как в жизни, так и в искусстве, то Вы, конечно, реалистка. Но если припомнить, что истинный реалист никогда не станет, как Вы, искать в музыке утешения и примирения, то, скорее, я назову Вас идеалисткой. Вы реалистка только в том смысле, что Вы не сентиментальны и не любите терять время на бесплодную и пошлую мечтательность, свойственную многим женщинам. Вы не любите фраз, пустословия, бездельного сентиментальничания, но это не значит, что Вы реалистка. Да Вы и не можете быть ею. Реализм предполагает непременно известную узкость ума, способность удовлетворять очень легко и дешево жажду познать истину. Лишенный этой жажды познавания существенных вопросов бытия реалист отрицает даже и самую надобность доискиваться истины и не верит тем, которые ищут примирения в религии, философии и искусстве. Искусство, и особенно музыку, реалист ставит ни во что; ибо оно служит ответом на такой запрос, которого в его узкой натуре не заключается. Вот отчего мне кажется, что Вы ошибаетесь, стараясь поставить себя под знамя реализма. Вы говорите, что музыка производит в Вас только-физическое приятное ощущение. Ну, уж против этого-позвольте восстать! Вы себя обманываете. Неужели же Вы любите музыку, как я - Икем [виноградное вино] и соленые огурцы? Нет, именно В ы любите музыку так, как следует ее любить, т. е. отдаваясь ей всей душой, подчиняя себя беззаветно ее волшебному действию на душу!

Очень странно, быть может, что я позволяю себе оспаривать Ваше определение самой себя, но, по-моему, Вы - вот что. Во-первых, Вы очень хороший человек; таковы Вы от рождения. Вы любите добро, потому что Вы имеете к нему врожденное стремление и врожденную ненависть ко лжи и злу. Вы умны и, следовательно, Вы скептик. Умный человек не может быть не скептиком. По крайней мере, в его жизни должен быть период мучительного скептицизма. Когда врожденный скептицизм неминуемо привел Вас к отрицанию догматов и традиций, Вы стали искать исхода из арены сомнений, в которую впали. Вы нашли его отчасти в Вашем пантеистическом взгляде на мир, отчасти в музыке, но полного примирения Вы не нашли. Ненавидя зло и ложь, Вы замкнулись в тесный семейный круг, чтоб оградить себя от созерцания человеческих мерзостей. Вы делаете много добра, потому что вместе с страстной любовью к искусству и природе это есть неодолимая потребность Вашей благородной и чистой души. Вы помогаете ближнему не в виде взятки за будущее блаженство на небе, которому Вы не верите, но которое и не вполне отрицаете, а потому, что Вы так созданы, что не можете не делать добра.

Но я замечаю, что если б стал продолжать это письмо с намерением дойти до конца, т. е. высказать все, что хочется, то просидел бы целый день. Между тем, я уже сегодня работал, устал, и долее писать мне трудно.

Милая и дорогая Надежда Филаретовна, если с моей стороны глупо и наивно доказывать Вам, что Вы себя знаете не так хорошо, как я, если моя претензия определить Вам Вашу натуру смешна и дерзка, то простите меня. Я Вам могу сказать, что после Вашего письма Вы мне стали как-то еще ближе, еще дороже. О, как я Вас люблю, и как много, много мне хочется сказать Вам! Увы! словами всего не выскажешь.

Я буду Вам писать завтра и подробно расскажу Вам, как я отношусь к религии. Я буду также подробно отвечать Вам на Ваш вопрос о моем семействе, да кстати объясню, почему мне невозможно теперь вернуться в Россию.

До свиданья, дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

54. Чайковский - Мекк

Вена,

23 ноября / 5 декабря 1877 г.

Продолжаю свой ответ Вам.

Я совсем иначе отношусь к церкви, чем Вы. Для меня она сохранила очень много поэтической прелести. Я очень часто бываю у обедни; литургия Иоанна Златоустого есть, по-моему, одно из величайших художественных произведений. Если следить за службой внимательно, вникая в смысл каждого обряда, то нельзя не умилиться духом, присутствуя при нашем православном богослужении. Я очень люблю также всенощное бдение. Отправиться в субботу в какую-нибудь древнюю небольшую церковь, стоять в полумраке, наполненном дымом ладана, углубляться в себя и искать в себе ответа на вечные вопросы: для чего, когда, куда, зачем, пробуждаться от задумчивости, когда хор запоет: “От юности моея мнози борют мя страсти”, и отдаваться влиянию увлекательной поэзии этого псалма, проникаться каким-то тихим восторгом, когда отворятся царские врата и раздастся: “Хвалите господа с небес!”, - о, все это я ужасно люблю, это одно из величайших моих наслаждений!

Итак, с одной стороны, я еще связан крепкими узами с церковью, с другой, я, подобно Вам, давно уже утратил веру в догматы. Догмат о воздаянии в особенности кажется мне чудовищно несправедливым и неразумным. Я, как и Вы, пришел к убеждению, что если есть будущая жизнь, то разве только в смысле неисчезаемости материи и еще в пантеистическом смысле вечности природы, в которой я составляю одно из микроскопических явлений. Словом, я не могу понять личного бессмертия. Да и как мы можем себе представить вечную, загробную жизнь вечным наслаждением? Но для того, чтобы было наслаждение и блаженство, необходимо, чтобы была и противоположность его - вечная мука. Последнюю я отрицаю совершенно. Наконец, я даже не знаю, следует ли желать загробной жизни, ибо жизнь имеет только тогда прелесть, когда состоит из чередования радостей и горя, из борьбы добра со злом, из света и тени, словом, из разнообразия в единстве. Как же представить себе вечную жизнь в виде нескончаемого блаженства? По нашим земным понятиям, ведь и блаженство, если оно ничем и никогда не смущается, должно, в конце концов, надоесть. Таким образом, в результате всех моих рассуждений, я пришел к убеждению, что вечной жизни нет. Но убеждение - одно, а чувство и инстинкт - другое. Отрицая вечную жизнь, я вместе с тем с негодованием отвергаю чудовищную мысль, что никогда, никогда не увижу нескольких дорогих покойников. Я, несмотря на победоносную силу моих убеждений, никогда не помирюсь с мыслью, что моя мать, которую я так любил и которая была таким прекрасным человеком, исчезла навсегда и что уж никогда мне не придется сказать ей, что и после двадцати трех лет разлуки я все так же люблю ее...

Итак, Вы видите, мой милый друг, что я весь состою из противоречий и что, доживши до очень зрелого возраста, я ни на чем не остановился, не успокоил своего тревожного духа ни на религии, ни на философии. Право, было-бы от чего с ума сойти, если б не музыка. Вот, в самом деле, лучший дар неба для блуждающего в потемках человечества. Она одна только просветляет, примиряет и успокаивает. Но это не соломинка, за которую только едва хватаешься, это верный друг, покровитель и утешитель, и ради его одного стоит жить на свете. Ведь на небе, может быть, не будет музыки. Давайте же жить на земле, пока живется!

Теперь отвечу Вам на вопрос о моем семействе. Я должен Вас предупредить, что описание близких моих будет непрерывным дифирамбом, но я уверяю Вас, мой милый друг, что в похвалах, которые я буду расточать моим родным, нет ничего преувеличенного. Глава моего семейства - мой отец, старик восьмидесяти трех лет. Отец мой служил очень долго в горных инженерах и управлял, между прочим, очень долго Камско-Воткинским заводом, Вятской губернии, где я и родился. В 1848 г. он вышел в отставку и жил на проценты с небольшого капитала, который он приобрел за много лет службы. В 1857 г. этот капитал он отдал в руки одной авантюристки, посулившей ему золотые груды. Капитал этот пропал в том же году безвозвратно. В 1858 г. он снова поступил на службу и был четыре года директором Технологического института. В 1862 г. он вышел в отставку и теперь живет пенсией в Петербурге. Мать моя скончалась в 1854 г. от холеры. Она была превосходная, умная и страстно любившая своих детей женщина. В 1866 г. отец женился в третий раз. Мачиха моя - полуобразованная, но очень умная и необычайной доброты женщина, сумевшая внушить всем самое искреннее уважение своей нежной, беззаветной преданностью своему старому мужу. Мы все, т. е. сестра и братья, любим ее от всей души. Отец, некогда очень дельный инженер, теперь впал в ребячество. Он еще бодр и здоров телесно, но умственно очень ослаб. В нем осталась только его прежняя любовь к детям и ангельская доброта, которою он всегда отличался, но которая теперь проявляется как-то особенно трогательно. Про этого человека можно сказать, что он мухи никогда не обидел. Все остальные проявления его ума и души сделались чисто детскими. Памяти он почти совершенно лишился, особенно после опасной болезни, постигшей его в прошлом году. Братьев у меня четыре. Старший, Николай, служит по железным дорогам и живет в Харькове. Он женат, но бездетен. После него иду я, после меня брат Ипполит, живущий в Одессе, женатый и тоже бездетный. Затем идут известные Вам близнецы Анатолий и Модест. Без преувеличения можно сказать, что эти два молодых человека составляют по своим нравственным и умственным качествам очень приятное явление. Меня соединяет с ними одна из тех взаимных привязанностей, которая и между братьями встречается редко. Они гораздо моложе меня, т. е. им десятью годами меньше моего. Когда умерла мать, им было четыре года. Сестра была в институте. Старший брат, человек хороший, но не из особенно нежных, не мог им заменить ласковой и любящей матери. Конечно, и я не был для них матерью, но я с самой первой минуты их сиротства хотел быть для них тем, что бывает для детей мать, потому что по опыту знал, какой неизгладимый след оставляет в душе ребенка материнская нежность и материнские ласки. И с тех самых пор между мной и ими образовались такого рода отношения, что как я люблю их больше самого себя и готов для них на всякую жертву, так и они беспредельно мне преданы. Оба воспитывались в Училище правоведения. Анатолий служит успешно: он теперь товарищ прокурора в Петербурге. Модест - натура необыкновенно богато одаренная, но без определенной склонности к какой-либо одной сфере деятельности; служил не особенно блестяще, он больше интересовался книгами, картинами, музыкой, чем своими докладами. Мы все с беспокойством думали о его будущности, как вдруг одной нашей общей приятельнице (М-mе Давыдовой, жене директора Петербургской консерватории) пришла в голову мысль рекомендовать его некоему г. Конради, искавшему воспитателя для своего единственного глухонемого сына. Дело устроилось. Модест оказался вскоре превосходным педагогом. Он прожил год за границей для изучения метода воспитания глухонемых детей, и теперь он всей душой предан своему делу. Со мной теперь находится Анатолий. Вы спрашиваете, нельзя ли, чтобы после его отъезда ко мне приехал на смену Модест. Это было бы для меня величайшим счастьем. Есть маленькая надежда, что это устроится. Разумеется, это возможно только в том случае, если Конpади согласится, чтобы сын его отправился с ним. Для мальчика это. было бы очень кстати: он слабенький, ему нужен чистый воздух и теплый климат. Я говорю: есть надежда, потому что я просил об этом брата в письме из Рима. Знаю одно: если будет малейшая возможность, он приедет.

Сестер у меня хотя две, но первая (от первой жены отца) гораздо старше меня, живет на Урале, и я ее очень мало знаю. Что касается моей настоящей родной сестры, то я уже писал Вам о ней. Это в полном смысле слова безупречная, чудная женщина.

Вы совершенно правы, что лучше всего было бы мне вернуться в Россию. И между тем, это теперь невозможно, ибо некуда. В Петербург я не хочу и не могу ехать, потому что не могу жить там, не видя отца, а видеть его теперь мне нельзя. Вы знаете, что я женился отчасти, чтобы осуществить его давнишнее желание видеть меня женатым. Когда случилось мое бегство из Москвы, моя болезнь и отъезд за границу, все это пришлось от него скрывать, и до сих пор он не знает хорошенько, в чем дело. Ему только сказали, что у меня расстроились нервы и что я уехал не надолго за границу с братом, потому что жена моя, по своим делам, не могла уехать, хотя при первой возможности и собирается ехать. Это ему очень не понравилось, и насилу могли успокоить его. Настоящую правду едва ли он когда-нибудь узнает. Мне трудно было бы лгать ему в глаза, и на его расспросы о жене и почему я живу без нее (она ему очень понравилась) я бы должен был, наконец, сказать правду, а говорить правду ему страшно. Бог знает, как это на него подействует. Вторая причина, почему я не хочу ехать в Петербург, это та, что мне нужно там, так же как и в Москве, прятаться от огромного количества знакомых, родных, приятелей и т. д. Это тяжело, а прятаться необходимо: я в таком состоянии, что, кроме самых близких людей, не могу без ужаса и невыносимой тоски встретиться ни с кем. Третья причина: я ненавижу Петербург, и один вид его наводит на меня хандру и уныние.

Про Москву и говорить нечего. Ехать мне теперь в Москву все равно, что обречь себя на сумасшествие. Трудно передать Вам, дорогая Надежда Филаретовна, те ужасные муки, которые я там вынес в сентябре. Я был на волос от гибели. Рана слишком свежа еще. Я могу жить в Москве (которую очень люблю) только в обычной обстановке, т. е. заниматься в консерватории, видясь ежедневно с целой массой людей, имеющих до меня дело. Ко всему этому я еще не приготовился, я еще болен, я не могу всего этого вынести.

Единственное место, куда я бы охотно мог поехать, если б не случилось того, о чем я напишу Вам ниже, - Каменка. Теперь Каменка надолго закрыта для меня. Когда сестра моя узнала все, что со мной случилось, то она тотчас же отправилась в Одессу, где была моя жена. Теперь я вижу ясно, что она сделала большую ошибку, не ограничившись свиданием с моей женой, а пригласив ее в Каменку. Сестра очень, очень добра и очень умна, но на этот раз она поступила не так, как бы следовало. Зная хорошо меня и сумевши сразу разгадать мою жену, она, тем не менее, принялась с невероятным увлечением перевоспитывать мою жену, а мне посылать письма, в которых старалась меня уверить, что жена моя обладает, в сущности, многими достоинствами и со временем будет для меня отличной подругой жизни. Я несколько раз писал ей, что все это весьма возможно, что я был виноват во всем, что я принимаю на себя все последствия моего необдуманного поступка, но просил, ради самого бога, никогда даже не упоминать о возможности будущего сожительства. Не знаю, что сделалось на этот раз с сестрой. Она никак не могла понять, что моя антипатия к жене, как бы она ни была не заслуженна, есть болезненное состояние, что меня нужно оставить в покое и не только не расписывать ее достоинства, но и не поминать о женщине, самое имя которой и все, что ее напоминало, приводило меня в состояние безумия. Результатом всего этого было несколько писем жены, о которых я упоминал. Она являлась в них то лживой и злой, то покорной и любящей; то она обвиняла меня в низости и бесчестности, то прямо просила и умоляла возвратить ей мою любовь. Это было ужасно. Теперь сестра сама поняла свою ошибку и узнала, с кем имеет дело. Сначала она увлеклась своим добрым сердцем и жалостью к отвергнутой жене. Она понадеялась на благотворность своего влияния и привела только к тому, что жена моя, с дороги в Одессу писавшая брату, что ей очень весело и что в нее влюбился полковник, теперь, поощренная ласками сестры, вошла в роль. несчастной жертвы. А главное, несмотря на то, что я устроил ей совершенно обеспеченное существование, она и не думает уезжать от сестры, говорит, что привязалась к ней и не может жить без нее. Сестра не может удалить ее сама. Положение вышло самое фальшивое. Та самая женщина, которая, конечно, не намеренно сделала так много зла мне, живет у моей родной сестры в доме, который я привык считать убежищем от всех бедствий и самым теплым уголком своим. Конечно, это долго продолжаться не может. Мой beau frere [зять] уже просил брата Анатолия, который, возвращаясь в Россию, заедет в Каменку, взять на себя труд удалить мою жену, но для меня Каменка потеряла уже всю свою притягательную силу. Нужно Вам сказать, что Камeнка - большое имение, принадлежащее старшему брату моего зятя, который, т. е. зять, управляет ею. Кроме моего зятя, сестры и их большого семейства, там живет старушка Давыдова, мать зятя, с тремя дочерьми (чудное семейство, о котором я когда-нибудь расскажу Вам), старший брат зятя (хозяин имения) со своим семейством, целый штат лиц, служащих при имении и заводе. Все эти люди два месяца сряду видели мою жену ежедневно одну, без меня. Представьте себе, что жена наконец уедет и что я являюсь ей на смену!.. Это совершенно невозможно!

Я возлагаю большие надежды на брата Анатоля. Мне невыразимо тяжело будет расстаться с ним, но зато я знаю, что он устроит как следует мою жену. Как мало я ни питаю симпатии к этому существу, но не могу не жалеть ее и не упрекать себя. Она в полном смысле жалкое существо. Ей почти тридцать лет. У нее есть мать, сестры, братья. Со всеми ими она в ссоре. У нее нет ни одного друга, ни одного человека, любящего ее. В ней принимают искреннее участие только мои же родные и я сам. И к чему судьба столкнула ее со мной!

Но довольно об этом грустном предмете.

Я получил известие, что отправление моего слуги ко мне сопряжено с некоторыми формальностями, из-за которых дело замешкалось. Придется прожить здесь еще несколько дней, т.е. дня три или четыре. Погода стоит ужасная. Дождь льет не переставая. Третьего дня мы были в опере, и я испытал большое удовольствие. Давали “Водовоза” Керубини. Я никогда прежде не слышал этой оперы. Какая прелесть, какая простота и скромность, но вместе сколько свежести, изящества и классической красоты форм. После оперы шел балет “Sylvia”, о музыке которого теперь очень много толкуют. Это действительно своего рода chef-d'oeuvre. Автор этой музыки француз Leo Deslibes. Я бы очень желал, чтобы Вы достали себе этот балет. Такого изящества, такого богатства мелодий и ритмов, такой превосходной инструментовки еще никогда не бывало в балетах. Без всякой ложной скромности я Вам скажу, что “Озеро лебедей” не годится и в подметки “Sylvi'и”. Я был совершенно очарован!? Здесь также бывает теперь много интересных концертов, но я в них не хожу, боясь встречи с разными известными мне представителями здешнего музыкального мира. Завтра идет в опере “Валькиpия” Вагнера, и я хочу сходить ее послушать.

Здесь находится теперь наш общий приятель Котек, с которым мне очень приятно было увидеться. Я имел много доказательств его самой искренней дружбы ко мне, и в прошлом году я очень близко с ним сошелся. Мне кажется, что в нем много хорошего, и сердце у него очень, очень доброе. Он первый научил меня любить Вас, когда еще я и не думал, что буду когда-нибудь называть Вас своим другом. Он приехал за границу с очень скромной целью - не самому являться на эстрадах, а слушать других. Он познакомился с Иоахимом и хочет поселиться в Берлине, а теперь приехал на время в Вену, чтобы послушать Гельмесбергера и познакомиться с некоторыми из здешних артистов. Он очень много и усиленно занимается.

Тот же день.

Вечером, 12 ч.

Получил сегодня Ваше письмо от 18-го. Благодарю Вас тысячи раз, моя добрая, милая и дорогая Надежда Филаретовна, за все, что в нем заключается. В Вашем предложении приехать в Ваш дом в Москву очень много для меня соблазнительного. Я очень люблю Москву и охотно бы пожил в ней, если б можно было, в самом деле, обойтись без встречи с людьми, в совершенном затворничестве. Но возможно ли это? Сомневаюсь. Кроме того, выше я объяснил Вам, что как меня ни тянет в Россию и в Москву в особенности, но вместе с тем я знаю заранее, что по многим причинам мне там было бы в эту минуту тяжело. Но мне очень дорого то, что в случае сильного припадка Heimweh [тоски по родине] есть уголок Москвы, который благодаря Сам готов для меня. Мысль эта очень утешительна. Как только приедет мой человек, я отправлюсь пожить в Венецию (Riva dei Schiavoni, Hotel Beau Rivage). Я буду постоянно писать Вам, так же как и теперь, часто и обстоятельно. Переписка эта доставляет мне величайшее утешение и удовольствие. До следующего письма, мой дорогой и милый друг.

Ваш П. Чайковский

55. Чайковский - Мекк

1877 г. ноября 23. Вена.

Я забыл сегодня утром сказать Вам, что отсюда через шесть дней я еду в Венецию, где решился прожить месяц. Я нанял там в день отъезда помещение и дал задаток. Адрес следующий: Venezia, Riva dei Schiavoni, Beau rivage. Итак, мой друг, адресуйте с сегодняшнего дня письма туда.

Ваш П. Чайковский.

Завтра буду писать Вам.

56. Чайковский - Мекк

Вена,

26 ноября/8 декабря 1877 г.

Я все еще в Вене, дорогая Надежда Филаретовна! Вчера я получил известие, что сегодня (в субботу) мой человек выезжает из Москвы. Хотя я ему написал подробные наставления, как вести себя дорогой, но не могу себе представить, как, не зная ни единого иностранного слова, он совершит свой переезд зa границу. Думаю, что будет много трагикомических эпизодов. По временам мне приходит мысль, что с моей стороны не совсем благоразумно выписывать слугу из России. А с другой стороны, что же мне делать, если я знаю, что абсолютного одиночества перенести не могу? Кроме того, я знаю, что и братья будут покойны, если я буду не один. Не правда ли, что и Вы тоже советуете мне обеспечить себя от безусловного одиночества? Впрочем, Вы даже писали мне уже об этом. Несмотря на отвратительную погоду, несмотря на приближающийся час разлуки с братом, я провожу все последние дни приятно. Котек поселился в нашем отеле. Мы много играем в четыре руки и много толкуем про музыку. В будущее я не заглядываю и обольщаю себя надеждой, что все будет хорошо. Я суеверен, как и Вы. С некоторых пор во мне утвердилась мысль, что я нахожусь под покровительством если не провидения, то какого-то доброго духа, который ограждает меня от могущих угрожать мне бедствий. Еще будет много тяжелых минут, но в конце концов все будет хорошо...

Я слышал “Валькирию” Вагнера. Исполнение было превосходно. Оркестр превзошел сам себя; отличные певцы и певицы сделали все, чтобы выставить товар лицом, и все-таки было скучно. Какой Дон-Кихот этот Вагнер! К чему он выбивается из сил, гонится за чем-то невозможным, когда под рукой у него огромное дарование, из которого, если б он отдавался ему вполне и подчинялся его естественным стремлениям, он бы мог извлекать целое море музыкальной красоты? По моему мнению, Вагнер - симфонист по натуре. Этот человек наделен гениальным талантом, но его губит его тенденция, его вдохновение парализуется теорией, которую он изобрел и которую во что бы то ни стало хочет приложить к практике. Гоняясь за реальностью, правдивостью и рациональностью в опере, он совершенно упустил из виду музыку, которая по большей части блистает полным отсутствием в его последних четырех операх. Ибо я не могу назвать музыкой такие калейдоскопические, пестрые музыкальные кусочки, которые непрерывно следуют друг за другом, никогда не-приводя ни к чему и не давая Вам ни разу отдохнуть на какой-нибудь удобовоспринимаемой музыкальной форме. Ни одной широкой, законченной мелодии, ни единого раза певцу не дается простора. Он все время должен гоняться за оркестром и заботиться, как бы не пропустить свою нотку, имеющую в партитуре не большее значение, чем какая-нибудь нотка, назначенная для какой-нибудь четвертой волторны. А что он чудный симфонист, это не подлежит никакому сомнению. Я сейчас примером Вам докажу, до какой степени в нем симфонист преобладает над вокальным и вообще оперным композитором. Вы, вероятно, слыхивали в концертах его знаменитый “Wallkuhrenritt”. Что за грандиозная, чудная картина! Так и рисуешь себе этих диких исполинов, с громом и треском летающих по облакам на своих волшебных конях. Эта вещь в концерте всегда производит громадное впечатление. В театре, в виду картонных скал, тряпичных облаков, а также солдат, очень неловко проскакивающих через сцену на заднем плане, наконец в виду этого ничтожного театрального неба, претендующего изобразить нам громадные заоблачные выси, музыка теряет всю свою картинность. Следовательно, театр не усугубляет здесь впечатления, а действует как стакан холодной воды. Наконец, я не понимаю и никогда не понимал, почему признается, что “Niebelungen” составляют литературный chef-d'oeuvre. Как народная поэма - может быть, но как либретто - нет. Все эти Вотаны, Брунгильды, Фрики и т. д. так невозможны, так не человечны, так трудно принимать в них живое участие. Да и как мало жизни! Вотан битых три четверти часа делает выговор Брунгильде за ее ослушание. Какая скука! А все-таки бездна удивительно сильных отдельных красивых эпизодов чисто симфонического характера.

Вчера мы с Котеком изучали новую симфонию Брамса - композитора, которого в Германии возносят до небес. Я не понимаю его прелести. По-моему, темно, холодно и полно претензий на глубину без истинной глубины. Вообще, мне кажется, что Германия падает музыкально. Мне кажется, что теперь на сцену выступают французы. У них много теперь новых, сильных талантов. Слышал я недавно гениальную в своем роде музыку Делиба к балету “Сильвия”. Я уже прежде познакомился по клавираусцугу с этой чудной музыкой, но в великолепном исполнении венского оркестра она меня просто очаровала, особенно в первой части. “Озеро лебедей” - чистая дрянь в сравнении с “Сильвией”. Вообще за последние годы я не знаю ничего, что бы меня серьезно чаровало, кроме “Кармен” и балета Делиба. Может быть, и Россия скажет новое слово, вообще вся остальная Европа. Но в Германии положительный упадок. Вагнер великий представитель эпохи падения.

Прощайте, дорогой и милый друг. Напишу Вам если не завтра, то послезавтра.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Если это возможно, то не потрудитесь ли передать от меня нежный поцелуй Милочке?

57. Чайковский - Мекк

Вена,

27 ноября/9 декабря 1877 г.

Брат и Котек отправились в большой филармонический концерт, в котором идет, между прочим, великолепная, столь любимая мною Третья симфония Шумана. Я предпочел однако же остаться дома. Боюсь, что пришлось бы встретиться с некоторыми из знакомых здешних музыкантов, а стоит только одному из них увидеть меня, чтоб завтра мне пришлось побывать, по крайней мере, у десяти здешних музыкальных тузов, знакомиться с ними, благодарить за внимание (в прошлом году они без всякой просьбы с моей стороны включили в свою программу мою увертюру “Ромео и Юлия”, которая однако же была единодушно ошикана) и т. д. Я бы очень помог распространению своих сочинений за границей, если б делал визиты тузам и говорил им комплименты. Но, боже мой, до чего я это ненавижу! Если б знали, с каким оскорбительно покровительственным тоном они относятся к русскому музыканту! Так и читаешь в их глазах: “Хоть ты и русский, но я так добр и снисходителен, что удостаиваю тебя своим вниманием”. Господь с ними! В прошлом году мне пришлось быть, поневоле, у Листа. Он был учтив до тошноты, но с уст его не сходила улыбка, которая с величайшей ясностью говорила мне вышеподчеркнутую фразу. В настоящую минуту само собою разумеется, что меньше, чем когда-либо, я расположен ездить к этим господам на поклоны!

Как грустны военные известия! Только что я было успокоился насчет жребия войны, как вдруг громом меня сразило известие о взятии турками “Елены”! Если б Вы знали, как торжествуют и празднуют здешние газеты это известие. Как не сетовать на наших военачальников: неужели нельзя было предвидеть нападение Сулеймана!

Мои молодые люди вернулись из концерта и усиленно зовут итти обедать. До завтра, добрый и милый друг.

Ваш П. Чайковский.

58. Чайковский - Мекк

Вена,

29 ноября/11 декабря 1877 г.

Мне очень совестно, мой дорогой и милый друг! Я очень хорошо помню, что в последнем письме моем закончил словами: до завтра,а между тем это было три дня тому назад, и во все это время я не написал Вам ни одной строчки. Только сегодня в 10 3/4 брат мой уехал. Не буду распространяться о своих ощущениях по этому случаю: Вы их понимаете и без моего описания. Отъезд его замедлился вследствие различных задержек, которые пришлось испытать, прежде чем мой слуга мог получить паспорт. Наконец вчера в пять часов он приехал. Я очень ошибся как насчет тех неприятностей, которые вследствие незнания языка ему придется испытать, так и насчет того впечатления, которое заграница должна произвести на него. В качестве русского мужичка, столь же сметливого, сколько и смелого и не теряющегося ни при каких обстоятельствах, он совершил свой переезд так, как будто всю свою жизнь ездил из России за границу. Что касается впечатлений, то, по его мнению, дома в Вене гораздо хуже московских и вообще Москва не в пример лучше.

Грусть разлуки с братом значительно легче переносится мною вследствие известия о взятии Плевны. Я чуть не бросился в объятия к кельнеру, пришедшему вчера утром с кофе и со словами, что “Plevna ist gefallen” [“Плевна пала”.]. Судя по здешним газетам, Австрия ощущает себя как будто обиженной этим успехом и дуется на нас за то, что лучшая турецкая армия в плену.

Я было собирался сегодня же, в час пополудни, уехать в Венецию, но, во-первых, не имел времени собраться, возвратившись с проводов брата, а во-вторых, Котек, хотевший сегодня уехать вечером в Берлин, чувствует себя нездоровым, и я не хочу его оставить одного. Он так много выказывал мне беспредельной дружбы, что я не могу не платить ему тем же. Мне бы очень приятно было бы когда-нибудь распространиться в письме к Вам об этом добром, милом и талантливом мальчике, но не скрою от Вас, что меня стесняет боязнь коснуться предмета разговора, быть может, неприятного для Вас. Я до сих пор хорошенько не знаю, в чем он виноват перед Вами, но из некоторых признаков заключаю, что он как будто чувствует себя виноватым. Между тем, я очень привязался к нему, и мысль, что он Вам, может быть, чем-нибудь досадил, просто тяготит меня. Что касается его отношения к Вам, то достаточно сказать, что еще до того, как я познакомился с Вами, я уже питал к Вам самую горячую симпатию вследствие всего того, что он говорил мне про Вас. У него очень хорошее сердце и много искренности. Эта искренность, доходящая часто до наивности, всего более мне и нравится в нем.

Завтра в половине второго я еду в Венецию и по приезде тотчас же напишу Вам. Я намерен тотчас же после устройства своего жилья приняться за окончание симфонии, которую начал оркестровать еще в Каменке. Я не встану, пока не кончу. Работа эта очень привлекает меня. Котек, которому я играл кое-какие отрывки, был очень доволен; ему очень понравилось. Так как он правдив, то это было мне очень приятно.

До свиданья, дорогая Надежда Филаретовна.

Глубоко преданный друг

П. Чайковский.

59. Мекк - Чайковскому

1877 г. ноября 29 - 30. Москва.

Москва,

29 ноября 1877 г.

Как я рада, что Вы не отворачиваетесь от меня, не отталкиваете меня от себя, мой дорогой друг, а еще, напротив, с свойственною Вам деликатностью Вы стараетесь как бы утешить меня, поднять, вызвать во мне уцелевшие, как Вы предполагаете, обломки прежних верований, чтобы из них сложить что-нибудь. К сожалению,, как бы я ни желала быть похожею на сделанный Вами портрет, но это не я. Вы сомневаетесь в том, чтобы та profession de foi была прочна и доставляла мне спокойствие.

Напротив же, та религия, которую имеют люди верующие, не может быть прочна, потому что не может выдержать строгой критики разума, не может доставлять спокойствия, потому что человек чувствует нетвердую почву под ногами, колеблется, а моя религия так проста, так рациональна и неоспорима, что прочнее ее во мне ничего нет. С моею религией не надо примиряться, потому что в ней нет противоречий и неясностей, она примиряет с жизнью вполне, потому что указывает основательно, естественно и логично, что не может быть добра без зла, так же как не может быть и одного зла. Человек по своим природным свойствам попадает на тот или другой путь и затем, каковы бы ни были его убеждения, он должен искренно и неуклонно всю жизнь поступать соответственно им. Я не скажу, что человек должен иметь сердце, должен сострадать о ближнем, должен умиляться добром и возмущаться злом; ничего он не должен, потому что это все дается природою, развивается или не развивается жизнью. Если я вижу человека с сердцем и умом, я скажу с радостью: какой прекрасный человек, какое счастье встречать таких людей на своей дороге! Если я вижу человека без сердца и без убеждений, я скажу: какой гадкий человек, я никогда не хочу иметь с ним ничего общего, не потому, что он должен быть лучшим, а потому, что он есть дурной. Человек, у которого на основании природных свойств сложились убеждения и который никогда в жизни не изменяет им, если ему и не счастливится, не везет в жизни, - потому что. Вы знаете, я признаю такую силу, которую называю судьбой, - всегда в своих несчастиях найдет утешение в том, что о н иначе не мог поступить. По случаю твердости убеждений скажу Вам вещь, которая Вам также будет несимпатична, Петр Ильич, потому что я знаю, что Ваше отношение к этому предмету иное. Я враг всякой внешности, начиная с красоты лица до уважения общественного мнения включительно. Все, что не имеет нравственного или существенного смысла, мне антипатично, но до такой степени, что я считаю унизительным для человеческого достоинства придавать значение его внешнему виду. Когда я слышу, что говорят о человеке, одаренном высшими нравственными и умственными свойствами, как о лошади или о мебели, у которых ничего и быть не может, кроме внешней красоты, я возмущаюсь всем своим существом; я красоте не придаю абсолютно никакого значения в человеке. Вы скажете, быть может, что это потому, что я старуха, то я на это также сообщу Вам, Петр Ильич, что я не всегда была старухою, а мои убеждения равно уже окончательно во мне сложились, и если, быть может, также Вы думаете, что я и не мечтаю по причине старости, то я скажу Вам, что я мечтать перестала с семнадцатилетнего возраста, т. е. со времени выхода моего замуж.

Но я возвращаюсь к значению и действию внешности. Я связываю ее с твердостью убеждений, потому что люди именно легко подкупаются многими внешними предметами - и красотой, и обстановкой, и приличиями, и погоней за прогрессом, либерализмом, гуманностью, реализмом, материализмом, нигилизмом, глядя по тому, что в моде, демократизмом, революционными фантазиями, а уж перед общественным мнением ничто не устоит, перед фразою “что подумают об этом люди” все сводится к одной доктрине уважения общественного мнения. Ну, как же мне не тосковать, когда у меня так диаметрально противоположны взгляды общелюдским? А я бы презирала себя, если бы подделывалась под общественное мнение и изменила бы в чем бы то ни было свои поступки из боязни того, как найдут это люди.

Но, боже мой, как я отвлеклась от своего главного предмета. Извините, Петр Ильич. Я возвращаюсь к уверению Вас, что я всеми силами своих понятий люблю свою религию и не променяю ее ни на какие блага, потому что без нее они и невозможны для меня. Вы только поймите, Петр Ильич, в чем состоит моя религия, и Вы увидите, как она дорога, как необходима мне, а следовательно, и как прочна. Моя вера есть вера в добро и правду, как я их понимаю, - бескорыстные, неподкупные, искренние, и, если бы я могла потерять эту веру, я перестала бы жить. Моя же тоска, как Вы совершенно верно определяете, есть, так же как и у Вас, тоска по идеалу, иначе говоря, по тем истинам, которым я поклоняюсь, и происходит она не от шаткости моих верований, а от жажды осуществления этих идеалов и неудовлетворенности в этом отношении, потому что мой идеал такой чудак и так далек от того совершенства, которое создали так называемые идеалисты и к которому стремится все человечество, что на него никто не хочет быть похож. Так вот, когда общий строй жизни или отдельные личности оскорбляют, осмеивают, топчут в грязь мой идеал, мои дорогие верования, я тоскую, тоскую до отчаяния (как это было в Bellagio), пока все та же религия не приходит на помощь и не берет верх над всем. Отчуждение от людей происходит от разладицы моих понятий с общечеловеческими. Люди не сочувствуют моим убеждениям, а я не умею подделываться под них. Но моя религия от этого нисколько не страдает, напротив, как человека верующего поддерживает в минуты страдания вера, надежда, любовь к богу, так и меня поддерживает моя вера в добро, любовь к человечеству и надежда на лучшую будущность для него. Я так твердо верую в добро и правду (по-моему), что, если бы мне пришлось, как Галилею, выдержать за это пытку, я бы так же, как. он, отойдя от орудия пытки, сказала: “а все-таки вертится”. Я не на словах только готова вынести много, много за свою' религию и не отступлюсь от нее ни на шаг. Вы скажете, быть может, Петр Ильич, что богатым не приходится и выносить, то я напомню Вам, во-первых, что богатые еще больше, чем бедные, дорожат и общественным мнением, и судом света, и отношением к себе людей. Я же не подкупаюсь этим ничем, хотя и чувствую, что один в поле не воин. Бывает жутко подчас, но моя вера поддерживает меня, я не склоняю голову ни перед несправедливостью, ни порицанием, ни даже перед. насмешкою (которой так боятся все люди), я не боюсь ничьего суда, кроме своего собственного, и я уже говорила Вам, что меня даже ничто не раздражает, я не виню людей: они по-своему правы.

Второе скажу Вам, Петр Ильич, то, чего Вы, быть может, не предполагаете: ведь я не всегда была богата, большую часть своей жизни я была бедна, очень бедна, в особенности в один период моей жизни, о котором я Вам сейчас расскажу. Мой муж был инженер путей сообщения и служил на казенной службе, которая доставляла ему тысячу пятьсот рублей в год - единственные, на которые мы должны были существовать с пятью детьми и семейством моего мужа на руках. Не роскошно, как Вы видите... При этом я была кормилицею, нянькою, учительницей и швеей для моих детей, а также камердинером, бухгалтером, секретарем и помощником своего мужа. Хозяйство было, конечно, также все на моих руках. Работы было много, но я не тяготилась ею. Но вот что давило меня невыносимо. Я не знаю, Петр Ильич, знаете ли Вы, что такое казенная служба? Знаете ли, что при ней человек должен забыть, что у него есть разум, воля, человеческое достоинство, что он должен сделаться куклой, автоматом, - то вот этого-то положения моего мужа я не в состоянии была выносить и, наконец, стала просить, умолять его бросить службу, а на его замечание, что тогда нам нечего будет есть, я отвечала, что мы будем трудиться и не пропадем, но когда он, наконец, согласился исполнить мою неотступную просьбу и вышел в отставку, мы очутились в таком положении, что могли проживать только двадцать копеек в день на все. Тяжело было, но я ни одной минуты не жалела о том, что было сделано. Это было не последнее тяжкое положение в материальном отношении, а о нравственных страданиях, какие достались на мою долю в жизни, и говорить нельзя, и действительное, так сказать, существенное примирение я стала находить только с тех пор, как переменила религию. Я не могу сказать, что с приобретением ее я перестала страдать, - это было бы невозможно, потому что у человека есть горячая кровь, есть нервы, сердце. Да неужели Вы думаете, Петр Ильич, что люди верующие не страдают? Отчего же они плачут перед богом? И они и я находим облегчение в своей религии, только мне не надо ни у кого его выпрашивать, я в себе самой его нахожу...

Что касается Вашего недоверия к моему реализму, то, пожалуйста, Петр Ильич, понимайте его только так, как я понимаю, и тогда Вы увидите и сами, что я реалистка. Да уже на что же Вам больше, когда я красоте не поклоняюсь, и это у меня выведено из жизни. Давно, давно уже я из всех наблюдений вывела твердое убеждение, что она не только не приносит никакой пользы человечеству, но деморализует его. Как первое впечатление красоты есть печать пошлости, так и все последствия его безнравственны, часто бывают возмутительны.

Теперь Вы спрашиваете: неужели я музыку люблю, как Вы - огурцы или Икем? Нельзя же сравнивать два различные предмета. Музыку я люблю за то состояние, в-какое она меня приводит, а огурцы не приводят ни в какое, хотя все-таки первое есть физическое. Всякое то состояние, в котором не участвует разум, есть физическое. Теперь я Вас спрошу, Петр Ильич: неужели то состояние, в какое приводит человека бутылка Хереса, есть нравственное? Ведь люди его называют даже бeзнравственным, с чем я совсем несогласна; мне у Шумана весьма симпатично то, что он пил, я еще больше от этого сочувствую его тоске. Но я опять отвлекаюсь. Так вот, музыка меня приводит в то состояние, в какое стакан Хереса, и это состояние я нахожу самым высоким, самым восхитительным. Это стремление куда-то так загадочно, необъяснимо и вместе с тем так роскошно, упоительно, что с ним хотелось бы умереть. Я недавно играла со. скрипкою Ваше Andante из Первого квартета, и оно приводит меня всегда в такое состояние и оканчивается, дрожью по всем нервам, но я никогда не бываю удовлетворена исполнением того места, где тема идет в тоне Si bemol mineur. Мне кажется, что никто не понимает той отчаянной тоски, какая в нем выражается, зато у меня самой захватывает дыхание. Божественное искусство музыка, и вот где выражается божественная искра человеческой натуры! Не думайте, Петр Ильич, что это противоречие моей религии, - нет, напротив, я в ней-то и вижу начало той божественной искры, которая чувствуется в музыке; в моей-то религии и есть все самое благородное, самое правдивое и высокое, что есть в человеческой натуре, а музыка на эти-то свойства и действует. Я уверена, что если бы самый закоснелый разбойник в ту минуту, когда он поднял бы нож над какою-нибудь жертвою, услышал музыку, он бросил бы нож и заплакал, и это было бы чисто физиологическим актом. Я прилагаю Вам вырезку из газеты о любви солдат к музыке; но неужели на них она производит нравственное впечатление? По-моему, нет: они также испытывают высшее физическое наслаждение, хотя оно, несомненно, имеет нравственные последствия, - но в отдельных случаях под моментальным органическим впечатлением; вообще же не изменяет и не улучшает человеческой натуры. Самое убедительное доказательство этому мы видим в среде музыкантов. С Вами, Петр Ильич, я могу говорить не стесняясь об этой среде, потому что Вы не из нее возникли и никогда принадлежать к ней не будете. Вы музыкант по призванию, по вдохновению. Вы и родились не таким, как те, другие, и воспитывались по другим традициям, чем те господа, и выработали себе понятия под иными влияниями, чем они. А между ними-то как мало порядочных людей, и что замечательно, что чем больше генераций прошла музыкальная профессия, тем худшие продукты, как людей, она доставляет.

Но однако как я с Вами заговорилась. Извините, пожалуйста, мой дорогой, снисходительный друг. Я воображаю, как я Вам надоела, но после столь многих лет я в первый раз прошла воображением многое прошлое и в первый раз говорю о нем. Так Вы уж простите мне это увлечение, мой хороший друг.

От всего сердца благодарю Вас, дорогой Петр Ильич, за описание мне Вашего семейства. Как мила и трогательна Ваша взаимная привязанность с двумя юношами-близнецами, какое золотое сердце надо иметь тем, которые способны на такие чувства. Какими славными мне представляются Ваши любимчики Анатолий и Модест. Какие красивые имена!

Как много у меня с Вами общих чувств и общих взглядов. Как понятно и как сочувственно мне все, что Вы выражали по поводу войны и нашей милой родины. Даже Вы употребили точно такую же фразу, которую я и моя Юля очень часто говорим друг другу, находясь за границей, что “жить можно только в России”. Потом, Вы не любите Петербурга; я его также очень не люблю. Вы любите Москву; мы всею семьею очень любим ее, т.е. моею семьею, но не зятья: те отчаянные петербуржцы.

Работаете ли Вы теперь? Я с нетерпением буду ждать симфонию.

Послезавтра Симфоническое собрание. Танеев будет играть концерт Шумана А-moll'ный.

Н. фон-Мекк.

60. Чайковский - Мекк

Венеция,

2/14 декабря 1877 г.

Дорогая Надежда Филаретовна! Приехал сегодня в Венецию и нашел здесь Вашу телеграмму. Вы уже видели из моего венского письма, что и я ликовал по случаю взятия Плевны. Благодарю Вас за то, что при получении столь радостного известия Вы вспомнили обо мне. Сегодняшнее письмо мое будет очень кратко. Вчера и сегодня я настоящий мученик. Я знал, что буду тосковать о брате, но не знал, что это будет так сильно. Венеция, которая казалась мне так симпатична, пока я был с ним, сегодня произвела на меня впечатление чего-то мрачного, пустынного, могильно-скучного. То, что я теперь испытываю, трудно передать словами. Это ужасно! Дорогой я вспомнил, что ничего не отвечал Вам из Вены насчет доктора. Простите меня, мой милый друг, но я не был ни у одного доктора. Во-первых, все последнее время я чувствовал себя отлично. Во-вторых, я боюсь докторов вообще, а знаменитых в особенности. В-третьих, я, право, убедился в совершенной бесполезности посещения знаменитых врачей. Только напрасно промучаешься с ними. Гораздо охотнее я бы поговорил с простым, незнаменитым, но добросовестным и дружески расположенным ко мне врачом. В сущности, болезнь моя очень несложная, и самое главное для меня - гигиена. А в чем она должна состоять, я очень хорошо знаю и теперь буду по возможности следовать ей. Лучшим же лечением для меня - воды, которых зимой пить нельзя. Что касается мела, особенным образом приготовленного по рецепту парижского доктора, то это сущее шарлатанство. Конечно, мел, как всякая щелочь, есть хороший паллиатив для моей болезни, заключающейся в излишнем количестве отделяемых моим организмом кислот. Но к чему эти капсюли и вся эта процедура, прописанная им мне, когда так просто выпить стакан воды с ложкой соды, чтобы нейтрализировать кислоты? Простите за эти подробности, простите также, что я не исполнил Вашего желания. Даю Вам слово, что, если буду чувствовать себя худо, обращусь к врачу, а покамест буду воздерживаться от всего для меня вредного и надеюсь, что останусь еще долго в том отличном для моего здоровья фазисе, в котором нахожусь именно с тех пор, как я, убедившись в шарлатанстве парижской знаменитости, перестал следовать его предписанию.

Мне сегодня так ужасно грустно, что я не в состоянии больше писать Вам, милый и дорогой мой друг!

Простите меня.

Ваш П. Чайковский.

Как бесчестны итальянцы! Половину из всего, что мне обещал хозяин отеля, он не сделал и теперь уверяет, что не обещал мне ни лампы, ни большого стола, ни многих других нужных мне вещей.

61. Чайковский - Мекк

Венеция,

4/16 декабря 1877 г.

Милый и дорогой друг! Беру перо в руки и стыжусь, что опять приходится жаловаться на судьбу, изливать Вам тоску свою, стонать и плакать. Я стыжусь потому, что человек моих лет, имеющий возможность жить в волшебной Венеции, работать, видеть ежедневно чудные произведения искусства, словом, пользоваться всем тем, что составляет мечту любого европейца, прикованного к месту своей деятельности, не должен был бы, кажется, падать духом так часто. Я хотел дождаться, пока успокоюсь, чтобы писать Вам без обычных моих стенаний, но, кажется, этого дождусь не скоро! Писать же Вам неправду я не хочу и не могу.

Тем не менее, вот уж второй день, что я работаю над симфонией и работаю очень усидчиво. Я надеюсь, что эта работа выгонит мало-помалу из моего сердца тоску по милом брате. Как все здесь мне напоминает его! Как больно мне видеть и ходить по городу, где так недавно бродили мы с ним рядом!

Я получил от него телеграмму. Он уже в Каменке. Он телеграфирует, что все устраивается как нельзя лучше и что жена моя покидает, наконец, мою бедную сестру. Последняя обрадовала меня вчера длинным письмом. Она мало-помалу пришла к заключению, что, в конце концов, всякий, имевший бы безумие сочетаться браком с моей женой, ничего другого не мог бы сделать, как убежать от нее. Сестра долго боролась. В лице моей жены она сначала видела только оскорбленную и покинутую женщину и кругом обвиняла меня, несмотря на всю свою любовь и жалость ко мне. Она даже вообразила себе сначала в моей жене разные качества и достоинства, которых в ней не оказалось при ближайшем знакомстве. Она, впрочем, не заметила в ней и каких-нибудь крупных нравственных недостатков, нет, - но именно то отсутствие всякого присутствия, которое может быть хуже, чем какой-нибудь положительный недостаток.

То же самое пишет мне и мой зять. Оба эти письма доставили мне много удовольствия. Вследствие своей доброты и жалости к женщине, в самом деле жалкой, они оба сначала очень странно отнеслись ко мне, все стараясь дать мне понять, что я много наделал ей зла, точно будто я себя признавал ни в чем невиноватым. Сколько я им ни писал, что я сознаю всю неизмеримость своей, впрочем, невольной вины, они оба продолжали ставить мне на вид безумие моего поступка. Наконец, теперь только они признают, что, раз сделавши глупость, мне ничего другого не оставалось, как бежать. Сестра прямо говорит, что сначала она никак не могла простить мне, что, испортив свою жизнь, я испортил в то же время жизнь невинной и любящей женщины. Теперь она поняла, что любви никогда не было; было только желание выйти замуж. Простите, что в сотый раз пишу Вам все о том же.

Я получил также очень радостное известие, что первый акт “Онегина” привел в восторг моих товарищей, начиная с Рубинштейна. Я очень боялся их приговора. Это очень, очень приятно. А все-таки мне грустно, грустно ужасно. Брата нет со мной! Прощайте, дорогая Надежда Филаретовна.

Ваш П. Чайковский.

Письма Вашего еще не получал.

62. Чайковский - Мекк

Венеция,

5/17 декабря 1877 г.

Только что получил Ваше рекомендованное письмо. Благодарю, дорогая Надежда Филаретовна! Признаться сказать, начиная со вчерашнего дня, я начал бояться, что письмо пропало. Оно шло очень долго. Я уже был у банкира, который велел мне придти через три дня.

Читая Ваше сегодняшнее письмо, я очень раскаивался, что написал Вам из Вены опровержение Вашей теории, т. е. это было не опровержение, а отрицание того, что Ваша философия действительно в Вас имеется. Теперь я понимаю, что с моей стороны это было очень наивно и неловко. Люди склонны судить ближнего по своей мерке. Потому, что я не нахожу в своей душе силы выработать какие-нибудь прочные убеждения, потому, что я, как флюгер, верчусь между традиционной религией и критическими доводами разума, то непременно захотел, чтоб и Вы плавали вместе со мной по морю сомнения. Я и забыл тогда, что могут быть люди, как Спиноза, Гете [Кстати, читали ли Вы книгу Льюиса о Гете? Если нет, то прочтите. Какая громадная фигура! (Прим. Чайковского.)], Кант, которые сумели обойтись без религии. Я и забыл, что, не говоря уже об этих колоссах, существует бездна людей, сумевших создать себе гармонический строй идей, заменивших им религию. Мне остается завидовать этим людям. Мне кажется, что я обречен целую жизнь сомневаться и искать выхода из противоречий. Вообще мое поползновение сравнить себя с Вами было очень неудачно. Из всего, что Вы мне писали, из некоторых биографических подробностей, сообщенных Вами в сегодняшнем письме, я пришел к заключению, что Вы, без всякого сомнения, человек с сильным характером, с непреклонной волей. Мне очень ясно стало, что такая цельная, сильная натура, как Ваша, не могла не притти к каким-нибудь твердым убеждениям. До какой степени в сравнении с Вами я слаб, неспособен к борьбе, нерешителен, жалок! Это я говорю вовсе не с целью кокетничать своим самоунижением, а вследствие действительного сознания всей дряблости и слабости своей души. В эту минуту мне кажется, что Вы должны были из моих признаний вывести то же самое заключение, и мне совестно перед Вами. Я испытываю перед Вами чувство, подобное тому, которое охватывает человека крошечного роста, разговаривающего с человеком огромного роста. Это не фраза. После всего того, что я прочел в Вашем письме, мое уважение, моя любовь к Вам сделались, если можно, еще сильнее, но вместе с тем я с неотразимою очевидностью сознал свою ничтожность.

Многое из того, что Вы пишете, мне чрезвычайно симпатично. Мне нравится Ваше горделивое отношение к общественному мнению. Когда я был в своем нормальном состоянии, когда я еще не был надломлен, как теперь, уверяю Вас, что мое презрение к “qu' en dira-t-on” [“что об этом окажут”] было, по меньшей мере, так же сильно, как Ваше. Теперь, сознаюсь, я как будто стал чувствительнее в этом отношении. Впрочем, я болен, т. е. болен нравственно. Притом же, я всегда ненавидел публичность, всегда огорчался, когда видел, что мною много занимаются. А так как история моей женитьбы, мое бегство и болезнь не могли не навострить языков, то это меня раздражало. К сожалению, моя деятельность как артиста сопряжена с публичностью, и роль постороннего, никого не интересующего созерцателя для меня невозможна. Отчего Вы говорите, что мы расходимся с Вами относительно человеческой красоты? Отчего Вы думаете, что я отвожу ей большое место при оценке человека? Да, красота человека, конечно, влияет на меня! Но что такое человеческая красота? Ведь это понятие чисто относительное и не имеющее ничего общего с абсолютной красотой, проявляющейся в искусстве. У французов существует вульгарное, но очень верное определение человеческой красоты: “beau qui plait” [“прекрасен тот, кто нравится”]. Но ведь plaire [нравиться] может лицо и некрасивое, и с этим фактом мы встречаемся ежеминутно! Скажу больше. Лица, обладающие красотой в классическом смысле, редко нравятся. В лице человека, в его походке, манерах, движениях, взгляде нравится что-то неуловимое, не поддающееся определению. В сущности, это “нeчто” есть отражение духовной красоты. В этом смысле я, конечно, поддаюсь легко обаятельному действию внешности человека. Следовательно, относительно взгляда на красоту людей существует недоразумение в словах. Под красотой человека разумеется внешнее отражение его внутренних качеств, но слова для этой внешности не существует.

В Вашем письме есть только одно, с чем я никогда не соглашусь, это Ваш взгляд на музыку. Особенно мне не нравится Ваше сравнение музыки с опьянением. Мне кажется, что это ложно. Человек прибегает к вину, чтобы обмануть себя, доставить себе иллюзию довольства и счастья. И дорогой ценой достается ему этот обман! Реакция бывает ужасна. Но как бы то ни было, вино доставляет, правда, минутное забвение горя и тоски - и только. Разве таково действие музыки? Она - не обман, она - откровение. И в том именно ее победоносная сила, что она открывает нам недоступные ни в какой другой сфере элементы красоты, созерцание которых не временно, а навсегда мирит нас с жизнью. Она просветляет и радует. Уловить и проследить процесс музыкального наслаждения очень трудно, но с опьянением оно не имеет ничего общего. Во всяком случае, это не физиологическое явление. Само собою разумеется, что нервы, следовательно материальные органы, участвуют в воспринятой музыкального впечатления, и в этом смысле музыка услаждает наше тело. Но ведь известно, что провести резкое разграничение между материальной и духовной сторонами человека очень трудно.

Ведь и мышление есть тоже физиологический процесс, ибо оно принадлежит к функциям мозга. Впрочем, здесь все дело в словах. Как бы мы различно ни объясняли себе значение музыкального наслаждения, но одно несомненно, это то, что мы любим с Вами музыку одинаково сильно. Роль ее в наших жизнях одинакова. Этого для меня совершенно достаточно. Мне приятно, что Вы так горячо любите и называете божественным то искусство, которому я посвятил свою жизнь.

Мне ужасно нравится в Вашей философии взгляд на добро и зло в людях. Взгляд этот несколько фаталистичен, но полон самой христианской снисходительности к порокам и недостаткам ближнего. Вы совершенно правы, говоря, что нелепо требовать от человека, которому не дано добродетелей и ума, чтоб он сделался добр и умен. Здесь я опять натыкаюсь на кидающуюся в глаза разницу между Вашей индивидуальностью, принадлежащею к самому высшему разбору, и моей, всецело принадлежащей к категории низменных и слабых натур, несмотря на то, что природа наделила меня музыкальным дарованием. Я всегда заставлял себя смотреть на зло человеческой натуры как на неизбежное отрицание добра. Исходя из этой (если не ошибаюсь, выясненной Спинозой) точки зрения, мне бы следовало никогда не поддаваться чувствам злобы, ненависти. Между тем, на практике оказывается, что я злюсь, ненавижу, негодую на людей так же точно, как человек, которому никогда не приходила в голову мысль о том, что каждый его ближний действует согласно указаниям его фатума. Я наверное знаю, что Вы недоступны мелким чувствам злобы и мстительности. Это мне ясно из всего, что я о Вас знаю и от Вас самих и от других. Вы уклоняетесь от удара, наносимого ближним, а не отплачиваете ему более сильным ударом. Словом, свою философию Вы проводите и на практике. А у меня опять та же раздвоенность: думаю одно, а делаю другое.

Очевидное доказательство вышеизложенному я Вам представлю сейчас. У меня есть один друг, некто Кондратьев, человек очень милый, приятный в обращении, но страдающий одним недостатком - эгоизмом. Этот эгоизм проявляется в нем в таких милых, джентльменских формах, что нельзя на него долго сердиться. В сентябре, когда я, перед своей болезнью, погибал в Москве с отчаяния и в пароксизме горя искал в ком-нибудь поддержки, случилось, что этот Кондратьев, живущий в деревне, в Харьковской губернии, написал мне письмо, как всегда наполненное изъявлениями самой горячей дружбы. Братьям я не хотел открываться, опасаясь смертельно огорчить их. Чаша была переполнена. Я написал Кондратьеву письмо, в котором изложил весь ужас и всю безнадежность моего положения. Смысл этого письма, читаемый, конечно, между строчками, был такой: “Я погибаю, - спаси меня, поддержи и спеши!” Он человек очень состоятельный, совершенно свободный и готовый, по его словам, на всякие жертвы для друга. Я был убежден, что он явится ко мне на помощь. Потом произошло то, что Вы знаете. Уже в Кларенс мне доставили письмо его, пришедшее в Москву через неделю после моего бегства. В письме этом мой друг очень сожалеет меня и в конце пишет: “Молись, друг мой,молись.Бог поможет тебе выйти из этого положения”. Дешево и сердито отделался! Сегодня ночью я читал третий том чудного романа Тэккерея: “Пeндeннис”. Там есть одно живым выставленное лицо майора, Пенденниса, очень часто напоминавшее мне Кондратьева. Случилось, что один эпизод особенно резко нарисовал мне моего друга. Я вскочил с постели и тотчас же написал ему письмо, где с совершенно излишнею горячностью напал на него с орудием насмешки, сквозь которую сквозила злость. Прочтя Ваше письмо, мне стало стыдно. Я тотчас же написал ему другое, прося простить меня за неумеренную и неуместную горячность. Вот видите, какое благодетельное влияние имеете Вы на меня, лучший друг мой, мое провидение и утешение?

В конце письма сообщу Вам о полученном мною известии, наполнившем меня самою сильною радостью. Брат Модест пишет, что отец его ученика посылает их обоих за границу. Это должно совершиться в скором времени. Я так рад, что не умею Вам выразить. Случилось это так. Когда брат Анатолий уехал, и я, проводив его, остался в Вене, на меня нашла отчаянная тоска. Вдруг в голове блеснула мысль, которую я тотчас же привел в исполнение. Я написал Конpад и письмо, прося его извинить меня, если просьба безумна, и, в случае неисполнения моего желания, ничего не говорить об этом брату. В письме этом, говоря о своем одиночестве, я прямо прошу Конради послать за границу своего сына с братом. Мальчик очень. слабенький, и ему прежние зимние поездки приносили много. пользы. Я употребил все свое красноречие, чтоб убедить Конради. Результатом этого была следующая телеграмма, полученная мною вчера от брата: “Tu as vaincu Conrady. Pars apres couches avec Nicolas a l'etranger” [“Ты победил Конради.Отправляюсь с Колей за границу после родов”.]. Чтобы Вы знали, что означает apres couche s, я должен прибавить, что M-me Конради на днях должна разрешиться от бремени. Само собою разумеется, что родители мальчика не могут отпустить его, пока у него не появится брат или сестра. Итак, недели через две-три я буду иметь возможность жить с милым братом и его учеником, которого я ужасно люблю. Нельзя себе представить, до чего этот бедный ребенок мил, умен, добр, нежен. Его привязанность к брату выше всякой меры. Видеть их вместе трогательно. Я донельзя счастлив. Благодарю Вас, мой дорогой друг, за предложение высылать мне “Моск[овские] вед[омости]”. Это было бы очень приятно, но мой беспокойный нрав не дает мне долго сидеть на месте, и я боюсь даже на один месяц абонироваться на газету. Но вот у меня какая к Вам убедительная просьба. Я большой любитель чтения журналов, посвященных прошлому. В Москве я получал “Русский архив”, “Русскую старину” и “Древнюю и новую Россию”, но в нынешнем году я их не выписывал потому, что мог читать их даром. Не будете ли Вы так добры приказать выслать мне покамест один из этих трех журналов за нынешний год. Я бы был очень, очень счастлив, если б Вы доставили мне возможность прочитать “Русскую старину”. Не беспокою я Вас этою просьбой? Извините за бесцеремонность.

“Персидские песни” Рубинштейна написаны на немецкий текст поэта Боденштедта. Этот Боденштедт (переводчик Лермонтова и Пушкина) сочинил несколько стихотворений в подражание Гафизу и выставил вымышленное им имя Мирзы Шаффи, воображаемого автора персидских оригинальных пьес. Между тем, мне лично известно, что Боденштедт (с которым я познакомился в прошлом году в Байрейте) персидского языка не знает. Я же переводил с немецкого текста. Неужели на нотах сказано: “перевод с персидского”? Если да, то я в этом не виноват, но это мне неприятно.

До свиданья, дорогая Надежда Филаретовна. Я теперь усердно работаю над симфонией. Первая часть почти готова. Могу сказать с уверенностью, что это лучшее мое сочинение. Преданный и благодарный друг

Ваш П. Чайковский.

Ради бога, простите меня за мое маранье.

63. Чайковский - Мекк

Венеция,

9/21 декабря 1877 г.

Я не только усидчиво занимаюсь над инструментовкой нашей симфонии, но поглощен этой работой. Никогда еще никакое из прежних оркестровых моих сочинений не стоило мне столько труда, но и никогда еще я с такою любовью не относился к какой-либо своей вещи. Я испытал приятный сюрприз, принявшись за работу. Сначала я писал больше ради того, что нужно же, наконец, окончить симфонию, как бы это трудно ни было. Но мало-помалу мной овладевало увлечение, и теперь мне трудно отрываться от работы. Дорогая, милая Надежда Филаретовна, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что эта симфония недюжинная вещь, что она лучшее из всего, что я до сих пор сделал. Как я рад, что она наша и что, слушая ее, Вы будете знать, что при каждом такте ее я думал о Вас. Если б не Вы, была ли бы она когда-нибудь окончена? В Москве, когда я думал, что для меня все кончено, я сделал на черновой рукописи следующую надпись, о которой забыл, и только теперь, принявшись за работу, нашел ее. Я надписал на заголовке: “В случае моей смерти поручаю передать эту тетрадь Н. Ф. фон-Мeкк”. Я хотел, чтоб Вы сохранили рукопись моего последнего сочинения. Теперь я не только жив, невредим, но, благодаря Вам, могу всецело отдаться работе, сознавая, что из-под пера выходит вещь, которой, мне кажется, суждено не быть забытой. Впрочем, очень может быть, что я ошибаюсь; увлечение своим последним сочинением свойственно, кажется, всем артистам.

Как бы то ни было, но я в эту минуту чрезвычайно ободрился благодаря интересной и увлекательной работе. Я очень равнодушно переношу разные маленькие неприятности, которые мне устраивает хозяин отеля. Во-первых, он отдал мне в наем две маленькие комнатки в четвертом этаже, когда оказывается, что за ту же цену живут другие ниже. Во-вторых, на том основании. что я приехал 14-го, а хотел приехать 12-го, он заставил меня заплатить полный пансион за 12-е и 13-е число. В-третьих, в счету сегодня оказались разные неожиданные надбавки; в-четвертых, кормит очень плохо; в-пятых, за дрова берет ужасно дорого и т. д. и т. д. Словом, отель оказался очень скверным, но переезжать я уже не буду, пока не разъяснится вопрос о приезде брата.

Дорогой друг мой, не сердитесь, если до окончания работы я буду писать Вам несколько реже и меньше. Я так устаю от работы, что вечером мне даже читать трудно, и глаза побаливают. Погода стоит восхитительная, но очень холодная. Только вчера появились облачка, но сегодня опять ясно. До свидания. Любящий и глубоко преданный

П. Чайковский.

64. Чайковский - Мекк

Венеция,

12/24 декабря 1877 г.

Дорогая Надежда Филаретовна! Сегодня я получил радостное и уже решительное известие, что брат мой Модест вместе с своим милым воспитанником едет ко мне. Конради (отец ребенка), отпуская ко мне своего сына с своим воспитателем, потребовал, чтоб я поселился в месте, климат которого был бы подходящ к гигиене слабого мальчика. Он предложил Сан Pемо, около Ментоны, в котором можно устроиться очень удобно, так как в последнее время там настроено много пансионов и гостиниц. Там тепло, воздух здоровый и чистый, местоположение великолепное и жизнь простая, без светских забав и шума. Я не имею ничего против этого выбора. Во всем этом только одна маленькая неприятность, это, что придется оторваться от работы, в которую я теперь так безраздельно углубился. Дня три или четыре придется потерять. Но зато сколько радости, сколько отрады будет мне жить с милым братом, который, к тому же, не будет нисколько отвлечен от своего дела! Со стороны Конради этот поступок до того мил, что я не знаю, как ему выразить свою благодарность!

Никаких событий, достойных быть отмеченными в мою хронику, в последние дни не происходит. Венеция перед праздником значительно оживилась. Вечером очень весело пройтись по главным узеньким улицам, ярко освещенным и наполненным народом. На всех площадях выставлены палатки, столики с самыми разнообразными товарами. Большинство этих товаров имеет общее всей Венеции и всему венецианскому свойство издавать зловоние, вследствие чего воздух стал положительно отравлен; нельзя окна отворить. Погода опять стоит великолепная, ясная, а сегодня даже жарко на солнце.

Я получил вчера письмо от брата Анатолия, письмо самого успокоительного свойства. В Каменке меня любят по-прежнему; я совершенно утешен с этой стороны. Ведь мне все казалось, что меня там только жалеют. Это было мне очень горько. В последнее время я уже стал получать письма оттуда, весьма меня успокоившие; но все, что мне пишет брат мой, окончательно возвратило в меня уверенность, что все каменские жители, составляющие группу людей, очень, очень дорогих для меня, простили мне все и поняли, что я действовал в каком-то ослеплении и что вина моя была невольная. Жена моя еще там.

Она выразила моему брату желание идти в сестры милосердия. Брат взялся хлопотать об этом. Не стану вдаваться в подробности, но все, что я узнаю тeперь о ней, действует самым благотворным образом на мою совесть. Она может быть вполне спокойна.

Сегодня я уже приступил к второй половине второй части симфонии. Работа с каждым часом делается легче. Я надеюсь, что, несмотря на перерыв, окончу все к нашему новому году. Начиная с сегодняшнего дня, т. е. со дня получения моего письма, прошу, мой дорогой друг, считать уже меня жителем Сан-Ремо и адресовать мне письма туда, покамест в poste restante (Italie Septentrionale, San Remo pres Menton).

До свиданья, дорогая Надежда Филаретовна!

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Если придет сюда письмо или посылка после моего отъезда, то мне перешлют в San Remo. Я еду отсюда в-самом конце этой недели.

65. Мекк - Чайковскому

1877 г. декабря 12 - 14. Москва.

Москва,

12 декабря 1877 г.

Я думаю, что это письмо найдет Вас уже в Венеции, дорогой мой Петр Ильич, что Вы уже получили ma lettre chargee и не исполнившую своего назначения телеграмму о взятии Плевны, которою я так хотела первая Вас обрадовать.

Я никогда не видывала до сих пор, чтобы люди, не связанные узами крови и воспитания, имели такое сходство вкусов, чувств, симпатий, внутренних отношений, как у меня с Вами, дорогой друг мой. Наши патриотические чувства не только одного характера, одной меры, но даже одинаковых проявлений. Наше чувство к музыке инстинктивно, внутренне совсем одно и то же, а только мы расходимся в определении названия этому чувству.

Все, что Вы говорили о Вагнере, о падении немецкой музыки, о Брамсе, о движении искусства у нас в России, все это привело меня в восторг, потому что указало мне, что наши мысли до того сходятся, что даже в одно и то же время приходят в голову: я только что на днях, разговаривая с Юлею о Брамсе, по поводу предполагавшейся к исполнению его симфонии, о музыке вообще и о положении музыкального искусства в разных странах, выражала, что я хочу в музыке жизни, чувств, живых выражений и представлений и что терпеть не могу в ней сухих теорий, философских проповедей или щеголяния знанием ее, что превращает некоторые сочинения в упражнения в модуляциях, где пестрота такая, что делается головокружение, чем, к сожалению, особенно часто злоупотребляет новейшая музыка. О Брамсе я говорила, что не люблю его. Вагнера терпеть не могу, а что теперь именно русская музыка выдвигается вперед. Я только не ставила, как Вы, на ранней очереди французскую музыку, потому что, мне кажется, она долго не подвинется вперед: французы так упорно держатся старого классицизма, что даже у себя тормозят всякое движение вперед. На это ведь уже жаловался Берлиоз в своих мемуарах, и как мы видим, что даже ни Гуно, ни Массене, при всем уважении к ним их соотечественников, не могли дать общего толчка музыке. Инструментовать-то они могут хорошо, но в своей концепции все держатся на старых началах. Оно, пожалуй, хорошо, во всяком случае лучше, чем пересолить в нововведениях, но положение-то все-таки неподвижное. А у нас-то, в России, как подвинулось искусство за последнее время! Хотя, правда, у многих наших новаторов ум за разум зашел, но все-таки, значит, ум работает. Вот я из наших композиторов никак не могу оценить Римского-Корсакова; по-моему, у него-то жизни нет. “Хороший контрапунктист”, - да что же в этом, это хорошо для того, чтобы давать и поправлять задачи в консерватории, а в музыке, в сочинении они должны иметь жизненный смысл, иначе они также будут exercice'ами в контрапункте. Я в его музыке слышу человека, конечно, сведущего, но в высшей степени самолюбивого и без сердца. Просветите меня, Петр Ильич, относительно его. У Бородина, мне кажется, и не было большого ума, и тот за разум заехал. Кюи способный, но развращенный музыкант, а Мусоргский, - ну, тот уж совсем отпетый.

А вот я люблю Направника, очень люблю Рубинштейна (Антона) и обожаю Вас, мой милый друг.

Вы пишете, что Вашею оперою довольны. Еще бы не были довольны: ведь не басурмане же они в музыке (но только в музыке, впрочем).

Вот перечень моих отношений к нашим композиторам; исправьте их, Петр Ильич, где неверно, кроме самого последнего, потому что это уже мною прочувствовано, обдумано, и любовь эта вошла мне в плоть и кровь, сделалась свойством, потребностью моей натуры, и потерять ее было бы для меня - заболеть нравственным смертельным недугом, потерять в жизни жизнь.

С каким восторгом я читала также в Вашем письме об антипатии к знакомствам и заискиванию у разных тузов. Боже мой, мы все чувствуем одинаково, мы даже ошибаемся одинаково!

Как я завидую Вам, что Вы в Венеции, Петр Ильич! Я с каждым годом труднее переношу нашу русскую зиму, и в нынешнем году я только и выезжаю в Симфоническое собрание, и то с кашлем и насморком. На днях праздновались консерваторией именины Николая Григорьевича, но не в самый день именин, а почему-то отложено было до 10-го числа. Вот в этом человеке, т. е. в Рубинштейне, я очень дорого ценю его неутомимую деятельность на музыкальном поприще и проявление русского патриотизма. Но знаете,.Петр Ильич, чего я не могу простить ему? - это его отношения к консерватории. Прежде, давно, я ужасно высоко ставила в нем ту заслугу, что он устроил консерваторию в Москве; я считала ее настоящим храмом божественного искусства. Но с тех пор, как я узнала, года три назад, и теперь окончательно убедилась в том, что такое составляет консерватория для Рубинштейна и что он создал в ней, я разочаровалась в его подвиге и не могу простить ему такой профанации искусства. Он, который мог сделать из консерватории все, что бы ни захотел, он поставил и держит ее на такой низкой ступени нравственности, которая оскверняет искусство, отнимает у него первые и необходимые права его: свободу, вдохновение, неподкупность! Он в своей консерватории устраивает только удовлетворение своему деспотизму, тщеславию, мелкой злобе и многим, многим мелким чувствам. Это мне ужасно больно, этим возмущаются все мои нравственные понятия, вся моя любовь к музыке.

В прошлом Симфоническом собрании солистом был выставлен Бродский. Он играл концерт Бетховена на моей скрипке (у меня есть хороший Страдивариус из Парижа); играл он очень хорошо и получил много аплодисментов.

Знаете Вы, Петр Ильич, увертюру Визе “Patrie!”? Она изображает битву Костюшко с русскими при Рацлавицах. Это очень хорошая музыка, но, мне кажется, недостаточно развита. Как картина она не довольно жива, не рельефна, по внутреннему содержанию не довольно глубока, вообще не закончена, слишком эскизна. Я не знаю, Петр Ильич, понимаете ли Вы, что я хочу сказать; я не умею технически музыкально выражаться.

Прилагаю Вам здесь, Петр Ильич, маленькую вырезку из фельетона “Голоса”, в котором Вы найдете несколько слов о Ваших вариациях для виолончели на тему “Рококо”. Хотя сказано слишком мало, но слышно, что вполне искренно. Но забавно в этой вырезке, что он так наивно поверил тому, что увертюра Визе написана им на свое отечество после франко-прусской войны.

А балета “Sylvia” я здесь не могла достать. Поручила выписать, да не знаю, исполнят ли это.

У моей Юли недавно произошло очень забавное столкновение с ее учителем пения, итальянцем Фензи, и как Вы думаете, за что? - за новую музыку, отчасти и за Вашу. Надо Вам сказать, что г. Фензи - старик, очень хороший музыкант, но самой ярой итальянской школы, которой он предан всей душою. Занимались они, конечно, преимущественно итальянскою музыкою, иногда старою немецкою, и из русских композиторов он очень любит Глинку. Юля же очень любит Ваши романсы, она много их поет, но разученных без учителя, и я ей аккомпанирую. Ей все хотелось просветить Фензи по части Вашей музыки, вследствие этого у них являлись частые споры, и хотя она пела с ним Ваши романсы и Рубинштейна, но это никогда не обходилось без споров.

При одном из таких прений он взял несколько сочинений к себе для просмотра и с того дня пропал. Прошло две недели, он не показывается. Я сказала Юле, чтобы она послала узнать, жив ли он. В ответ на это принесли письмо, которое так забавно, что я в подлиннике посылаю Вам его; я уверена, что Вы не будете в претензии за его взгляд. Мне его поступок весьма симпатичен. Он так тверд в своем музыкальном принципе, что лучше захотел потерять заработок, чем действовать против него. Вообще, я совершенно согласна с его требованиями для вокальных сочинений, но я нахожу, что они излишни относительно Ваших сочинений. То, что он говорит, может вполне относиться к Вагнеру, но в Ваших вокальных сочинениях есть все, что требует справедливость и задача. У Вас прелестные мелодии, с роскошною гармонизациею, и тут в нем оскорбляется уже не столько музыкант, сколько итальянец, взращенный на одних мелодиях, а он еще такой типичный итальянец, живой, увлекающийся, неугомонный. В ответ на его письмо я поручила Юле написать ему, что было бы очень печально прекратить уроки с ним, поэтому она просит его продолжать их и обещает вполне подчиняться его выбору пьес.

Право, Петр Ильич, я не знаю, что мне делать, чтобы не писать Вам таких длинных писем; я думаю, они Вам ужасно надоедают. Извините, мой милый, хороший друг, но в этом столько счастья для меня, что трудно удержаться. Всем сердцем Вас любящая

Н. фон-Мекк.

Р. S. Пожалуйста, Петр Ильич, пришлите назад письмо Фензи.

Сегодня я получила Ваше письмо от 5 декабря и очень, очень благодарю за него. Но как безобразно долго идут письма. Я только на седьмой день получаю Ваши.

Как я обрадовалась известию, что Ваш брат Модест приедет к Вам. Слава богу, теперь я спокойнее за Вас, лишь бы он скорей приехал.

Были ли Вы, Петр Ильич, в Giardino Pubblico? Если нет, то съездите туда, там очень мило. Потом ведь там есть большой театр и оперные представления. Недавно там пела или, быть может, поет еще и теперь Патти Аделина, но, как пишут, она не понравилась публике, а от ее мужа Николини в восторге.

В Симфоническом собрании на послезавтра назначена к исполнению симфония Брамса, а солистом выпускают Вильборга. Играть будет концерт Рубинштейна С-moll'ный.

Если Вы соскучитесь в Венеции, Петр Ильич, то поезжайте в Bellagio; там так хорошо, что я не могу вспоминать без замирания сердца. Счастливый Вы, Вам тепло, а у нас так холодно, что я совсем изнемогаю; впрочем, мороз от 6 до 10°.

Н. М.

66. Чайковский - Мекк

Милан,

16/28 декабря 1877 г.

Сегодня утром я покинул Венецию. Нельзя сказать, чтоб город этот отличался веселым характером. Напротив, общее впечатление, оставляемое им, какое-то меланхолическое. Это руины. Когда едешь по Большому каналу и смотришь на устаревшие дворцы, где некогда было столько блеску и шуму, а теперь или пустота или гостиница, и притом пустая, как все венецианские гостиницы в это время года, делается грустно и жалко блестящего прошлого, от которого остались только гондолы той же формы. Но когда-то в них сидели венецианские патриции и патрицианки, а теперь штатские господа и дамы в шубах. Гостиница, в которой я стоял, до того была пуста, что в последнюю неделю имела всего двух обитателей, и то в четвертом этаже; это были я и мой Алексей. Во время праздников город несколько оживился, но и то не надолго. Оживление дошло до апогея в сочельник, когда все улицы были наполнены массою покупателей. В самый праздник магазины были заперты. Теперь только, приехавши после двухнедельного пребывания в Венеции в шумный и оживленный Милан, я почувствовал несравненную оригинальность Венеции. В сумме, несмотря на недостатки гостиницы, в которую я попал, она, т. е. Венеция, оставила во мне очень приятное воспоминание. Несомненно то, что в эти две недели мое здоровье, и душевное и телесное, находилось в превосходном состоянии. Немалое значение в этом отношении имеет симфония. Эта работа очень ободрила меня. Я сознаю теперь, что стоило выздороветь, стоило возвратиться к своему почти нормальному состоянию. В первые дни я до безумия тосковал о брате Толе, но когда получил известие о предстоящем приезде другого брата и когда погрузился в работу, я вдруг почувствовал себя вполне покойным. В настоящее время три части готовы. Не знаю, долго ли продлится мое увлечение последней своей работой, но теперь мне кажется, что эти три части составляют венец всей моей музыкальной деятельности. Читаете ли Вы между строчками, кому я должен быть благодарен за то, что мог приступить к этой работе? Говорить ли Вам, что эта благодарность безгранична, искренно горяча! Лучше не буду говорить. Само собой понимается.

Я приехал в Милан в четыре часа. Успел погулять по милому городу, а вечером был в. театре, к несчастию не в La Scala, которая сегодня заперта, а в Dali Verme, где четыре года тому назад шла “Жизнь за царя”. Сегодня шла опера Маркетти “Рюи-Блаз”. Опера эта пользуется в Италии повсеместным успехом уже несколько лет, и я ожидал найти в ней что-нибудь интересное. Оказалось, что это самая бездарная, пошлая копия с Верди, без той силы и той искренней теплоты, которою отличается грубоватое, но сильное творчество этого последнего. Исполнение ниже посредственности. По поводу исполнения этой оперы мне приходили в голову грустные мысли. Там есть молодая королева, в которую все влюблены. Артистка, исполнявшая эту роль, очень добросовестная: она делала все, что могла. Но как мало она была похожа на изящную царственную женщину, имеющую свойство очаровывать всех мужчин, которые с ней сталкиваются! А герой, Рюи-Блаз! Опять-таки пел он совсем недурно, но вместо юноши, красивого и изящного героя, это был настоящий лакей. Никакой иллюзии. Я думал о своей опере. Где я найду Татьяну, ту, которую воображал Пушкин и которую я пытался иллюстрировать музыкально? Где будет тот артист, который хоть несколько подойдет к идеалу Онегина, этого холодного дэнди, до мозга костей проникнутого светскою бонтонностью? Откуда возьмется Ленский, восемнадцатилетний юноша с густыми кудрями, с порывистыми и оригинальными приемами молодого поэта a la Шиллер? Как опошлится прелестная картинка Пушкина, когда она перенесется на сцену с ее рутиной, с ее бестолковыми традициями, с ее ветеранами и ветераншами, которые без всякого стыда берутся, подобно Александровой, Коммисаржевскому и tutti quanti [тому подобным], за роли шестнадцатилетних девушек и безбородых юношей! Мораль следующая. Писать инструментальную музыку гораздо приятнее: меньше разочарований. Сколько мне пришлось вытерпеть при постановке моих опер, особенно “Вакулы”! Между тем, что я воображал, и тем, что вышло на сцене Мариинского театра, нет ничего общего. Что за Оксана, что за Вакула! Вы их видели. После оперы шел очень забавный балет с превращениями, арлекином и всякого рода неожиданностями, но с возмутительно пошлой музыкой. Это однако ж не помешало мне забавляться, тогда как опера и ее исполнение скорее раздражали меня. А “Рюи-Блаз” - превосходный сюжет для оперы.

Завтра утром пойду в собор, которым уже сегодня я восхищался снаружи. Что за грандиозное здание, и как жаль, что оно недостаточно открыто! Хороша также галерея. В 6 часов вечера отправлюсь дальше, т. е. в Геную (в которой мне очень хочется остановиться, но я еще не решил этого), а оттуда в Сан-Ремо.

Вообще мне теперь стало очень хорошо. Как я рад, что избавляю Вас от моих иеремиад, мой дорогой друг! Как мне теперь досадно, что еще так недавно я из Венеции жаловался Вам на судьбу. В сущности, мне следует не жаловаться, а благодарить. Все мои невзгоды я навлек на себя сам.

Из Венеции я вывез с собою очень милую песенку. Вообще в Италии я испытал два приятных музыкальных впечатления. Одно во Флоренции, - не помню, писал ли я Вам об этом. Мы с братом услышали вечером на улице пение и увидели толпу, в которую и пробрались. Оказалось, что пел мальчик лет десяти или одиннадцати под аккомпанемент гитары. Он пел чудным, густым голосом,с такою законченностью, с такой теплотой, какие и в настоящих артистах редко встречаются. Всего курьезнее было то, что он пел песню с словами очень трагического свойства, звучавшими необыкновенно мило в устах ребенка.

Это было прелестно.

В Венеции по вечерам к нашей гостинице подходил иногда какой-то уличный певец с маленькой дочкой, и одна из их песенок очень мне нравится.

Правда то, что у этого уличного артиста очень красивый голос и врожденная всем итальянцам ритмичность.

Это последнее свойство итальянца меня очень интересует, как нечто совершенно противоположное складу наших народных песен и их народному исполнению.

Я надеялся получить до моего отъезда из Венеции книги, которые имел смелость просить у Вас, дорогая Надежда Филаретовна, но не дождался их по той простой причине, что если бы Вы были так добры, что распорядились о высылке мне их в тот же день, то все-таки они должны придти только сегодня или завтра. Я, впрочем, сделал надлежащие распоряжения о высылке мне как их, так и писем в San Remo. Хотелось бы закончить это письмо благодарностью за книги, которых жду с величайшим наслаждением, но отлагаю это до следующего письма.

До свиданья, дорогая моя Надежда Филаретовна!

Ваш преданный друг

П. Чайковский.

P.S. Тотчас по приезде в San Remo напишу Вам.

67. Мекк - Чайковскому

Москва,

17 декабря 1877 г.

На-днях я послала Вам целую тетрадь моих писем, а вчера получила Ваше от 9 декабря. Мой милый, хороший друг, Вы извиняетесь, что будете писать реже и короче. Да, конечно же, 'так и следует; я сама уже раньше хотела Вас просить об этом, да стеснялась выговорить эту просьбу, потому что как будто я не довольно дорожу Вашими письмами, тогда как, совсем наоборот, я чувствовала, что начинаю избаловываться ими, и была недовольна собою, а Вы знаете, что хуже ничего нет на свете, как быть недовольным собою, - ну, а теперь все будет хорошо. Ведь я не буду меньше счастлива, если получу от Вас письма реже и короче, но все-таки буду их получать. Вот совсем без них, ну, стало бы скверно жить.

В прошлом моем письме я забыла Вам сказать о персидских песнях, что на нотах не сказано определенно, чтобы это был перевод с персидского, но это надо предполагать, потому что выставлено: “Персидские песни, музыка А. Рубинштейна, перевод П. Чайковского”. Вот я и заподозрила, что Вы перевели с персидского.

Как это хорошо, что Вы можете заниматься, работать, дорогой мой Петр Ильич. Как это успокаивает меня за Вас; а потом, когда приедет Ваш брат, вот будет-то радость! Как Вы думаете, долго он может пробыть за границею? Какого возраста его воспитанник? Я слышала, что этот мальчик единственный сын своих родителей? Я также ожидаю на послезавтра моих петербуржцев, т. е. Беннигсенов и младшего сына, а старший приедет позже с гувернером. Петр Ильич, меня очень беспокоит начало карьеры моих мальчиков в Училище правоведения. Скажите мне, что так бывает и с другими? До поступления туда они учились очень хорошо, в особенности старший. Он и в Москве, в пансионе, и в Петербурге, в приготовительном заведении, сидел первым. Младший шел несколько хуже, потому что он мечтатель и живет всегда в каком-то отвлеченном мире, но все-таки учился хорошо и экзамен сдал хорошо. Но как только поступили в Правоведение, пошли хуже и хуже, и теперь старший сидит во втором десятке. От чего это может быть? На старшего, Колю, как я заметила, очень дурно подействовало то, что он целый месяц прожил в училище, потому что моя дочь заболела в деревне и не могла поехать в Петербург к началу их курса. А надо Вам сказать, что все мои дети ужасно привязаны к своей домашней жизни, и его этот месяц пребывания в Правоведении привел в какое-то раздражение и l'a degoute [отбил вкус] и от занятий и от школы. Теперь он опять дома, но никак не может поправиться в ученье.

Поют ли перед Вашим Hotel'ем уличные хоры? Нам каждый день пели, и в прошлое лето, когда мы уезжали совсем из Венеции, - это было в одиннадцать часов вечера, - этот же хор провожал нас на гондоле до самой станции с пением и поднесли мне разукрашенные ноты тех хоров, которые они пели. Но, знаете, эти проводы были так поэтичны, как редко что бывает. Мы ехали на двух гондолах, и как только мы тронулись, явилась, как бы со дна канала, третья гондола с певцами и музыкой. Ночь была темная, но небо светлое; мириады звезд горели на нем, а внизу над темным каналом мерцали и отражались в воде золотые огни фонарей. В воздухе совершенная тишина, и слышен только всплеск воды от весел и полный гармонический, очень стройный хор гондольеров. Движение гондолы такое мягкое, убаюкивающее, воздух Италии такой затрагивающий, чарующий... Боже мой, какая нега, какая прелесть! Это только в Италии и можно испытывать!

Но однако я опять увлекаюсь. Итак, мой всегда милый, дорогой друг. Ваших писем я больше не жду и буду получать их каждый раз как сюрприз, но зато как я буду ждать симфонию!

Н. фон-Мекк.

68. Чайковский - Мекк

Сан-Ремо,

20 декабря 1877 г. / 1 января 1878 г.

Вчера в 7 часов вечера я приехал в San Remo. Так как было темно, то красота местности не участвовала в первом впечатлении. Последнее было очень невыгодно. По путеводителю я увидел, что здесь есть Hotel Victoria, лежащий в стороне. Из этого я заключил, что он, во-первых, полупустой, во-вторых, дешевый. Как я ошибся! Громадный дом оказался весь полон. Мне с Алексеем пришлось поместиться рядом с швейцарской, в крошечной комнате, где я хотел писать Вам и брату - и не мог, потому что было не на чем. На стене висело объявление о ценах. Вот они: 1) комната десять франков, 2) обед пять, но если обедать вне table d'hote'a, то восемь, а если в комнате, то десять. Кофе два франка, а если спросить в комнату, то три, и т. д. в том же роде. Все это меня очень возмутило и внушило ужас. Когда я пошел в столовую, то кончался table d'hote, и навстречу мне прошло, по крайней мере, сто расфранченных дам и кавалеров, осмотревших меня, к моему величайшему конфузу, с ног до головы. Все они между собой знакомы, как мне показалось; все они англичане (которых я в эту минуту видеть не могу), и нужно, оставаясь жить в подобном отеле, наряжаться, подобно им, для завтрака и обеда. Словом, оказалось, что необходимо искать другого помещения. Вставши сегодня рано и проведши очень скверную ночь, я отправился искать себе помещение. Отдельных маленьких квартир здесь нет. Я думал найти какой-нибудь верхний этаж в какой-нибудь вилле и избегал все Сан-Ремо. Виллы пустые есть, но огромные и за огромную цену. Какой-то француз неотступно приставал ко мне, чтоб я нанял у него три комнаты за тысячу франков, уверяя, что дешевле я ничего не найду. Он даже, видя мою нерешимость, уступил сначала сто, а потом двести франков. Но я расчел, что это, во всяком случае, невыгодно, ибо весьма может статься, что больше месяца я здесь не останусь, а между тем они на помесячную плату не соглашаются. Иди бери хоть с октября до июня за такую-то цену, или на один месяц все за ту же цену. Таков здешний обычай. Наконец, отделавшись от этого француза, который, между прочим, ради большего соблазна, сообщил мне, что он “un refugie, monsieur, comme Rochfort et comme tant d'autres, un comdamne a mort, monsieur” [“Беглец, как Рошфор и как многие другие, приговоренный к смерти”.]. Я стал искать в одном из пансионов чего-нибудь более подходящего. В самом конце города, в стороне и на очень милом месте, я напал на Pension Joly, в котором нашлись четыре комнатки, плохо меблированные, но зато составляющие одну целую квартирку, со столом и всеми обычными принадлежностями пансионов, за относительно сходную, цену. Я тотчас удержал эти комнаты, отправился в Hotel Victoria, перевез вещи и в настоящую минуту, уже пообедавши и погулявши, пишу Вам это письмо.

Я не имею еще никаких известий о том, выехал ли брат; он должен был выехать сегодня и обещал телеграфировать мне. Утром я ходил на почту, где непременно должны быть письма от братьев, от сестры, может быть, и от Вас, но по случаю Нового года все заперто. Что касается местности, то, в самом деле, это что-то волшебное. Городок, в собственном смысле, весь уместился на горе и построен очень тесно. Нижний город весь состоит из отелей, и все эти отели полны битком. Сан-Ремо теперь в моде, должно быть, с тех пор, как жила в нем наша императрица. Погода стояла сегодня, без всякого преувеличения, летняя. В сюртуке на солнце было трудно выдержать палящие лучи солнца. Везде оливковые деревья, пальмы, розы, апельсины, лимоны, гелиотропы, жасмины, словом, это верх красоты. А между тем... уж не знаю, говорить ли Вам, - я ходил по набережной и испытывал невыразимое желание пойти домой и поскорей излить свои невыносимо тоскливые чувства в письмах к Вам, к брату Толе. Отчего это? Отчего простой русский пейзаж, отчего прогулка летом в России, в деревне по полям, по лесу, вечером по степи, бывало приводила меня в такое состояние, что я ложился на землю в каком-то изнеможении от наплыва любви к природе, от тех неизъяснимо сладких и опьяняющих ощущений, которые навевали на меня лес, степь, речка, деревня вдали, скромная церквушка, словом, все, что составляет убогий русский, родимый пейзаж. Отчего все это? Я только отмечаю этот факт, не пускаясь в объяснения.

Я очень рад, что продолжил свою прогулку, а то если б я послушался внутреннего голоса, то Вам пришлось бы прочесть новую иеремиаду. Я наверное знаю, что уж завтра буду чувствовать себя совсем иначе, особенно когда примусь за финал симфонии, но сегодня... Главное, я не в силах описать Вам, что именно я ощущаю, чего я хочу. В Россию - нет, мне страшно ехать туда, ибо я знаю, что вернется не прежний я, а какой-то другой, который тотчас же начнет сумасшествовать и предаваться непобедимому напору хандры. А здесь? Уж, кажется, ничего не выдумаешь восхитительнее San Remo, но клянусь Вам, что ни пальмы, ни апельсинные деревья, ни голубое чудное море, ни горы и ничто из этих красот не действует на меня, как бы можно было ожидать. Утешение, спокойствие, ощущение счастья я черпаю только в себе самом. Вот удача симфонии, сознание, что я пишу хорошую вещь, это завтра же помирит меня со всеми прошедшими и предстоящими невзгодами. Приезд брата тоже даст мне много радостей; но к природе, т.е. к такой роскошной природе, как здесь, я отношусь как-то странно. Она ослепляет и раздражает меня. Она меня сердит. В такие минуты мне кажется, что я с ума схожу. Но довольно... право, я немножко напоминаю ту старушку, о судьбе которой нам поведал Пушкин в сказке о “Рыбакe и рыбке”. Чем больше мне посылается причин для счастья и довольства, тем больше я недоволен. Со времени моего выезда из России я получил столько доказательств любви от нескольких людей, дорогих для меня, что этой любви хватило бы для счастья нескольких сотен человек. Я сознаю, что должен быть счастливым, я знаю, что сравнительно с миллионами других людей, действительно несчастных, я должен считаться избалованным, а между тем нет, нет и нет счастья! Есть только минуты счастья. Есть также preoccupation [поглощение, увлечение.] труда, которая так сильно охватывает во время разгара работы, что не успеваешь следить за собою и забываешь все, кроме имеющего прямое отношение к труду. Но счастья нет! Однако пришлось-таки Вам выдержать иеремиаду, - не удержался. Да, это смешно! Это даже немножко неделикатно. Но раз что Вы лучший друг мой, дорогая Надежда Филаретовна, могу ли я не сообщать Вам всего, всего, что в моей странной, больной душе творится! Простите меня. Завтра я буду раскаиваться, что не выдержал. А сегодня мне легче оттого, что я теперь хоть немножко да поныл. Не обращайте на это никакого внимания. Завтра опять буду так же покоен и далек от сегодняшних стенаний, как был в Венеции. Ведь знаете, что со мной бывает в такие дни, как сегодня! Вдруг, ни с того, ни с сего мне покажется, что никто в сущности меня не любит и любить не может, потому что я жалкий и презренный человек. И нет сил разуверить себя. Однако я опять пускаюсь в ламентации. Я и забыл Вам сказать, что провел в Генуе сутки и в очень хорошем расположении духа. Только вчера начал хандрить. Генуя в своем роде чудное место. Были ли Вы в S-ta Maria di Carignano, c колокольни которой открывается дивный вид на всю Геную? Очень живописно.

До свиданья, дорогая Надежда Филаретовна. Как теперь я воспрянул бы духом, если бы были письма от Вас, от братьев и других друзей. Как нарочно праздник! Желаю Вам приятно провесть праздники.

Преданный друг Ваш

П. Чайковский.

Адрес: Italie. San Remo, Pension Joly.

69. Чайковский - Мекк

Сан-Ремо,

21 декабря 1877 г./2 января 1878 г.

Сегодня утром я пошел на почту и получил письмо, которое поставило меня в'совершенный тупик. Оно совсем сбило меня с толку. Нужно Вам сказать, что вскоре после моего отъезда за границу явилась мысль назначить меня делегатом по музыкальной части на Парижскую выставку. Я отнесся к этому плану с большим страхом, с большой антипатией (теперь Вы меня уже настолько знаете, что Вам должно быть понятно, до какой степени не по мне подобная должность), но так как будущее было для меня совершенно темно и не было причины прямо отказаться, то я не отрицал, что приму на себя делегатство. Вскоре после того я получил официальный запрос от министерства финансов (которое устраивает русский отдел выставки), согласен ли я быть делегатом и находиться в Париже, в распоряжении начальника русского отдела Таля от начала года до конца выставки. Между тем, ни слова не было сказано о том, на какие средства я должен был бы содержать себя. Чтобы как-нибудь отдалить решение дела, а также вследствие того, что я тогда еще не знал, какие мне предстоят средства к жизни, я отвечал, что невозможно дать утвердительный ответ, пока не будет назначено какое-нибудь определенное содержание делегату. Ответ долго не являлся, и я до такой степени привык думать, что правительство откажет в жалованье делегату, что вовсе и забыл о Париже, как вдруг сегодня получаю ответ, что министр финансов назначил меня делегатом с жалованьем тысяча франков в месяц. Не могу Вам сказать, до чего я был сражен этим письмом. В нем, между прочим, говорится, что присутствие русского делегата необходимо на заседаниях музыкального комитета, которые состоятся от 10 до 18 января. Ведь это, значит, нужно почти сейчас ехать? Есть над чем призадуматься! С одной стороны, я несомненно болен, и болен не столько плотью, сколько духом. Ехать в Париж, знакомиться с массою людей, заседать, быть в чьем-то распоряжении, хлопотать о русской музыке в такое время, когда, вследствие плохого состояния курсов, никто из русских артистов на свой страх не решится ехать в Париж, суетиться, вести переписку чуть ли не со всеми русскими музыкантами - совсем невесело. Кроме того, я пригласил брата с его воспитанником, и как раз в то время, когда они уже едут, я отправлюсь в Париж. Что мне сделать с ними! С другой стороны, если я могу содействовать распространению славы русской музыки, не прямой ли долг мой бросить все, забыть собственные делишки, собственные неприятности и спешить туда, где я могу быть полезен для своего искусства и своей страны? Все это так. Но как же мне выйти из этой дилеммы? Я даже не знаю, где теперь брат, и не имею возможности остановить его, если он уж выехал. Сейчас я телеграфировал в П[етер]бург, чтобы узнать, где брат. Мне даже некогда письменно посоветоваться с друзьями. Кто знает, может быть, для меня полезно оторваться от своей замкнутости и против воли окунуться в бездну парижской суеты?

Но если Вы бы знали, чего это будет мне стоить! Разумеется, ничего сегодня не делал. Ах, господи, когда ж можно будет успокоиться! До завтра, дорогой друг; надеюсь, что-нибудь решу. La nuit porte conseil [Утро вечера мудренее.].

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Я сейчас перечел письмо Бутовского (председателя комитета) nquestionnaire [анкету], приложенный к письму. В этом questionnaire изложены вопросы, которые предстоит разрешить музыкальному комитету, который будет заседать 10 - 18 января. В письме сказано:

“К сему долгом считаю присовокупить, что, вследствие значительности издержек, вызванных участием России в Парижской выставке, было бы весьма желательно избегать новых значительных ассигнований”. Следовательно, правительство не возьмет, например, на себя довезти до Парижа целую труппу, чтобы устроить русскую оперу или оркестр, чтобы составить концерты из русских произведений. Теперь я Вам сообщу вкратце, из чего состоит questionnaire.

1) Какой русский оркестр может явиться на Парижскую выставку? 2) Сколько он даст концертов? 3) Какие русские хоровые общества явятся на состязание? 4) Какие квартетные общества желают участвовать в таковом же состязании? 5) Какие национальные песенные общества могут явиться? 6) Возьмет ли на себя расходы на их путешествие и содержание комитет выставки? 7) Имеются ли исторические документы о национальной музыке? 8) Какие русские органисты (?) приедут на выставку? - На все эти вопросы, за исключением 6-го, мне очень трудно отвечать после трехмесячного отсутствия из России. О, если б я сейчас же мог узнать Ваше мнение! Ваш совет или совет брата мог бы меня вывести из затруднения.

Ваш П. Ч.

70. Чайковский - Мекк

San Remo,

23 декабря 1877 г./4 января 1878 г.

Третьего дня вечером я написал Вам, что еду в Париж. После того я провел ужасную ночь, а вчера и сегодня я совершенно болен. Болен я от одной мысли, что в такое время, как теперь, когда я одержим болезненною мизантропией, мне нужно ехать в так называемый Вавилон, являться к начальнику, знакомиться со всеми музыкантами, переписываться и толковать с экспонентами, таскаться по обедам и музыкальным вечерам, не иметь времени писать (единственное средство против моей болезни), - все это свыше сил моих! Сегодня утром, лежа после бессонной ночи, я вспомнил, чего мне стоило нынче летом переломить себя и взять на себя обязанность, которая мне не по силам. Не случится ли и теперь чего-нибудь подобного? И могу ли я быть полезным деятелем теперь, когда я еще не пришел в нормальное состояние? Нужна ли эта жертва? Нужно ли закабалить себя на восемь месяцев, когда от этого Ни мне, ни другим пользы не будет? Как бы то ни было, малодушно ли я поступаю или благоразумно, но сегодня я вижу ясно, что я не могу ехать. Если б Вы или брат видели меня сегодня, то Вы бы сказали: “оставаться”. И я решился остаться. Я напишу сегодня же официальный ответ, что болен, и прошу назначить другого делегата. Теперь, пока я не получу от Вас, от брата, от сестры одобрения за это решение, я буду мучиться, - я это знаю. Мне будет казаться, что я должен был переломить себя. Есть еще одно обстоятельство: если б я принял место, то мог бы или вовсе или отчасти обойтись без Вашей помощи. Как Вы ни добры, как Вы ни богаты, а все-таки при настоящем курсе (который теперь, вследствие пакостей, делаемых Англией, будет еще падать) сумма, которую Вы мне посылаете, слишком велика. Эта мысль тоже будет меня тревожить. Меня теперь все тревожит, я сделался болезненно мнителен. Может быть, с моей стороны даже неловко писать Вам эти последние строки; в таком случае простите. Клянусь Вам, что мне никогда, ни на минуту, не приходила в голову мысль, что Вы можете пожалeть денег. Нет, совсем не то. Но все же я должен был бы сделать все возможное, чтобы предоградить столь доброго, щедрого и благородного друга от издержек. Ну, оставим это. Еще несколько времени я буду пользоваться Вашей помощью. Весною я рассчитываю поехать в деревню, в Россию, к сестре. Главное, мне теперь нужно, чтобы Вы, братья и сестра не сердились на меня за мое малодушие. Клянусь Вам, что если б я знал, что этого Вам и им хочется, я бы поехал в Париж. Но без советов друга или брата, больной, в припадке самой ужасной ипохондрии, я не могу, не могу, не могу ехать. Лучше мне голодать где-нибудь в темном и неизвестном уголке, чем, насилуя себя, идти на целые восемь месяцев в этот омут. Когда в 1873 г. была выставка в Вене, я ехал из Каменки за границу, и путь мне лежал через Вену. Из ненависти к толпe я сделал страшный крюк на Бреславль и Дрезден, чтобы не попасть в омут. А тогда я был здоров! Итак, мой бесценный друг, продолжайте мне писать сюда: San Remo, Pension Joly.

П. Чайковский.

Брат Модест сегодня в Берлине и через три дня будет здесь. - Сегодня утром получил “Русскую старину”. Благодарю Вас.

71. Чайковский - Мекк

San Remo,

24 декабря 1877 г./5 января 1878 г.

Дорогая Надежда Филаретовна! Вчера я был в состоянии совершенного сумасшествия. Не написал ли я Вам во вчерашнем письме чего-нибудь глупого, неделикатного? Если да, то, ради бога, не обращайте никакого внимания. История последних моих дней такая. Я получил назначение делегата при выставке в Париж и требование тотчас туда ехать, с тем чтобы прожить там до конца выставки. Так как меня это привело в ужас, то, будучи вполне свободен и независим, я мог прямо отказаться. Вместо того я разыграл целую драму. Только сегодня я пришел в себя и вижу, как это глупо. Мне вообразилось, что мой долг туда ехать, что я поступаю эгоистично, глупо, неделикатно, не принимая подобного лестного поста. Мне казалось, что и братья, и сестра, и Вы, и все консерваторские, и все питающие ко мне сочувствие должны внезапно возненавидеть и начать презирать меня за мою лень, малодушие и т. д. Наконец, после борьбы, которая, наверно, мне стоила нескольких дней жизни, я понял, что лучше отказаться теперь, чем приехавши на место и доведя себя до окончательного расстройства. Сегодня я покоен, но еще чувствую себя нехорошо. Сейчас был на почте и получил Ваше письмо. Не могу Вам сказать, как оно было мне отрадно! Я так нуждаюсь теперь в теплых дружеских заявлениях! Их так много в Вашем милом письме. Буду отвечать Вам обстоятельно.

Все новейшие петербургские композиторы народ очень талантливый, но все они до мозга костей заражены самым ужасным самомнением и чисто дилетантскою уверенностью в своем превосходстве над всем остальным музыкальным миром. Исключение из них в последнее время составляет Римский-Корсаков. Он такой же самоучка, как и остальные, но в нем совершился крутой переворот. Это натура очень серьезная, очень честная и добросовестная. Очень молодым человеком он попал в общество лиц, которые, во-первых, уверили его, что он гений, а во-вторых, сказали ему, что учиться не нужно, что школа убивает вдохновение, сушит творчество и т. д. Сначала он этому верил. Первые его сочинения свидетельствуют об очень крупном таланте, лишенном всякого теоретического развития. В кружке, к которому он принадлежал, все были влюблены в себя и друг в друга. Каждый из них старался подражать той или другой вещи, вышедшей из кружка и признанной ими замечательной. Вследствие этого весь кружок скоро впал в однообразие приемов, в безличность и манерность. Корсаков - единственный из них, которому лет пять тому назад пришла в голову мысль, что проповедуемые кружком идеи, в сущности, ни на чем не основаны, что их презрение к школе, к классической музыке, ненависть авторитетов и образцов есть не что иное, как невежество. У меня хранится одно письмо его из той эпохи. Оно меня глубоко тронуло и потрясло. Он пришел в глубокое отчаяние, когда увидел, что столько лет прошло без всякой пользы и что он шел по тропинке, которая никуда не ведет. Он спрашивал тогда, что ему делать. Само собой разумеется, нужно было учиться. И он стал учиться, но с таким рвением, что скоро школьная техника сделалась для него необходимой атмосферой. В одно лето он написал бесчисленное множество контрапунктов и шестьдесят четыре фуги, из которых тотчас прислал мне десять на просмотр. Фуги оказались в своем роде безупречные, но я тогда же заметил, что реакция произвела в нем слишком резкий переворот. От презрения к школе он разом повернул к культу музыкальной техники. Вскоре после того вышла его симфония и квартет. Оба сочинения наполнены тьмой фокусов, но, как Вы совершенно верно замечаете, проникнуты характером сухого педантизма. Очевидно, он выдерживает теперь кризис, и чем этот кризис кончится, предсказать трудно. Или из него выйдет большой мастер, или он окончательно погрязнет в контрапунктических штуках. Кюи - талантливый дилетант. Музыка его лишена самобытности, но элегантна, изящна. Она слишком кокетлива, прилизана, так сказать, и потому нравится сначала, но быстро приедается. Это происходит оттого, что Кюи по своей специальности не музыкант, а профессор фортификации, очень занятый и имеющий массу лекций чуть не во всех военных учебных заведениях Петербурга. По его собственному признанию мне, он иначе не может сочинять, как подыгрывая и подыскивая на фортепиано мелодийки, снабженные аккордиками. Напав на какую-нибудь хорошенькую идейку, он возится с ней, отделывает ее, украшает и всячески подмазывает, и все это очень долго, так что он, например, свою оперу “Ратклиф” писал десять лет! Но, повторяю, талант,в нем все-таки есть; по крайней мере, есть вкус и чутье. Боpодин - пятидесятилетний профессор химии в Медицинской академии. Опять-таки талант,. и даже сильный, но погибший вследствие недостатка сведений, вследствие слепого фатума, приведшего его к кафедре химии вместо музыкальной живой деятельности. Зато у него меньше вкуса, чем у Кюи, и техника до того слабая, что ни одной строки он не может написать без чужой помощи. Мусоргского Вы очень верно называете отпетым. По таланту он, может быть, выше всех предыдущих, но это натура узкая, лишенная потребности в самосовершенствовании, слепо уверовавшая в нелепые теории своего кружка и в свою гениальность. Кроме того, это какая-то низменная натура, любящая грубость, неотесанность, шероховатость. Он прямая противоположность своего друга Кюи, всегда мелко плавающего, но всегда приличного и изящного. Этот кокетничает, наоборот, своей безграмотностью, гордится своим невежеством, валяет как попало, слепо веруя в непогрешимость своего гения. А бывают у него-вспышки в самом деле талантливые и притом не лишенные самобытности. Самая крупная личность этого кружка Балакиpeв. Но он замолк, сделавши очень немного. У этого громадный талант, погибший вследствие каких-то роковых обстоятельств, сделавших из него святошу, после того как он долго кичился полным неверием. Он теперь не выходит из церкви, постится, говеет, кланяется мощам, и больше ничего. Несмотря на свою громадную даровитость, он сделал много зла. Например, он погубил Корсакова, уверив его, что учиться вредно. Вообще он - изобретатель всех теорий этого-странного кружка, соединяющего в себе столько нетронутых, не туда направленных или преждевременно разрушившихся сил.

Вот Вам мое откровенное мнение об этих господах. Какое грустное явление! Сколько дарований, от которых, за исключением Корсакова, трудно ожидать чего-нибудь серьезного. Не так ли и все у нас в России? Громадные силы, которым какая-то Плевна роковым образом мешает выйти в открытое поле и сразиться как следует. Но силы эти все-таки есть. Какой-нибудь Мусоргский и в самом своем безобразии говорит языком новым. Оно некрасиво, да свежо. И вот почему можно ожидать, что Россия когда-нибудь даст целую плеяду сильных талантов, которые укажут новые пути для искусства. Наше безобразие все-таки лучше, чем жалкое бессилие, замаскированное в серьезное творчество, как у Брамса и т. п. немцев. Они безнадежно выдохлись. У нас нужно надеяться, что Плевна все-таки падет, и сила даст себя знать, а пока сделано очень немного. Что касается французов, то у них теперь движение вперед. сказывается очень сильно. Конечно, Берлиоза стали играть только теперь, через десять лет после его смерти, но появилось много новых талантов и много энергических бойцов против рутины. А во Франции бороться против рутины очень трудно. В искусстве французы ужасные консерваторы. Они позже всех признали Бетховена. Еще в сороковых годах его считали там сумасбродным чудаком, не более. Первый французский критик, Фетис, жалел, что Бетховен делал ошибки (?) против правил гармонии, и обязательно поправлял эти ошибки не далее как двадцать пять лет тому назад. Из современных французов мои любимцы Bizet и Deslibes.H не знаю увертюры “Patrie!”, о которой Вы пишете, но хорошо знаю оперу Bizet “Carmen”. Это музыка без претензии на глубину, но такая прелестная в своей простоте, такая живая, не придуманная, а искренняя, что я выучил ее чуть не наизусть всю от начала до конца. О Deslibes я уже писал Вам. В своих новаторских стремлениях французы не так смелы, как наши новаторы, но зато они не переходят за границу возможного, как Бородин и Мусоргский.

Относительно Н. Рубинштейна Вы почти правы, т. е. в том смысле, что он совсем не такой герой, каким его иногда представляют. Это человек необыкновенно даровитый, умный, хотя и мало образованный, энергический и ловкий. Но его губит его страсть к поклонению и совершенно ребяческая слабость к всякого рода выражениям подчинения и подобострастия. Администраторские способности его и уменье ладить со всеми сильными сего мира изумительны. Это, во всяком случае, не мелкая натура, но измельчавшая вследствие бессмысленно подобострастного поклонения, которым он окружен. Еще нужно отдать ему ту справедливость, что он честен в высшем значении этого слова и бескорыстен, т. е. он хлопотал и добивался не узких материальных целей, не из-за выгоды.У него страсть премировать и сохранять всякими способами непогрешимость своего авторитета. Он не терпит никакого противоречия и тотчас же подозревает в человеке, осмелившемся не согласиться с ним в чем-нибудь, тайного врага. Он непрочь прибегнуть и к интриге и к несправедливости, лишь бы уничтожить этого врага. Все это делается из страха уступить хоть одну пядь из своего неприступного положения. Деспотизм его возмутителен очень часто. Он не пренебрегает показать свою власть и силу перед людьми жалкими и неспособными на отпор. Встретив же отпор, он тотчас же смиряется и тогда непрочь немножко поинтриговать. Сердце у него неособенно доброе, хотя он очень любит пощеголять своей отеческой добротой и, ради приобретения популярности, прикидывается добрячком. Все его недостатки происходят от его бешеной страсти к власти и беспардонному деспотизму. Но, Надежда Филаретовна, сколько он оказал услуг музыкальному делу! Ради этих заслуг ему можно все простить. Какая бы ни была его несколько искусственно всаженная в московскую почву консерватория, но она все-таки распространительница здравых музыкальных понятий и вкуса. Ведь двадцать лет тому назад Москва была дикая страна по отношению к музыке. Я часто сержусь на Рубинштейна, но, вспомнив, как много сделала его энергическая деятельность, я обезоружен. Положим, он более всего действовал ради удовлетворения своей амбиции, но ведь амбиция-то хорошая. Потом не следует забывать, что это превосходнейший пианист (по-моему, первый в Европе) и очень хороший дирижер.

Мои отношения к нему очень странные. Когда он немножко выпьет вина, он делается со мной до приторности нежен и упрекает меня в бесчувственности, в недостатке любви к нему. Будучи в нормальном состоянии, он очень холоден со мной. Он очень любит дать мне почувствовать, что я всем ему обязан. В сущности, он немножко побаивается, что я фрондирую. Так как я вообще очень мало экспансивен, то он иногда воображает, что я тайно от него добиваюсь места директоpа!!! Он несколько раз старался выпытать мой взгляд на это, и когда я ему прямо говорил, что скорее сделаюсь нищим, чем директором, ибо ничто не может быть противоположнее моей натуре, как такого рода деятельность, то он успокаивался, но ненадолго. Вообще, будучи от природы замечательно умен, он делается слеп, глуп и наивен, когда в голову ему взбредет мысль о том, что хотят отнять от него его положение первого музыканта Москвы.

Если хотите, я расскажу Вам один эпизод, вследствие кототорого мы в последние года были немножко en froid [холодны]. Я очень устал и на сегодня прекращаю письмо. До свиданья, дорогая. горячо любимая Надежда Филаретовна. Благодарю Вас за письмо.

Ваш П. Чайковский.

Книги получил.

72. Чайковский - Мекк

Сан-Ремо,

24 декабря 1877 г./5 января 1878 г.

Дорогой мой друг! Я многого недосказал Вам сегодня в письме. Наступила ночь, мне не спится, и я сажусь еще немножко поговорить с Вами. Вы спрашиваете, надолго ли приедет брат Модест. Я этого еще хорошенько не знаю. Думаю, что он останется столько, сколько мне придется остаться за границей. В сущности, раз что Конради решился отпустить, из участия ко мне, своего сына, я думаю, что ему все равно, останется ли он три или четыре месяца. Ребенок очень слабенький, и ему полезно быть много на чистом воздухе. А какой это чудный мальчик, Вы не можете себе представить. Я к нему питаю какую-то болезненную нежность. Невозможно видеть без слез его обращение с братом. Это не любовь, это какой-то страстный культ. Когда он провинится в чем-нибудь и брат его накажет, то мука смотреть на его лицо, до того оно трогательно. выражает раскаяние, любовь, мольбу о прощении. Он удивительно умен. В первый день, когда я его увидел, я питал к нему только жалость, но его уродство, т. е. глухота и немота, неестественные звуки, которые он издает вместо слов, все это вселяло в меня какое-то чувство непобедимого отчуждения. Но это продолжалось только один день. Потом все мне сделалось мило в этом чудном, умном, ласковом и бедном ребенке.

Вчера я получил письмо от брата Анатолия. Он теперь уже в Петербурге. В Каменке он провел пять дней. Он наконец выпроводил мою жену из Каменки. Слава богу, у меня гора с плеч свалилась. Она изъявила желание идти в сестры милосердия. Сестра, зять и Толя очень обрадовались этому. Они не без основания предположили, что она влюбится там в кого-нибудь, захочет выйти замуж и потребует развода. Это было бы всего лучше для меня. Но желание это осталось только в течение нескольких дней. Брат начал было хлопотать, но она объявила ему (в Москве, где он провел дней пять), что более не хочет быть сестрой милосердия. Она живет теперь в Москве. Дальнейшие ее планы мне неизвестны, но я молю бога, чтобы она к будущему учебному году выбрала другую резиденцию. Встречаться с ней будет очень неловко и щекотливо.

Симфония будет вполне готова через неделю и тотчас же отправлена в Москву. Рубинштейн дал мне слово исполнить ее в этом же сезоне, вероятно, в последнем концерте.

Надежда Филаретовна, странное дело: я до сих пор совершенно равнодушен к красотам Сан-Ремо. Я никуда не хожу, кроме набережной. Я не предпринял ни одной большой прогулки, как бывало в Кларенсе с Толей. Вообще, из всех моих скитаний нынешнего года я сохранил наиболее приятное воспоминание о Clarens. Перед отъездом в Россию непременно побываю там.

Письмо Фензи не лишено остроумия, искренности. Но мне одно не нравится. Чтобы быть последовательным, такой ярый и исключительный итальянец должен был бы ненавидеть Бетховена, именно Бетховена, потому что никто так не глумился над вокальными требованиями, как именно Бетховен, который не поцеремонился заставить сопрано в хоре, во второй мессе, петь фугу, в которой тема начинается так, и т. д. Бетховен - авторитет, и потому итальянцы не смеют и его смешивать, с грязью. Ничего не может быть более ложного и неверного, как то, что Бетховен умел писать для голосов и в этом смысле принадлежит, по выражению Фензи, к итальянской школе. Нет, именно Бетховен употреблял голоса как инструменты, и его-то г. Фензи и должен был бы особенно ненавидеть; Он также весьма неверно причисляет Шумана к своим любимым композиторам. Он или не знает Шумана или ошибается. Именно Шуман есть тот романсный композитор, который требует первостепенного пианиста. Но Шуман опять-таки - установившийся авторитет, и итальянцы считают долгом причислять его к счастливым исключениям. Тем не менее, письмо Фензи мне очень понравилось. Оно честно и искренно.

Прощайте, дорогая Надежда Филаретовна. Пожалуйста, передайте мое глубочайшее уважение г-же Милочке и скажите “и, что я глубоко польщен ее вниманием. Целую у ней ручку и прошу продолжать ее лестное благоволение ко мне. А должно быть, прелестная особа эта Милочка! До свиданья.

П. Чайковский

73. Чайковский - Мекк

Генуя,

30 декабря 1877 г./11 января 1878 г.

Я думаю, Вас удивляет мое долгое и непостижимое молчание, дорогая моя Надежда Филаретовна. Вот в чем дело. В понедельник вечером, садясь за обед, я получил депешу от брата Модеста из Mилана. Текст депеши был: “Nicolas indispose, dois rester a Milan” [“Коля нездоров, должен остаться в Милане”.].С моей способностью всякие невзгоды всегда видеть в увеличенном объеме, я сейчас же вообразил себе ужасную картину больного ребенка, которого брат ни на минуту не может оставить, его страх, беспомощность и затруднения. Поэтому я тотчас же отвечал по телеграфу, что на другой день буду в Милане. Пришлось во вторник встать в пять часов утра и с ранним поездом отправиться в Милан, куда я благополучно и прибыл в девять с половиной часов вечера. Оказалось, что Коля (воспитанник брата) устал от долгого пути (они ехали безостановочно до Венеции) и немножко простудился, но уже был здоров, когда я приехал, и спал крепким сном. Мне невыразимо приятно было увидеться с братом и с его милым мальчиком. На душе сразу сделалось легко и тепло. Целый вечер прошел в взаимных прерываниях и бесконечной веселой, приятной болтовне. Мы легли спать поздно ночью. Так как брат по причине нездоровья Коли целый предыдущий день и день моего приезда просидел безвыходно в комнате, то мне захотелось, чтобы он посмотрел на Милан вообще и собор в особенности, и поэтому мы решили целый день еще пробыть в Милане. Ходили в собор, несмотря на отвратительную погоду, взбирались на верхнюю галерею, ходили смотреть на “Сеnаcolo” Leonardo daVinci ["Тайная вечеря” Леонардо да Винчи.], a вечером собирались даже в La Sсаlа, где назначено было первое представление “Сен-Марса” Гуно, поставленного самим композитором, но в три часа разнеслась весть о смерти короля, и все театры были закрыты. Я был очень огорчен смертью короля, но благодаря этому грустному обстоятельству я мог вполне окончить то, что оставалось еще неотделанным в партитуре симфонии, которую я нарочно взял с собой, чтобы достать в Милане метроном и выставить с точностью темпы. Проработав весь вечер и часть ночи, я мог на другой день утром совершенно готовую симфонию уложить и отправить в Москву. Теперь наша симфония уже летит на всех парах в Москву, к Рубинштейну. На заголовке я выставил посвящение: “Моему лучшему другу”. Что-то предстоит этой симфонии? Останется ли она живой еще долго после того, как ее автор исчезнет с лица земли, или сразу попадет в пучину забвения? Не знаю, но знаю, что в эту минуту я, может быть, с свойственной некоторым родителям слепотою, неспособен видеть недостатков моего младшего детища. Еще я уверен в том, что относительно фактуры и формы она представляет шаг вперед в моем развитии, идущем весьма медленно. Несмотря на свои зрелые лета, я далеко еще не дошел до той точки, дальше которой мои способности не позволяют мне идти. Может быть, поэтому я так дорожу жизнью.

Вчера вечером мы приехали в Геную, где остановились, чтобы не утомить Колю ночным путешествием и чтобы показать брату Модесту этот прелестный город. Мы только что возвратились с большой прогулки по городу. Заходили также в Pаlais Brignole, где смотрели очень изрядную галлерею. Брат мой, не так как я, очень любит и знает толк в картинах. Мне очень, очень весело и хорошо на душе. До следующего письма, милый и бесценный друг. Всеми моими счастливыми минутами обязан Вам.

Ваш П. Чайковский.

1878

74. Чайковский - Мекк

Сан-Ремо,

1/13 января 1878 г.

Возвратившись в Сан-Ремо, нашел массу писем и Вашу телеграмму, дорогая Надежда Филаретовна. На этот раз я именно от Вас узнал о победе Радецкого. Благодарю Вас и за сообщение радостного известия и за Ваши пожелания. Что бы ни случилось в наступающем году, но уж хуже прошедшего ни в каком случае он не будет. Что касается настоящего, то лучшего и желать бы нечего, если б не несчастный нрав, склонный преувеличенно видеть все нехорошее и недостаточно радоваться настоящему. В числе писем были вчера письма брата Анатолия, в которых много говорится о жене моей и обо всей этой грустной истории. Все идет хорошо, но достаточно мне было во всей подробности вспомнить все близкое прошлое, чтобы снова почувствовать себя несчастным.

Получил я также письмо от председателя русского отдела выставки, очень сокрушающегося о моем отказе. Меня все еще немножко мучит совесть: не эгоистично ли, не глупо ли я поступил, отказавшись от делегатства? Но все это я Вам пишу потому, что уже привык теперь писать Вам именно все. В сущности же, я счастлив совершенно. Последние дни, проведенные в Милане, в Генуе, в дороге сюда, были полны самых радостных ощущений.. Я ужасно люблю детей. Коля до бесконечности радует меня. Мне приятно было заметить, что под руководством брата он даже в те несколько месяцев, что я его не видел, уже успел сделать большие успехи и в произношении слов и в грамоте. Он очень развился. Способности его и особенно память поразительны. Чрезвычайно интересно наблюдать за таким умным ребенком, поставленным вследствие своего недостатка в столь исключительное положение. Что касается его нрава, его доброты, ласковости, нежности, то это один из самых лучших человеческих субъектов, когда-либо мною виденных. В сумме, это - существо, созданное для того, чтобы внушать всем окружающим любовь и нежность.

Поразительна разница климата в Сан-Ремо с климатом остальной северной Италии. Даже Генуя, климатические условия которой сходны со здешними, сущая Сибирь в сравнении с Сан-Ремо. В Милане была совершенная зима. На полях снег толщиной в пол-аршина, в городе тоже снег, хотя и сгребенный в кучи, в Генуе пронзительно холодный северный ветер, а здесь так же чисто на небе, так же тепло, так же зелено, как и когда я уехал. Брат и Коля в восторге от Сан-Ремо. Сейчас они ходили гулять в горы, принесли цветов целую кучу. Что касается меня, то je continue a bouder [я продолжаю дуться.] против бедного С.-Ремо. Уж очень солоно досталось мне первые дни, проведенные здесь. Сегодня утром я отправил Вам телеграмму. Да принесет Вам этот год всяких благ земных, а главное, душевного спокойствия и здоровья физического.

До свиданья, драгоценный друг.

Весь Ваш П. Чайковский.

75. Мекк - Чайковскому

Москва,

31 декабря 1877 г.

1877 г. декабря 31. - 1878 г. января 2. Москва.

Мой милый, несравненный друг! Поздравляю Вас с почти уже наступившим Новым годом и от всего сердца желаю Вам не нового счастья, потому что Вы не имели старого, а просто счастья, хотя бы и не безмятежного, но вознаграждающего за неотразимые невзгоды жизни. А такое счастье есть и заключается только в одном предмете!

Эти четыре дня сряду я получаю Ваши дорогие письма, и в. последнем из них меня несказанно обрадовал Ваш отказ быть делегатом на Парижской выставке. Мне очень не хотелось, чтобы Вы приняли это на себя. Об этом проекте я знала от Рубинштейна еще в октябре и очень боялась за Вас, но не высказывала Вам этого, потому что знаю, что у Вас есть много друзей, которые могут дать Вам полезные советы, а мое мнение могло противоречить им. А теперь я еще более нахожу для Вас вредным и невозможным принять эту обязанность, и Ваш отказ меня до крайности обрадовал.

Теперь Ваш брат уже с Вами, - как это хорошо, как я рада! Как Вы сокращаете имя “Модест”? У меня был cousin с этим именем, и родные его звали Мосинька. Какого возраста воспитанник Вашего брата? Умеет ли он объясняться, и со всеми ли или только со своим наставником?

Очень, очень благодарю Вас, милый друг мой, за присылку мне песен, которые Вы слышали во Флоренции и Венеции. Флорентийского мальчика я знаю. Он каждый вечер нам пел у балкона нашего отеля, а в Венеции я знаю только хор. В Генуе я не забыла съездить в S-ta Maria di Carignano, но я была на Villa Pallavicini, куда, вероятно, Вы не успели съездить. Оттуда также очаровательный вид на город. Были ли Вы во дворце Brignole-Sale (Palazzo Rosso), - там очень хорошая картинная галерея?

Бывает ли в San Remo прилив и отлив моря? Вот привлекательное явление этой стихии: его никогда не наскучит наблюдать. Вообще море имеет такую притягательную силу, производит такое обаяние, как мало что в природе. Я целыми часами могу просиживать над морем, погрузясь в него всем существом, как в иной какой-то мир, в котором и чувствуется и живется иначе, чем на земле. Вот где творчество может найти пищу, поэтическая сторона - удовлетворение!

Вашу оперу (“Евгений Онегин”) разучивают в консерватории для представления великому князю. Исполнители трех ролей будут: Евгений - Гилев, Татьяна - Климентоваи Ленский - Зильберштейн. Я очень с нетерпением жду этого представления, чтобы услышать вашу музыку, дорогой мой друг, но эти исполнители меня шокируют. Какое сопоставление: Ленский и Зильберштейн с шкатулкою колец и серег подмышкою? Онегин, этот изящный Чайльд-Гарольд и франт du bas etage [низкого разбора] Гилев? Но что делать; чем кто богат, тем и рад.

Симфонические собрания остановились по случаю праздников, а Рубинштейн продолжает свои tournees по России в пользу Красного креста; за это он молодчина!

На днях у меня в доме был фотограф и делал фотографию всего моего семейства, так как оно все в сборе, и мне пришло большое желание отрекомендовать Вам всех моих собственных детей и послать мои последние фотографии. Если Вам вздумается сняться за границей, то не забудьте тогда и обо мне, мой хороший Петр Ильич.

Вам не хотелось гулять в San Remo, потому что Вы были одни, а теперь, когда приехал Ваш брат, Вы, вероятно, много гуляете. Я завидую Вам; мне так холодно здесь.

Какие пошли радостные известия с театра войны. Одно только мне не нравится, что говорят так много о перемирии; об этом можно говорить только под стенами Константинополя.

Еще я никак не могу придумать, что нам взять за эту войну, контрибуцию? - Турции нечем заплатить. Мне очень хотелось взять Болгарию; меня уверяют, что и этого нельзя. Как Вы думаете, Петр Ильич?

Меня очень обрадовало, что симфония наша окончена, и я спешу послать прилагаемый перевод на издание ее, Петр Ильич. Быть может, Вам вздумается издать ее за границею; но, во всяком случае, Вы сделаете так, как сами найдете удобнее. Мне бы очень хотелось распространить Ваши сочинения за границею: я бы хотела всему миру показать то, что у нас хорошо.

Начавши к Вам это письмо 31 декабря, я кончаю его только 2 января по случаю несносной головной боли, которая мучит меня второй день.

Ваша Н. фон-Мекк.

Р. S. Читали ли Вы, что наш поэт Некрасов умер? Мне кажется, что он Вам не особенно нравится, а я очень люблю его сочинения.

Я читаю, по Вашему указанию, биографию Гете Льюиса и восхищаюсь определением реализма автором; вот понимает его так же, как я.

76. Мекк - Чайковскому

Москва,

4 января 1878 г.

У меня есть несколько свободных минут, и мне хочется провести их с Вами, дорогой друг, хочется тем более, что мне невесело: на сердце у меня тоска, в голове безотрадное разочарование, впереди безнадежная пустота. Мне больно, мне хочется плакать так, чтобы сердце разорвалось, мне хочется самозабвения, мне хочется с ума сойти, чтобы ничего не чувствовать. Боже мой, если бы в эту минуту я могла услышать музыку, Ваше Andante из Первого квартета; в нем выражается именно-та отчаянная тоска, которую я чувствую в эту минуту. Мне кажется, что, когда бы я услышала его, у меня захватило бы дыхание, у меня в самом деле разорвалось бы сердце, и мне стало-бы легко. Вы спросите, быть может, о чем я тоскую, - то я скажу Вам только, что у меня не бывает беспричинной тоски, я знаю, о чем я тоскую, но говорить Вам не буду, во-первых, потому,. что Вам это и неинтересно, а во-вторых, потому, что причиною.

такого состояния всегда бывают люди, а я не виню людей за взаимное зло, которое они делают: никто не виноват, потому что все виноваты. Я знаю, что по мере ослабления впечатления причины тоски будет уменьшаться и сама тоска и, наконец, пройдет до нового случая. Не думайте, дорогой мой Петр Ильич, чтобы я писала это Вам для того, чтобы услышать какие-нибудь утешения, - нет, их здесь не существует, а облегчением служит для меня уже и то, что я могу сказать Вам, что я тоскую, поделиться с Вами хотя и неведомым Вам горем, а знаете эту поговорку, которую я очень люблю, в которой нахожу столько поэзии: “Разделенная радость - двойная радость, разделенное горе - половина горя”. Вот почему мне и легче, когда поговорю с Вами о своей тоске.

Когда я начала это письмо, у меня сердце раздувалось от слез, я едва водила рукой, а теперь я могу поговорить и о музыке. Знаете ли Вы, Петр Ильич, композиторов Scharwenka, Xaver et Philipp? Первый из них пишет для фортепиано, второго я знаю дуэты для скрипки с фортепиано. Мне очень нравятся они оба, и недавно я прочла в статье Bulow'a в немецком музыкальном журнале о фортепианном концерте (B-moll) X. Scharwenka, о котором он говорит, что при беглом пересмотре его ему показалось, что этот поляк заимствовал у русского, а именно у г-на Чайковского из его B-moll'ного концерта, посвященного мне (слова Bulow'a), но что по ближайшем знакомстве с этим сочинением он увидел, что он ошибся, что подражания нет, и говорит, что этот концерт очень хорош и что аккомпанемент к нему инструментован лучше, чем в шопеновских концертах, а параллель такую он проводит потому, что Scharwenka, как мне кажется, шопеновской школы, но не так плаксив, как тот, его тоска энергичнее, sa maniere de sentir est plus moderne [характер его чувствований более современен]. Я хотела достать этот концерт, но здесь его еще нет, - я поручила выписать. Знаете ли Вы еще, Петр Ильич, оперу Deslibes: “Le roi l'a dit”? Это комическая опера, и еще балет его “Coppelia”. Опера у меня есть, а балет я также поручила выписать. Благодарю Вас очень за ознакомление меня с нашими русскими композиторами. Если бы все они были никуда негодны, то довольно Вас одного, для того чтобы признать, что русская музыка сделала гигантские шаги вперед. Как жаль, Петр Ильич, что консерватория лишена Вас на этот год! Я слышу постоянно от одного из Ваших бывших учеников, что теперь совсем не то, что Вас никто заменить не может. Да еще бы, - Московская консерватория Вами держалась высоко.

До свидания, мой милый,, бесценный друг. У меня все еще сердце ноет, немного о чем могу говорить. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

77. Чайковский - Мекк

Сан-Ремо,

6/18 января 1878 г.

Виноват я перед Вами, дорогая Надежда Филаретовна. Чуть ли не целую неделю я не писал Вам. Впрочем, из самого этого молчания Вы уже, вероятно, догадались, что ничего особенного, ничего достойного быть занесенным в мою летопись к Вам не произошло. И действительно, эти несколько дней прошли так, что один трудно отличить от другого. Встаем в восемь часов. После кофе небольшая прогулка, потом все занимаются. Я пишу оркестровку третьего действия оперы, Модест занимается с Колей, Алексей пилит. В двенадцать часов завтрак и тотчас после него большая прогулка. Около трех с половиной возвращаемся, и опять занятия. В шесть часов обед, потом чтение, писание писем, иногда еще одна небольшая прогулка, после того как Коля уляжется спать, а в одиннадцать часов я отправляюсь в свою комнату для сна. Здоровье хорошо, расположение духа очень покойное, но в глубине души маленькая борьба с какой-то тайно грызущей тоской. Отчего она? Чего мне еще желать? Не знаю. Я сваливаю вину на местность Сан-Ремо, к которой по совершенно неизъяснимой причине я отношусь враждебно. Оттого ли, что здесь в самом деле, кроме берега моря, хороших прогулок нет (или почти нет) или по другой причине, но только меня не радуют прогулки, - меня, для которого нет большего наслаждения, как рыскать по нашим лесам, степям и полянам! В одном guid'e [путеводителе] я прочел, что людям полнокровным и с сильно возбужденными нервами не годится жить в этой местности. Краски слишком ярки, и самый воздух носит в себе элемент раздражения. Не поэтому ли? Но это пустяки. В сумме, мне очень хорошо, и после отъезда Анатоля только теперь наступили тихие и покойные дни.

Очень меня беспокоит перемирие, о котором теперь толкуют газеты. Неужели нам не дадут дойти до Адрианополя? Неужели среди этого торжественного шествия наши полководцы согласятся на перемирие, которое, может быть, будет предлогом туркам для того, чтобы собраться с новыми силами? Я каждый день со страхом открываю газету, боясь прочесть известие о suspention d'armes [прекращении военных действий]. Но до сих пор, слава богу, положительных известий нет, а наши все дальше и дальше подвигаются.

Надежда Филаретовна, представьте себе, что мои московские друзья мне ничего не пишут! Я решительно не знаю, что делается в консерватории, что они порешили с моей оперой, что было на последних концертах. Пожалуйста, в следующем Вашем письме дайте мне на этот счет какие-нибудь сведения. Вообще последние четыре дня я не получил ни одного письма, и это меня немножко беспокоит.

Насчет будущего я знаю только то, что мы останемся здесь до конца месяца приблизительно, а отсюда отправимся в Кларенс, где мне очень улыбается роскошное наступление весны. А затем мне мечтается весна в России. Но где и как, еще не знаю. По известной Вам причине, Каменка и привлекает и вместе немножко пугает меня.

А покамест буду всячески стараться дописать оперу до конца и, таким образом, воротиться домой с сознанием, что я докончил два больших труда и что не совсем даром прошло время за границей. До свидания, милый друг мой.

Ваш П. Чайковский.

78. Чайковский - Мекк

Сан-Ремо,

9/21 января 1878 г.

Надежда Филаретовна!

Заметили ли Вы в моем последнем письме, что в нем есть что-то недосказанное, что я как будто что-то скрываю от Вас? Я думаю, что заметили. И я действительно скрыл от Вас одно обстоятельство, неожиданное, неприятное и затруднительное. Помню, что это письмо стоило мне больших усилий. Я так привык теперь облегчать себя правдивыми отчетами к Вам овеем, что со мной происходит, а между тем в этом случае я почему-то нашел невозможным сказать то, что меня мучило. Приходилось обходить то, что в последние дни составило предмет новых неприятностей, новых забот и беспокойств. Сегодня я уже не чувствую себя в силах умолчать об этом неприятном обстоятельстве, но так как входить в подробности дела неловко, то я объяснюсь вкратце. Дня четыре тому назад слуга мой Алексей, малый очень хороший, преданный, живущий у меня уже семь лет, сообщил мне, что у него появились на теле какие-то язвы. В ту же минуту я схватил его и побежал к первому попавшемуся доктору. Доктор этот, немец, осмотревши его, сказал, что дело очень нешуточное. Прежде всего, мне хотелось знать, есть ли опасность заражения. Я с ужасом подумывал о том, что брату и мне поручен с безграничным доверием чужой ребенок. Доктор, покачавши головой, сказал, что ни за что поручиться нельзя и что было бы благоразумно отделить моего Алексея совершенно и безусловно от нас. Он прописал множество средств, требующих пачкотни, возни, ванн утром и вечером, строгой диеты и т. д. и т. д. Я был в совершенном недоумении. Мы живем в небольшом пансионе, где всего этого скрыть нельзя, а такого больного не стали бы держать ни одной секунды. Оставить его здесь с нами, имея на своей ответственности ребенка, невозможно. Что было делать? Мы с братом совершенно потерялись. Случайно мы узнали, что в Сан-Ремо живет русский доктор. Отправились к нему. Русский доктор (оказавшийся, впрочем, поляком) подтвердил вполне мнение своего немецкого собрата. Я спросил, можно ли его отправить в Россию. Врач ответил, что весьма опасно, если он простудится дорогой; притом ехать ему одному нельзя, везти его мне затруднительно. Доктор предложил поместить Алексея в больницу, а покамест откроется там место, перевести его в другое помещение. Покамест так и сделали, и лечение началось тотчас же. Все это стоило ужасных хлопот, забот, страхов, жалости к бедному больному, который глубоко сокрушен, что ставит нас в такое затруднительное положение. Все мои предположения и планы изменились. Я должен теперь ожидать полного выздоровления Алексея. Я не могу его бросить. Между тем, лишившись его услуг, придется терпеть много неудобств. До сих пор мы по вечерам, после того как Коля укладывался спать, ходили в кафе читать газеты; это было единственным временем, которое брат проводил без Коли. Вообще, оставляя Колю на попечение Алексея, брат мог быть свободен. Теперь он не может оставить Колю ни на минуту. Вообще Алексей был очень хорошим помощником брата. Коля его очень полюбил и беспрестанно устраивал игры с ним. Теперь всего этого не будет. Сегодня утром я сидел в своей комнате и предавался самым грустным мыслям. Для чего судьба мне устраивает на каждом шагу маленькие отравы моего покоя? Что могло быть неожиданнее и неприятнее, как эта болезнь? И самый род болезни как будто нарочно был придуман, чтобы чувствительнее была неприятность. К грустному расположению духа прибавлялась еще маленькая злоба на моих московских друзей. От двух из них (Альбрехта и Кашкина) я получил вчера письма, в которых они меня жестоко укоряют за мой отказ от делегатства. Мне было обидно, что они не поняли меня, не поняли, что я н e могу взять на себя теперь обязанности, которые не по моей натуре, которые не принесут, мне ничего, кроме бесплодных и бесцельных беспокойств. Я думал о Вас, я знал, что Вы одни не будете меня укорять в малодушии, и ждал с алчным нетерпением письма от Вас. Вдруг стучат и приносят Ваше письмо от 2 января. Прочтя его, я изумился. У Вас относительно меня есть какое-то ясновидение. Каждый раз, как мне приходится жутко, когда я теряюсь и падаю духом, непременно является мой далекий, дорогой, добрый друг, чтобы утешить, поддержать и успокоить. Нет, это в самом деле поразительно и непонятно, и я начинаю делаться суеверным. До чего мне было утешительно прочесть первые строки Вашего письма, в которых Вы говорите, что я хорошо сделал, не поехавши в Париж. Это сняло с меня всю тяжесть сомнений. Немало меня удивило также, что Вы почти слово в слово пишете мне по поводу наших военных обстоятельств то, что я Вам писал в моем последнем письме.

Есть что-то, заставляющее меня часто призадумываться о моих отношениях к Вам. Я уже не раз, кажется, писал Вам, что Вы всегда мне представляетесь как рука провидения, бодрствующего, надомной и спасающего меня. Самое то обстоятельство,'что, будучи так близок к Вам, я Вас лично не знаю, придает Вам в моих глазах значение чего-то невидимого, но благодетельного, как провидение. Я Вам скажу более, мой друг. Вам это покажется странным, но ввиду самых ограниченных сумм, которыми располагает брат с Колей, ввиду моих последних двукратных переездов, болезни Алексея и некоторых других обстоятельств, я в первый раз после начала октября почувствовал финансовое затруднение. Я говорю, что это может показаться Вам странным потому, что при большем умении беречь деньги можно было обойтись без затруднений. Как бы то ни было, но перевод, вложенный в Ваше вчерашнее письмо, уравновешивает мой пошатнувшийся бюджет. Я не могу скрыть от Вас, что две трети этой суммы я употреблю на мои здешние нужды. Симфонию будет печатать Юргенсон, которому я обещал ее ранее, и будет печатать, конечно, даром. Но треть суммы я употреблю на то, чтоб заказать четырехручное переложение Клиндворту. Я не мастер этого дела. Мне бы хотелось, чтобы симфония была издана в превосходном переложении, а Клиндворт приобрел себе громкую репутацию как перекладыватель. Вас, может быть, удивит, почему я не хочу заняться этим сам. Это объясняется очень просто. Только что кончивши утомительный и сложный труд партитуры, очень тяжело приниматься за изложение той же самой музыки опять сначала, но в другой форме. Является нетерпение, спешность работы и Отсюда те неудобства, те неловкости исполнения, которыми отличались мои собственные переложения моих же партитур. Итак, я обращусь к Клиндворту и заплачу ему за этот труд.

Во всяком случае, примите мое спасибо, щедрая, неоскудевающая рука провидения. Я бы мог, пожалуй, прибавить ко всему этому, что мне совестно, но не прибавлю, ибо это было бы несогласно с истиной. Относительно Вас я перестал уже стесняться обычною щекотливостью в обычных отношениях людей, когда между ними являются денежные расчеты. Я знаю, что Вы не сомневаетесь в моей готовности на всякую жертву для Вас, и уверенность в том, что Вы это знаете, удовлетворяет меня.

Благодарю Вас за присланные карточки, добрая Надежда Филаретовна. С большим интересом я рассматривал их. Некоторые лица были мне более или менее знакомы прежде, т. е. Вы, Милочка (по первому ее портрету) и оба правоведа, с которыми однажды в каком-то концерте меня кто-то познакомил. Как мне знакома форма, которую они носят! В 51-м году я носил куртку с воротничком, как Саша, а с 52-го по 59-й - мундир, как Коля. Лица обоих этих правоведов мне очень симпатичны. Взгляд у обоих прям, прост, и хотя они по отцу - немцы, но мне кажется, что лица имеют характеристические черты великорусского типа, особенно у Саши. Физиономия Милочки, с ее вихрами, весьма привлекательна. Соня будет хорошенькая барышня. Старшая дочь Ваша имеет именно тот серьезный вид, который я и предполагал в ней.

В ответ на эти карточки по приезде в Россию я непременно пришлю Вам карточки моего семейства, а покамест снимусь здесь вместе с братом и Колей, специально для Вас.

Вы сетуете, что “Онегина” будут исполнять молодые люди, весьма мало соответствующие представлению нашему о героях и героине пушкинской поэмы. Это совершенно верно, но знаете что? - какие бы они ни были, но они молоды, они ученики, с них немного и спросится. При той разумной постановке, превосходном ансамбле, которого Рубинштейн и Самарин добиваются на консерваторских спектаклях, я все-таки буду более удовлетворен консерваторией, чем исполнением моей оперы на большой сцене, хотя бы даже и в Петербурге. Зильберштейн, конечно, не передаст идеального Ленского, но, будучи молод, он для меня все-таки лучше, чем толстопузенький Додонов, или лобазник Орлов, или безголосый старый Коммиссаржевский. Климентова - не Татьяна, но я с ней помирюсь охотнее, чем с казенными нашими примадоннами, потому что опять-таки она молода и не исковеркана рутиной. Гилева Вы удивительно верно назвали франтом du bas etage, но и его я предпочту отличному певцу, но старому, снабженному брюшком, простите за выражение, Мельникову. А главное, в консерватории при постановке не будет той пошлой, убийственной рутины, тех кидающихся в глаза анахронизмов и нонсенсов [Nonsense (англ.) - бессмыслица, нелепость.], без которых не обходится казенная постановка. Я не буду хлопотать о постановке “Онегина” на Мариинском театре; по возможности я даже буду противиться этому. Опера эта вообще никогда не сделается прочным достоянием репертуара больших сцен. Она лишена сценических эффектов, она недостаточно подвижна и интересна для того, чтобы публика могла полюбить ее. Я это знал, когда писал ее, и тем не менее написал и докончу, потому что, сочиняя ее, я повиновался неодолимой потребности души и, следовательно, не имел права смущаться побочными соображениями. Если опера эта не будет популярна, то зато она, может быть, будет любима меньшинством и встретится во всяком музыкальном доме для домашней музыки. Я буду продолжать мой ответ на Ваше письмо сегодня вечером, а пока еще раз благодарю Вас, мой бесценный, дорогой, многолюбимый друг.

Ваш П. Чайковский.

79. Чайковский - Мекк

Сан-Ремо,

10/22 января 1878 г.

Вечером.

Отвечу на Ваши вопросы, Надежда Филаретовна. Уменьшительное от Модеста - M о д я. Воспитаннику моего брата девять лет. Он говорит довольно свободно обо всем; голос у него до того симпатичный, что забываешь недостатки произношения. Когда он хочет, чтобы его поняли люди непривычные, то выговаривает тихо, отчетливо, и тогда всякий его может понять. Брат запрещает ему говорить скоро, но очень трудно удержать от болтовни живого, резвого ребенка. По большей части он говорит скоро, подробности объясняет жестами, и до того характеристичными, выразительными, что любопытно смотреть на него. Других он понимает, только когда очень резко и отчетливо выговаривают согласные. С братом они говорят так скоро и свободно, что со стороны никто и не догадается, что Коля глух. У них есть разные условные жесты, которые облегчают им разговор. Пишет Коля замечательно хорошо для ребенка своих лет. Его письма очень своеобразны и интересны по своему стилю. В этом стиле сейчас заметно, что он выучился языку не по слуху. Он очень забавно ошибается в падежах, спряжениях и всяких других грамматических формах, но зато беспрестанно употребляет деепричастие и вообще книжные приемы. Брат заставляет его ежедневно писать дневник. Чтобы Вы имели понятие о его курьезном слоге, я выпишу Вам один из его последних дней.

“1878 г. Сан-Ремо,

2 января, понед.

Вчера я встал, мы пошли в низу пить кофе с Петей и Модей. Выпив кофе, мы пошли гулять пешком из Сан-Ремо далеко на восток, мы прошли 4 километра и повстречали королеву Ольгу Николаевну с королем мы сидели на камне глядели корабль который ехал далеко в море и говорили об Азии, об Америке, об Африке, об Австралии и об океане. Вернувшись с прогулки домой мы завтракали. Позавтракав я играл в шары, а Модя ушел нанять экипаж он пришел мы вчетвером поехали кататься в город Бордигера из Сан-Ремо и пили кофе а я пил воду с сиропом под лимонным деревом. В Бордигера есть много пальмы. Выпив кофе мы еще пошли глядеть город. Возвращаясь после обеда мы играли в крокет и Петя рассказывал смешную историю”.

Не правда ли, курьезны все эти “выпив”, “позавтракав”, “возвращаясь” и т. д.? Брат не поправляет ему дневника, чтобы он мог впоследствии проследить, как мало-помалу он успевал в знании языка. Из перечня удовольствий описанного дня Вы видите, что это было воскресенье. В будние дни он очень аккуратно занимается, причем большая часть занятий состоит до сих пор только в изучении произношения. С прошлого года он сделал большие, огромные успехи. Самое удивительное его качество - память. Он меня изумляет своим знанием истории, т. е., лучше сказать, генеалогии и чередования всех возможных царей и королей, кто на ком был женат, сколько у кого было детей и как их звали. Я не могу себе представить ребенка с более мягким, нежным и кротким нравом. Это не мешает ему быть большим шалуном. Но стоит Модесту нахмурить брови, чтобы он тотчас испугался, повиновался и просил прощения. Когда изредка он бывает не вполне послушен, то брат его наказывает только тем, что несколько времени не говорит с ним. В таких случаях невозможно смотреть на него без слез. Он плачет и как-то жалостно жестом руки просит прощения. Нет худа без добра. Благодаря своему недостатку, будучи отлучен от общества других детей, он не научился ничему дурному. Он не знает, положительно не знает, что такое ложь, обман. Он не солгал ни разу в жизни. После целого ряда шалостей, беготни и возни он иногда впадает в какую-то особого рода задумчивость, из которой его трудно вывести. Здоровье его хорошо, но сложения он очень слабого и деликатного. Лицо очень симпатичное, и в глазах много ума и добродушия.

Прилива и отлива в Сан-Ремо нет или почти нет, до такой степени они незаметны. Есть скалистые высокие берега, с которых очень хорошо следить за прибоем волн.

По поводу издания моей симфонии я должен Вам сказать следующее. Чтобы моя музыка распространилась за границей, нет надобности, чтобы вещь печаталась за границей. Я решился в последнее время печатать свои сочинения исключительно в России и именно у Юргенсона. Он мне доказал совершенно справедливо, что ему очень невыгодно издавать только некоторые мои пьесы. Я пишу очень много. Юргенсон готов издавать что угодно вышедшее из-под моего пера, но именно желал бы все, потому что только в этом случае он наверное знает, что из его рук не уйдет то, что принесет выгоду. Вам известно, что из всех моих романсов только два в ходу: “Нет, только тот, кто знал” и “И больно и сладко”. Издателю, у которого находится большая часть моих вещей, невыгодно и неприятно, если случайно одна какая-нибудь вещь, не попавшая к нему, пошла в ход. Например, каково было бы Юргенсону, если бы вышеименованные два романса были не у него, который обладает целой массой других вещей моих, не имеющих покамест сбыта? Вот, дабы подобной случайной несправедливости не вышло, я и решился иметь дело с Юргенсоном исключительно. Я должен к этому прибавить, что Юргенсон относительно меня был всегда чрезвычайно деликатен, щедр и предприимчив. Он охотно печатал мои сочинения и тогда, когда еще никто не обращал на меня никакого внимания. Что касается моей заграничной известности, то она нисколько не страдает оттого, что мои вещи печатаются в России. Юргенсон многие из них сбывает за границу. Вообще я держусь того правила, что ухаживать за заграничными издателями, капельмейстерами и др. нет надобности. Я никогда не делал ничего для того, чтобы распространить свою известность за границей, в твердой уверенности, что если мне суждено попасть туда на большинство программ, то это сделается само собой. В настоящую минуту я еще мало известен вне России, но это меня мало сокрушает, ибо я знаю, что это скоро не делается. Тем не менее, некоторые-из моих больших пьес, например, увертюра “Ромео и Джульетта”, игрались во всех больших центрах, причем успех их был весьма различен. Например, эту увертюру играли в Лондоне с большим успехом, в Париже (в Concert Populaire Pasdeloup) с половинным успехом, а в Вене ее торжественно ошикали в прошлом году, несмотря на превосходное исполнение под управлением Рихтера (байрейтского дирижера). Вообще нужно быть терпеливым, не напрашиваться и не идти к ним,а ждать, чтобы они пришли к нам.

Наша симфония будет напечатана хорошо, это я Вам обещаю. А что переложение будет хорошо, то в этом нет сомнения. Очень, очень мне интересно, как Вам покажется эта симфония в исполнении. Как грустно, что мне не придется ее слышать!

В два часа я был у доктора. Он приискал для Алексея помещение amaison de sante [санаторий.], содержимом каким-то братством. Он будет иметь особую комнату, хорошую пищу, освещение, словом, все. Доктор будет навещать его ежедневно, и два раза в день он будет получать ванну, которая устроена при этом же заведении. Все это, по уверению доктора, очень хорошо. Вообще он сказал мне много утешительного и ручается, что через месяц Алексей будет здоров. Засим кончаю, мой неоцененный, добрый друг. Будьте счастливы и здоровы.

Ваш П. Чайковский.

80. Чайковский - Мекк

San Remo,

11/23 января 1878 г.

Дорогам моя Надежда Филаретовна!

Получил я сегодня Ваше письмо от 4 января. Вы предупреждаете меня, чтобы я не утешал Вас. Я этого не сделаю, да и не: сумел бы сделать. Я очень хорошо понимаю, что бывают такие. тяжелые минуты, когда слова утешения, хотя бы исходящие и от искренно сочувствующего человека, хотя бы и основанные на самой здравой философии, не принесут пользы. Но мне отрадно думать, что в подобную минуту Вы вспомнили обо мне и что, поделившись со мной, Вам стало легче. И, ради бога, во всех подобных случаях поступайте таким же образом. Я надеюсь, что Вы не сомневаетесь в том, что мало кто отзовется на Ваше горе с таким сочувствием, как я. Я не из тех, которые думают, что богатым людям не дозволяется испытывать тоску и горе. Я знаю и знал прежде, что и Ваш путь тернист. Из того, как Вы любите музыку и что Вы любите в музыке, я знаю, какие минуты Вы переживаете; я даже знаю, что и у Вас хороших минут в жизни все-таки меньше, чем тяжелых. Вы имеете много доказательств, что я теперь уже привык при всякой невзгоде, при всяком припадке тоски или хандры, хотя бы и беспричинной, тотчас обращаться к Вам. При всякой даже мимолетной грусти я инстинктивно, мысленно обращаюсь к Вам и, как ребенок в ласке матери, почерпаю в Вашей дружбе утешение. Мне будет очень отрадно, если Вы в трудные минуты всегда, как в сегодняшнем письме, вспомните Вашего горячо Вас любящего друга.

Надежда Филаретовна, читали ли Вы Шопенгауepа? Я имею весьма поверхностное понятие о его теории. В одной статье когда-то в “Revue des Deux Mondes” я прочел краткое изложение шопенгауеровской философии. Не знаете ли Вы, есть ли на русском или французском языке обстоятельное разъяснение его взгляда на разные существенные вопросы? Некоторые его взгляды, помнится, поразили меня своей новостью и оригинальностью. Если Вы не знакомы еще с ним, то не будет ли Вам. интересно достать и прочесть, а потом сообщить мне Ваше впечатление, а впоследствии прислать и самую книгу? Ничего нет легче, как достать полное собрание Шопенгауера по-немецки. Он выражается очень просто и удобопонятно для всякого мыслящего человека. Но серьезных книг по-немецки я не умею читать.

“Coppelia” я не знаю, но при первом удобном случае хочу познакомиться с нею. “Le roi l'a dit” - прелестная опера и по музыке и по сюжету, но chef-d'oeuvre Deslib'a - все-таки “Sуlviа”. Как я был непростительно невнимателен и глуп, не догадавшись послать Вам ее из Вены! Из двух Sсhаrwenk а мне известен только тот, который написал концерт, о котором пишет Бюлов. Автор в прошлом году прислал этот концерт, а Н. Гр. Руб[инштейн] и я его просматривали. Я не нашел в нем ни малейшего сходства с моим и, сколько помню, просмотрел эту вещь с интересом. Она выступает из серого фона немецкой ремесленной посредственности.

Сегодня я навещал своего больного. Он помещен в очень милом заведении особого братства монахов, которых здесь называют les peres trotteurs [отцы-массажисты], так как они занимаются посещением больных, нуждающихся в оттираниях. Доктор обещает полное выздоровление через месяц. Дай бог!

Сегодня совсем почти весенний день. И после захода солнца все-таки тепло так, что можно гулять только в одном сюртуке. Занимался сегодня усердно инструментовкой третьего действия оперы. До свиданья, моя дорогая Надежда Филаретовна.

Ваш П. Чайковский.

81. Мекк - Чайковскому

Москва,

10 января 1878 г.

1878 г. января 10 - 12. Москва.

Вчера я опять была обрадована Вашим письмом, мой дорогой, бесценный Петр Ильич. Невозможно выразить, сколько добра доставляют мне эти милые письма, каким благотворным бальзамом служат для моего истомленного сердца, одержанного несовладаемою тоскою. Когда я выхожу в свою гостиную и вижу на столе конверт с так знакомым милым почерком, я чувствую ощущение как от вдыхания эфира, которым прекращается всякая боль. Я не умею определить этого ощущения иначе, как назвав его розовым и ароматным; вообще же можно понять его в том состоянии, когда человек, который долго и постоянно мучится, хотя бы от головной боли, вдруг моментально перестает ее чувствовать. Какой отдых, какую сладость, какую жизнь он почувствует разом и сколько любви к тому, кто доставит ему это облегчение! Но как это странно, что человек, который может доставлять другому такие счастливые минуты, не может добыть счастия для себя. За Вас-то мне очень обидно, ведь это.несправедливо, - впрочем, это безапелляционный предмет! Где же людям, способным чувствовать так глубоко, как Вы и я, быть счастливыми; ведь если жизнь называют морем, то общество, во всяком случае, есть мелкая речонка, в которой быть хорошо только тем, которые мелко плавают, а таким имя легион! Нам же с Вами, с нашим неумением к чему бы то ни было относиться поверхностно, тешиться финтифлюшками вроде приличий, общественного мнения и чувств по заданной программе, - нам, с потребностями глубоких чувств, широких запросов, приходится только биться грудью, головою и сердцем о каменное дно этой речонки и, обессилев в неравной борьбе целой жизни, умереть, не достигнув того счастья, о котором знаешь, что оно есть, которое видишь ясно перед собою, но до которого мелкие плаватели не пускают. Они не виноваты, эти плоскодонные судна,. потому что им так хорошо, но зато как тяжело глубоким гребцам!

Я останавливаюсь, чтобы попробовать успокоиться и продолжать Вам письмо в другом тоне. И знаете ли, милый друг, к какому выводу я пришла в эти дни неугомонной тоски и головного расстройства? Я увидела, что музыка... только не сердитесь за то, что я скажу, я не ручаюсь за верность, у меня мозг болен, - что музыка увеличивает несчастье человека, потому что она-то больше всего указывает ему, что есть счастье высокое, прекрасное, она дразнит его этим счастьем, раздражает невыносимо. Если бы не музыка, легче было бы мириться со всякою мелочностью, рутиною и пошлостью.

Так же действует на меня и природа, но она не имеет того обаяния живых звуков, как музыка, она не так возбуждающе действует на воображение и сердце; но музыка, музыка, - я или умру под звуки ее или с ума сойду. А было бы хорошо: чем больше трогает тебя людская злоба, зависть, соперничество (в которое уже вступаешь при знании первенства перед тобою, которого ты не оспариваешь), тем более нуждаешься в этих божественных минутах, которые доставляет музыка, но и тем более она доводит тебя до отчаяния. А знаете, милый друг... да нет, я не скажу этого, это нечаянно сорвалось с пера. Скажите, что мне делать? Я одного только желаю от людей, это того, чтобы они совсем забыли о моем существовании, и этого я не могу выпросить; а ведь я никого не трогаю, ни у кого ничего не отнимаю, никого не затмеваю, - что же мне делать еще? Вы скажете, быть может: оставаться равнодушною ко всему, - то ведь я и была бы равнодушна, если бы отношения ко мне людей выражались только словами, а то ведь мне делают существенное, фактическое зло, и между прочими человек, который приезжает ко мне нарочно для того, чтобы, по его словам, благодарить меня (Вы его знаете, но мы не будем называть его по имени). Как согласовать такие понятия? Где найти правду? Да на что же она мне, когда у меня есть Вы, человек, способный ко всем благородным, глубоким чувствам, не страдающий ни мелким самолюбием, ни завистью, ни страстью господства, ни грубым произволом, ни деспотизмом, Вы, мой милый, благородный друг? Бог с ними, с этими дурными людьми, я бы желала только себя поставить вне их влияний.

12 января.

Понадобилось два дня на то, чтобы прийти в состояние говорить о разных предметах.

В Милане Вы ходили смотреть Сenасоlо. Эта фреска, конечно, интересна, потому что работы Леонардо да-Винчи, но она уже очень пострадала от времени, и мне больше нравятся копии, которых с нее так много делают. Но как жаль, Петр Ильич, что Вы не были в Galleria la Brera (Palazzo di Brera), в особенности когда Модест Ильич любит картины, а там есть такие восхитительные, что я прошлое лето в первый же визит туда накупила их на десять тысяч франков. Между ними у меня в особенности хороша картина Giacomo Montegazza, genre [бытовая картина] названа художником: “Amore e inganno” [“Любовь и обман”]. Эта галерея есть выставка произведений искусств настоящего времени, и я не знаю, знакомы ли Вы с самою новою школою итальянской живописи? Если нет, то поезжайте в Милан, это стоит того: нельзя себе представить более нежной, выработанной, бархатной кисти, как у новых итальянских художников. Надо Вам сказать, что я особенно люблю все, что нежно и изящно, и эти картины привели меня в сумасшедший восторг. Такая законченность, такая тонкость работы не только главных предметов, но и второстепенных и до самых мелких аксессуаров, что глаз оторвать нельзя; какая верность в перспективном отношении, какая рельефность-предметов! Между моими картинами есть одна, которая изображает ничего более как комнату (un salon du XVIII siecle [(салон XVIII века)]) с длинным рядом стульев по стенам; но как выступают, выделяются эти стулья, какая перспектива, так это восхитительно. Я обещала в Милане, покупая эти картины, дать их в Москве на выставку и исполнила это, и они восхитили знатоков живописи; компетентные судьи написали о них восторженные статьи в газетах.

Мне также очень жаль короля Виктора-Эммануила. Не ездили ли Вы в Рим на его похороны? А в Сан-Ремо умер недавно наш Толстой. Что это, неожиданно?

Я делаю модный переход без модуляций от мертвого к весьма живому, к путешествиям Вашего Рубинштейна для концертов в пользу Красного креста. И тут я вынесла еще разочарование в нем. Я приписывала эти концерты патриотическому движению души и вдруг узнаю, что вовсе нет, что он ездил для того, чтобы получить... как Вы думаете что? - дворянство! Ну, не смешно ли это? На что оно артисту, да и к тому же дворянином хорошо родиться, а не быть в него произведенным; la nature n' ygagnera rien [природные свойства от этого не станут лучше], потому что: гони природу в дверь, а она влетит в окно, то также: сколько ни тащи ее вверх, она все будет сползать вниз. Эх, человечество! Во всем ему нужно только внешность!

Здоровье мое очень дурно, потому что главное условие для него - душевное спокойствие, а где его взять? Впрочем, в настоящее время, т. е. минуту, я уже значительно овладела своим душевным состоянием.

А наши за Балканами все идут вперед, заняли уже Адрианополь и, говорят, идут на Константинополь и Галлиполи.

Виновата, не говорят, а пишут из нашей главной квартиры, что Адрианополь заняла часть 30-й пехотной дивизии (Скобелева 2-го), а другие ее части Скобелев направил на Константинополь и Галлиполи. Как мне хочется, чтобы наши войска вошли и туда и туда! А эта гадкая Англия подстрекает против нас и других, - что-то и Австрия зашевелилась и Италия.

Много, много я Вам наболтала, мой милый, добрый друг. Ах, если бы я в эту минуту могла получить от Вас письмо, как бы мне стало хорошо на сердце! Мне кажется, что я Вас еще не благодарила за симфонию. Если это так, то извините меня, мой дорогой друг. У меня это время голова в таком расстроенном состоянии, что я ни за что не могу отвечать. Благодарю Вас, мой несравненный Петр Ильич, за то новое доказательство Вашей дружбы ко мне. Боже мой, как я Вас люблю, как бы мне хотелось увидеть собственными глазами эти дорогие слова: “Посвящается моему лучшему другу”; о, сколько счастья в этих словах, когда они принадлежат тебе! Пусть же судьба Вас наградит за это, хороший мой, бесценный друг.

Вообразите, Петр Ильич, какая милая случайность произошла сейчас. Только что я Вам выразила желание получить от Вас письмо в эту минуту и вслед за тем вышла в свою гостиную, чтобы пить черный чай, как вдруг я вижу около стакана как раз письмо от Вас. Как я обрадовалась ему, так и сказать нельзя. Я не понимаю, отчего так долго идут письма; я в это время несколько раз Вам писала. Вы пишете, что инструментуете третий акт Вашей оперы, а мне здесь рассказали, что она вся уже готова, и что Вы ее прислали и уже продали Юргенсону, и что она очень скоро пойдет на Большом театре. Но это я знаю достоверно, что в консерватории ее разучивают певцы с аккомпанементом Танеева. Персонал я Вам сообщала, прибавлю к этому только, что Ольгу будет исполнять, как же ее зовут... Райская, или Райнер, или Раевская, - право, не могу вспомнить. Вы, вероятно, знаете, - контральто? С этого воскресенья назначена опять серия квартетных собраний. В последнем из них, 5 февраля, будет участвовать виолончелист Грюцмахер. Он же, вероятно, будет играть и в Симфоническом собрании. Первое назначено на 27 января, но в этом солистом явится ученик Петербургской консерватории скрипач Колаковский, очень способный музыкант и очень милый, скромный юноша (я его знаю), если его не испортят, не сделают жертвою своих расчетов добрые люди. В декабре он был здесь, и Н[иколай] Гр[игорьевич] принимал его с такими овациями, которые ничем не могут объясниться относительно мальчика, ученика, как только личными расчетами творящего их. В консерватории все тот же невообразимый произвол, беспощадная грубость, с одной стороны, беспомощная покорность, а большею частью такая же грубая, животная приниженность, подслуживанья, до цинизма доходящее отсутствие человеческого достоинства. Мне кажется, что с Вашим отсутствием консерватория падает не только в искусстве, но и в нравственности. Мне кажется, что при Вас сам сдерживался, стыдился слишком безобразничать, а теперь его ничто не удерживает. Ах, кстати, Петр Ильич, Вы обещали мне рассказать Ваше столкновение с ним; расскажите теперь. А знаете, что он теперь в одном из своих провинциальных концертов играл вальс своего сочинения? Мне кажется, что-если человек во всю свою жизнь кроме вальса ничто не мог сочинить, то уж не стоило бы его играть. Он вернулся сегодня из Петербурга, но не знаю, с дворянством ли в кармане или нет. Nicolas de Rubinstein! Боже мой, как это смешно! А интересно знать, какое же дворянство ему дадут: иерусалимское или так просто будет всесветным дворянином.

Но, я думаю, я Вам надоела своею болтливостью, Петр Ильич, но приятно, что я могу с Вами мыслить вслух. Петр Ильич, сделайте Вашу фотографию вместе с братом Модестом и пришлите мне, милый друг. Мое семейство все уменьшается. Младшего мальчика, Мишу, также отдала в лицей, и этот также скучает ужасно.

Мне не хочется прекратить своего письма к Вам. В этой переписке я отдыхаю от своей тоски; я совсем переношусь к Вам в San Remo, на берег моря, в Ваш отдаленный домик, я вижу комнату, в которой Вы собираетесь, я вижу, но не могу себе ясно представить лицо Вашего брата и маленького Коли; зато Вас, мой милый друг, я вижу так ясно, как бы возле себя, мне кажется, что Вы улыбаетесь мне, что в этой улыбке я слышу слова. Друг мой, как мне жаль, что я не знаю звука Вашего голоса, но я не желаю услышать его лично ко мне относящимся, а где-нибудь со стороны, где меня не было бы и видно. Бывая теперь в Симфонических собраниях, я сижу на хорах и много думаю и вспоминаю о Вас. Я вспоминаю те вечера, в которые публика настоятельно желала Вас видеть, вспоминаю, как неохотно, наскоро Вы выходили, как спешили уйти с эстрады, - как мне все это симпатично! Воспоминания, воспоминания! Это замена счастия для людей! Бедная моя Юля больна эпидемическим кашлем в настоящее время, и доктор ей сказал, что полгода нельзя петь и что вообще голос может пострадать от него. Это ее очень огорчает, она любит пение и любит Ваши романсы; мы обе с нетерпением ожидаем Вашей оперы. Что касается поэзии в литературе, ее вкус больше сходен с Вашим, чем мой.

До свидания, дорогой мой, милый Петр Ильич, не забывайте всем сердцем Вашу

Н. ф.-Мекк.

Получаете ли Вы еще от кого-нибудь такие письма на пяти листах?

82. Чайковский - Мекк

Сан Ремо,

14/26 января 1878 г.

Вот уже две ночи сряду дует здесь порывистый, бешеный мистраль. По ночам такой шум, свист, рев, что страшно делается. У меня в последнюю ночь с шумом и треском отворилось окно, но заснуть уже не мог и стал думать обо всем происходящем со мной. Не знаю каким образом, но вдруг у меня в голове сверкнула одна очень приятная мысль. Мне показалось, что я ни разу не высказал Вам во всей ее силе ту благодарность, которую я питаю к Вам, мой лучший, дорогой друг. Я сообразил, что все то, что Вы делаете для меня, так бесконечно полно участия и доброты, так неизмеримо великодушно, а я, в сущности, так мало стою этого! Я вспомнил себя стоящим на краю пропасти, когда мне казалось, что все пропало и остается только поскорее исчезнуть с лица земли, и как в то же время какой-то тайный голос мне напомнил Вас и предсказывал мне, что Вы протянете мне руку. И тайный голос был прав. Вы, вместе с братьями, воскресили меня. Я не только живу, но работаю, без чего для меня жизнь не имеет смысла. Я знаю, что Вы совсем не нуждаетесь, чтобы я при каждом случае рассыпался в выражениях благодарности. Но сказал ли я Вам хоть раз, что я Вам обязан всем, всем, что Вы не только даете мне средства пережить без всяких забот трудный кризис, через который я должен был пройти, но что Вы вносите теперь в мою жизнь новый элемент света и счастья? Я говорю о Вашей дружбе, милая моя и дорогая Надежда Филаретовна! Уверяю Вас, что с тех пор, как я нашел в Вас такого бесконечно доброго друга, я уже не могу быть никогда вполне несчастлив. Авось скоро настанет время, когда уже я не буду нуждаться в такой материальной поддержке, которую Вы мне оказали с такой изумительной деликатностью, с такой сказочной щедростью, но мне еще гораздо более нужна та нравственная поддержка, которую я теперь имею в Вас. С той нерешительностью характера, которою меня наделила природа, с той способностью так часто теряться и падать духом, я знаю, что мой умный и добрый друг всегда поможет и укажет мне, что делать. Я знаю, что я в Вас найду поощрителя моих. хороших и разумных поступков и в то же время порицателя моих ошибок, но порицателя, сочувствующего мне и желающего моего действительного блага. Все это я говорил себе в сегодняшнюю бессонную ночь и дал себе слово сегодня же написать Вам об этом. Пожалуйста, не отвечайте мне на это ничего. Я просто удовлетворяю свое неудержимое желание высказаться перед Вами.

И знаете, какое случилось странное совпадение? Сегодня утром мне принесли письмо от Рубинштейна. Он вернулся из своего путешествия и поспешил мне ответить на письмо, в котором я извинялся перед ним за то, что, несмотря на его желание, отказался от делегатства. Письмо его дышит лютым гневом. Это бы ничего, но в тоне письма такая сухость, такое бессердечие, такое самодурство! Он пишет мне, что болезнь моя - вздор, что я блажу, что я просто предпочитаю dоlсe far niente [блаженную, праздность] труду, что я отучаюсь от труда, что он очень жалеет, что принял во мне слишком много участия, ибо этим только поощрил мою лень (!!!), и т. д. и т. д. В конце письма он выражает надежду, что я одумаюсь и поспешу в Париж. Но, главное, неподражаемый тон письма! Разгневанный начальник, пишущий к трепещущему подчиненному! Письмо это, от начала до конца полное самодурства, непонимания, обидного высокомерия, заслужило очень резкий ответ, который я тотчас же послал ему. Но ответ сам по себе, а все-таки, не будь Вас,я бы стал сомневаться: уж и в самом деле не поступил ли я малодушно? Теперь, после того, что Вы мне написали по поводу делегатства, я был силен своею уверенностью, что я не сделал ошибки. Если и Вы и мои братья ободрили меня, то я совершенно покоен. Тем не менее, не могу не удивляться и не огорчаться, в виду долгих годов, которые мне придется жить рядом с Рубинштейном, его изумительному непониманию меня. Этот человек, при всяком удобном случае толкующий мне про свою любовь, имеет удивительную способность наносить мне маленькие неприятности, но противнее всего то, что он при всяком удобном случае напоминает мне, что я кругом им облагодетельствован! Если б и в самом деле он был моим благодетелем, то своими упреками он парализует мою благодарность. У него неизлечимая мания воображать, что все ему обязаны, и если б Вы прочли его сегодняшнее письмо, то Вы бы удивились, до какой бессмыслицы его доводит мания воображать себя всеобщим благодетелем. Это просто непостижимо!

Ну, теперь, изливши мою, как мне кажется, справедливую злобу на Рубинштейна, я покоен.

Читал я в сегодняшней газете об условиях перемирия и злился на Горчакова и всех других воротил не менее, чем на консерваторского Юпитера. Я утешаю себя мыслью, что “Agence Havas” [Агентство Гаваса], сообщившая эти условия, ошибается. Оказывается, если ее сообщение справедливо, что Россия ничего себе не берет, за исключением контрибуции в пятьсот миллионов, которую Турция никогда не выплатит. Неужели это правда? Неужели после всех жертв, после потоков крови, пролитых за самую священную цель, Россия не получит никакого удовлетворения? Это возмутительной обидно в высшей степени. О, как ненавистна Англия, эта презренная торговка, всегда загребавшая жар чужими руками! Вот где наш настоящий, холодный, рассудительный, но беспощадный враг.

Брат привез мне очень хорошую книгу, которую и Вам я рекомендую, мой бесценный друг. Это “Александр Первый” Соловьева. Она вышла недавно по поводу столетия героя книги. Если еще не прочли, то запаситесь этой умной и, несмотря на свою объективность, тепло написанной книгой.

До свиданья, дорогая Надежда Филаретовна! Сегодня я кончил инструментовку третьего акта оперы. Мне осталось теперь кончить еще и вчерне не готовую вторую картину второго акта, написать интродукцию, и затем попробую приняться за что-нибудь новое.

Бесконечно любящий и до последнего вздоха преданный Вам друг

П. Чайковский.

83. Чайковский - Мекк

San Remo,

15/27 января 1878 г.

Дорогая Надежда Филаретовна!

Письмо это пишу Вам по следующему поводу. Сейчас мы возвратились с прелестной прогулки. На расстоянии 1 1/2 часов отсюда, в горах, есть городок Cola, в котором имеется очень хорошая галерея картин, оставленная городку в наследство от какого-то богача, родившегося в Коле и сделавшего карьеру во Флоренции. День сегодня чудный, совсем весенний, солнце светит и греет, как летом. Мы решились сделать эту прогулку с братом и Колей; для последнего взяли осла. Подъем не особенно крутой, и хотя, как везде в этой местности, густые оливковые рощи заслоняют виды на море и на город, но все-таки было хорошо. Главное, вследствие праздника не встречались на каждом шагу крестьяне и их жены, собирающие оливки. Я как-то зашел вперед один, уселся под деревом и ощутил внезапно то высокое наслаждение, которое так легко мне доставалось в России, в деревне, во всех моих прогулках и которого я так тщетно добивался здесь.

Я был один среди торжественной тишины леса. Чудные эти минуты, ни с чем несравнимые и не поддающиеся никакому описанию! Необходимое условие их - одиночество. Я всегда гуляю один в деревне. Прогулка с милым человеком, как, например, брат, имеет свои прелести, но это совсем другое Ну, словом, я был счастлив вполне. Во-первых, я тотчас же ощутил потребность сказать Вам об этом, а во-вторых, на возвратном пути я имел еще одно удовольствие. Любите ли Вы цветы? Я к ним питаю самую страстную любовь, особенно к лесным и полевым. Царем цветов я признаю ландыш; к ним у меня какое-то бешеное обожание. Модест, тоже любитель цветов, часто спорит со мной. Он стоит за фиалки, я за ландыши; мы пикируемся. Я ему говорю, что фиалки пахнут помадой из табачной лавочки. Он отвечает мне, что ландыши похожи на ночные чепчики, и т. д. Как бы то ни было, не признавая фиалку достойной соперницей ландыша, я все-таки люблю и фиалку. Здесь на улицах очень часто продаются фиалки, но сам я до сих пор, несмотря на поиски, не находил ни одной. Я уж начинал думать, что нахождение фиалок составляет какую-то исключительную привилегию туземных детей, как вдруг сегодня, на возвратном пути, напал на одно место, где их было много. Это и есть второй повод моего письма. Посылаю Вам несколько сорванных мною милых цветов. Они Вам напомнят юг, солнце, море и тепло...

Отчего, так боясь и страдая от холода, Вы не проводите зимних месяцев здесь? Нельзя ли Вам сделать это в будущем году? Ведь Коля и Саша (Макс тоже поступает в закрытое заведение?) все равно не живут с Вами? А если дела Вам позволят, то почему бы Вам не устроиться хотя в том же Сан-Ремо, а еще лучше в Риме или в Неаполе с остальными членами семейства?

До свиданья, милый и дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

В Кольской галерее две-три картины недурны.

84. Чайковский - Мекк

San Remo,

17/29 января 1878 г.

Дорогая Надежда Филаретовна!

По непостижимой для меня причине только сегодня получил я письмо Ваше, адресованное в Венецию и написанное 17 декабря. Мне это очень досадно, ибо Вы, вероятно, удивлялись, почему я не отвечаю Вам на вопросы, находящиеся в этом письме.

Тороплюсь сейчас ответить Вам на эти вопросы. Вы спрашиваете, не могу ли я Вам объяснить, почему сыновья Ваши учатся теперь хуже, чем в приготовительном классе. Прежде всего я спешу Вас успокоить. Во-первых, быть во втором десятке еще не значит худо учиться. А что они не попали в первый десяток, это в младшем курсе не имеет большого значения, особенно в седьмом классе. Здесь учителя еще невполне ознакомились с мальчиками и очень часто мало способных зубряшек или низко кланяющихся выскочек принимают за лучших учеников. Часто случается, что мальчик добросовестный и умный лишен способности к одному какому-нибудь предмету, например, к математике, и этот один предмет мешает общему результату. Словом, тут много ничтожных и второстепенных обстоятельств влияют на место в классе. Если бы сыновья Ваши с первых годов своего учения обнаружили бы особенное отвращение к учению или оказали бы полную неспособность, то в таком случае можно было бы тревожиться; но если этого нет, то будьте за них покойны. Пока они дойдут до старшего курса, многое может перемениться. Только в старших классах вполне обрисовывается личность ученика. В заключение я Вам скажу одну парадоксальность. Я лично и не желаю, чтобы Коля или Саша были первыми. Тип первого ученика очень несимпатичен. По большей части ими бывают те мальчики, о которых говорят, что они послушные и умные, подразумевая под послушанием безличность и приниженность, а под умом способность зубрить. По большей части эти первые ученики потом, после выпуска, исчезают в толпе посредственностей и бездарностей, и, наоборот, совершенным сюрпризом дельными людьми оказываются последние. Конечно, всего этого нельзя говорить самим мальчикам, но не следует им и выказывать огорчения и неудовольствия, если их первый неуспех не произошел вследствие недобросовестности и лености. На остальные вопросы Вашего письма я уже отвечал в других письмах. Надежда Филаретовна, я в ужасном беспокойстве. Во-первых, из полученного письма Юргенсона я вижу, что он не получил высланных ему мною еще из Венеции недавно приобретенных им вновь отысканных сочинений Глинки, которые он посылал мне отчасти для просмотра, отчасти для переводов с итальянского. Во-вторых, из письма моего ученика Танеева я вижу, что симфония моя, высланная еще из Милана,. т. е. 29 декабря нашего стиля, тоже не приехала до сих пор в Москву. Я трепещу. Сейчас отправил депеши в Венецию и в Москву.

Крепко любящий Вас

П. Чайковский.

Р. S. Вы пишете мне, чтобы я не стеснялся писать Вам часто. Я пишу Вам всегда для удовлетворения сердечной потребности. Писать только ради поддержания корреспонденции я никогда Вам не буду. Только спешная и трудная работа может помешать мне часто писать Вам.

85. Чайковский - Мекк

San Remo,

20 января/1 февраля 1878 г.

1878 г. января 20 - 21. Сан-Ремо.

Дорогой мой друг! Сейчас, возвращаясь с вечерней прогулки, я думал о Вас и торопился домой чтобы сесть писать Вам. Все эти дни я усиленно работал над инструментовкой и досочинением всего недописанного в опере. Мне очень хочется поскорей кончить эту работу, чтобы попробовать расправить свои крылья и залететь куда-нибудь повыше. Я так заработался, что даже и Вам не писал. Сегодня, наконец, я дописал и доинструментовал до самого конца. Остается только сделать фортепианное переложение всего вновь написанного, - словом, работы на неделю, не более.

Итак, я входил в свою комнату, чтобы сесть писать к Вам. Между прочим, мне хотелось поговорить с Вами о Рубинштейне, которого оскорбительное, наглое обращение ко мне в двух последних письмах я никак не могу забыть. И что же, как всегда, в Вашем письме я нашел отголосок на все то, что только собирался сказать Вам. У Вас относительно меня какое-то непостижимое ясновидение.

Надежда Филаретовна! Или я очень ошибаюсь, или человек, приезжавший благодарить Вас, - Рубинштейн. Да или нет? Напишите мне одно слово, и все остальное я буду знать. Тогда я обстоятельно поговорю с Вами по поводу его визита к Вам. А покамест скажу одно: самая неблаговидная сторона всех его поступков состоит в том, что свои дипломатические и политические расчеты наш генерал от музыки маскирует любовью и участием ко мне.

Дипломатия и политика состоят в следующих соображениях: “обстоятельства Ч такие, что ему очень кстати явиться в Париж делегатом и получать за это жалованье. Меня спрашивают, кого назначить представителем русской музыки. Благо он там, рекомендую его. Во-первых, он таким образом будет мне навеки обязан; во-вторых, все-таки для моей консерватории хорошо, что именно наш профессор будет там торчать целые восемь месяцев. Вследствие этого объявлю Ч, что я устроил ему блестящее положение, и пусть знает, что я его-облагодетельствовал”.

Так и было сделано.

Ни разу нашему генералу не пришло в голову, что Ч может и не питать особенного желания воспользоваться преимуществами блестящего положения. Ни разу ему, столько лет знающему Ч, не подумалось, что и в своем нормальном состоянии этот чудак неохотно принял бы на себя обязанности, сопряженные с представительством, с постоянным вращением в многочисленном кругу людей, ему чуждых, а тем более теперь, после невзгоды, от которой несчастная жертва милости его превосходительства едва начинает оправляться... До всего этого генералу нет никакого дела.

Вам известно остальное. Я был назначен, я колебался, мучился, но в конце концов отказался. Приняв это решение, я написал Рубинштейну письмо, в котором извинялся в самых дружеских выражениях.

В ответ я получил письмо, в котором не знаю что удивительнее: его непостижимое непонимание меня, упорство, с которым он во что бы то ни стало хочет позировать в качестве моего единственного благодетеля, или то бессердечие, которым проникнуто все это странное, лаконическое, но очень обидное послание. Жалко, что я не могу послать Вам этого письма. Я бы это сделал, если бы не мысль, что оно как-то неблаговидно...

Суббота,

21 января/2 февраля.

А противнее всего то, что все эти обиды, этот бестактный тон свирепого начальника к безропотному подчиненному, который совершенно нов для меня и который переносить я нимало не намерен, все это прикрыто любовью и дружбой ко мне, тогда как, в сущности, мое благополучие нисколько не входило в соображения моего благодетеля. Ему нужно было: 1) чтобы он имел право попрекнуть меня своим благодеянием в случае непокорства, и 2) чтобы в Париже блистал среди делегатов свой человек. И вдруг! свой человек, кругом облагодетельствованный (ибо Рубинштейн видит неизмеримое благодеяние, между прочим, и в том, что вместо меня никого не пригласили в консерваторию), этот несчастный, который только и держится милостями Рубинштейна, осмелился пренебречь высокою милостью своего патрона! Какая дерзость!.. Последовало гневное послание, в котором каждое слово - оскорбление, глупость и самодурство. Это послание навлекло ему ответ, который трудно переварит наш маленький деспот. И я был бы совершенно покоен, я забыл бы всю эту пошлость. Я сильно вооружен. Я встретил одобрение своего отказа от людей, которыми дорожу больше всего в жизни...

Но я не мог успокоиться, и причиною этого то, что у меня было смутное подозрение насчет того, что Рубинштейн не удовольствуется нанесением обиды мне. Мне приходило в голову, что он заденет и смутит покой другой личности, дорогой для меня. Ваше вчерашнее письмо утвердило меня в этом подозрении. Неужели я не ошибаюсь? Неужели человек, приезжавший благодарить Вас, - он? Мне очень нужно знать это, мой друг. Если да, то скажите мне откровенно, что он говорил Вам. Это нужно разъяснить для моей будущей ligne de conduite [линии поведения] и для того, чтобы предохранить Вас на будущее время от неприятностей, причиной которых я не могу и не хочу быть. Если б Вы знали, как я страдал, читая Ваши строки, и как мне тяжело было думать, что я, быть может, хотя отчасти невольный виновник того расстроенного состояния здоровья и духа, в котором Вы находитесь. Дай бог, чтобы я ошибался, но если я прав, то мне придется многое еще сказать Вам по этому поводу. Буду ждать Вашего ответа.

Читать Ваши письма для меня и наслаждение и страдание. Как мне бы хотелось, чтобы я мог когда-нибудь оказаться нужным для Вас! Что бы я дал, чтобы судьба послала мне случай на деле, ценою какой-нибудь жертвы доказать Вам мою безграничную любовь к Вам! О, моя добрая, дорогая! Сколько счастья приносит мне Ваша дружба! И не только счастья, но даже просто своим теперешним благополучным существованием я обязан Вам. А если не касаться счастья, которое, как Вы справедливо замечаете, никогда полно не бывает, я чувствую совершенное благополучие. Здоровье мое находится в самом вожделенном состоянии. Я в последнее время так оправился, так бодр и силен, что давно не запомню того периода, когда я мог похвалиться таким здоровьем, как теперь. Я очень хорошо сплю; сон - необходимое условие для бодрости телесной и душевной. Я даже чувствую в себе иногда как будто наплыв новых жизненных сил для борьбы с судьбой. Минутами мне даже случается ощущать всю полноту счастья, но ведь этих минут в последние месяцы моей жизни не было и почти вовсе не было. А минуты счастья, право, стоят месяцев и годов страданий. Что бы я дал, чтобы у Вас подобные минуты случались почаще!

Завтра мы собираемся съездить в Ниццу, во-первых, для того, чтобы снять для Вас группу (в Сан-Ремо фотографы донельзя плохи), во-вторых, для того, чтобы повеселить нашего дорогого, милого мальчика, который уже давно просит, чтобы мы показали ему Ниццу, а в-третьих, потому, что Модест никогда не видал чудного берега моря отсюда до. Ниццы, и мне очень приятно будет видеть, как он будет наслаждаться бесподобными видами этой дороги. Я думаю, что мы одну ночь проночуем там и вернемся опять в Сан-Ремо. Я еще ничего не знаю насчет дальнейшего распределения моего пребывания за границей. Я связан болезнью Алексея, которого невозможно ни здесь бросить, ни отправить в Россию до тех пор, пока он не оправится вполне. Лечение его идет успешно, и доктор подает мне большие надежды на скорое выздоровление; однако ж теперь он внушает мне немалое беспокойство. Он страшно исхудал и ослаб. Доктор объясняет это влиянием тех энергических средств, которыми он его лечит, и утешает, что весьма скоро он вполне оправится. Таким образом, мое пребывание в Сан-Ремо продлится до неопределенного срока. Вы помните антипатию, которую внушал мне этот, в сущности, чудесный уголок. Теперь я значительно примирился с моей резиденцией, но не вполне. Нет ничего более субъективного, как наше отношение к той природе, среди которой приходится жить. Что до меня касается, то я всегда был и останусь безраздельным поклонником нашей скудной, но примиряющей и успокоительно действующей русской природы. Ах, как меня манит в Россию, мой друг! Я думаю о ней, как иудеи о земле Ханаанской. Однакож думаю о ней очень неопределенно: как и куда поеду, еще до сих пор хорошенько не знаю. Я Вам объяснял уже причину, почему о Каменкея пока еще не могу, как прежде, думать как о месте, где врачуются всякие раны. Там живут чудные, добрые и любящие меня люди, но... Вы знаете, в чем это “но”! Я в нервном состоянии. Не скрою от Вас, что меня мучит мое полное бессилие отдалить от Вас тоску и горе. Как мне сделать, чтобы Вы были побольше счастливы? Во мне говорит эгоистическое чувство, когда я пишу Вам это. Я уже теперь не могу быть ни на. минуту счастлив, если знаю, что Вы тоскуете, что Вам живется нехорошо. Вы говорите, что письма мои утешают Вас. Писать-то я буду, - я теперь не могу жить без этого, - но как это мало, как ничтожна помощь, которую я могу оказать Вам! По крайней мере, я бы хотел отдалить и предотвратить для Вас те неприятности, причиною которых могу бытья. Ради бога, ответьте мне на мой вопрос в начале письма: да или нет.

Я недостаточно покоен, чтобы рассказать Вам теперь про мое столкновение с Рубинштейном. Отлагаю это до вечера.

До свиданья, милый мой друг.

Ваш П. Чайковский.

86. Чайковский - Мекк

Сан-Ремо,

21 января/2 февраля 1878 г.

1878 г. января 21 - 22. Сан-Ремо - Ницца.

В декабре 1874 года я написал фортепианный концерт. Так как я не пианист, то мне необходимо было обратиться к специалисту-виртуозу, для того чтобы указать мне, что в техническом отношении неудобоисполнимо, неблагодарно, неэффектно и т. д. Мне нужен был строгий, но, вместе, дружественно расположенный ко мне критик только для этой внешней стороны моего сочинения. Не хочу вдаваться в подробности, не хочу разъяснять все антецеденты, чтоб не вдаваться в бездну мелких дрязг, но должен констатировать тот факт, что какой-то внутренний голос протестовал против выбора Рубинштейна в эти судьи механической стороны моего сочинения. Я знал, что он не удержится, чтобы при сем удобном случае не посамодурничать. Тем не менее, он не только первый московский пианист, но и действительно превосходный пианист, и, зная заранее, что он будет глубоко оскорблен, узнавши, что я обошел его, я предложил ему прослушать концерт и сделать замечания насчет фортепианной партии. Это был канун рождества 1874 года. В этот вечер мы оба приглашены были на елку к Альбрехту, и H[иколай] Гр[игорьевич] предложил мне до елки поместиться в одном из классов консерватории. Так мы и сделали. Я явился с своим манускриптом, а вслед за мной и Н[иколай] Григорьевич] с Губертом. Имеете ли Вы, друг мой, понятие о последнем? Это очень добрый и умный человек, совершенно лишенный всякой самостоятельности, очень многоречивый, нуждающийся в целом предисловии, что"бы сказать простое да или нeт, неспособный высказать решительного мнения в простой форме, всегда льнущий к тому, который в данном случае смелее и решительнее выражается. Спешу оговориться, что это делается не из подлости, а из бесхарактерности.

Я сыграл первую часть. Ни единого слова, ни единого замечания! Если бы Вы знали, какое глупое, невыносимое положение человека, когда он преподносит своему приятелю кушанье своего изделия, а тот ест и молчит! Ну, скажи хоть что-нибудь, хоть обругай дружески, но, ради бога, хоть одно сочувственное слово, хотя бы и не хвалебное. Рубинштейн приготавливал свои громы, а Губерт ждал, чтобы выяснилось положение и чтобы был повод пристать к той или другой стороне. А главное, я-не нуждался в приговоре над художественной стороной. Мне нужны были замечания насчет техники виртуозной, фортепианной. Красноречивое молчание Рубинштейна] имело очень знаменательное значение. Он как бы говорил мне: “Друг мой, могу ли я говорить о подробностях, когда мне самая суть противна!”. Я вооружился терпением и сыграл до конца. Опять молчание. Я встал и спросил: “Ну что же?”. Тогда из уст Н[иколая] Гр[игорьевича] полился поток речей, сначала тихий, потом все более и более переходивший в тон Юпитера-громовержца. Оказалось, что концерт мой никуда не годится, что играть его невозможно, что пассажи избиты, неуклюжи и так неловки, что их и поправлять нельзя, что как сочинение это плохо, пошло, что я то украл оттуда-то, а то оттуда-то, что есть только две-три страницы, которые можно оставить, а остальное нужно или бросить или совершенно переделать. “Вот, например, это, - ну, что это такое? (при этом указанное место исполняется в карикатуре). А это? Да разве это возможно!” - и т. д. и т. д. Я не могу передать Вам самого главного, т. е. тона, с которым все это говорилось. Ну, словом, посторонний человек, попавший бы в эту комнату, мог подумать, что я - маньяк, бездарный и ничего не смыслящий писака, пришедший к знаменитому музыканту приставать с своей дребеденью. Губерт, заметивши, что я упорно молчу, изумленный и пораженный, что человеку, написавшему уже очень много и преподающему в консерватории курс свободной композиции, делают такой выговор, произносят над ним такой презрительно-безапелляционный при-. говор, которого и ученику, сколько-нибудь способному, нельзя произнести, не просмотревши внимательно его задачи, - стал. разъяснять суждение Н[иколая] Гр[игорьевича] и, не оспаривая его нисколько, лишь смягчать то, что. его превосходительство выразил уж слишком бесцеремонно.

Я был не только, удивлен, но и оскорблен всей этой сценой.

Я уже не мальчик, пытающий свои силы в композиции, я уже не нуждаюсь ни в чьих уроках, особенно выраженных так резко и недружественно. Я нуждаюсь и всегда буду нуждаться в дружеских замечаниях, но ничего похожего на дружеское, замечание не было. Было огульное, решительное порицание,. выраженное в таких выражениях и в такой форме, которые задели меня за живое. Я вышел молча из комнаты и пошел наверх. От волнения и злобы я ничего не мог сказать. Скоро явился Р[убиншт]ейн и, заметивши мое расстроенное состояние духа, позвал меня в одну из отдаленных комнат. Там он снова повторил мне, что мой концерт невозможен, и, указав мне на множество мест, требующих радикальной перемены, сказал, что если я к такому-то сроку переделаю концерт согласно его требованиям, то он удостоит меня чести исполнить мою вещь в своем концерте. “Я не переделаю ни одной ноты, - отвечал я ему, - и напечатаю его в том самом виде, в каком он находится теперь!”. Так я и сделал.

Вот тот случай, после которого Рубинштейн стал смотреть на меня как на фрондера, как на тайного своего противника. Он значительно охладел ко мне с тех пор, что однако же не мешает ему при случае повторять, что он меня страх как любит-и все готов для меня сделать.

Ницца.

Воскресенье.

Я бы мог многое рассказать по поводу моих отношений к Рубинштейну, но это был бы ряд самых мелких дрязг, не интересных для Вас и не могущих раскрыть Вам чего-нибудь нового в характере его. Характер этот, имеющий много хороших сторон, значительно выкупающих его недостатки, очень сложен и состоит из самых поразительных контрастов. Рубинштейн иногда является личностью, достойною всякого сочувствия, а вслед за тем он удивит Вас своей мелочностью, своим пошлым самодурством.

Надежда Филаретовна! Я просил Вас в предыдущем письме написать мне, он ли тот человек, который приезжал к Вам благодарить Вас, а также, что он говорил Вам при этом. Теперь я прошу Вас, в случае если Вам это неприятно, не исполнять моей просьбы. Не лучше ли, вооружась нашей философией, вспомнить, что пенять людям за зло, которое они нам наносят, останавливаться на этом, всматриваться в причины их недоброжелательных действий не стоит труда и недостойно людей, умеющих с высоты взирать на немощи человеческой души?

Я боюсь, что, получивши Ваш ответ на мой вопрос, я, увлекшись желанием излить мое неудовольствие на моего мнимого благодетеля, впаду в мелочность, в дрязг и, а это такой элемент, который я не хотел бы видеть в своих письмах к Вам. Знаете ли что? Вчера я начал писать Вам письмо, в-котором вздумал изложить всю историю моих отношений к Рубинштейну. Я написал уже три листика, как вдруг мне стало противно и совестно посвящать Вас во все эти пустые, мелочные и гадкие дрязги! Я разорвал эти три листика и начал новое письмо, которое заканчиваю уже здесь, в Hиццe.

Бывали ли Вы в Ницце и езжали ли по дороге, которая идет из Генуи в Ниццу берегом моря и называется “La Corniche”? Это одно из чудес природы, это одна из самых чудных прогулок, которые мне случалось делать на моем веку. Вместо того, чтобы ехать по железной дороге, что было бы проще, дешевле, но зато и менее приятно, мы наняли городского извозчика из Сан-Ремо, который взялся довезти нас по Corniche в Ниццу. Мы выехали в восемь часов утра. Было еще холодно, но светло, чисто на небе. В одиннадцать с половиной часов мы приехали в Ментону. Там прогуляли два часа, пока лошадь отдыхала, а от половины второго до пяти часов ехали по самой обворожительной дороге, среди беспрестанно сменявшихся пейзажей, один другого лучше и поразительнее, пока, наконец, попали в Ниццу, где опять для глаз явилось прелестное зрелище. Сегодня карнавал. На улицах масса народу, маски, процессии, балаганы, пестрые толпы туземцев и иностранцев. Брат мой в совершенном восторге от путешествия. Коля был тоже очень доволен. Мы остановились в отеле “Виктоpия”, где насилу нашли себе помещение. По случаю разгара сезона все полно-в отелях. Я бы не хотел жить в Ницце. Здесь слишком шумно и суетно, но приехать сюда на один день очень приятно.

Завтра мы снимаемся втроем, проведем весь день здесь, а утром во вторник вернемся в Сан-Ремо.

Милый мой друг! Заканчиваю это письмо выражением желания моего, чтобы Вы были здоровы, чтобы Вам было веселее и легче на душе, а главное, чтобы я не был одною из причин тех неприятностей, которые и Вам даже умеют наносить люди. За что! Почему Вам, которая больше чем кто-либо заслужила бы быть обеспеченной от мелкой людской злобы?

Я Вас люблю всеми силами души моей и благословляю ежеминутно судьбу, столкнувшую меня с Вами.

Ваш верный друг

П. Чайковский.

87. Мекк - Чайковскому

Москва,

22 января 1878 г.

Знаете, мой милый, дорогой Петр Ильич, что меня давно уже поразила и продолжает изумлять та необыкновенная симпатия, та сверхъестественная тождественность мыслей и чувств, которые доказываются почти в каждом письме между нами. Такого сходства двух натур редко можно встретить в самом близком кровном родстве. Это и есть одно из тех еще не объясненных таинств природы, которые делают людей суеверными. В последнем Вашем письме я опять вижу, что даже сама судьба связывает наши мысли, посылает одни и те же впечатления, увы, одни и те же разочарования. В настоящем случае печально-комичным предметом для этого служит Рубинштейн. Мне пришлось раньше Вас увидеть и окончательно убедиться, что в нем не существует ни одного порядочного свойства, и если я не говорила Вам этого вначале откровенно, то потому, что не хотела разочаровывать Вас в нем, потому что разочарование вообще тяжело для таких натур, как моя с Вами, а в особенности относительно человека, с которым необходимо иметь сношения, легче обманываться в нем. Где же его грубой, ничем не смягченной натуре понимать Вас? Его понятиям доступны только материальные стороны жизни, его чувствам - только ненавистное честолюбие, неумолкаемая зависть и грубый произвол, а он должен был завидовать Вам, потому что хотя В ы ничем не давали ему чувствовать Вашего превосходства над ним, то о н сам чувствовал его, а такие натуры не прощают его другим, и при каждом случае это прорывается внаружу. Мне он также страшно завидует, но это уже богатству, и хотя приезжает ко мне и уверяет в своей благодарности (не знаю за что), но при каждом удобном и неудобном случае делает мне гадости. Мне было это очень больно, тем более что он такой хороший музыкант, но теперь я покорилась этому разочарованию как неотразимому злу и стараюсь вознаградить себя за него в любви и доверии к Вам, мой драгоценный друг. Но он, т. e. Рубинштейн, так всесилен в Москве, что даже мне, отлученной от всего мира, приходится угождать ему, если не для себя, то для других, и я это делаю, потому что ведь сила солому ломит. Но однако я слишком много заговорилась о нем, не стоит: не первый и не последний. Благодарю Вас от всего сердца, мой несравненный друг, за Ваше доброе, ласковое участие к моей тоске. Дороже и полезнее этого ничего не может быть для больной души; от Ваших милых слов

“С души как бремя скатится,

Сомненье далеко, -

И верится, и плачется,

И так легко, легко”!!!

О, боже мой, как это хорошо, когда есть хоть один человек на свете, которому можно верить, то сколько счастья в этом, сколько можно вынести, вытерпеть дурного и все-таки быть счастливым. Эти слова молитвы Лермонтова я обращаю к Вам, милый друг, как человек не верующий в бога, но твердо верующий во все благородное, доброе, хорошее. Если я не поклоняюсь невидимому и непонятному совершенству, то со всею страстью сознания поклоняюсь видимому, понятному и притягательному добру и правде; в них мое божество, моя любовь, надежда, вера, моя радость и счастье. Вы видите, дорогой друг, что я опять не тоскую, и теперь, зная мои верования, Вы понимаете почему: человек слаб, и когда другие люди начинают колебать его веру в возможность правды и добра, он тоскует, ему больно и за себя и за свои дорогие верования, но как только ему заглянет в душу луч правдивости и доброты, согреет ее своею прелестью, - как он снова счастлив, ему снова и верится, и плачется, и так хорошо, что и выразить нельзя! Как мне Вас жаль, дорогой мой Петр Ильич, что на Вас валится столько неприятностей и что Вы лишены теперь Вашего Алексея, - а я знаю, каково это лишение. Возьмите, по крайней мере, хотя тамошнего верного человека, которому Вы могли бы поручать Колю и быть свободнее сами с Модестом Ильичом. Ведь это очень важно для Вашего здоровья.

На этом месте прервали, чтобы подать мне Ваше письмо, в котором я нашла фиалки. Очень, очень благодарю Вас, милый, добрый друг мой, за все дорогие мне выражения Вашей дружбы в этом письме. Я очень рада, что природа начинает действовать на Вас, - это очень хороший признак и в нервном и в психиатрическом отношениях. Делайте побольше таких хороших прогулок, и Вы поправитесь мигом. Я также очень люблю цветы и преимущественно ароматичные. Они приводят меня в упоение, я с какой-то страстью вдыхаю их аромат, но с внешней стороны я больше люблю деревья, в них больше могущества, силы. У нас в России, на Украине, меня приводят в восторг дубовые леса, грабы, тополи, белые акации; но таких тополей, как у нас в Подолии, я не видела нигде. А в Италии восхищают меня из туземных деревьев каштаны и platan'ы, а из акклиматизированных - magnoli, пальмы, бананы. Но что за прелесть эти magnoli, в особенности когда они цветут большими белыми цветами; это такая роскошь, такой восторг. Потом из местных растений очень хороши алоесы и садовые цветы азалии и олеандры, а из деревьев кипарисы. Но в особенности роскошная растительность на Lago di Como, - какие там magnoh, и целыми рощами. Но там и климат восхитительный; вообразите, что бананы могут оставаться всю зиму в грунту. Милый Петр Ильич, съездите туда, в Bellagio, посмотрите, как там хорошо!

В Вашем последнем письме я опять нахожу то же совпадение наших мыслей, которые так изумительно повторяются. Вы говорите мне о проведении зимы за границей как раз тогда, когда и мне пришла эта мысль и когда я довольно серьезно и много стала говорить о ней с Юлею, и мы уже детально развиваем исполнение ее, но только мне не хочется никого из детей оставить без себя. Я хотела бы всех взять с собою, и маленьких мальчиков я, конечно, и возьму, а не знаю, как быть с Колею и Сашею: мне жаль, чтобы они оставили школу, и жаль и без себя их оставить, и этот вопрос еще не решен. Но Вы даже и место указываете именно то, которое и у меня в предположении; - это Неаполь. Но пока еще я никому, кроме Юли и Вас, не говорю об этом.

Очень, очень Вас благодарю, мой милый, хороший друг, за обещание прислать мне Ваши фотографии в группе; буду с нетерпением ждать их. А тут я прилагаю еще фотографию Вашей приятельницы, в более веселом и здоровом виде, чем та, которую я послала Вам раньше. Она иногда мечтает о том, что когда Вы вернетесь в Москву и приедете к нам (она твердо уповает, что это так будет), она поведет Вас в мой кабинет и покажет Вам Ваш портрет. Вы спрашиваете, Петр Ильич, читала ли я философию Шопенгауера, то я не читала ее и знаю по поводу ее только то, что Вагнер - последователь Шопенгауера и проводит его философию в музыке, а это меня уже отталкивает от нее. В русском переводе нет этого сочинения, по-немецки же в Москве также нет, а то я нашла здесь по-французски, то посылаю Вам, Петр Ильич. Вы, конечно, уже знаете, что условия мира с Турциею подписаны и перемирие вступило в действие, но какие эти условия, этого мы еще не знаем, и вообще сердцу неспокойно, страшно, как бы не дошло до войны в больших размерах, так как условия мира подлежат обсуждению европейской коалиции, а что там придумают на этих конференциях, трудно и предугадать, а предчувствия тяжелые; дай бог, чтобы они не оправдались! У нас все холодно, все неприветно. Ожидания мои насчет Вашей оперы, Петр Ильич, не сбылись; мне говорили, что ее отменили от представления в консерватории. Ничто хорошее не имеет хода, в особенности в руках у Рубинштейна.

Ах, как он меня притесняет, когда б Вы знали, такую подпольную войну завел со мною, что я по временам прихожу в отчаяние, не знаю, что мне делать, потому что я отнюдь не хочу этой войны, я готова у него просить мира, уплатить контрибуцию, сделать все, что ему угодно, лишь бы он забыл о моем существовании, а главное, о моем богатстве, которое его дразнит и бесит невообразимо, и, чтобы парализовать его и утолить своей зависти, он старается доказать мне на деле то, чего я вовсе не оспариваю, что вполне признаю и перед чем преклоняюсь с немою покорностью, - это свою власть и всемогущество в консерватории; что ему стоит только захотеть, и он враз свернет, убьет карьеру, отнимет последний кусок хлеба и загонит в гроб любого из тех бедных учеников, в которых я принимаю участие. Точно я сомневаюсь в этом, точно я не знаю, что его власть даже превосходит такое легкое и пустое действие, а совести вполне хватит на него, и нет надобности так усердно надругаться над беззащитным субъектом. Мне же он ставит такую альтернативу: или отказать от уроков бедному человеку, который с этого только и живет, или видеть, как он выгонит из консерватории жертву своего доброго сердца и заботливости о своих воспитанниках, и в это же время он благодарит меня за этих же учеников, потому что явно ссориться со мною не хочет, но его деспотизм и зависть не могут вынести мысли, чтобы кто-нибудь другой, кроме него, мог быть нужен кому-нибудь в консерватории. Я всячески стараюсь его умилостивить, но до сих пор безуспешно. Что же касается Вас, мой милый, дорогой друг, то, прошу Вас, не смущайтесь нисколько гневом громовержца, заботьтесь только о своем здоровье и спокойствии, берегите только себя, потому что в этом только и состоит Ваша обязанность относительно общества вообще как композитора, как человека, который доставляет столько наслаждений другим, относительно своей страны как наилучшего представителя способностей и талантов нашей родины. Для такого же дела, как делегатство, не стоило Вам тратить себя, да Вы и не могли бы, Вы бы не в состоянии были выдержать этой должности охотничьей собаки, а себя опять расстроили бы бог знает как, а вот этого-то Вы и не имеете права делать. Слава богу, что Вы отказались, и с Рубинштейном ссориться из-за этого не стоит, - где ж ему понять Вас. А если он сделается невыносим, то ведь раскланяться с ним всегда очень легко, и потеряет в этом он и бедная консерватория, а уж конечно не Вы; Вас везде встретят a bras ouverts [с распростертыми объятиями].

Дневник маленького Коли очень интересен. В сколько времени он выучился говорить, читать и писать? Сколько детей у г. Конради? Другие его дети здоровы? Отчего, полагают, этот ребенок глухонемой? Меня интересует всегда делать наблюдения над каждым выдающимся явлением. В эту пятницу опять Симфоническое собрание, будут играть увертюру к “Князю Холмскому” Глинки, отрывки из “Валькирий” Вагнера и “Римский карнавал” Берлиоза. Солистом выступит не Колаковский (Петербургской консерватории), как я Вам писала, а Барцевич. В этом также ясна интрига не пустить ученика другой консерватории, тем более, что он хороший исполнитель. Поэтому с ним тут любезничали, хотя играть не пустили, и назначили ему приехать 27-го, а теперь взяли да и выписали Барцевича. Какие маккиавельские системы!

У меня двое младших мальчиков заболели ветреною оспою, вчера их привезли из лицея домой. Болезнь в легкой степени.

До свидания, мой милый, драгоценный друг, жму Вам руку. Всем сердцем всегда любящая Вас

Н. фон-Мекк.

88. Мекк - Чайковскому

[Москва]

24 января 1878 г.

Мне кажется, мой дорогой друг, Вы не получили одного из моих писем, а именно того, в котором я послала Вам № немецкого музыкального журнала “Signale”, с отзывом об Вас Бюлова. Напишите мне, пожалуйста, об этом; это очень досадно, если оно не дошло до Вас. Очень Вам благодарна, мой милый друг, за обещание кончить на [пропуск в копии]. Конечно, я не думала, чтобы Вы бросили оперу, а только вообще просила не покинуть ее. С Вашим мнением об опере [пропуск в копии] я совершенно согласна. В Париже непременно куплю “Roi de Lahоre” Massenet. Там же пришлю Вам еще некоторые сочинения для просмотра. То, что Вы мне пишете, друг мой, о первом, да и единственном теноре Московской консерватории, меня нисколько не удивляет, потому что я давно его знаю как большую дрянь, так же как знаю то, что Н[иколай] Григорьевич] его содержит, и скажу, что вот этого-то я не извиняю Н[иколаю] Г[ригорьеви]чу, что он протежирует таким дряням. Всех порядочных людей он старается придавить, а всякую дрянь пускать в ход, и это потому, что его деспотизму не на руку порядочные люди; ему нужны лакеи, которые позволяют себя не только ругать, не выбирая выражений, но и давать себе оплеухи!!! Как Вам это покажется, знаете ли Вы об этом? А я наслушалась таких рассказов, потому что в этих людях до того забито всякое человеческое достоинство, что они рассказывают даже с самодовольством, что Н[иколай] Гр[игорьевич] тогда-то дал ему затрещину (как они выражаются). Я знаю ведь чуть не половину консерваторских [пропуск в копии] и знаю, на какой низкой степени умственного развития держит их Н[иколай] Г[ригорьевич], - надает им оплеух, а потом даст [пропуск в копии] рубля на чай. Меня возмутило ужасно, когда он поместил в консерваторию сына своего лакея (величайшую дрянь,как оказалось). Вообще в консерватории может служить определением свойств воспитанников отношение к ним Н[иколая] Г[ригорьевича]. Если пользуется симпатиями его, значит дрянь, если подвергается нападкам, значит порядочный человек. И он систематически держит консерваторию в таком лакейском настроении, потому что при нем только он и может быть таким абсолютным господином, и каждый, кто не позволит дать себе в физиономию, ему портит дух заведения. Поступки жидка с Н[иколаем] Г[ригорьевичем] отвратительны, то он всегда их должен ожидать от таких proteges, да и от всех почти учеников, за весьма малыми исключениями. Тем не менее, мне его чрезвычайно жаль, и нападки на него меня ужасно злят. Они в особенности есть возмутительною подлостью в нынешнем году, когда он прибавил к своей карьере две такие крупные заслуги, как концерты в пользу Красного креста и устройство русских концертов в Париже.

Я боюсь теперь посылать Вам толстые письма, потому что мы заметили, что именно пакеты со вложениями пропадают; они думают, что положены деньги, и делают охоту на такие письма. Извините, милый друг мой [пропуск в копии].

До свидания, мой бесценный [конец письма не сохранился].

89. Чайковский - Мекк

Сан-Ремо,

25 января/6 февраля 1878г.

Дорогая моя Надежда Филаретовна!

Вчера в 6 1/2 часов вечера мы вернулись из Ниццы. Поездка эта оставила во мне самое приятное впечатление. Я всегда боялся и не любил Ниццу за то, что она - город, куда съезжаются франты и франтихи со всего света. На этот раз я с ней совершенно примирился. Во-первых, туда, где гуляет фешенебельный свет, я не ходил. Во-вторых, не знаю хорошенько почему, но в Ницце близость весны чувствуется гораздо больше, чем здесь. Хотя во всех путеводителях говорится, что Сан-Ремо находится в более благоприятных климатических условиях, чем Ницца, но мне показалось, что в последней теплее, меньше ветра. В-третьих, я никогда не видывал такой массы цветов, как теперь в Ницце. Куда ни взглянешь, где ни пройдешь, везде цветы, и какие чудные! Теперь уже появились на полях дикие гиацинты: прелестный, красивый и ароматный цветок. Мы сделали несколько восхитительных прогулок, из которых две - 1) в grotte St. Andre и 2) в Chateau - особенно мне понравились. Последнюю мы сделали два раза пешком. Не знаю, были ли Вы там. Это гора, на которой когда-то стоял замок. Теперь там устроена терраса, с которой открывается неописанно прелестный вид на всю Ниццу с окрестностями. И какая погода была! Светло, тепло, весело! В деревьях чирикали птички. Самая тропинка, по которой мы взбирались, прелестна. Как я был рад наконец увидеть сосны, кедры, кипарисы, а не оливковые деревья, эти вечные оливки, которые здесь составляют единственных представителей растительного царства. Я искренно возненавидел масличное дерево. Представьте, мой друг, что в Сан-Ремо нельзя сделать ни одной прогулки, без того чтобы на каждом шагу эти несносные, безобразные деревья не скрывали вида. Здесь нет ни одного point de vue [ругозора] куда ни повернись, везде оливки, оливки и оливки. Кроме того, что они сами по себе некрасивы, но они имеют еще то неудобство, что с ними круглый год что-нибудь делают: то окапывают, то сбирают ягоды под деревом, то стрясывают ягоды с дерева, то стригут, то рубят, так что в Сан-Ремо только по воскресеньям можно найти уголок среди деревьев, где не работают. Положим, что дерево это дает средство пропитания жителям и что его следует уважать. Я и уважаю его, но вместе с тем и ненавижу. Выше я сказал, что масличное дерево здесь единственный представитель леса. Это не совсем справедливо, потому что внизу есть и пальмы, и лимонные, и апельсинные деревья, и алоэсы! Но все это всажено искусственно. Леса, вот чего не добьешься здесь, т. е. настоящего леса, где есть куда спрятаться дриадам, нимфам, фавнам, зайцам, птичкам.

Однако я уж слишком заболтался об оливковом дереве. Секрет, почему я сегодня расположен бранить его, тот, что Сан-Ремо есть царство оливок по преимуществу, а мне после Ниццы Сан-Ремо кажется таким жалким, бедным, скучным и холодным.

Ах, как бы хорошо было уехать в Ниццу, да нельзя. Пока Алексей не поправится совершенно, я не могу yехать отсюда. Ему гораздо лучше, и сегодня доктор сказал, что по всей вероятности через неделю он будет вполне здоров.

Мы снимались в Ницце группой, втроем. Или я очень ошибаюсь, или мы снялись весьма неудачно, хотя фотограф и измучил нас позированием. В субботу карточки будут готовы и я тотчас пришлю Вам экземпляр.

Сегодня я принялся за клавираусцуг оперы. В конце недели думаю, что будет совсем готов, и пошлю оперу в Москву. Кстати... Хотя из моих писем Вы уже знаете, что слух о том, что вся моя опера уже в Москве, что я ее продал Юргенсону и что она пойдет в Большом театре, ложен, но я все-таки считаю нелишним прибавить следующее:

1) Оперу эту предлагать дирекции театров я не буду по причинам, которые Вы уже знаете. Я хочу, чтобы она сначала пошла домашним образом в консерватории, и так как там этого тоже желают, то я совершенно доволен. Впоследствии я готов все-таки отдать ее и в казенный театр, но не иначе, как если меня о том будут просить, потому что только в этом случае я могу потребовать некоторых условий постановки, которые необходимы для того, чтоб “Онегин” мог иметь некоторый успех. Если я сам возьму на себя инициативу, то со мной поступят так же бесцеремонно, как и при постановке предыдущих опер. Я должен отдать справедливость дирекции петербургских театров. “Вакула” был разучен очень усердно, и постановка не нищенская, но сколько бессмыслиц, сколько анахронизмов, какая пошлая рутина в группировании хоров, а главное, какое неблагоприятное распределение ролей! Коммиссаржевский - Вакула!! Ведь это ужасно, а между тем от меня потребовали, чтобы роль была отдана ему. Вообще при постановке “Вакулы” я должен был подчиняться всем распоряжениям капельмейстера и режиссера, на каждое мое замечание отвечавших мне: “иначе нельзя”. Вот этого-то отныне я не хочу. Если меня будут просить отдать туда “Онегина”, я предпишу условия. Если не будут просить (что не только вероятно, но почти верно), то я охотно примирюсь со скромной судьбой моего детища, которому, как уже кажется писал Вам, вообще нельзя предсказывать блестящего сценического будущего. Словом, пусть дают оперу так, как я хочу, или пусть вовсе не дают ее.

2) Я не продавал этой оперы Юргенсону, потому что никакой издатель не может давать денег за оперу, которая не идет на большой сцене и, следовательно, не может сделаться известна массе публике. Тем не менее, Юргенсон, вероятно, согласится на предложение, которое я ему сделал, т. е. он теперь напечатает оперу на свой счет, а гонорарий заплатит мне, когда опера пойдет на сцене.

3) В консерватории разучивают первый акт и первую картину второго.

Впрочем, я вовсе не знаю, что теперь делается в консерватории. Только из Ваших дорогих писем я черпаю некоторые сведения о ней. Касательно симфонии я имел основание беспокоиться на прошлой неделе, что она не дошла до Москвы. Беспокойство это было так велико, что я телеграфировал Альбрехту и получил ответ, что она получена, отдана переписчику и пойдет в концерте 10 февраля. Дай бог, чтоб в этот день Вы были вполне здоровы и могли поехать в концерт. Если исполнение ее состоится без Вас, то это будет для меня большим огорчением.

Я поручил Юргенсону заказать четырехручное переложение симфонии или Клиндворту или Танееву, хотя я больше желал, чтоб принял на себя этот труд именно Танеев, потому что 1) он превосходный музыкант, очень мне сочувственный, 2) в качестве моего бывшего ученика он охотно подчинится всем моим требованиям.

Я чувствую себя превосходно. Здоровье в самом лучшем состоянии, дух бодр и силен. С радостью всматриваюсь и вслушиваюсь в себя и прихожу к несомненному заключению, что я оправился теперь вполне. А знаете что, мой друг! Слух, который ходил обо мне, что я с ума сошел, не совсем неправдоподобен. Вспоминая все, что я сделал, все безумия, которые я натворил, я не могу не придти к заключению, что на меня нашло временное умопомешательство, из которого я только теперь окончательно вышел. Многое из недавнего прошлого представляется мне как сон, странный, дикий, как кошмар, в котором человек, носящий мое имя, мой образ и мои признаки, действовал именно так, как действуют в сновидениях: бессмысленно, бессвязно, дико. Это был не я, с сознанием своей индивидуальности и с здоровой волей, направляемой разумно и логично. Все, что я тогда делал, было запечатлено характером болезненного несоответствия pазума с волей, а в этом-то и состоит сумасшествие. Среди кошмаров, омрачавших мой мозг в этот странный, ужасный, хотя и краткий период моей жизни, я хватался, чтобы спастись, за руки нескольких дорогих личностей, явившихся, чтобы вытащить меня из бездны. Вам и двум милым братьям моим, именно вам трем, обязан я тем, что я не только жив, но здоров физически и морально. Если и тогда я вполне понимал и чувствовал, сколько я обязан Вам, то теперь, когда я у пристани, моя благодарность, моя любовь к этим дорогим существам беспредельна, безгранична! Много, часто думаю я об Вас, друг мой. Как бы мне хотелось, чтобы Вы были счастливы, здоровы, покойны, веселы! И как я бессилен содействовать этому! Но если моя любовь и благодарность к Вам когда-нибудь найдут случай выразиться фактически, то знайте, что нет жертвы, которой я не принес бы Вам.

Надежда Филаретовна! Потрудитесь передать моему другу Милочке, что я кланяюсь ей и, если она позволит, запечатлеваю поцелуй на ее головке.

Какой милый наш Коля! Сколько он радости нам приносит! Как вообще милы дети!

Ваш верный друг

П. Чайковский.

90. Чайковский - Мекк

San Remo,

28 января/9 февраля 1878 г.

Начну с печального известия, дорогой друг мой. Вчера вечером мне дали знать, что старшая сестра моя, Зинаида, скончалась две недели тому назад в Оренбурге. В нынешнем году, в октябре, она приезжала в Петербург для свидания с отцом и хотела прожить там всю зиму. В декабре она начала болеть, и чем опаснее делалось ее положение, тем упорнее ей хотелось поскорей в Уфу, где она живет уже давно, где у нее дом, где она два года тому назад похоронила мужа, которого очень любила. Наконец, 31 декабря ее повезли домой, но принуждены были оставить ее в Оренбурге, где она вскоре и умерла. Меня очень опечалило это известие, хотя горе это не глубокое, не подавляющее. Я ее мало знал и не видал уже лет пятнадцать. Она вышла замуж, когда я еще был в маленьком классе училища. С тех пор она почти безвыездно жила на Урале, и я ее мельком видел потом не более двух раз. Тем не менее, смерть эта оставит по себе много горя для людей мне близких. Во-первых, у нее осталось шесть человек детей. Правда, что малолетний всего один; старшие дети уже взрослые. У них есть маленькие средства, но все же трудно им будет без отца и матери. Во-вторых, я очень боюсь за моего отца. Брат Толя пишет мне, что ему еще до сих пор не решаются сообщить о печальном известии. К счастию, сестра Саша (каменская) находится теперь в Петербурге, куда она поехала определять одну из дочерей в институт. Она сумеет облегчить для нашего доброго старика тяжелый удар. Очень стал он слаб в последнее время. Нелегко носить на шее тягость восьмидесятитрехлетнего возраста. Уж не много осталось его современников. Вот и Папа вчера умер.

Сейчас читал я газеты. Мы переживаем очень серьезный момент. Здесь все газеты наполнены известиями о вступлении русских войск в Константинополь. Я никак не могу разобрать, верное это известие или слух, пущенный биржевыми спекулянтами. Официального русского известия нет, а между тем в Лондоне смотрят на это как на совершившийся факт. Там разразилась целая буря. Боже мой, что это за ненавистный народ! Но я твердо верю, что Англия останется вполне изолированной в войне с нами, если только она решится на войну и все это не кончится комедией, которую она разыгрывает с самого начала русско-турецкой распри. До сих пор Россия держит себя превосходно относительно коварного Альбиона, т. е. не обращает ни малейшего внимания на его угрозы и водит его за нос. А все-таки будущее темно, и так хотелось бы долгого, прочного мира!

Сегодня я имел случай констатировать, до какой крайней степени дошла моя мизантропия. Совершенно неожиданно ко мне явились два субъекта: один русский, некто Нагорнов, скрипач-дилетант, которого я уже давно знаю, другой - тоже скрипач-итальянец, Guerini. Последний явился, чтобы исполнить обещание, данное Азанчевскому, бывшему директору Петербургской консерватории, живущему в Ницце, узнавшему откуда-то, что я здесь,и поручившему Guerini разыскать меня. Первый, Нагорнов, пришел, как я заключил из его слов, чтобы узнать, в самом ли деле я сошел с ума, как он читал в газетах. Что я вытерпел, пока эти два артиста сидели у меня, не могу передать Вам! Нагорнов прежде всего высказал мысль, что хуже России и Москвы быть ничего не может и что величайшее счастье для человека, когда он может вырваться из этой проклятой страны. Signor Guerini смеялся над трудностью произношения моей фамилии, спрашивал меня про то, глава ли нашей церкви Папа или нет, и т. д. Отчего это большинство людей говорит одни глупости и бестактности, и отчего эти два господина держали себя так, как будто мне они доставили величайшее удовольствие своим посещением? О, как Вы хорошо делаете, ограждая себя от встреч с толпой пошляков, из которых по большей части состоит человечество! Перспектива в ближайшем будущем получить визит Азанчевского (впрочем, очень милого и доброго человека), страх при мысли, что мое убежище открыто и что вслед за Гверини, Нагорновым и Азанчевским найдутся еще охотники взглянуть на сумасшедшего человека, все это испортило мое пребывание в San Remo окончательно, и теперь я только с нетерпением буду ждать, чтобы мой Алексей вполне оправился, а затем куда-нибудь уеду. Как и куда еще, не знаю; меня очень тянет в Швейцарию, но очень жаль Колю из теплого климата увозить в более-суровый. Говорят, что на берегу Женевского озера еще очень холодно.

Получил я сегодня наши фотографии. Извините, мой дорогой друг, но по зрелом рассуждении я решился не посылать Вам этого безобразия. Более ужасной, более непозволительной фотографии я никогда не видал. Особенно мне не хочется знакомить Вас с бесконечно симпатичной рожицей нашего милого мальчика по этой безобразной фотографии. Мне с братом-подрисовали глаза, вследствие чего мы совершенно неузнаваемы. Завтра или послезавтра мы снимаемся еще раз здесь, и я надеюсь, что выйдет лучше.

Я кончил клавираусцуг. Теперь остается выставить знаки и переписать начисто либретто. Затем опера будет вполне готова. Какова-то будет ее судьба! Отославши оперу в Москву, я хочу с неделю отдохнуть и собраться с силами, чтобы приняться за что-нибудь новое.

До свиданья, милая моя Надежда Филаретовна. Будьте здоровы, веселы и сколько возможно счастливы.

Ваш преданный друг

П. Чайковский.

Я просил брата Толю прислать мне сюда его карточку. Хочется послать Вам и его.

91. Мекк - Чайковскому

Москва,

30 января 1878г.

Как мне жаль, мой милый, несравненный друг, что я моим письмом о Рубинштейне смутила Вас, огорчила [пропуск в копии], по крайней мере, что могу Вас успокоить теперь, хотя, вероятно, Вы уже из моего письма видели, что Вы нисколько не замешаны в его действии со мною. Человек-то, который меня благодарит, а сам делает мне закулисные неприятности, есть о н, великий человек на малые дела, но к Вам, мой друг, тут ничего не относится: ни благодарность, ни гадость, потому что я же свои отношения к Вам от всех держу в строгой тайне, а от него в особенности, потому что я знаю, что если бы он узнал об них, то стал бы придираться и к Вам и ко мне - такой уж он милый человек. Теперь в особенности, после концертов, он мечет гром и молнию во все стороны. Я думаю, что ему очень обидно, что сборы за эти концерты у него по усам текли, а в рот не попали, а попал только обед-в Английском клубе, который для него сделали члены после его путешествия, и в прошлом Симфоническом собрании публика встретила его шумными и продолжительными овациями. Посылаю Вам здесь маленькую вырезку из “Московских ведомостей”, из которой Вы увидите, что нам обещают Вашу симфонию, - дай-то бог!. В прошлом собрании я не была, хотя Н[иколай] Гр[игорьевич] особенно приглашал меня приехать, потому что Барцевич играл. Но я была нездорова, и боюсь ужасно, чтобы этого не случилось в тот вечер, когда будут играть Вашу симфонию. Милый мой, дорогой, какое счастье для меня читать Ваши добрые, ласковые слова, как благодарна я Вам за них и как все больше и больше Вы мне становитесь необходимы! И какое это счастье, что в Вас соединяется такое сердце с музыкальным талантом! Какое наслаждение для меня видеть, что я права в своем убеждении, что музыкант должен быть высшим существом, и хотя большинство их самого низшего сорта с нравственной стороны, но я смотрю на них как на batards de l'art [пасынков искусства]. Я очень рада, что Вы примирились с итальянской природой, Петр Ильич, потому что я, что касается природы, космополит; обожаю ее везде, где она хороша, хотя могу стосковаться по родине до безумия, но у меня делается по временам la nostalgie de Naples [тоска по Неаполю], например, в особенности по одному месту там [пропуск в копии].

Родина

Люблю отчизну я, но странною любовью;

Не победит ее рассудок мой!

Ни слава, купленная кровью,

Ни полный гордого доверия покой,

Ни темной старины заветные преданья

Не шевелят во мне отрадного мечтанья.

Но я люблю - за что, не знаю сам -

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее, подобные морям;

Проселочным путем люблю скакать в телеге

И, взором медленным пронзая ночи тень,

Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

Дрожащие огни печальных деревень.

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи кочующий обоз,

И на холме, средь желтой нивы,

Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно;

И в праздник, вечером росистым,

Смотреть до полночи готов

На пляску с топаньем и свистом,

Под говор пьяных мужичков.

Какие картины, какая живость представления, и как знакомы они, как близки и дороги нашему русскому сердцу! Помните, Петр Ильич, в “Последнем Новике” Лажечникова, когда он на чужбине услышал родную (русскую) песню, как он упал на землю и зарыдал... вот это также понятно. Это не то, что влюбленный кавалер в красивую барышню; любовь и тоска по родине могут человека довести до смерти, и как мучительны они, как тяжки! [Часть письма не сохранилась.]

...такая прелесть, какая редко на свете бывает, в особенности молитва. Я об ней не могу думать без нервной дрожи. Но зато в Вашем восхитительном “Опричнике” меня слова раздражают невыносимо. Ну, как в такой музыке, как есть в моих двух любимых мотивах, которые выражают такую глубину, такое величие чувств, что повергает человека в прах, захватывает ему дыхание... какая-нибудь сентиментальная Наталья распевает про свою любовь к юному кавалеру... Это производит тaкoe же впечатление, как если человеку, который под звуки небесной музыки отлетел от земли, предложат [стакан?] чая. А в рубинштейновском “Демоне” [2 слова утрачены] музыка при тех словах, к этому [1 слово утрачено] языку, к этой любви, как кипучая лава [1 слово утрачено] безотрадному положению демона:

“Я тот, чей взор надежду губит,

Едва надежда расцветет;

Я тот, кого никто не любит,

Но все живущее клянет”.

Или:

“Я опущусь на дно морское,

Я полечу за облака,

Я дам тебе все, все земное -

Люби меня!”

Понимаете ли вы, Петр Ильич, как надо выговорить эти последние два слова, что заключается в них, как они чувствуются? Этого уже музыка не может передать, и, действительно, к ней музыка так жидка, как кофе у скупой хозяйки.

Боже мой, зачем я заговорила о музыке и поэзии? Моя голова и сердце пришли в такое состояние, что я не могу уже сегодня продолжать письмо.

Петр Ильич, любили ли вы когда-нибудь? Мне кажется, что нет. Вы слишком любите музыку, для того чтобы могли полюбить женщину. Я знаю один эпизод любви из вашей жизни, но я нахожу, что любовь так называемая платоническая (хотя Платон вовсе не так любил) есть только полулюбрвь, любовь воображения, а не сердца, не то чувство, которое входит в плоть и кровь человека, без которого он жить не может. [Конец письма не сохранился.]

92. Чайковский - Мекк

San Remo,

31 января/12 февраля 1878г.

Сейчас получил Ваше письмо, дорогая моя Надежда Филаретовна. Прежде всего благодарю Вас за перевод. Теперь у меня денег очень надолго будет более чем достаточно. При первой возможности мы уедем из Сан-Ремо. Мне очень хочется, чтобы брат, большой любитель живописи, побывал во Флоренции, и я мечтаю поехать туда недели на две. После того мы собираемся 'через Милан, Комо и Симплон переехать в Швейцарию. Алексею гораздо лучше, но сейчас же уехать еще нельзя. Он берет теперь ежедневно ванны, вследствие которых бедняк до того ослаб, что сегодня утром я его застал совершенно больным. Оказалось, что в ванне с ним сделалось дурно, закружилась голова, и на несколько времени он потерял сознание, а потом насилу добрел до своей Casa di Salute [Убежище.], которая находится довольно высоко в горах. Я заставил его вместе со мной сходить к доктору, который на два дня велел остановить ванны. Ему нужно окрепнуть и набраться сил.

Все, что Вы пишете о Рубинштейне, глубоко возмущает меня. Очень жаль, что такой полезный человек так опьянел от своего неукротимого деспотизма и от мании во всем первенствовать, что перешел за границу даже простого жизненного такта, которым он некогда славился. Но всего противнее та любовь его к мелкой интриге, к сплетням самого пошлого характера, к необузданному тиранству над подчиненными, которое теперь сделалось необходимым элементом его жизни.

Я очень рад, что мое подозрение не оправдалось. По поводу одного из Ваших писем и по некоторым странным инсинуациям, заключавшимся в его письме ко мне, я по свойственной мне привычке как-то преувеличенно смотреть на всякую неприятность тотчас вообразил себе целую историю, в которой и себе дал маленькую роль. Мне показалось, что он и меня впутал в те неприятности, которые он причинил Вам. Эта мысль очень тревожила меня... Что касается моих отношений к нему, то, разумеется, я не намерен ссориться с ним. Я написал ему очень резкое письмо; я сильно осадил его и сегодня утром получил доказательство того, что прекрасно сделал. Я получил ответ на мою филиппику. Господи, какая разница в тоне! Точно другой человек пишет. Тон грозного деспота сменяется внезапно на нежный, полный уверений в дружбе и страха, как бы я уж слишком близко не принял к сердцу его обиды. Он сваливает вину на свое неуменье выражаться и писать. Покидать Московскую консерваторию из-за нашей полемики, конечно, я не намерен. Несмотря на глубокое отвращение, которое я питаю к своей педагогической деятельности (происходящее от того, что я наверное знаю свою неспособность преподавать, свое неуменье внушить ученикам любовь к моему предмету), я все-таки привык к консерватории и люблю ее. Люблю также нескольких друзей московских, люблю самую Москву и, во всяком случае, предпочитаю продолжать свою неудачную профессорскую деятельность в Москве, где к моим недостаткам привыкли, чем начинать ее в новом месте.

Здоровье мое с каждым днем делается лучше. Физически я уже давно чувствую себя очень хорошо. Но меня радует то, что я вполне вышел из того ненормально возбужденного состояния, которое заставляло меня даже при отсутствии невзгоды изобретать ее и тешиться своими нравственными страданиями. В самом деле,-мне смешно теперь вспомнить, что я дошел было до того, что мне необходимо было чем-нибудь мучиться и терзаться; что мне точно будто недоставало чего-то, как только день-два проходили без неприятности, без нового предлога проклинать свою судьбу и день своего рождения. Черная полоса прошла, я стал самим собой, т. е. обыкновенным человеком, обреченным, как и все другие, терпеть зло и готовым философически смотреть на него как на необходимое условие, как на изнанку добра. Нет! стоит все-таки жить. Есть люди, есть факты, мирящие с жизнью. К числу этих последних никак нельзя отнести перемирие. Это перемирие ничего не примиряет. Оно заключено на вершине вулкана, который каждую минуту может из своего скрытого кратера выбросить потоки лавы. Газеты и страшно и противно брать в руки. Каким образом после всех жертв, которые Россия принесла, европейская конференция может обсуждать условия мира? Какая ненавистная страна Англия! Не находите ли Вы, что единственная держава с честной политикой - Россия? Да, именно честной, подчас глупой, но честной. Неужели же она не восторжествует когда-нибудь ради этой честности над всей остальной Европой! Я верю, что д а. Но, может быть, тогда, когда уже Милочка будет бабушкой. Нам не увидать этого торжества. Мы как раз живем в эпоху кризиса.

Вы спрашиваете о Коле и о том, почему он глухонемой. Есть физиологическое объяснение дела. Существует гипотеза, что дети с подобными недостатками происходят от кровосмесительных браков. Замечено, что дети, рождающиеся от браков между близкими родственниками, всегда имеют какую-нибудь анормальность и по большей части именно глухонемоту. Г. Конради женат на своей родной племяннице, на родной дочери своей родной сестры. Недавно, т. е. ровно полтора месяца тому назад, у них родилась дочка. Они с большим страхом ожидают, что и эта девочка будет глухонемая, и это весьма вероятно. Теперь, разумеется, этого еще узнать нельзя. Только когда ей минет полгода, можно будет достоверно разрешить это сомнение.

Что касается Коли, то природа наделила его взамен слуха такими богатыми дарами, что можно без страха взирать на его будущее. Поразительна быстрота, с которой он, развивается. Между прочим, весьма замечательно, что у девятилетнего ребенка с такой очевидностью уже теперь дает себя чувствовать его преобладающая склонность в умственной сфере. У него страсть к истории, но страсть, которая совершенно наполняет его, решительно преобладает над всеми детскими склонностями. В течение дня он бесчисленное множество раз обращается к брату с историческими вопросами. При каждом вновь узнаваемом факте он задумывается, долго занимается им, расспрашивает о малейших подробностях и, раз узнавши вполне, уже ничего не забывает. В последнее время его особенно заинтересовала эпоха самозванцев, междуцарствие, Годунов, убиение Дмитрия-царевича и т. д. Он до тонкости знает генеалогию всех действующих лиц эпохи и заткнет за пояс всякого неспециалиста по этой части. Преинтересный мальчик, в котором ум и необычайно доброе сердце соединились в самом соблазнительном сочетании. И знаете что? Иногда я радуюсь, что он глухонемой. Его природный недостаток оберегает его от ознакомления со злом. Он до сих пор даже не подозревает, что есть ложь, даже и самого слова этого не знает. Милое, доброе существо!

Очень поздно, кончаю на сегодня. Благодарю Вас, мой дорогой друг. Думаю, что завтра опять Вам напишу. Завтра опера будет вполне окончена. Благодарю Вас за карточку Милочки. Милое, симпатичное личико! Сегодня мы снимались. На этот раз, как бы ни вышло, пошлю Вам.

П. Ч.

93. Чайковский - Мекк

San Remo,

1/13 февраля 1878 г.

Дорогой мой друг! Я не поблагодарил Вас вчера за Шопенгауера. Книга эта, (которую, впрочем, я еще не получил) очень меня интересует, и она придет тем более кстати, что сегодня я отослал в Москву вполне оконченные остальные части оперы. Теперь хочу несколько времени отдохнуть.

Надежда Филаретовна, не приходило ли Вам в голову, что, будучи теперь совершенно здоров, я бы мог вернуться уже в Россию, приняться за занятия в консерватории и жить по-старому? Мысль эта часто мелькает у меня в голове, и весьма может статься, что если б я решился это сделать, то оно было бы во всех отношениях хорошо. И, однако же, как меня ни тянет в Россию, как я ни люблю Москву, но теперь ужасно трудно было бы мне сразу из того состояния свободы и отдыха, в котором я обретаюсь, перейти к своему профессорству, к своим довольно многосложным отношениям, словом, к прежнему образу жизни. Я содрогаюсь при мысли об этом. Скажите мне откровенно свое мнение. Отвечайте мне на этот вопрос, совершенно позабыв, что Вы даете мне средства. Меня смущает не то, что я пользуюсь Вашим богатством для моего заграничного отдыха, - я знаю, с каким чувством это дается, и мне уже давно стало это казаться просто и нормально. Мои отношения к Вам выходят из ряда обычных дружеских отношений. От такого друга, как Вы, я могу без всякого щекотливого чувства принимать материальную помощь. Не в этом дело.

Но с тех пор, как Рубинштейн написал мне, что я приучаюсь к праздности и что я блажу (это его выражение), меня несколько тревожит мысль, что и в самом деле, может быть, мой долг был бы теперь, вполне оправившись, поспешить в Москву. Пожалуйста, помогите мне, мой добрый друг, решить этот вопрос, не давая мне поблажки.

С другой стороны, если обходились без меня полгода, то могут обойтись и теперь, когда до конца классов осталось три месяца. Рубинштейн в последнем письме ободряет меня в моем решении не появляться до сентября, и я положительно знаю, что гели ученики мои и потеряли что-нибудь вследствие моего отсутствия, то теперь уже я не могу поправить дела. Кроме того. я боюсь, что я еще недостаточно укрепил свои расстроенные нервы и что нужно подождать, прежде чем я с пользою для учеников начну свое преподавание.

Чтоб резюмировать все вышеизложенное, я скажу, что в крайнем случае я бы мог теперь приняться за свои обычные занятия, но что это было бы очень тяжело для меня и что мне очень, очень, очень хочется отдохнуть еще, вернуться в сентябре вполне освеженным человеком, забывшим, насколько можно забыть, тяжелые происшествия, омрачившие мою жизнь полгода тому назад. В сущности, в моем обращении к Вам есть странное противоречие: я прошу Вас сказать мне правду и, не смущаясь никакими посторонними соображениями, требовать исполнения долга, а в то же время между строчками Вы читаете: “Ради бога, не требуйте, чтоб я теперь ехал в Москву, а не то я буду очень несчастлив”.

Ну да! мне очень хочется, чтобы Вы, дорогой друг, еще раз сказали бы мне, что в моем отдыхе, в моей, пожалуй, праздности нет ничего предосудительного и что я не нарушаю своего долга, пользуясь Вашими средствами, чтобы жить здесь. Только теперь я вполне оценил то несказанное благо, которое мне принесла четырехмесячная изолированность от своей обычной сферы, пребывание на чужбине, которым в первое время я иногда так тяготился, что даже Рим мне казался невыносимо скучен, и которое теперь вполне удовлетворяет моей непобедимой потребности жить подальше от ежедневных столкновений с людьми. Во всяком случае, я не позволю себе предаваться своему far niente слишком долго. Уверяю Вас, что я питаю инстинктивное отвращение к праздности в ее истинном смысле, и если мой теперешний образ жизни можно назвать праздным (так как я работаю не для других, а для себя, для удовлетворения своей собственной потребности писать), то это долго продолжаться не будет. Помню, что из Флоренции я написал Вам письмо очень мрачного свойства, помню, что у меня было там очень нехорошо на душе. Но само собой разумеется, что Флоренция сама по себе в этом не виновата нисколько.

Теперь, будучи совершенно здоров и покоен, мне захотелось побывать еще раз там, главнейшим образом потому, что Модест еще не был никогда в Италии и что я знаю глубину наслаждения, которое ему доставят художественные богатства Флоренции. Он гораздо более меня любит пластические искусства, и мне кажется, что и на меня будут действовать его восторги. Итак, я решился, как только здоровье Алексея позволит мне уехать отсюда, отправиться во Флоренцию недели на две, дождаться там окончательного наступления весны и потом уже через Сото и Lago Maggiore переехать в Швейцарию. В начале апреля поеду в Россию, вероятно, в Каменку, и останусь там до сентября.

Не скрою от Вас, мой бесценный друг, что я испытываю сегодня большое наслаждение от сознания, что я окончил два больших сочинения, в которых, мне кажется, я шагнул вперед, и значительно. Скоро после получения этого письма начнутся репетиции симфонии. Надежда Филаретовна! Если Вы к тому времени будете совершенно здоровы, не найдете ли Вы возможным посетить одну из репетиций? Прослушавши новое большое сочинение два раза, Вы его усвоите больше и ближе. Мне бы так хотелось, чтобы эта симфония понравилась Вам! С одного раза нельзя получить ясного впечатления; при двукратном прослушании все становится ясным, и многое, что в первый раз только проскользнуло, во второй раз обращает на себя внимание. Подробности выделяются, все более важное получает настоящее значение в отношении к второстепенным мыслям. Было бы очень хорошо, если бы Вы нашли возможным это сделать.

Что касается оперы, то я даже рад, что ее отложили. Пусть лучше идет целиком в будущем году, а покамест ее будут понемногу разучивать.

Я нахожусь в самом розовом настроении духа. Я счастлив, что кончил оперу, счастлив, что наступает весна, счастлив, что здоров, что свободен и застрахован от встреч и столкновений, а главное, счастлив, что у меня есть такие прочные опоры в жизни, как Ваша дружба, любовь братьев и сознание способности совершенствоваться на своем пути. Если обстоятельства будут благоприятны, а сегодня мне хочется верить, что это так будет, то я могу оставить по себе прочную память. Я надеюсь, что это не обольщение, а справедливое сознание своих сил.

Передайте от меня, дорогой друг, нежный поцелуй на лоб Милочке. Благодарю Вас за все, за все.

Ваш П. Чайковский.

94. Чайковский - Мекк

San Remo,

3/15 февраля 1878 г.

Пятница.

Дорогая Надежда Филаретовна! Посылаю при сем нашу карточку. Брат и особенно я весьма плохо удались, зато Коля хотя и серьезен, но очень похож. Извините, милый друг, что не могу угодить Вам хорошей фотографией. Искусство это находится здесь на самой низкой степени. Когда я сегодня после карточки нашей посмотрел на присланную Вами в последний раз Милочкину карточку, то изумлялся, до какой степени велика разница. Следует утешать себя тем, что, по крайней мере, здешний фотограф очень дешев, чего нельзя сказать про ниццкую карточку, которая, будучи непозволительно скверна, стоила весьма дорого. Вчера произошло очень курьезное происшествие. Третьего дня вечером я получил письмо от Азанчевского из Ниццы, что на другой день, в четверг, он с женой и еще каким-то господином приедут ко мне на целый день. Вам мне не надо объяснять, с каким чувством я прочитал это письмо. Тотчас же я решил куда-нибудь на целый день уехать. Мы так и сделали. В девять часов утра мы отправились по железной дороге в Monaco, где брат никогда не был. Не знаю, известно ли Вам это чудное, фантастически красивое место, с громадными скалистыми горами на заднем плане и с усаженным самыми дивными тропическими растениями садом на авансцене, и все это на берегу синего, чудного моря! Мы провели там три часа, слушали очень хороший оркестр, исполнивший несколько интересных номеров, и в семь часов были дома. Нужно Вам сказать, что, уезжая, я поручил хозяину, в случае приезда моих гостей, сказать им, что я в Генуе, и неизвестно, когда вернусь. Когда мы подходили к дому, хозяин, подстерегавший нас, с таинственным видом сообщил нам, что не только гости мои приехали, но что они остановились у него в пансионе и остаются ночевать. Таким образом, целый вечер нам пришлось скрываться в своих комнатках и провести ночь под одной кровлей с людьми, которые меня воображали в Генуе. Впрочем, я сильно подозреваю, что M-r Jоlу был невоздержан на язык и разными намеками дал почувствовать правду. По крайней мере, из тех слов, которые жена Азанчевского просила передать мне, видно, что она плохо верила в мое генуэзское путешествие.

Азанчевский хороший и добрый человек. Мне очень жаль, что он проехался напрасно, но, с другой стороны, с какой стати люди, по той или другой причине желающие-меня видеть, могут быть уверены, что и я, со своей стороны, должен быть счастлив от их посещения? Притом же ехать с женой, которую я мало знаю, и с каким-то господином, которого я вовсе не знаю, это несколько странно. Господи, как объяснить всем этим людям, что они милы, добры, прекрасны, но что следует оставлять в покое человека, который ищет уединения. Ведь я здесь уже скоро два месяца, и если бы я желал их видеть, то мог бы дать знать им об этом.

Простите, что так распространился об этом пустячном обстоятельстве, но представьте, что оно меня серьезно расстроило. А так как вообще все неприятности, как известно, всегда приходят вдруг, то я не мог не получить сегодня же одного очень неприятного известия. Надежда Филаретовна, я сделал все, что можно, чтобы развязаться навсегда от одной особы, носящей с июля нынешнего года мое имя. Нет никакой возможности втолковать ей, чтоб она оставила меня в покое. Брат пишет мне, что она теперь стала писать письма моему старику, которому и без того приходится переживать тяжелую минуту вследствие смерти сестры. Она опять разыгрывает из себя страдалицу, после того что одно время самым энергическим образом стала требовать разных материальных благ и самым откровенным образом сняла с себя пошлую маску. Нет! не так-то легко разорвать подобные узы! У меня уже давно нет на совести никакого укора. Я чист перед ней с тех пор, как она раскрыла себя вполне, и с тех пор, как в материальном смысле она получила гораздо более, чем могла ожидать. Но ее ничем не проймешь. Я перестал отвечать на ее письма, так она стала теперь приставать к отцу. Брат должен перехватывать эти письма и отсылать ей их назад. Вследствие этого она пишет возмутительно оскорбительные письма к брату и т. д. и т. д. Куда убежать от этой несносной язвы, которую я в пылу совершенно непостижимого безумия привил себе сам, по собственной воле, не спросясь ни у кого, неизвестно для чего! Даже пожаловаться не на кого! Я теперь только узнал, что, не будучи злым по натуре, можно сделаться злым. Моя ненависть, мое (впрочем) заслуженное презрение к этому человеческому существу бывают иногда безграничны. Я узнал теперь, что можно ощущать в себе желание смерти своего ближнего, и ощущать это страстно, неистово. Это и гадко и глупо, но я называю Вам вещи их настоящими именами. Простите, в эту минуту я очень раздражен. Я очень легкомысленен. При всяком подобном напоминании о страшном призраке, который отныне будет сопровождать меня всегда, до могилы, я прихожу в состояние невыразимой злобы и ярости. Потом дни проходят; я мало-помалу забываю, успокаиваюсь... до нового щелчка, пробуждающего самым неприятным образом.

Благодарю Вас, бесценный мой друг, за Шопенгауера. Я вчера получил его и уже начал. Это очень, очень интересная книга. Я надеюсь, что, прочтя ее основательно, я дам Вам в ней подробный отчет. Мне кажется, что теория Шопенгауера должна вас заинтересовать во всех отношениях.

Через пять дней мы решили ехать во Флоренцию. Алексей слаб, но совершенно здоров; он уже переехал к нам. Мы остановимся и проживем две недели в отеле, адрес которого я напишу ниже. Я думаю, что одним письмом Вы обрадуете меня во Флоренции. Оттуда, как я уже Вам писал, я полагаю переехать в Швейцарию через Соmо и Lago Maggiore. Я обещаю себе много приятных минут от пребывания во Флоренции. Несмотря на злобный тон моего сегодняшнего письма, я уже совсем не тот больной человек, который пытался наслаждаться Италией и искусством при первой поездке с братом Анатолием. Я могу быть несчастлив и грустен, но я здоров.

Друг мой! благодарю Вас за всю Вашу неоцененную дружбу ко мне. В ней я почерпаю великое утешение и никогда уже не паду духом до слабости.

Ваш П. Чайковский.

Нежный поцелуй на лоб Милочке.

Firenze. Hotel Citta di Milano. Via Cerretani.

95. Чайковский - Мекк

Сан-Ремо,

6/18 февраля 1878 г.

Сегодня последний день моего пребывания в San Remo. Рекапитулируя все семь недель, проведенных мною здесь, я прихожу к заключению, что они принесли мне громадную пользу. Нередко я грустил здесь. Я до самого конца не мог примириться с однообразием здешнего пейзажа, с неудобствами и дороговизной жилья, но в сумме я провел здесь полсотни тихих, правильно расположенных дней в обществе очень умного, доброго и близкого мне человека, с ребенком, к которому я питаю самую теплую симпатию. По несовершенству человеческой натуры я сумею вполне оценить то благо, которое мне доставила эта жизнь в теплом и тихом уголке Италии, только впоследствии. Прощай, скучное, но целительное Сан-Ремо. Вчера я начал составлять для Вас сжатое резюме читаемой мной теперь книги Шопенгауера. Я делаю это для того, чтобы Вы, не теряя много времени, могли познакомиться с философской системой, имеющей в настоящую минуту много горячих адептов и, несмотря на многие противоречия с Вашими взглядами, заключающую в себе некоторые стороны, которые должны быть Вам симпатичны и, во всяком случае, заинтересовать Вас. Вы и я, т. е. люди, склонные к мизантропии, должны найти в ней ответ на многие вопросы. Я читаю очень обстоятельно и медленно. Голова у меня так устроена, что философическое чтение достается мне с трудом, и, вероятно, не ранее недели я окончу вполне мое резюме для Вас. Я еще не дошел до самой сути сочинения, т. е. до морали Шопенгауера, до практического применения его теории к жизни. Но то, что я прочитал до сих пор, усвоено хорошо, и, кажется, я удачно изложил на одной странице большого почтового листа то, что в книге изложено на сорока пяти страницах. Весьма, весьма интересно!

Мы два дня сряду сделали удачные прогулки. Нужно здесь ходить далеко, чтобы увидеть что-нибудь кроме моих злейших врагов - оливок. Третьего дня мы пешком, а Коля на осле, ходили в Santa Maria di Guardia. Это скромная церквушка, построенная на вершине довольно высокой горы, на расстоянии двух с половиной часов отсюда. Идти было тяжело, но зато удовлетворение было полнейшее. Огромная часть Соrniсh' и с причудливыми своими очертаниями, с своими курьезными городками, выстроенными на вершинах голых скал, - как на ладони. А с другой стороны море, чудное синее море, бывшее в этот день покойно, как зеркало. Вчера мы ходили в городок Тaggiа, тоже в горах, с развалинами громадного замка, на которые мы взбирались, и с которого вид прелестный. Погода зато была неблагоприятная, и на возвратном пути я немножко простудился. Вечером, кроме сильного насморка, который у меня начался уже раньше, я ощущал жар и озноб. Ночью мне снились самые странные, лихорадочные сны. Между прочим, я обедал в трактире в Москве вдвоем с Россини, которому никак не мог доказать, что увертюра к “Вильгельму Телю” никуда не годится. Он все не соглашался, и меня почему-то охватило глубокое отчаяние, вследствие которого я проснулся. Однако же сегодня я совсем здоров.

Мы выедем завтра в семь часов утра, в Генуе в час пополудни пересядем на другой поезд, а вечером, в 7 1/2 часов будем в Пизе, где необходимо ночевать, так как нет ни одного прямого поезда отсюда во Флоренцию. Приходится ночевать или в Генуе или в Пизе; я предпочитаю последнюю, так как в Генуе уже был два раза недавно.

Следующее письмо напишу Вам уже из Флоренции. На деюсь там получить одно письмо от Вас. В прошедшем письме я сообщил Вам мой адрес, но на всякий случай посылаю еще:

Firenze, Vi a Cerretani, Albergo Citta di Milano.

До свиданья, милая, дорогая моя Надежда Филаретовна. Ваш преданный друг

П. Чайковский.

96. Чайковский - Мекк

Пиза,

8/20 февраля 1878 г.

Мне очень нравится Пиза, милый друг мой. Мы приехали сюда вчера вечером. Дорога была очень утомительна; пришлось выехать в семь часов утра и ехать беспрерывно ровно двенадцать часов сряду без единой остановки. Даже в Генуе мы едва успели перебежать на другую сторону вокзала. Пришлось очень сильно страдать от голода, как это очень часто случается в Италии, где решительно не хотят взять в соображение, что нельзя все ехать, ехать и ехать и что одними апельсинами питаться не особенно весело. Особенно жаль было бедного Колю. К тому же, целый день шел дождь, и пейзаж вследствие тумана не мог веселить и развлекать. Уложивши спать Колю, мы с братом пошли бродить по городу и зашли в театр, где давалась опера “La Forza del Destinо” Верди. Театр только что выстроенный, новый и очень красивый. Публики весьма мало; певцы и певицы хуже посредственности, хоры и оркестр совсем плохи. Мне показалось очень странно, что в таком маленьком городе такой большой театр.

Сегодня погода была в высшей степени благоприятная для однодневного пребывания в городе. Он оставит благодаря этому обстоятельству очень приятное воспоминание об себе. Прежде всего мы отправились в собор. Не знаю, бывали ли Вы в Пизе. Собор, знаменитая косая колокольня и не менее знаменитое Сampo Santo [Кладбище] далеко оставили за собой то, что я ожидал видеть. Собор не столь громаден и грандиозен, как миланский, но и снаружи и внутри производит самое приятное впечатление. Хорош и Саmро Santo с целой массой старинных монументов, саркофагов, языческих урн. Но верх прелести, оригинальности, красоты это Campanile [Колокольня]. Мы взбирались на самый верх. Вид с высоты башни восхитительный. Не скрою от Вас, что как я ни люблю море, но мне чрезвычайно приятно-было увидеть широкий пейзаж, состоящий из бесконечной зеленеющей равнины, окаймленной в глубине горизонта цепью гор, и без моря! А главное, ни одного оливкового дерева, - вот это верх удовольствия! А какое чудное утро было, просто описать нельзя! В воздухе после вчерашнего дождя носилось какое-то весеннее благоухание. Все колокольни Пизы по случаю только что полученного известия об избрании нового папы гудели и наполняли воздух своим торжественным гулом. А внизу, на площади, где красуются три достопримечательности Пизы, т. е. колокольня, собор и Саmро Santo, ни души народу и вместо мостовой зеленый ковер весеннего зеленеющего луга. В сущности, Пиза настоящий провинциальный городок, и немощеная площадь очень напомнила мне провинциальный русский город. Это сообщает Пизе много прелести. После завтрака мы ездили в Cascine, не имеющее ничего общего с изящным флорентийским Сaseinе. Там мы провели часа два совершенно одни: ни одного экипажа, ни одного представителя ненавистного англо-саксонского племени, без которых шагу нельзя сделать в Италии. Чудный день провел я сегодня! На душе так хорошо, так весело!

Будьте здоровы, дорогая, бесценная Надежда Филаретовна! Из Флоренции напишу Вам.

Ваш П. Чайковский

97. Чайковский - Мекк

Флоренция,

9/21 февраля [1878 г.]

Четверг,

10 часов вечера.

Сегодня мы приехали во Флоренцию. Милый и симпатичный город! Я испытал очень приятное впечатление, въезжая в него и вспоминая, какой я был в этой самой Флоренции два месяца тому назад. Как многое изменилось с тех пор в моей душе! Какой я тогда был жалкий, больной человек, и как теперь я бодр, какие хорошие дни теперь переживаю, как я стал снова способен любить жизнь, проявляющуюся так роскошна, так сильно, как в Италии. В очень милом отеле, где мы остановились, меня ожидал самый приятный сюрприз, т. е. письмо Ваше, милый друг мой, успевшее попасть сюда из Сан-Ремо, пока мы отдыхали в тихой, поэтической Пизе. Какие чудные письма Вы мне пишете! Я прочел с величайшим наслаждением Ваше сегодняшнее, столь милое и столь богатое содержанием послание. Читая его, мне было несколько совестно, что мои письма так кратки, так неинтересны в сравнении с Вашими ! Правда, что я пишу часто, но зато не умею в одном письме, как Вы, написать так много и так хорошо. Впрочем, достоинство письма в том, чтоб человек, пишущий его, оставался самим собой и не рисовался, не подделывался. Я принадлежу к категории людей, любящих кончать всякое дело сразу. Я не могу успокоиться, раз начавши письмо, пока не кончу и не отправлю его тотчас же. Брат мой Толя, подобно мне, пишет часто, но мало. Модест пишет, как Вы, т. е. не особенно часто, но зато, как и Вы, в одном письме умеет сказать очень много. Лучшие письма, которые я когда-либо получал, это Ваши и Модестины. Кстати о Модесте; не помню, писал ли я Вам, что он пишет повесть. Я давно замечал в нем проявления недюжинного литературного таланта и всегда поощрял его серьезно отнестись к этой стороне его богато одаренной натуры. До сих пор он пренебрегал этим, а если и писал что-нибудь, то не показывал своих опытов никому, даже и мне. Наконец, однажды в Сан-Ремо он вынул заветную тетрадочку и решился прочесть мне две главы из своего романа, начатого им в прошлом ноябре. Я был совершенно изумлен. То, что он прочел мне, оказалось так тонко, так глубоко и правдиво, но вместе так тепло и поэтично, что я был тронут до слез. Как многие русские талантливые люди, Модест страдает недоверием к себе, отсутствием выдержки и стойкости в труде. Мои восторги очень поощрили его, и он в Сан-Ремо несколько вечеров сряду так усердно принялся за работу, что роман значительно подвинулся вперед. Надеюсь, что к концу его пребывания со мной за границей он допишет всю первую часть.

После обеда я ходил по городу. Как хорошо! вечер теплый, на улицах движение и жизнь, магазины великолепно освещены. Как весело быть среди толпы, в которой никто тебя не знает и никому до тебя дела нет! Италия начинает брать свое, и ее чарующее влияние мало-помалу охватывает мою душу. Здесь так привольно, так много бьющей ключом жизни!

Но как бы я ни наслаждался Италией, какое бы благотворное влияние ни оказывала она на меня теперь, а все-таки я остаюсь и навеки останусь верен.России. Знаете, дорогой мой друг, что я еще не встречал человека, более меня влюбленного в матушку Русь вообще и в ее великорусские части в особенности. Стихотворение Лермонтова, которое Вы мне присылаете, превосходно рисует только одну сторону нашей родины, т. е. неизъяснимую прелесть, заключающуюся в ее скромной, убогой, бедной, но привольной и широкой природе. Я иду еще дальше. Я страстно люблю русского человека, русскую речь, русский склад ума, русскую красоту лиц, русские обычаи. Лермонтов прямо говорит, что “темной старины заветные преданья” не шевелят души его. А я даже и это люблю. Я думаю, что мои симпатии к православию, теоретическая сторона которого давно во мне подвергнута убийственной для него критике, находятся в прямой зависимости от врожденной в меня влюбленности в русский элемент вообще. Напрасно я пытался бы объяснить эту влюбленность теми или другими качествами русского народа или русской природы. Качества эти, конечно, есть, но влюбленный человек любит не потому, что предмет его любви прельстил его своими добродетелями, - он любит потому, что такова его натура, потому что он не может не любить. Вот почему меня глубоко возмущают те господа, которые готовы умирать с голоду в каком-нибудь уголку Парижа, которые с каким-то сладострастием ругают все русское и могут, не испытывая ни малейшего сожаления, прожить всю жизнь за границей на том основании, что в России удобств и комфорта меньше. Люди эти ненавистны мне; они топчут в грязи то, что для меня несказанно дорого и свято.

Но возратимся к Италии. Я бы пришел в ужас, если б меня приговорили вечно жить даже в такой чудной стране, как Италия. Но другое дело временно пребывать в ней. Итальянская природа, итальянский климат, ее художественные богатства, исторические воспоминания, связанные с каждым шагом, который Вы здесь делаете, все это имеет много неотразимой прелести для человека, ищущего в путешествии отдохновения и забвения горестей. Если горести отдалились настолько, что рана перестала быть жгучей, то лучшего места для окончательного излечения раны не может быть, как Италия. Я до такой степени начинаю проникаться этим убеждением, что уж начинаю подумывать, не уехать ли нам отсюда вместо Швейцарии в Неаполь. Ужасно стал меня манить и дразнить этот Неаполь! Впрочем, ничего я еще не решил. Нужно будет обсудить и подумать. Разумеется, я во-время сообщу Вам о том решении, которое приму.

Я думаю. Вам показалось очень смешно то письмо, в котором я сообщаю Вам, что начал составлять для Вас краткое изложение философии Шопенгауера. Оказывается, что Вы уже успели вполне освоиться с предметом, пока я едва еще только дошел до сущности дела, т. е. до морали его. Мне кажется, что Вы очень верно оценили значение его странных теорий. В окончательных выводах Шопенгауера есть что-то оскорбительное для человеческого достоинства, что-то сухое и эгоистическое, не согретое любовью к человечеству. Впрочем, повторяю, до сути дела я еще не дошел. Но в изложении его взгляда на значение ума и воли и на взаимное отношение их есть много правды и много остроумия. Меня, как Вас, удивило, что человек, вовсе не проводивший в жизни свою теорию сурового аскетизма, проповедует остальному человечеству безусловное отречение от всех радостей жизни. Во всяком случае, присланная Вами книга очень заинтересовала меня, и после обстоятельного прочтения ее я надеюсь еще поговорить с Вами о ней. Покамест сделаю еще одно замечание. Каким образом человек, так низко ценивший человеческий разум, отмеривающий ему такое жалкое место, такую зависимую роль, мог в то же время так гордо, так самоуверенно верить в непогрешимость собственного ума, с таким презрением говорить о других теориях и считать себя единственным глашатаем истины? Какое противоречие! На всяком шагу говорить, что рассуждающая способность в человеке есть нечто случайное, есть функция мозга, т. е. физиологическая функция, несовершенная и слабая, как и все остальное в человеке, и вместе так высоко, так неприступно, ни с какой стороны, ставить свой собственный мозговой процесс! Философ, который, как Шопенгауер, дошел до того, что и в человеке не видит ничего, кроме инстинктивного хотения жизни для своей расы, должен был бы прежде всего признать совершенную бесполезность всяких философствований. Кто дошел до убеждения, что лучше всего не жить, тот должен был бы сам по возможности не-жить,т.е. скрыться, уничтожиться, оставив в покое тех, кому жить хочется. Я до сих пор никак не могу понять, считает он для человечества услугой свою философию? Почему ему понадобилось доказать нам, что ничего нет безотраднее жизни? Раз что в нас с такой силой действует слепое стремление. упрочить жизнь нашей породы; раз что никакая сила не может заставить нас разлюбить нашу индивидуальную жизнь, зачем ему понадобилось отравить ее ядом своего пессимизма? Какая от этого польза? Казалось бы, что он хочет проповедывать самоубийство? Но оказывается, что он самоубийство порицает. Все это вопросы, которые я задаю себе и на которые найду ответ, когда прочту всю книгу.

Вы спрашиваете, друг мой, знакома ли мне любовь не платоническая. И да и нет. Если вопрос этот поставить несколько иначе, т. е. спросить, испытал ли я полноту счастья в любви, то отвечу: нет, нети нет!!! Впрочем, я думаю, что и в музыке моей имеется ответ на вопрос этот. Если же Вы спросите меня, понимаю ли я все могущество, всю неизмеримую силу этого чувства, то отвечу: да, да и дай опять так скажу, что я с любовью пытался неоднократно выразить музыкой мучительность и вместе блаженство любви. У далось ли мне это, не знаю или, лучше сказать, предоставляю судить другим. Я совершенно несогласен с Вами, что музыка не может передать всеобъемлющих свойств чувства любви. Я думаю совсем наоборот, что только одна музыка и может это сделать. Вы говорите, что тут нужны слова. О нет! тут именно слов-то и не нужно, и там, где они бессильны, является во всеоружии своем более красноречивый язык, т. е. музыка. Ведь и стихотворная форма, к которой прибегают поэты для выражения любви, уже есть узурпация сферы, принадлежащей безраздельно музыке.

Слова, уложенные в форму стиха, уже перестали быть просто словами: они омузыкалились. Лучшим доказательством того, что стихи, пытающиеся выразить любовь, суть уже более музыка, чем слова, служит то, что очень часто подобные стихотворения (укажу Вам на Фета, которого я очень люблю), будучи внимательно прочтены как слова, а не как музыка, не имеют почти никакого смысла. Между тем, смысл в них не только есть, но в них есть глубокая мысль, только не литературная, а чисто музыкальная. Мне очень нравится, что Вы ставите так высоко инструментальную музыку. Ваше замечание, что слова часто только портят музыку, низводят ее с ее недоступной высоты, верно совершенно. Я это всегда глубоко чувствовал, и от этого-то, может быть, мне больше удавались инструментальные сочинения, чем вокальные.

До следующего письма, дорогой мой друг. Часто, часто, без преувеличения говоря, ежеминутно думаю я о Вас и всеми силами горячо любящего сердца призываю на Вас всякие благословения. Будьте счастливы, сколь возможно.

Горячо любящий Вас

П. Чайковский.

Р. S. Воображаю, как Вам мало понравилась наша группа?

98. Чайковский - Мекк

Флоренция,

12/24 февраля 1878г.

Вчера утром получил Вашу телеграмму, мой дорогой друг. Она мне доставила несказанное удовольствие. Я очень беспокоился, во-первых, о том, чтоб здоровье не помешало Вам быть на этом концерте, во-вторых, о том, понравится или не понравится Вам симфония. Очень может быть, что если бы даже Вам и не особенно понравилась она, Вы бы по доброте и из дружеского участия все-таки послали бы ко мне какое-нибудь приветствие; но по тону телеграммы и по ее редакции я ясно вижу, что Вы остались довольны вещью, написанною для Вас. Я в глубине души своей сохраняю до сих пор убеждение, что это - лучшее из всего, что я написал. Мне немножко странно, что от моих московских приятелей я еще до сих пор не получил никаких отзывов о симфонии. Между тем, партитура послана более полутора месяцев тому назад. В одно время с Вашей телеграммой я получил телеграмму, подписанную Рубинштейном и всеми остальными. Но в ней говорится только, что симфония была отлично исполнена. Ни слова насчет ее достоинств. Впрочем, может быть, это должно подразумеваться. Благодарю Вас за весть об успехе моего любимого детища и за теплые слова телеграммы. Я мысленно присутствовал в концерте; рассчитал минута в минуту, когда должна была раздаться вступительная фраза, и затем проследил за всеми подробностями, стараясь себе представить, какое впечатление должна производить эта музыка. Первая часть (самая сложная, но и самая лучшая), вероятно, многим показалась длинною и на первый раз не вполне удобопонятною. Остальные части просты.

Я продолжаю чувствовать себя очень хорошо во Флоренции и находить этот город во всех отношениях симпатичным. Весна хотя еще не пришла совсем, но приближается быстрыми шагами. Цветов на улицах множество, есть даже мои любимцы ландыши, и очень недорогие. Один вид этих милых цветов, красующихся в эту минуту на столе моем, уже достаточен, чтобы внушить любовь к жизни. Сегодня по случаю праздника мы ездили за город, в место, называемое Bello Sguardo, откуда открывается чудесный вид на всю Флоренцию с окрестностями. Оттуда мы отправились в монастырь Сertоsа (Chartreux). Боже мой, что это за прелесть!.. Во-первых, прелестно самое место, на котором стоит монастырь, с чудесными видами на долину, в которой он находится, и на город. Во-вторых, в нем целая масса памятников старины и в особенности древних гробниц. Главная церковь восхитительно красива и изящна. Монастырь этот почему-то до сих пор не секуляризирован [Секуляризация - переход из духовного в светское владение.], так что монахов много, и есть типы очень интересные. Сад роскошный, и я не мог не позавидовать одному старому монаху, который с книгой в руке тихо шел по тенистой аллее, наслаждаясь безусловным спокойствием и сознанием, что суета и шум города далеки от него. Возвратившись домой, мы смотрели из окна нашей квартиры на грандиозную процессию, шедшую за гробом князя Строцци, сенатора, умершего на днях и похороненного сегодня с большой помпой.

Третьего, дня, после того как я уже отправил к Вам мое письмо, на меня вдруг совершенно неожиданно напала хандра, да такая, что я целый день не мог ее рассеять. Всмотревшись и вслушавшись в себя, я скоро открыл причину ее. Меня начала просто мучить совесть и упрекать за праздность. Как я ни старался себя утешить тою мыслью, что, только что окончивши два больших труда, я имею право отдохнуть и полениться, а совесть продолжала уязвлять меня. Наконец я сообразил, что просто нужно начать работать. Но что? Для большого сочинения я нуждаюсь в одиночестве, следовательно, нужно подождать до осени. Но ничто мне не мешает написать целый ряд маленьких вещей, и я принял решение каждый день утром писать по одной вещице. Вчера я написал романс, а сегодня фортепианную пьеску, и веселое настроение тотчас же возвратилось.

Я пришел к убеждению, что в Неаполь ехать не следует. Во-первых, слишком далеко, а во-вторых, вести жизнь туриста (иначе нет удовольствия провести месяц в Неаполе) неудобно, имея на руках ребенка, да притом глухонемого. Кроме того, я не хочу отвлекать брата от работы над его повестью. В Неаполе не до работы, а я хочу воспользоваться тем временем, которое мы еще проведем вместе, чтобы заставлять его писать. Итак, мы покамест останемся во Флоренции, потом съездим в Комо, переедем в Швейцарию, а в апреле я мечтаю поехать в Россию.

Я еще не кончил Шопенгауера и откладываю мой отчет об общем впечатлении его философии до одного из будущих писем. Был два раза с братом в Uffizi и в Palazzo Pitti. Благодаря Модесту я испытал не мало художественных впечатлений. Он просто плавает в океане блаженства от chef-d'oeuvr'oв Рафаэля, Leonardo da Vinci и т. д. Мы были также в галлерее картин новейшей школы, в которой встретили несколько превосходных вещей. Если не ошибаюсь, в Италии теперь повеяло духом реализма в живописи. Все картины современных художников, которые мне здесь удалось видеть, отличаются больше поразительною правдивостью подробностей, чем глубиной и поэтичностью общего замысла. Фигуры - как живые, но концепция самая простая: паж, отдергивающий занавес, причем и паж и самый занавес до того реальны, что так и ждешь, что появится движение; помпейская женщина, развалившаяся в античном кресле и смеющаяся таким гомерическим смехом, что и самому смеяться хочется, - все это не претендует на глубину идеи, но и рисунок и колорит поразительно правдивы. (Ради бога, простите за нечистоту и безобразие этого листка: я уронил перо, сделал три кляксы, хотел их высушить над лампой и поджег бумагу.)

Насчет музыки плохо в Италии. В таком городе, как Флоренция, нет ни одного оперного театра, т. е. они есть, но в них ничего не дается, потому что не нашлось импрессарио.

Я покамест не посылаю Вам, дорогая моя Надежда Филаретовна, никакого нового адреса, потому что ничего еще не решил и не знаю, сколько времени останусь здесь. Как только я приду к какому-нибудь решительному заключению, то буду телеграфировать Вам, чтобы рассчитывать на письма Ваши определенным образом. Мне очень тяжело было бы долго оставаться без писем от Вас.

Я весел, покоен, счастлив и наслаждаюсь мыслью, что всем этим обязан такому другу, как Вы, моя дорогая Надежда Филаретовна. Будьте здоровы, покойны и довольны, насколько это возможно.

Ваш верный П. Чайковский.

Р. S. Милочке передайте мои нежные приветствия.

99. Мекк - Чайковскому

Москва,

12 февраля 1878 г.

Только сегодня имею свободную минуту, чтобы написать Вам, мой милый, несравненный друг. Боюсь, что теперь, при Ваших передвижениях, мои письма не будут достигать до Вас. Я не знаю, друг мой, есть ли у Вас такой обычай относительно корреспонденции, как у меня: я обыкновенно, уезжая из каждого города, заявляю на почте, куда я еду, и прошу пересылать мне туда все корреспонденции poste restante, а приехавши в тот город, я даю сейчас на poste restante свой адрес в городе, и мне присылают все на дом, и при двух таких средствах у меня письма никогда не пропадают; почтамты исполняют свое дело очень аккуратно.

Теперь Вы уже во Флоренции, в этой милой belle Florence. Как мне жаль, что Вы не живете на Lungarno! Как бы мне хотелось, чтобы Вы в каждом городе жили, на той же улице, в том же Hotel'e и если бы можно, то и в тех же комнатах, в которых я живу, для того чтобы мы имели те же предметы перед глазами и получали те же впечатления. Во Флоренции мы всегда останавливаемся на проезде от Lungarno к Caseine, в Hotel de l'Univers, который теперь, вероятно, окончательно закрыт. Из всех замечательностей Флоренции для меня интереснее всего это Santa Croce, этот Флоренский пантеон, и в нем я дольше всего останавливаюсь перед памятником Galileo Galilei, этого мученика правды, и мысленно повторяю за ним: “Е pur si muove!” [“А все-таки движется!”]. Зато перед памятником Machiavelli я не люблю останавливаться. В Duomo мне больше нравится Campanile, чем сам собор. В двери Battister'a, охарактеризованной Микель-Анджело comme porte du paradis [как дверь рая], я не нахожу ничего восхитительного, зато в Pitti есть мадонна Carlo Dolce, от которой оторваться трудно. Скульптурных произведений я терпеть не могу и в Uffizi прохожу беглым шагом. Одно лето мы жили около Флоренции на даче, на Fiesole, и я очень люблю Флоренцию с тех пор. За городом есть очаровательная прогулка по дороге, которая называется Viale, и потом в монастырь Certosa. Как я рада, что Вы предполагаете побывать на Lago di Como и Maggiore, но, дорогой мой, побудьте именно в Bellagio. Это самый хороший пункт на Como; на разветвлении двух озер, Como и Lecco, и местность и растительность восхитительные, и побывайте там на Villa Carlotta и Villa Giulia. Мне и моей Юле очень бы хотелось купить одну из этих дач, но они очень дороги. Еще съездите там же на Villa Serbelloni; как там хорошо, на этих трех виллах, так и рассказать нельзя. Только что получила Ваши фотографии, дорогой мой друг, и от всего сердца благодарю Вас за них. Это такая радость для меня смотреть на Вас, и хотя фотография как работа действительно очень дурна, но Вы глядите очень живо, но только Вы похудели, мой милый, бедный друг; зачем это, надо поправиться под небом Италии. У Вашего брата очень серьезное, но очень милое лицо. Мальчик хотя и очень наморщился, но с очень симпатичным и интеллигентным личиком. Очень, очень благодарю Вас за это удовольствие. Я жду также получить - и, надеюсь скоро - фотографию Анатолия Ильича. Меня ужасно беспокоит и огорчает, что Вам не дают покоя. К сожалению, я этого ожидала, но, сколько ни думала об этом, средств против этого зла, кроме равнодушия и терпения, не находила никаких, потому что на то средство, которое Вас освободило бы навсегда, т. е. развод, она не согласится, разве только она встретила бы человека, который захотел бы на ней жениться, - то не можете ли ли Вы предложить ей, что в таком случае Вы выдадите ей за некоторое время вперед то содержание, которое она получает от Вас теперь, тысяч десять, например, или, может быть, она согласится теперь же на таком условий дать Вам развод, а сумму эту я берусь достать? Попробуйте, мой милый друг. Мне бы так хотелось, чтобы Вы были спокойны, и о результате, пожалуйста, сообщите мне.

Теперь я хочу поговорить о другом предмете, касающемся только нас двух, т. е. Вас и меня, и я желала бы раз навсегда разъяснить этот вопрос между нами и дать ему право гражданства в кодексе наших отношений, так чтобы и говорить об нем уже больше не надо было. В одном из Ваших последних писем Вы спрашиваете меня, не приходила ли мне в голову мысль, что Вы могли бы уже вернуться в Москву, приняться за занятия в консерватории и жить по-старому. При этом Вы говорите: “Отвечайте мне на этот вопрос, совершенно позабыв, что Вы даете мне средства”. Еще раньше в другом письме Вы сказали, что надеетесь скоро перестать принимать от меня установленную ассигновку. То вот по поводу-то этой связи, которую Вы делаете между Вашим возвращением в Москву и моим участием в Вашем хозяйстве, я и хочу говорить, но прежде чем приступить к самому предмету, я хочу еще объяснить Вам некоторые мои понятия о правах и обязанностях между людьми. Прежде всего надо Вам сказать, что я все правила и все законы основываю на естественных свойствах человека, их прежде всего принимаю en consideration [во внимание] и им всегда даю преимущество перед искусственными свойствами, созданными в людях обществом, воспитанием и т. п. средствами. Я не отрицаю, что кровные узы по своим естественным свойствам дают права и налагают обязанности, но как человек, который выше всего ставит свободу, я не могу не отдать преимущества другому, не менее, естественному свойству человека: свободному чувству, личному выбору, индивидуальным симпатиям. Одно из применений такого свойства является в браке, за которым закон и общество признают все права и обязанности, но ведь брак, т. е. обряд, есть только форма, в сущности же должны быть чувства, а всегда ли в браке есть любовь, заботливость, сочувствие? Вы больше чем кто-нибудь знаете, что нет; а права и обязанности остаются! Из этого я вижу, что закон назначения их не всегда правилен: он предоставляет их кровным и брачным узам, первые из них я нахожу недобровольными, вторые несостоятельными, но считаются они, во всяком случае, обязательными. Есть же третий род отношений - добровольный и необязательный, т. е. необязательный в смысле срока, но дающий наибольшие права и наибольшие обязанности. (Пусть Вас не шокирует, что я говорю об обязанностяx; я не знаю, заметили ли Вы девиз, в котором говорится: “point de droits sans devoirs” [“нет прав без обязанностей”], то я не отделяю одного от, другого и не признаю нигде права без обязанности и обратно.) Этот третий род отношений есть отношения всяческих чувств, и я лично только за ними и признаю права и обязанности. Я сама ни от кого не приму ничего во исполнение законной обязанности. От своих детей я принимаю только то, что дает мне их любовь, и освобождаю их совершенно от всяких обязанностей относительно меня и сама, со своей стороны, наиболее себя обязанною считаю относительно тех, кто меня любит. Одним словом, только чувством и при чувствах я признаю права-и обязанности, распределяя их так: моя любовь дает мне право на человека, его любовь налагает на меня обязанность, и это уже безгранично, насколько свойственно натуре каждого человека. И при таких отношениях, конечно, не должны действовать никакие напускные свойства человека, как самолюбие, гордость и т. п. Я вообще понимаю только одну гордость, это ту, которая должна запрещать человеку лишать другого свободы воли и желаний. Если я вижу, что не хотят моей власти, я или освобождаю от нее или слагаю ее с себя; если не находят со мною удовольствия, не хотят моего расположения, моего участия, моей дружбы, я убираю себя со всякой такой дороги и уже сама не хочу иметь ничего общего с тем, кто меня не хочет, убираю себя так, чтобы, если возможно, не дать и слышать о себе. Так же самолюбия, как понимают его люди, которое предписывает другим известное отношение ко мне, которое бывает оскорблено действием другого, которое требует к своему я уважения от других, которое находит, что его достоинство может быть унижено другим, я решительно не понимаю. Оскорбления, так сказать, извне я не признаю; человек только сам, своими поступками, может оскорбить себя и унизить свое достоинство, другой этого сделать не может. То распределение прав и обязанностей, которое определяет общественные законы, я нахожу спекулятивным и безнравственным; тогда стоит только приобресть себе побольше детей и потом жуировать насчет их обязанностей или устроить так, чтобы побыть в церкви под венцом и т. д. и потом доставлять себе за это радости, fi, comme c'est vilain! [фу, какая мерзость!] Я не могу с этим согласиться, я не могу уважать тех законов, которые дают возможность к подобным спекуляциям; имеет право на другого человека только тот, кто любит и кого любят, а так как наши отношения есть именно такие, следовательно, мы имеем взаимные права и обязанности относительно друг друга (по моим понятиям), и на основании их я не ставлю никакого срока моей заботливости о всех сторонах Вашей жизни. Она будет действовать до тех пор, пока существуют чувства, нас соединяющие, будет ли это за границей, в России ли, в Москве, - она везде будет одинакова и даже в тех же самых видах, как теперь, тем более, что я убедилась в своей долголетней жизни, что для того, чтобы талант мог идти вперед и получать вдохновения, ему необходимо быть обеспеченным с материальной стороны. В противном случае он будет кваситься в застое, сделается чахлым, плаксивым, бессильным, а Вы знаете, мой несравненный друг, как мне дорог Ваш талант, как я хочу беречь его: в Вашей музыке я слышу себя, свое состояние, получаю в ней отголоски своих чувств, своих дум, своей тоски... Так как же мне не беречь Вас, ведь мы только по расстоянию далеко друг от друга, а то ведь мы почти один и тот же человек, чувствуем по всем предметам одно и то же, даже большею частью в одно и то же время. Скажите, Модест и Анатолий Ильичи имеют такое же сходство между собою?

Теперь я отвечу на Ваш вопрос о Вашем возвращении в Москву к занятиям. Я нахожу, что Вы никак не можете еще начать их, что Вы только что начинаете приходить в нормальное состояние и такими занятиями, как консерваторские, можете все себе испортить, что Вы должны укрепиться в своем состоянии, физическом и нравственном, и тогда еще подумать, браться ли опять за эту лямку. Что касается лично, эгоистично меня, то мне было бы гораздо приятнее, если бы Москва была в разных местах Европы, т. е., говоря попросту, без метафор, чтобы Вы жили в тех же городах, где я буду жить, точно так же как мы жили в Москве, и чтобы Вы были совсем свободны от Рубинштейна.

Я очень жалею, что могла слышать только один раз нашу симфонию, но я получила Ваше письмо, милый друг мой, тогда, когда репетиции были уже окончены, а раньше я думала, что простых смертных не пускают туда. Я очень жду четырехручного переложения. В Петербурге поставили “Cinq Mars'a” Gounod и оперу Bizet “Carmen”. Об “Cinq Mars'е” мне Юля писала, что ей не понравилось; она выражается так: “сюжет оперы очень драматичен, а музыка только сентиментальна”, говорит также, что лучшие мотивы напоминают “Фауста”, и вообще выражает удивление, что такой автор, который сочинил “Фауста”, мог написать такую слабую музыку, как “Cinq Mars”. Но это неудивительно, потому что Gounod написал ее в один месяц по просьбе своего друга, содержателя Opera Francais.

Получили ли Вы мою телеграмму, Петр Ильич, об исполнении симфонии? Публика приняла ее очень хорошо, в особенности Scherzo; очень аплодировали, а по окончании публика требовала Вас, а должно быть выходил Рубинштейн. Я не видала, потому что была уже на уходе. Но я думаю, что отчасти вредило сочинению плохое исполнение: оркестр на этот раз действовал так дурно, как я никогда не слыхала. Обыкновенно все он исполняет замечательно хорошо, но здесь они, вероятно, недостаточно срепетовались. На днях опять концерт любителей. Будут играть в тридцать рук на девяти роялях. Из-за Балкан ничего нет приятного, а вот что очень приятно, что в Петербурге на праздниках к жене английского посланника ни одна из русских дам не поехала с визитом. Это очень мило, даже нельзя было ожидать от наших светских дам такого патриотического протеста. Вы спрашиваете, Петр Ильич, не нахожу ли я самою честною политикою русскую? Именно я также это нахожу и называю ее рыцарскою политикою.

Очень меня интересует Ваше мнение о Шопенгауере, и хотя я Вам написала свое мнение, но все-таки надеюсь получить резюме, которое Вы составляете, потому что могу найти в нем что-нибудь, чего и не заметила, прочитывая очень скоро. Но мне кажется, что до морали-то Вы у него не доберетесь, Петр Ильич, потому что он больше объясняет причины всему, чем указывает, как ими распоряжаться. Но его объяснение любви есть уже самое для меня несимпатичное; относительно человечества вообще оно правильно, потому что люди не могут иначе любить, как влюбившись, а это есть проявление того же фактора, на который и он указывает. Но я-то с этим не могу примириться, мне это антипатично, я горячий адепт любви на одном только нравственном начале; я презираю всякую внешность и считаю безнравственным и пошлым допускать какое-нибудь ее влияние. У человека в любви физическая сторона, конечно, играет большую, неотразимую роль, но не в ней должно быть начало, она может быть только последствием любви, вызванной только одною нравственностью, без малейшей примеси внешности и физических впечатлений, и когда человек полюбил таким образом, тогда естественною и необходимою потребностью становятся физические отношения. Платонической любви, как я Вам уже говорила, я не понимаю и не признаю; только тот любит, кто любит всем своим организмом, но везде и во всем у настоящего человека. началом должна служить нравственная сторона.

Как мне знакомо, мой милый друг, Ваше бегство в Monaco от гостей; сколько я делала подобных бегств и ухищрений, пока окончательно отучила от себя людей. Теперь немножко больше подобная опасность будет угрожать Вам, потому что чем ближе к весне, тем больше путешественников; но только Вы не стесняйтесь, мой милый, убегать от них. Ведь если Вы будете жить с людьми, все равно ничего хорошего от них не дождетесь, так уже лучше ж, по крайней мере, избавиться от них и, конечно, все-таки получать дурное, но тогда, по крайней мере, можешь сказать: бог с ними, я против них ничем не виноват. Я никогда не была в Monaco, хотя для меня там есть большая привлекательность - рулетка; я очень люблю все азартные игры и рулетку изучила так, что могу наверняка выигрывать. За границею я играла в Hombourg'e, в [1 неразобр.], в Швейцарии и в Fontarabie в Испании. Прежде чем выучилась, проигрывала, а потом отыгралась. У меня теперь в доме такая пустота; моя Юля в Петербурге у сестры в гостях, и я в пятидесяти комнатах, насчитанных у меня оценочною комиссиею, нахожусь одна с двумя девочками, Сонею и Милочкою, и они обе больны летучею оспою. Соня лежит в постели, а Милочка не выходит из своей комнаты. На маслянице опять оживится: вернется Юля, и с нею Приедут правоведы.

До свидания, мой дорогой, милый Петр Ильич. Не забывайте всем сердцем любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Извините, дорогой мой, за неаккуратность в письме, но ведь у меня к Вам не письма, а целые трактаты, то на семи листах неудивительно много ошибок наделать.

100. Чайковский - Мекк

Флоренция,

16/28 февраля 1878 г.

У меня к Вам большая просьба, дорогой мой друг. Мне хочется написать несколько романсов, но текстов достать здесь нет никакой возможности. Не будете ли так добры в свободные минутки подыскать между сочинениями Фета, А. Толстого, Мея, Тютчева стихотворения, которые покажутся Вам удобны для музыки? Невыразимо буду Вам благодарен. Мне несколько совестно, что исполнение этой просьбы сопряжено с трудом переписки, но в виду крайнего желания иметь стихотворения, именно Вами выбранные, решаюсь побеспокоить Вас.

Какой милый город Флоренция! Чем больше живешь в нем. тем более его любишь. Это не шумная столица, в которой глаза разбегаются и устаешь от суеты; но вместе с тем здесь так много предметов, полных художественного и исторического интереса, что скучать нет никакой возможности. Достопримечательности города мы осматриваем не торопясь, не бегая из одного музея в другой и из церкви опять в галерею. Каждый день, утром, отправляемся посмотреть на что-нибудь, а к одиннадцати часам возвращаемся домой. От одиннадцати до часу я занимаюсь, т.е. пишу маленькие пьески для фортепиано или романс. После завтрака ходим в Уффици, в Питти или в Академию. Оттуда отправляемся пешком в Кашино, которое с каждым днем становится прелестнее вследствие постепенного наступления весны. После обеда отправляюсь бродить по главным улицам, полным жизни, движения. Остальной вечер провожу за чтением или писанием писем. Музыки здесь вовсе нет. Оба оперные театра закрыты, и это для меня большое лишение. Иногда до того хочется послушать музыки, что обрадовался бы всякому “Трубадуру” и “Травиате”. Но даже и этого не услышишь.

Из всего, что я видел, едва ли не наибольшее впечатление произвела на меня капелла Медичисов в San Lorenzo. Это колоссально красиво и грандиозно. Только тут я впервые стал понимать всю колоссальность гения Микель-Анджело. Я стал находить в нем какое-то неопределенное родство с Бетховеном. Та же широта и сила, та же смелость, подчас граничащая с некрасивостью, та же мрачность настроения. Впрочем, может быть, это мысль, вовсе не новая. У Тain'a я читал очень остроумное сравнения Рафаэля с Моцартом. Не знаю, сравнивали ли Микель-Анджело с Бетховеном?

Я кончил Шопенгауера. Не знаю, какое впечатление произвела бы на меня эта философия, если б я познакомился с ней в другом месте и в других обстоятельствах. Здесь она показалась мне остроумным парадоксом. Мне кажется, что всего несостоятельнее Шопенгауер в своих окончательных выводах. Пока он доказывает, что лучше не жить, чем жить, все ждешь и спрашиваешь себя: положим, что он прав, но что же мне делать? Вот в ответе на этот вопрос он и оказался слаб. В сущности, его теория ведет весьма логически к самоубийству. Но, испугавшись такого опасного средства отделаться от тягости жизни и не посмев рекомендовать самоубийство как универсальное средство приложить его философию к практике, он пускается в очень курьезные софизмы, силясь доказать, что самоубийца, лишая себя жизни, не отрицает, а подтвержает любовь к жизни. Это и непоследовательно и неостроумно. Что касается Nirvana, то это такая бессмыслица, о которой и говорить не стоит. Как бы то ни было, а книгу о Шопенгауере я прочел с величайшим интересом, и многое в ней показалось мне необычайно остроумным. Его теория любви необычайно оригинальна и нова, хотя некоторые подробности в фактических доказательствах извращены и натянуты. Вы совершенно правы, говоря, что нельзя доверять искренности философа, учащего нас не признавать никаких радостей жизни и умерщвлять плоть до последней крайности, который сам без всякого стеснения до последнего дня жизни пользовался всеми благами ее и очень хорошо устраивал свои делишки.

Посылаю Вам карточку брата Анатолия и ландыш. Как их много теперь продается на улицах!

Я покоен, здоров, счастлив и ни на секунду не забываю, кому всем этим обязан. Прощайте, моя дорогая и бесценная. До следующего письма.

Ваш П. Чайковский.

101. Чайковский - Мекк

Флоренция,

17 февраля /1 марта 1878 г.

Сколько радости доставили Вы мне сегодня письмом Вашим,. бесценная моя Надежда Филаретовна! Как я неизмеримо счастлив, что симфония понравилась Вам, что, слушая ее, Вы испытали те ощущения, которыми я был полон, когда писал ее, что моя музыка запала Вам в сердце.

Вы спрашиваете меня, есть ли определенная программа этой симфонии? Обыкновенно, когда по поводу симфонической вещи мне предлагают этот вопрос, я отвечаю: никакой. И в самом деле, трудно отвечать на этот вопрос. Как пересказать те неопределенные ощущения, через которые переходишь, когда пишется инструментальное сочинение без определенного. сюжета? Это чисто лирический процесс. Это музыкальная исповедь души, на которой многое накипело и которая по существенному свойству своему изливается посредством звуков, подобно тому как лирический поэт высказывается стихами. Разница только та, что музыка имеет несравненно более могущественные средства и более тонкий язык для выражения тысячи различных моментов душевного настроения. Обыкновенно вдруг, самым неожиданным образом, является зерно будущего произведения. Если почва благодарная, т. е. если есть расположение-к работе, зерно это с непостижимою силою и быстротою пускает корни, показывается из земли, пускает стебелек, листья, сучья и, наконец, цветы. Я не могу иначе определить творческий процесс как посредством этого уподобления. Вся трудность состоит в том, чтоб явилось зерно и чтоб оно попало в благоприятные условия. Все остальное делается само собою. Напрасно я бы старался выразить Вам словами все неизмеримой блаженство того чувства, которое охватывает меня, когда явилась главная мысль и когда она начинает разрастаться в определенные формы. Забываешь все, делаешься точно сумасшедший, все внутри трепещет и бьется, едва успев'аешь намечать эскизы, одна мысль погоняет другую. Иногда посреди этого волшебного процесса вдруг какой-нибудь толчок извне разбудит от этого состояния сомнамбулизма. Кто-нибудь позвонит, войдет слуга, прозвонят часы и- напомнят, что нужно идти по делу... Тяжелы, невыразимо тяжелы эти перерывы. Иногда на несколько времени вдохновение отлетает; приходится искать его, и подчас тщетно. Весьма часто совершенно холодный, рассудочный, технический процесс работы должен прийти на помощь. Может быть, вследствие этого и у самых великих мастеров можно проследить моменты, где недостает органического слепления, где замечается шов, части целого, искусственно склеенные. Но иначе невозможно. Если б то состояние души артиста, которое называется вдохновением и которое я сейчас пытался описать Вам, продолжалось бы беспрерывно, нельзя было бы и одного дня прожить. Струны лопнули бы, и инструмент разбился бы вдребезги! Необходимо только одно: чтоб главная мысль и общие контуры всех отдельных частей явились бы не посредством искания,а сами собой, вследствие той сверхъестественной, непостижимой и никем не разъясненной силы, которая называется вдохновением. Но я отвлекся в сторону и не отвечаю на Ваш вопрос. В нашей симфонии программа есть, т. е. есть возможность словами изъяснить то, что она пытается выразить, и Вам, только Вам одним, я могу и хочу указать на значение как целого, так и отдельных частей его. Разумеется, я могу это сделать только в общих чертах.

Интродукция есть зерно всей симфонии, безусловно главная мысль. Это фатум, это та роковая сила, которая мешает порыву к счастью дойти до цели, которая ревниво стережет, чтобы благополучие и покой не были полны и безоблачные которая, как Дамоклов меч, висит над головой и неуклонно, постоянно отравляет душу. Она непобедима, и ее никогда но осилишь. Остается смириться и бесплодно тосковать. Безотрадное и безнадежное чувство делается все сильнее и более жгуче. Не лучше ли отвернуться от действительности и погрузиться в грезы.

О радость! по крайней мере, сладкая и нежная греза явилась. Какой-то благодатный, светлый человеческий образ пронесся и манит куда-то.

Как хорошо! как далеко уж теперь звучит неотвязная первая тема аллегро. Но грезы мало-помалу охватили душу вполне. Все мрачное, безотрадное позабыто. Вот оно, вот оно, счастье!..

Нет! это были грезы, и фатум пробуждает от них.

Итак, вся жизнь есть непрерывное чередование тяжелой действительности со скоропреходящими сновидениями и грезами о счастье... Пристани нет... Плыви по этому морю, пока оно не охватит и не погрузит тебя в глубину свою. Вот, приблизительно, программа первой части.

Вторая часть симфонии выражает другой фазис тоски. Это то меланхолическое чувство, которое является вечерком, когда сидишь один, от работы устал, взял книгу, но она выпала из рук. Явились целым роем воспоминания. И грустно, что так много уж было, дапрошло,и приятно вспоминать молодость. И жаль прошлого, и нет охоты начинать жить сызнова. Жизнь утомила. Приятно отдохнуть и оглядеться. Вспомнилось многое. Были минуты радостные, когда молодая кровь кипела и жизнь удовлетворяла. Были и тяжелые моменты, незаменимые утраты. Все это уж где-то далеко. И грустно и как-то сладко погружаться в прошлое.

Третья часть не выражает определенного ощущения. Это капризные арабески, неуловимые образы, которые проносятся в воображении, когда выпьешь немножко вина и испытываешь первый фазис опьянения. На душе не весело, но и не грустно. Ни о чем не думаешь; даешь волю воображению, и оно почему-то пустилось рисовать странные рисунки... Среди них вдруг вспомнилась картинка подкутивших мужичков и уличная песенка... Потом где-то вдали прошла военная процессия. Это те совершенно несвязные образы, которые проносятся в голове, когда засыпаешь. Они не имеют ничего общего с действительностью: они странны, дики и несвязны.

Четвертая часть. Если ты в самом себе не находишь мотивов для радостей, смотри на других людей. Ступай в народ. Смотри, как он умеет веселиться, отдаваясь безраздельно радостным чувствам. Картина праздничного народного веселья. Едва ты успел забыть себя и увлечься зрелищем чужих радостей, как неугомонный фатум опять является и напоминает о себе. Но другим до тебя нет дела. Они даже не обернулись, не взглянули на тебя и не заметили, что ты одинок и грустен. О, как им весело! как они счастливы, что в них все чувства непосредственны и просты. Пеняй на себя и не говори, что все на свете грустно. Есть простые, но сильные радости. Веселись чужим весельем. Жить все-таки можно.

Вот, дорогой мой друг, все, что я могу Вам разъяснить в симфонии. Разумеется, это неясно, неполно. Но свойство инструментальной музыки именно и есть то, что она не поддается подробному анализу. “Где кончаются слов а, там начинается музыка”, как заметил Гейне.

Уж поздно. Не пишу Вам на этот раз ничего о Флоренции, кроме того, что я сохраню о ней на всю жизнь очень, очень приятное воспоминание. В конце будущей недели, следовательно, около 24-го числа (по нашему стилю), думаю уехать в Швейцарию, где намерен тихо прожить весь март и понемножку писать сочинения в разнообразных мелких формах.

Итак, по получении Вами этого письма мой адрес снова будет: Claren s, Canton de Vaud, Villa Richelieu.

Благодарю Вас, дорогая моя, за сегодняшнее письмо. От московских приятелей до сих пор ни слова. Напишу Вам об их мнении и подробно.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Сейчас, собираясь вложить письмо в конверт, перечел его и ужаснулся той неясности и недостаточности программы, которую Вам посылаю. В первый раз в жизни мне пришлось перекладывать в слова и фразы музыкальные мысли и музыкальные образы. Я не сумел сказать этого как следует. Я жестоко хандрил прошлой зимой, когда писалась эта симфония, и она служит верным отголоском того, что я тогда испытывал. Но это именно отголосок. Как его перевести на ясные и определенные последования слов? - не умею, не знаю. Многое я уже и позабыл. Остались общие воспоминания о страстности, жуткости испытанных ощущений. Очень, очень любопытно, что скажут мои московские друзья.

До свиданья.

Ваш П. Чайковский.

Вчера провел вечер в народном театре и смеялся много. Комизм итальянцев груб, лишен тонкости и грации, но увлекателен донельзя.

102. Чайковский - Мекк

Флоренция,

20 февраля / 4 марта 1878 г.

Сегодня канун последнего дня карнавала. На улицах необычайное оживление, но далеко не то, что бывает в эти дни в Риме, судя по описаниям. Ходят по тротуарам группы переодетых, но не замаскированных мужчин и поют песни хором. На Lungarno и в Cascine, где я гулял сегодня перед обедом, была просто давка и множество богатых экипажей с расфранченными дамами и изящными господами. После обеда я отправился в один из многочисленных здешних театров, где должна была даваться новая опера какого-то неизвестного маэстро: “I falsi monetari”. Театр этот называется “Arena Naziоnale”. Он переделан, по-видимому, из громадного цирка. Дешевизна мест необычайная. Я заплатил семьдесят сантимов за вход и пятьдесят за posto distinto [нумерованное место], т.е. за одно из лучших мест. Помещение громадное, народу видимо-невидимо, мужчины курят, певцов едва слышно, музыка пошлая и бездарная до поразительной степени, жарко, душно. Я едва высидел акт и нашел, что гулять на чистом воздухе гораздо приятнее. Ночь восхитительная, теплая, небо усеяно звездами. Хороша Италия! Теперь, нагулявшись, я пришел домой и почувствовал желание поговорить с Вами, мой несравненный и дорогой друг. Окно Открыто. Я с наслаждением вдыхаю ночную свежесть после жаркого весеннего дня. Как мне странно, жутко, но вместе и сладко думать о далекой, невыразимо любимой родине! Там еще зима. Вы сидите в своем кабинете, быть может, у топящегося камина. Мимо Вашего дома проходят укутанные в шубы москвичи и москвички, среди тишины, не нарушаемой даже шумом экипажей благодаря санной дороге. Как бесконечно далеки мы друг от друга: Вы - среди зимы, я - в стране, где деревья уже зеленеют и где я пишу это письмо у открытого окна, в одиннадцать часов вечера! И между тем, я думаю об этой зиме не с отвращением, а с любовью. Люблю я нашу зиму, долгую, упорную. Ждешь не дождешься, когда наступит пост, а с ним и первые признаки весны. Но зато какое волшебство наша весна своей внезапностью, своею роскошною силой! Как я люблю, когда по улицам потекут потоки тающего снега, и в воздухе почувствуется что-то живительное и бодрящее! С какой любовью приветствуешь первую зеленую травку! Как радуешься прилету грачей, а за ними жаворонков и других заморских летних гостей! Здесь весна подступает тихими шагами, понемножку, так что и не сумеешь определить с точностью, когда она установилась. И могу ли я умиляться при виде зеленой травки, когда и в декабре и в январе я имел ее уже перед глазами?

Но если нечего особенно умиляться, то все-таки нельзя не находить большое наслаждение в роскошных свойствах итальянской природы и итальянского климата. Боже, избави меня вечно жить в этой чудной стране, но побывать в ней очень приятно, особенно теперь, когда тихо подкрадывающаяся весна уже успела принести с собой цветы и тепло. Я нахожу, что Вам необходимо в будущем году прожить три-четыре зимних месяца в Италии. Насколько я знаю, Вы страдаете от холода и с трудом переносите суровость русской зимы. Как же Вам не устроиться в Италии? Это просто нужно для Вашего здоровья. Есть люди, как я, для которых холодный климат есть чистая благодать: таков мой организм, и мне подобает жить зимой в России. Другие, как Вы, не переносят холода и оживают вполне только в теплом климате, и если Ваши дела и семейные обстоятельства не помешают Вам оставить Москвы, то Вам непременно нужно это сделать. Мне было бы грустно, если Вы бы надолго уехали за границу. Меня радует мысль, что Вы живете в моем городе, но я очень, очень желал бы для Вашего физического благополучия, имеющего столь великое влияние и на нравственное, чтоб Вы часть зимы, самую жестокую, проводили в Италии. Мне жаль Вас, дорогая моя Надежда Филаретовна! Очевидно, жизнь, которую Вы ведете в Москве зимой, не отрадна, если Вам из-за холода приходится так безвыходно оставаться дома. Между тем, несмотря на превосходные материальные условия, Вы принуждены жить не так, как бы Вам хотелось. Грустно думать, что даже и большое богатство не дает Вам полной свободы. Как я буду рад в будущем январе получить от Вас письмо из Неаполя, из которого я узнаю, что Вы вполне наелаждаетесь жизнью, насколько это “вполне” возможно!

Помните, я писал Вам из Флоренции про мальчика, которого слышал вечером на улице и который так тронул меня своим чудным голосом. Третьего дня, к моей несказанной радости, я нашел опять этого мальчика; он опять мне пел: “Perche tradir mi, perche lasciar mi” [“Зачем изменять мне, зачем покидать меня”], и я просто изнывал от восторга. Я не помню, чтобы когда-нибудь простая народная песня приводила меня в такое состояние. На этот раз он меня познакомил с новой здешней песенкой, до того прелестной, что я собираюсь еще раз найти его и заставить несколько раз спеть, чтоб записать и слова и музыку. Приблизительно она следующая (воспевается какая-то Pimpinellа; что это значит, не знаю, но узнаю непременно):

Как жаль мне этого ребенка! Его, очевидно, эксплуатируют отец, дяди и всякие родственники. Теперь, по случаю карнавала, он поет с утра до вечера и будет петь до тех пор, пока голос не пропадет безвозвратно. Уже теперь в сравнении с первым разом голос слегка надтреснут. Эта надтреснутость прибавляет новую прелесть феноменально симпатичному голосу, но это не надолго. Родись он в достаточном семействе, он, может быть, сделался бы впоследствии знаменитым (певцом) артистом. Вообще нужно пожить несколько времени в Италии, чтобы признать за ней безусловное первенство в вокальном искусстве. На каждом шагу слышишь здесь на улице превосходные голоса, и не далее, как в эту минуту, я слышу вдали очень красивый голос, во все горло распевающий высоким грудным тенором какую-то песню. Даже если голос и не особенно красив, то всякий итальянец - хороший певец по своей природе. У них правильная. emission de voix [постановка голоса] и уменье петь всей грудью, не горлом, не в нос, как у нас.

Последние дни доживаем мы здесь. В четверг 24 февраля (17 марта) едем в Clarens и, по всей вероятности, прямо, не заезжая даже в Соmо. Вчетвером не так-то удобно ездить с частыми остановками. Модест мучится угрызениями совести; он так увлекся музеями, церквами и всякими другими достопримечательностями, что Коле приходится мало учиться. Да и мне уж довольно гулять среди шума и роскоши Флоренции. Представьте, что я до сих пор не получил ни единого отзыва о моей симфонии от московских друзей. Это очень странно.

До свиданья, дорогая моя.

П. Чайковский.

103. Чайковский - Мекк

Флоренция,

23 февраля /7 марта 1878 г.

Через два часа мы уезжаем. Сейчас я получил письмо Ваше, дорогой друг. Я уже начинал беспокоиться, почему-то вообразил, что Вы нездоровы, и колебался, уж не телеграфировать ли Вам. Теперь я уеду спокойный и счастливый. Обстоятельнее буду отвечать Вам из Швейцарии.

Я глубоко тронут письмом Вашим. Как я ни привык и ни избалован изъявлениями неоцененной дружбы Вашей, сделавшейся теперь краеугольным камнем моего счастья и спокойствия, но при каждом новом письме приходится снова удивляться изумительной доброте Вашей. Благодарю Вас, Надежда Филаретовна, за все, за все. Приходится снова повторить то, что я уже говорил не раз: я был бы счастлив, если б судьба дала мне случай на деле доказать Вам мою благодарность. Из Кларенса я подробно отвечу Вам.

Надежда Филаретовна! После долгого размышления мы с братом решили не заезжать в Соmо и отложить посещение его или до начала апреля или даже вовсе отказаться от него. Причина следующая. Модеста так теперь мучит совесть за то, что он в течение двухнедельного пребывания во Флоренции запустил свои занятия с Колей, что ему не доставит удовольствия краткое пребывание в Bellagio, сопряженное с переездами и по необходимости снова отдаляющее его занятия. Между тем, в Кларенсе уже все приготовлено для нашего устройства, и с первого же дня мы опять установим правильную и тихую жизнь, для которой Villa Richelieu представляет необыкновенные удобства. Представьте одно то, что мы будем там одни, совсем одни, точно в своем замке. Да и я непрочь опять очутиться в тихом уголке и позаняться. Пытался я здесь писать по утрам маленькие пьесы, но, во-первых, как-то трудно всей душой отдаться труду, когда кругом так много соблазнов, а во-вторых, с утра до вечера раздаются всякие музыкальные звуки. Англичанки у нас в гостинице вечно упражняются на фортепиано, напротив моего окна кто-то играет весь день тромбонные упражнения, на улице поют или кричат. Я заказал себе фортепиано и хочу вообще помузицировать. С тех пор как я уехал из России, только в Вене пришлось несколько раз играть в четыре руки, а то я не дотрагивался до фортепиано.

Что касается двухнедельной жизни во Флоренции, то она оставит во мне впечатление чудного, сладкого сновидения. Я испытал здесь такое множество чудных ощущений и от самого города, и от окрестностей, и от картин, и от чудной весенней погоды, и от народных песен, и от цветов, благоухание которых и в эту минуту услаждает меня, что устал. Нервы расшатались; вот уже две ночи, что я не сплю, а сегодня у меня были обычные нервные замирания, которых я смертельно боюсь. Таким образом, я уезжаю с раздирающимся сердцем из чудного, обаятельно прекрасного города и в то же время рад, что все это кончается. Я бы никогда не решился навеки поселиться в Италии и не понимаю, как люди могут здесь вечно жить, как они не тают и не тонут в этом море разнообразных впечатлений!

До свиданья, дорогой мой друг.

Ваш П. Чайковский.

Я до сих пор не получил ни одного известия и ни одного отзыва о моей симфонии от приятелей.

104. Чайковский - Мекк

Clarens,

26 февраля/10 марта 1878 г.

Вчера вечером мы приехали в Кларенс. В Женеве пришлось ночевать и провести утро. Путешествие было вполне благополучно, но Коля, который не умеет спать в вагоне, очень утомился. Как Женева показалась мне прозаична, бесцветна, скучна в сравнении с роскошной, блестящей Флоренцией! Разница в климате тоже чувствительна. В Clarens я подъезжал не без волнения. Мне живо вспомнилось все, что я здесь пережил и перечувствовал. Воспоминания эти и жутки и в то же время приятны. Как это все теперь кажется далеко! Как будто с тех пор целая вечность протекла... Здесь я проснулся от тяжкого кошмара и среди этой чудной природы снова полюбил жизнь. Здесь нежная братская привязанность и теплое участие далекого дорогого друга возбудили во мне бодрость и жажду к работе.

Я не могу себе представить местности (вне России), которая бы более Кларенса имела свойство успокаивать душу. Конечно, после кипучей жизни такого города, как Флоренция, тихий швейцарский уголок на берегу чудного озера, в виду исполинских гор, покрытых вечным снегом, причиняет несколько меланхолическое настроение. Я замечаю, что Модест немножко грустит по Италии, и я сам не без стеснения в сердце вспоминаю Флоренцию. Но это не надолго. Ощущение грусти очень скоро перейдет в ощущение сладкого спокойствия. Я ни минуты не раскаиваюсь, что мы поспешили сюда приехать. У нас на руках ребенок, которого нельзя запускать ни на один день. Представьте, что вследствие трехнедельного промежутка времени, который прошел с тех пор, как мы выехали из Сан-Ремо, он стал опять хуже и выговаривать и понимать других. Хотя и во Флоренции Модест занимался с ним ежедневно, но оба они были рассеяны и оба занимались урывками и через силу. Нет никакой возможности работать, как следует, при такой массе разнородных впечатлений, которые испытываешь в Италии, среди весеннего пробуждения природы, да еще в таком чудном месте, как Флоренция. Итак, с необходимостью покинуть Италию мы вполне примирились. Не могу примириться только с тем, что мы не заехали в Соmо. Во-первых, я бы и сам невыразимо желал этого, а во-вторых, я знаю, что и Вы этого хотели. Я утешаю себя мыслью, что мы в начале апреля можем отправиться туда через Симплон, а уж потом через Венецию и Вену в Россию. Теперь поживем и поработаем здесь. А чудное место этот берег Немана! Сегодня утром, когда я проснулся и сел к окну, то не мог не(быть потрясенным дивным зрелищем! Не наглядишься на это голубое озеро, окаймленное горами. Что касается дома, в котором мы живем, то он не оставляет ничего желать относительно удобств, чистоты, превосходной пищи, услужливости хозяйки, а главное, уютности помещения. Я занял ту же комнату, где жил с Толей, а Модест с Колей поселился внизу. В моей комнате стоит очень порядочный инструмент.

Теперь отвечаю Вам, дорогая моя Надежда Филаретовна, на вопросы, касающиеся моей дальнейшей судьбы, в которой так много счастья сулит мне дружба Ваша. Вы поистине мой добрый гений, и я не имею слов, чтобы выразить Вам силу той любви, которою я Вам отплачиваю за все, чем я Вам так безгранично обязан.

Касательно моих отношений к известной особе скажу следующее. Развод был бы, разумеется, самым лучшим способом покончить дело; это самое горячее мое желание. Я совершенно уверен, что сумма, о которой Вы говорите, вполне достаточна и что известная особа предпочтет ее очень непрочной пенсии, которую я обещал выплачивать ей. Она, конечно, найдет выгоднее взять разом целый капитал, чем иметь в виду ежемесячную ассигновку, которая находится в прямой зависимости от состояния моего здоровья и моей долговечности. Я могу умереть очень скоро, и она лишится тогда своей пенсии. Но я могу согласиться на эту форму контрибуции только в случае, если она даст формальное обещание на развод. В противном случае я нахожу более удобным выдавать ей ежемесячную субсидию и держать ее посредством этого в своей зависимости. В последнее время я имел случай убедиться, что известная особа ни за что не оставит меня в покое, если она не будет сдержана страхом лишиться пенсии. Пенсию эту я назначу ей условно, т. е. “веди себя хорошо, не приставай ни ко мне, ни к родным (в последнее время она выдумала писать письма моему старику-отцу), держи себя так, чтобы я не тяготился тобой, и тогда будешь получать свою пенсию. В противном случае делай, как хочешь”. Вам покажется, что этот язык слишком резок и груб. Не хочу посвящать Вас, друг мой, в отвратительные подробности, свидетельствующие, что известная особа не только абсолютно пуста и ничтожна, но вместе с тем существо, достойное величайшего презрения. С ней нужно торговаться, не стесняясь в выражениях. Итак, или развод или пенсия. Выдача крупной суммы вперед не обеспечит меня от ее вмешательства в мою жизнь. Во всяком случае, нужно, чтобы кто-нибудь взял на себя вести переговоры с ней, и я никому иному не могу поручить этого неприятного дела, кроме брата Анатолия. Позволите ли Вы мне написать об этом брату? Буду ждать вашего ответа.

Относительно того, что Вы хотите и по возвращении моем в Россию продолжать Ваши заботы о моем материальном благополучии, я скажу следующее. Я нисколько не стыжусь получать от Вас средства к жизни. Моя гордость от этого ни на волос не страдает; я никогда не буду чувствовать на душе тягости от сознания, что всем обязан Вам. У меня относительно Вас нет той условности, которая лежит в основании обычных людских сношений. В моем уме я поставил Вас так высоко над общим человеческим уровнем, что меня не могут смущать щекотливости, свойственные обычным людским отношениям. Принимая от Вас средства к покойной и счастливой жизни, я не испытываю ничего, кроме любви, самого прямого, непосредственного чувства благодарности и горячего желания по мере сил способствовать Вашему счастью. Если я выразился в одном из моих прежних писем, что скоро перестану принимать от Вас установленную ассигновку, то это потому, что мне до сих пор не приходило в голову, что Вы даже и по возвращении моем в Россию хотите продолжать ее. Я нисколько не имел в виду дать Вам почувствовать, что, возвратившись на родину, не хочу более зависеть от Вас и считать себя обязанным Вам; никогда подобная мысль даже мельком не приходила мне в голову. Я Вам скажу прямо и откровенно, что для меня будет неизмеримое благо, если благодаря Вам я буду обеспечен от всяких случайностей, от самодурства кого бы то ни было, словом, всех тех цепей, которые связывают человека, ищущего средств к жизни посредством обязательного труда. Будучи очень непрактичен, я всегда страдал от недостаточности средств, и эта недостаточность часто отравляла мне жизнь, парализовала мою свободу и заставляла ненавидеть мой обязательный труд. Полагаю, что я, во всяком случае, останусь в Москве и в консерватории. Это необходимо по многим причинам, но, имея другие средства к жизни, я перестану ненавидеть свой учительский труд как какое-то неизбежное зло и, сознавая себя свободным уйти от него, когда вздумается, почувствую себя совершенно иначе при исполнении этого трудного дела. Но о том, что я буду делать впоследствии, мы поговорим когда-нибудь подробнее.

Надежда Филаретовна! Раз навсегда говорю Вам, что я приму от Вас все, что захотите предложить мне, без всякого ложного стыда. Я бы желал только одного: чтоб Вы никогда не заботились обо мне в ущерб себе. Я знаю, что Вы богаты, но ведь богатство так относительно. Большому кораблю большое и плаванье. У Вас большие средства, но зато и большие необходимые траты.

Благодарю Вас, друг мой.

Безгранично Вам преданный

П. Чайковский.

105. Мекк - Чайковскому

Москва,

27 февраля 1878 г.

С каким восторгом я читала Ваше объяснение нашей симфонии, мой дорогой, бесценный Петр Ильич. Как счастлива я, что нахожу в Вас полное подтверждение моего идеала композитора. Вы думаете, милый друг, что мне непонятно то, что Вы говорите. Но, боже мой, напротив, Вы объясняли мне процесс творчества именно так, как я его понимаю, несмотря на то, что многие люди словами и примерами старались изменить во мне это представление. Мне говорили в опровержение той связи, которую я ставила между сочинением и внутренним состоянием композитора: “Неужели Вы думаете, что музыкант чувствует что-нибудь, когда сочиняет? - Никогда! (Это говорил мне музыкант же.) Он только обдумывает, как и где пользоваться техническими средствами искусства. Музыка на все имеет определенные правила и указания, так что достаточно выдумать маленький, ничтожный мотив в два такта, для того чтобы из него сделать очень много”. Я не оспаривала той печальной истины, что большинство сочиняет именно так, но чувствовала, что различие между композитором по вдохновению и композитором-механиком всегда слышится в самой музыке, и когда мне говорили: “Все так сочиняют”, я спрашивала: “Неужели и Чайковский?” Мне отвечали: “Вероятно”. Мне было больно за мое дорогое искусство, и я все-таки оставалась при своем убеждении, что должна существовать внутренняя связь между композитором и его произведениями, и Вы, мой милый, дорогой мне человек, подтверждаете мое убеждение, олицетворяете мое представление композитора по внутреннему побуждению. Я счастлива, что могу сказать: “Е pur si muove” и что это счастье Вы мне доставили!

Наша симфония произвела на меня совершенно соответствующее ей впечатление. Первая часть действовала на сердце глубоко, тоскливо, жутко, - что за тема в ней, что за смелое последование аккордов (это действует на меня каким-то электрическим восторгом), какая заключительная партия; можно с ума сойти, так это хорошо. Вторая, о, боже мой, я хотела бы ее обнять, приласкать, так она прелестна своею задумчивостью и своими дорогими, родными чертами. Scherzo, ну, это верх оригинальной прелести. Скажите мне, пожалуйста, Петр Ильич, - мне очень интересно знать весь процесс зарождения такого творения, - что Вам раньше пришло в голову для Scherzo: мотив или инструментовка его? Они до такой степени идут один к другому, что можно подумать, что этот субъект так и родился в этой пеленке, так что мне пришло в голову, что Вам первоначально явилась мысль такого pizzicato, и к нему уже Вы сочинили подходящую тему. Coda замечательна. Последняя часть очаровывает воображение своею картинностью, и потом опять эти руские звуки, - о, что это за прелесть! Все в человеке удовлетворяется, сердце очаровано звуками, ум мыслями. Скажите еще, дорогой мой: у Вас являются намеренно эти русские черты в Ваших сочинениях или незаметно для Вас самого, как выражение Вашей русской души? Московские немцы ставят Вам этот характер в упрек, но ведь на то они и немцы. Когда их Вагнер с возмутительным нахальством кричит на всю Европу, что он создал немецкую музыку, они верят этому и поклоняются ему, а таланту, который сам об себе молчит, ставят в упрек его родное чувство; но бог с ними, они так наивны, что находятся в законе невменяемости. Я нахожу, что если Глинка - создатель русской музыки, то Вы - ее великий образователь. Мне никогда не случалось читать сравнения в искусстве Бетховена с Микель-Анджело, но я нахожу Ваше замечание весьма метким и верным: у обоих сходство характеров в произведениях. Я с нетерпением жду выхода в свет четырехручного переложения нашей симфонии, мне так хочется слышать ее опять и ближе изучить. Я буду очень рада, если не Клиндворт будет перекладывать, потому что я лично не люблю его переложений, я нахожу, что он гонится за невозможным и этим вредит основному достоинству сочинения: он хочет сохранить всю роскошь инструментовки, - это, по-моему, невозможно на фортепиано, - и этим затемняет начальные мысли. В оркестровом исполнении Ваши сочинения для меня совершенно ясны по первому разу; это замечательно красивое, красноречивое, богатое, полное и необыкновенно ясное изложение мыслей, чувств, представлений, самого эстетичного свойства при самой изящной внешности. В переложениях же Клиндворта я ничего не понимаю, для меня все превращается в какой-то хаос, из которого выносишь одно только чувство, - это сожаление, что у тебя так мало рук. Конечно, это потому, что я плохой музыкант. Но зато как страстная любительница Вашей музыки я горячо желаю слышать то, что мне нравится, а тут я должна это отыскивать в целой груде бесспорно великолепного товара. Но ведь все хорошо в свое время и в своем месте: на оркестре это производит потрясающее действие, а на фортепиано, вследствие уже однообразия его звука, запутывает.

Меня очень интересует литературный талант Модеста Ильича. Вероятно, он будет печатать свое сочинение, то не откажите, дорогой друг, сообщить мне тогда, как оно будет издано: в журнале или отдельным выпуском? Как идет музыка Анатолия Ильича? Ему дает уроки тот же консерваторский мальчик Дегтярев, который и моего Колю учит на скрипке. Очень, очень благодарю Вас, дорогой мой, за карточку Анатолия Ильича. Как он молод на вид, совсем юношеское лицо; как кажется по выражению лица, ему, должно быть, хорошо живется на свете. У Модеста совсем иное выражение; они нисколько не похожи лицами, а как характерами? Еще благодарю Вас, мой милый друг, за цветок, который Вы любите, - мне так приятно получить то, что Вам нравится; ландыш дошел сюда очень миленьким, но без аромата. На прошлой неделе мне прислала Юля из Петербурга живые сирени и розы (потому что я очень люблю цветы), и они приезжали сюда с полным своим ароматом, но здесь жили только один день. Благодарю Вас, мой дорогой, за ласки к моей bebe. Я называю ее обыкновенно “кошечка”, и, получивши Ваши поручения к ней, говорю ей: “Кошечка, saistu, notre ami t'envoie un baiser; et toi, que veux-tu lui envoyer?” [“...знаешь ли ты, наш друг шлет тебе поцелуй; а ты, что ты хочешь послать ему?”]. Она очень застенчива и всегда, когда делает ответ на вопрос, краснеет и делает движение головкой, как котенок, то и при моем вопросе она покраснела, зашевелила головкой и тихонько отвечала: “Je voudrais lui envoyer une petite boite de bonbons” [“Я хотела бы послать ему маленькую коробочку конфет”.]. Excusez du peu, mon cher ami [Извините, мой милый друг], но по ее понятиям ничего на свете нет лучше, как une petite boite de chocolat, - в особенности, следовательно, она желала бы Вам послать то, что считает наилучшим в жизни. Моя Юля вернулась из Петербурга вместе с братьями-правоведами, а вчера они уже, т. е. мальчики, уехали опять обратно. В Петербурге страшный тиф, и я ужасно боюсь за всех своих. Посылаю Вам, друг мой, сочинения Фета, Толстого, Мея и Тютчева, а также два номера “Русской старины”. Я посылаю все стихотворения названных авторов, потому что, может быть, из выбранных мною Вам бы ничто и не понравилось. К тому же, я могу выбрать слишком мало: je suis tres difficile en poesie, comme en litterature en general [я очень требовательна к поэзии, как к литературе вообще.]. Я придаю литературе большое значение, возлагаю на нее большую ответственность, а потому и требую от нее много. Конечно, от стихов меньше, чем от прозы, потому что они имеют музыкальную сторону, которая подкупает одно из внешних чувств, но все-таки бессмыслицы и пошлости и в них я не люблю. В посылаемых стихотворениях я загнула листы и отметила то, что мне больше нравится,, но, конечно, милый мой, ведь Вы не будете стесняться, и если найдете, что мой вкус никуда негоден, то так и скажите мне. Сделанное сравнение Моцарта с Рафаэлем, о котором Вы читали, я нахожу весьма верным: оба они одинаково пусты. Вообразите, милый друг, что я очень не люблю Моцарта и терпеть не могу Рафаэля. Из старых художников я больше всего люблю Guido Reni, в некоторых картинах Paolo Verones'a, некоторые также Correggio. Dolci вообще не люблю по концепции, но кисть его мне нравится, и одна мадонна, о которой я писала Вам раньше, нравится мне во всех отношениях. В музыке из старых классиков мне нравятся Бах, Бетховен и Hummel в его двух концертах, хотя этот - в другой степени, чем два первых. Затем я люблю ужасно Mendelsohn'a и боготворю Шумана, а самую живую, самую горячую страсть Вы знаете.

До свидания, дорогой мой, хороший, несравненный. Жду Ваших писем, как солнечных лучей. Всем сердцем ваша

Н. ф.-Мекк.

Р. S. В консерватории репетируют “La dame Blanche” для приезда великого князя Константина.

106. Чайковский - Мекк

Clarens,

28 февраля/12 марта 1878 г.

Погода стоит убийственная. Дождь льет беспрерывно; горы покрыты низкими облаками, не обещающими в скором времени рассеяться. После вечно голубого неба Италии это немножко грустно, но зато как здесь тихо, покойно! Как уютны наши комнаты, как удобно будет работать! Весна все-таки дает себя чувствовать, и, несмотря на холод, деревья начинают распускаться. Смотря на Колю, я радуюсь, что он с нами. Сейчас я читал в газетах, что в Петербурге свирепствует много болезней, и дошло будто бы до того, что доктора запрещают детям выходить на воздух, а ему воздух всего нужнее. Я льщу себя надеждой, что известие о повальных болезнях очень преувеличено. Вы не поверите, друг мой, до чего вся иностранная пресса единодушно набросилась теперь на Россию. С каким злорадством они теперь уведомляют своих читателей о разных бедствиях, постигнувших ее: то бунт нигилистов, то опасная болезнь государя и Горчакова, то болезни, от которых будто бы тысячи людей погибают в обеих столицах, и все это, чтобы как-нибудь излить свою бессильную злобу. Но англичане превзошли всякую меру бесстыдства. Народ, который систематически отравляет, развращает, разоряет сотни миллионов людей в Индии, обвиняет нас в жестокосердии, называет варварами за то, что ценою невероятных жертв наши Освободили турецких славян от притеснения. Что за возмутительно бессовестная национальность! Читали ли Вы книги Jасоlliоt, Надежда Филаретовна? Это очень выдающийся современный писатель, проживший весь век в Индии, влюбленный в эту действительно великолепную страну и в нескольких очень увлекательно написанных книгах нарисовавший картину, в которой английское бессердечие, жестокость, бесчеловеческий эгоизм изображены с несомненною правдивостью. Но зато уж никто, как он, не ненавидит англичан. В нем эта ненависть - коренное чувство, дающее себя знать на каждой строчке. Если нет, то, пожалуйста, прочтите что-нибудь из его вещей. Он написал: “Voyage au pays des Bayaderes”, “Voyage au pays des Elephant s”, “Voyage au pays des Perles”, “Voyage au Ruines de Golconde” и т. д. Я прочел на днях первые две с величайшим удовольствием. Рекомендую Вам весьма усердно этого писателя и убежден, что Вы останетесь довольны.

Хочу Вам сделать одно признание. Я глубоко огорчен, оскорблен и удивлен непостижимым молчанием всех моих московских друзей о симфонии. Я до сих пор имел о ней сведения только от Вас и еще косвенно от Котека, который сообщил мне, что его приятелю, ученику консерватории Порубиновскому, она очень. понравилась. Я ожидал, что симфония эта должна если не тронуть и не потрясти моих музыкальных друзей, то, по крайней мере, заинтересовать их. Я ожидал, что они поймут, как нетерпеливо и жадно я ждал от них сочувственных отзывов, что каждый. из них обстоятельно опишет мне свои впечатления, и не только-обдумавши, а свежие, первые впечатления, как это сделали Вы, дорогой мой друг. Это было мне очень нужно. И представьте, ни единого слова, кроме телеграммы, в которой было сказано, что. симфония была исполнена превосходно, каковое уверение, как я вижу из Вашего последнего письма, несправедливо. Ну как тут не обижаться, не огорчаться! Положим, что я вполне удовлетворен Вашим горячим отзывом и что я могу обойтись без. их восторгов, но мне нужны не восторги их, а дружеское внимание. Не будь Ваших писем, я бы был в полном неведении относительно симфонии, и не странно ли, что из всей консерватории до меня дошел, и то не прямо, только голос ученика-фаготиста, Порубиновского? Зато трудно Вам описать, до чего я был обрадован этим; хоть один человек из того учреждения, в котором я действую уже двенадцать лет, отозвался, и очень горячо. Все это наводит меня на много размышлений. И опять-таки Вы являетесь моим утешителем. Не будь Вашей дружбы, которая мне сторицей воздает за невнимание моих сотоварищей, я бы огорчился донельзя, я бы пришел в отчаяние. Вы понимаете меня, мой горячо любимый друг, Вы понимаете, что, написавши большое сочинение, в которое вложил всю свою душу, и зная заранее, что в массе услышавших это сочинение людей найдется мало таких, которые хоть вполовину оценят его, только и утешаешь себя мыслью, что друзья поймут, ободрят, оценят. И вдруг от них ни слова, ни привета. Это больно и до-нельзя обидно.

Я писал Вам про певца-мальчика, который так трогал меня своим чудным пением во Флоренции. Накануне отъезда я еще раз слышал его и записал слова и музыку одной песенки, которую и посылаю Вам с моим аккомпанементом. Не правда ли, милая песенка, и какие курьезные слова!

До свиданья, дорогая моя.

Верный друг Ваш

П. Чайковский.

Есть ли в Москве повальные болезни?

107. Чайковский - Мекк

Clarens,

3/15 марта 1878 г.

Мы продолжаем жить среди формальной зимы. Вот уже три дня снег идет безостановочно, и термометр стоит ниже нуля даже в полдень. Только сегодня небо прояснилось несколько раз, хоть не надолго; но это подает надежды на завтра. А покамест приходится почти безвыходно сидеть дома. Благодаря фортепиано и чрезвычайно комфортабельному помещению это невольное заключение неособенно отяготительно. К тому же, вчера приехал сюда Котек, навез огромную массу нот, и мы очень много музицируем. Котек решился поступить в школу к Иоахиму, но так как последний уехал в Лондон и занятия на время прекратились, то он явился сюда для свидания со мною.

Время распределилось у нас следующим образом. Мы встаем в восемь часов. После чая делаем небольшую прогулку, насколько погода позволяет. Затем, до половины второго я запираюсь в своей комнате и занимаюсь. Хочу в течение предстоящего месяца написать несколько мелких пьес. Заниматься здесь очень удобно, но до сих пор я еще не мог войти в тот фазис душевного состояния, когда пишется само собой, когда не нужно делать никакого усилия над собой, а повиноваться внутреннему побуждению писать. Почему это - я не знаю. Хуже всего поддаваться неохоте писать. Нужно подогревать себя, иначе далеко не уйдешь. Я положил себе во что бы то ни стало каждое утро что-нибудь сделать и добьюсь благоприятного состояния духа для работы.

Время от обеда до ужина, который происходит в семь часов, посвящено гулянью, а так как все эти дни нельзя было выходить, то вместо гулянья я музицировал. Сегодня целый день я играл, с Котеком и в четыре руки и со скрипкой. Я так давно не играл, не слышал хорошей музыки, что с неизъяснимым наслаждением предаюсь этому занятию. Известна ли Вам “Symphonie espagnole” Lalo, французского композитора? Пьесу эту пустил в ход модный скрипач Sarasate. Она написана для скрипки solо с оркестром и состоит из доследования пяти самостоятельных частей, построенных на народных испанских мотивах. Большое удовольствие доставила мне эта вещь. Много свежести, легкости, пикантных ритмов, красивых и отлично гармонизованных мелодий. Она имеет много родства с другими известными мне произведениями новой французской школы, к которой принадлежит Lalo. Он, так же как Leo Deslibes, как Вizet, не гонится за глубиной, но тщательно избегает рутины, ищет новых форм и заботится о музыкальной красоте больше, чем о соблюдении установленных традиций, как немцы. Много хорошего обещает новая фаланга французских композиторов, явившаяся в последние десять лет. Познакомьтесь с этим произведением, мой дорогой друг, оно доставит Вам удовольствие. Я проиграл его сегодня два раза сряду с величайшим удовольствием.

Остальная часть вечера посвящается чтению, писанию писем и т. д.

Коля уже успел здесь, как и везде, где мы были, покорить все сердца. Удивительный этот мальчик! Симпатичность его до того велика, что и самый физический недостаток его является в привлекательном виде. Я с каждым днем все более и более привязываюсь к нему и помышляю с большим сокрушением о том грустном дне, в который придется мне расстаться с моими двумя дорогими сожителями: братом и Колей. Родители Коли изъявили желание, чтобы он не возвращался в Петербург, где свирепствуют многие болезни, а ехал. со мной и с Модестом в Каменку, чтобы остаться там до конца апреля, после чего они отправятся в Полтавскую губернию, в деревню. Что касается меня, то я уже решился к пасхе приблизительно явиться в Каменку и провести там всю весну и лето. По известным Вам причинам Каменка немножко пугает меня. Но мне будет несколько тяжело и неловко там только первое время. Люди, живущие там, такие хорошие, что они сумеют заставить меня позабыть многое.

Я чувствовал бы себя превосходно, если б не плохой сон. Тяжелые ночи провожу я в последнее время и решительно не понимаю, почему явилась бессонница с невыносимыми замираниями. Но это пустяки! Не в первый раз. Здоровы ли Вы, бесценная моя Надежда Филаретовна? Жду с нетерпением известий от Вас.

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

108. Чайковский - Мекк

Clarens,

5/17 марта 1878 г.

Получил Ваше письмо, милый друг мой, и прочел его с величайшим наслаждением. Отвечу по порядку на вопросы Ваши. Мне чрезвычайно приятно говорить с Вами о процессе сочинения, усвоенном мной. До сих пор никогда еще не случалось мне кому-нибудь открывать эти таинственные проявления духовной жизни, - отчасти потому, что об этом спрашивали очень немногие, отчасти потому, что эти спрашивающие не внушали желания отвечать как следует. Именно Вам мне необыкновенно приятно говорить о подробностях сочинительского процесса, ибо в Вас я нашел душу, которая наиболее чутко отзывается на мою музыку. Никогда и никто (за исключением. может быть, братьев) не радовал меня так, как Вы, своим сочувствием. А если б Вы знали, как это сочувствие ценно для меня и как мало я избалован им!

Не верьте тем, которые пытались убедить Вас, что музыкальное творчество есть холодное и рассудочное занятие. Только та музыка может тронуть, потрясти и задеть, которая/ вылилась из глубины взволнованной вдохновением артистической души. Нет никакого сомнения, что даже и величайшие музыкальные гении работали иногда не согретые вдохновением. Это такой гость, который не всегда является на первый зов. Между тем, работать нужно всегда, и настоящий честный артист не может сидеть сложа руки, под предлогом, что он не расположен. Если ждать расположения и не пытаться идти навстречу к нему, то легко впасть в лень и апатию. Нужно терпеть и верить, и вдохновение неминуемо явится тому, кто сумел победить свое нерасположение. Со мной это случилось не далее как сегодня. Я писал Вам на днях, что хотя и работаю ежедневно, но без увлечения. Стоило мне поддаться неохоте работать, и я бы, наверное, долго ничего не сделал. Но вера и терпение никогда не покидают меня, и сегодня с утра я был охвачен тем непонятным и неизвестно откуда берущимся огнем вдохновения, о котором я говорил Вам и благодаря которому я знаю заранее, что все написанное мною сегодня будет иметь свойство западать в сердце и оставлять в нем впечатление. Я думаю, что Вы не заподозрите меня в самохвальстве, если я скажу, что со мной очень редко случаются те нерасположения, о которых я говорил выше. Я это приписываю тому, что одарен терпением и приучил себя никогда не поддаваться неохоте. Я научился побеждать себя. Я счастлив, что не пошел по стопам моих русских собратов, которые, страдая недоверием к себе и отсутствием выдержки, при малейшем затруднении предпочитают отдыхать и откладывать. От этого, несмотря на сильные дарования, они пишут так мало и так по-дилетантски.

Вы спрашиваете меня, как я поступаю относительно инструментовки. Я никогда не сочиняю отвлеченно, т. е. никогда музыкальная мысль не является во мне иначе, как в соответствующей ей внешней форме. Таким образом, я изобретаю самую музыкальную мысль в одно время с инструментовкой. Следовательно, когда я писал Скерцо нашей симфонии, то представлял себе его именно таким, каким Вы его слышали: Оно немыслимо иначе, как исполняемое pizzicato. Если сыграть его смычком, то оно утратит решительно все. Это будет душа без тела; музыка его утратит всякую привлекательность.

Относительно русского элемента в моих сочинениях скажу Вам, что мне нередко случалось прямо приступать к сочинению, имев в виду разработку той или другой понравившейся мне народной песни. Иногда (как, например, в финале-нашей симфонии) это делалось само собой, совершенно неожиданно. Что касается вообще русского элемента в моей музыке,. т. е. родственных с народною песнью приемов в мелодии и гармонии, то это происходит вследствие того, что я вырос в глуши, с детства, самого раннего, проникся неизъяснимой красотой характеристических черт русской народной музыки, что я до страсти люблю русский элемент во всех его проявлениях, что, одним словом, я русский в полнейшем смысле это гослова.

Между моими братьями Анатолием и Модестом только одна общая черта, - это бесконечная доброта сердца и любвеобилие его. Во всем остальном эти близнецы совершенные антиподы. Анатолий очень общителен, очень любит общество и имеет в нем большой успех. Он любит искусство, как дилетант; оно не составляет для него необходимого элемента в жизни. Он усердно служит и самым добросовестным и честным образом добивается самостоятельного положения на служебном поприще. Он не обладает поразительным красноречием, ни вообще какою-либо исключительною блестящею способностью. Всего этого у него в меру. В нем есть какое-то пленительное равновесие способностей и качеств, вследствие которого обществом его дорожат одинаково и серьезные умы, и ученые люди, и артисты, и умные женщины, и просто пустые светские дамы. Я не знаю ни одного человека, который, подобно ему, пользовался бы такой искренней общей любовью людей всех сословий, положений, характеров. Он очень нервен, очень чувствителен и, как я уже сказал выше, добр до бесконечности.

Модест умнее Анатолия. Я даже имею основание утвердительно сказать, что он очень умен. Он мало общителен и склонен, подобно Вам и мне, удаляться от людей. Натура его артистическая. Со службой он никогда не мог примириться и до такой степени пренебрегал ею, что внушал мне серьезное беспокойство. Мне казалось тогда, что это один из многочисленных представителей типа неудавшегося человека, в котором дремлют какие-то силы и не знают, как им проявиться. Совершенно случайно он попал в педагоги, и только тут он обнаружил все свои чудные свойства. Друг мой! я видел Колю, когда он только что поступил под руководство брата, два года тому назад, и вижу теперь. То, что Модест сделал из этого мальчика, достойно удивления! И каких трудов это ему стоило! Сколько нужно было ума, терпения, характера, такта, любви, чтобы довести, правда, богато одаренного от. природы, но глухонемого и выросшего в самой неблагоприятной среде мальчика до того состояния, в котором он находится теперь. Это просто подвиг, перед которым я преклоняюсь. Что касается литературного его таланта, то это был для меня сюрприз. Я знал, что у него есть много данных для писательской деятельности, но не знал, что он уже довольно давно приступил к опытам повестей и очерков. Он пишет теперь повесть, в которой с замечательной наблюдательностью, живостью и талантом изображает нравы некоторых петербургских общественных сфер. К сожалению, он поставлен в невозможность дать простор развитию своего дарования. Он может писать только вечером, когда уже Коля заснул. А между тем, в течение дня он устает от своих занятий с Колей, да и есть от чего. Повесть его еще не скоро будет окончена. Я заставляю его писать каждый вечер хоть немножко, но до заключения еще очень далеко. Если, и расставшись со мной, он сохранит привычку писать ежедневно, то к осени может надеяться кончить. Повесть будет, наверное, напечатана, но где - этого я еще не знаю, В свое время, разумеется, извещу Вас.

Как мне благодарить Вас за новую заботу обо мне! С нетерпением жду книг, которые Вы послали мне, и надеюсь получить их завтра. Тысячу раз благодарю Вас, дорогая моя! Я чувствую себя отлично и очень доволен сегодняшним днем. Работа шла очень успешно. Я пишу, кроме мелких пьес, сонату для фортепиано и скрипичный концерт. Я надеюсь, что выеду из-за границы с порядочным запасом эскизов. Само собой разумеется, что постараюсь в выборе текстов для романсов быть как можно разборчивее, и надеюсь, что Вы будете ими довольны.

Я беспредельно люблю Вас.

Ваш П. Чайковский.

Потрудитесь передать мой поцелуй Милочке. За конфеты благодарю.

109. Мекк - Чайковскому

Москва,

6/18 марта 1878 г.

1878 г. марта 6 - 7. Москва.

Я только что села писать Вам, мой милый, бесценный друг, как получила Ваше письмо со вложением песенки “Pimpinella”. Благодарю Вас, дорогой мой, за эту милую вещь, которая мне тем более приятна, что она идет от Вас и в ней наполовину Вашей работы. Я непременно покажу ее Юлиному итальянцу: ему, конечно, доставит она большое удовольствие. Удивительно музыкальный народ итальянцы; да, впрочем, в такой природе как и не жаждать музыки, удовлетворяющей самым страстным потребностям души! Мне жаль, что Вы не слышали, друг мой, хоров в Венеции и квартета в Неаполе, которые обыкновенно там поют каждый день; что за голоса и какое музыкальное исполнение! А когда мы жили около Флоренции на даче, то к нам часто ходил петь оперный хор с театра Pagliano, очень хороший хор. Как мне жаль, что я забыла Вам посоветовать посмотреть во Флоренции драматическую труппу Belloti Bon. В ней есть замечательные артисты, в особенности primadonna Pia Marchi, - это верх совершенства. Потом артисты Ceresa и Pasta - драматических ролей, и Belli-BlanesH Zoppetti - комических; это прелесть что за артисты. Я вообще очень люблю итальянскую школу драматического искусства. Это есть натуральная Школа, простая, естественная, благородная; в ней нет и тени той-аффектации, шаржа и пафоса, которыми так обильна французская школа и которой у нас в Москве яркий представитель Самарин. Хотя я очень высоко ставлю его талант и труды, но школы его не люблю; зато я ужасно люблю представителей итальянской школы - Шумского и Садовского, а из женского персонала - Никулину. Вашему горю о невнимании друзей я вполне сочувствую, милый мой, дорогой, потому что я знаю, что самое величайшее горе может быть именно не от врагов, а от тех, кого мы считаем своими друзьями. Я понимаю, как Вам больно и обидно, но, по правде сказать, я лучшего от этих друзей ничего и не ожидала, а если Вам может доставить удовольствие отзывы субъектов из низшей иерархии, то я могу сообщить Вам впечатление одного из самых умных, развитых и страстно любящих музыку учеников Ваших, Пахульского, которого я вижу часто и могу вполне судить об искренности и глубине его впечатления. Он без ума от Вашей симфонии. Несколько дней он не мог ни о чем говорить, ни думать, кроме ее, каждые пять минут садился за рояль и играл ее. У него отличная память для музыки, и ему я обязана ближайшим знакомством с нашею симфониею, потому что он и теперь постоянно мне ее играет. У этого человека очень экзальтированная страсть к музыке, и до Вашей симфонии он был поклонником Вагнера, но после первой же репетиции симфонии он приехал ко мне в таком экстазе, что я думала, что с ним что-нибудь случилось. “Вот музыка! - твердил он; - что теперь Вагнер, и на что все мы на свете!” Я не писала Вам этого раньше, потому что не позволяла себе сообщать Вам восторгов ученика, но, имея теперь возможность сделать это, я замечу, что я знаю многих учеников консерватории лично, весьма многих по слухам, и знаю, как невысоко они стоят в умственном развитии (у compris monsieur Porubinowsky [(включая господина Порубиновского)]) и в цивилизации, и что между ними не много, кто так любит и понимает музыку, как Пахульский. К этому же, он наделен от природы очень плодовитою музыкальною фантазиею, - конечно, если не судить о ней по классным задачам, а по свободным выражениям мыслей. Разумеется, это только еще сырой материал. Если бы Вы были здесь, мой милый друг, я бы попросила Вас сделать маленькое исследование его творческих способностей. Мне кажется, что они у него есть, но ведь я некомпетентный судья в этом деле, и мне интересно бы знать Ваше мнение. Из слов же Пахульского я вижу, что Вы ошибаетесь, дорогой друг, думая, что Вы не умели внушить Вашим ученикам любви к своему делу, потому что я слышу, с каким, уважением и любовью он вспоминает Ваши уроки. Он говорит, что одно Ваше слово, хотя бы Вы и распекали, имело в десять раз больше значения, чем все те речи, которые они слышат теперь. С каким восторгом он вспоминает, как бывало Вы придете в класс и, прежде чем начать его, присядете к роялю и возьмете несколько аккордов. “Но что это были за аккорды, боже мой!”, восторгается он. И я слышу от него, что большая часть учеников очень вспоминает Вас. Вы видите, мой дорогой, что Вас не любить могут только те, которые завидуют Вам; поэтому будьте равнодушны к невниманию московских друзей. Они настолько друзья, насколько позволяют ими быть их природные свойства, а больше этого с них и спрашивать нельзя. Им Ваша симфония, конечно, понравилась, это иначе быть не может, но зависть мешает выразить это. Что касается публики, то, конечно, ей трудно сразу понять такое сочинение. Мне рассказывал Пахульский, что в антракте перед исполнением симфонии какой-то господин, незнакомый ему, не из консерваторских, объяснял собравшемуся около него кружку, что публике едва ли понравится это сочинекие, потому что она не в состоянии понять его. Если для меня по первому разу кажется ясным Ваше сочинение, то ведь это потому, что я, так сказать, вызубрила, изучила характер Вашего творчества. Меня не смущают, не запутывают ни задержания, ни проходящие ноты, ни органный пункт, потому что я уже с ними освоилась, а смелые последования, а необыкновенная гармония меня в восторг приводят, тогда как другим это еще дико, но они все-таки оценят.

Вчера был концерт в пользу бедных учеников консерватории, устроенный par M-me Bernard и в ее зале. У меня были билеты на этот концерт, но я не ездила. Вчера также был концерт Вашего бывшего ученика, виолончелиста Брандукова. Я его знаю и также имела билет в его концерт, но также не поехала. А в пятницу будет концерт Н. Г. Рубинштейна, как обыкновенно, в зале Дворянского собрания, и, вероятно, как обыкновенно, будет переполнено публикою. Программу его концерта прилагаю здесь. Сюда я непременно хочу поехать, если буду здорова, и даже моя Юля поедет, потому что будет играться Ваш концерт. Сегодня концерт M-me Papendick-Eichenwald в Большом театре; будет исполнен Ваш Сербский марш. Я очень рада, что услышу его; потому что еду туда со всеми тремя дочерьми, с Милочкою включительно. Еще пока неизвестны никакие концерты, поэтому перехожу к другому предмету, весьма прозаичному, но существенному, - погоде. У нас весна мало еще чувствуется, было несколько дней по 2° тепла, а теперь опять на 0°. Дорога, говорят, невыносимо дурна. Я продолжаю сидеть в комнате и серьезно обдумывать план пребывания за границею зимою. Политические дела меня из всякого терпения выводят; нет границ моей ненависти к Англии, недоброжелательства к Австрии и презрения к Румынии. У себя в России я люблю все, кроме образа правления: его я, переваривать никак не могу, оно мне не по натуре, хотя из личностей, главным образом его составляющих, я чрезвычайно люблю нашего государя, наследника и его жену и великого князя Михаила. Вообразите, что мы до сих пор не знаем, на каких условиях мир заключен!.. Конечно, на каких бы то ни было, он не особенно радостен, потому что это мир накануне войны. Но Англию с ее жидком во главе как бы мне хотелось поколотить, а новый папа как меня восхищает своею умеренностью! Какой умный и твердый человек, и как я рада, что он секретарем сделал Franchi, a этого гадкого Симеони прогнал.

Скажу теперь о самом важном: благодарю Вас искренно и глубоко, мой несравненный, дорогой Петр Ильич, за признание моих прав заботиться о Вас по своему взгляду и желанию. Я счастлива и желаю только, чтобы это счастие не изменилось! Что касается необходимости переговоров с известною особою через другое лицо, т. е. через Анатолия Ильича, то, конечно, милый, друг мой, иначе этого сделать нельзя, и вообще я прошу Вас, дорогой мой, не стесняться мною нисколько в действиях, ведущих к цели, мною же желаемой. Я совершенно согласна с Вами в том, что надо вполне обеспечиться верностью развода, прежде чем отдать в руки известной особы условленную сумму. Для этого, я думаю, было бы самое лучшее выдать ей ее тогда, когда развод будет утвержден, а до тех пор сложить уговоренную сумму на руки кому-нибудь, кому она доверяет. Впрочем, Вы и Анатолий Ильич лучше знаете, как это устроить, потому что ведь Вы изучали всякие Codes (civil, penal) [права (гражданское, уголовное)] и римское право, хотя тут, я думаю, больше дела в формальностях, с чем Анатолию Ильичу не приходится возиться. Что он: горячий обвинитель или только справедливый и его ораторское красноречие какой школы - французской или английской? Я французской терпеть не могу: много блеска, мало толку. Итак, мой дорогой, милый мой, делайте все, что найдете целесообразным, лишь бы достигнуть этой цели скорее, а упомянутая сумма уже готова и ждет только Вашего приказания отправиться, куда Вы назначите. Я буду ужасно рада, если это дело устроится. Мне жаль, милый мой, что Вы не были в Bellagio, но, может быть, Вы еще туда попадете. Посылаю Вам мартовский номер “Русской старины” и стихотворения Некрасова; я очень люблю их.

Тот же день,

2 часа ночи.

Кончаю это письмо по возвращении из концерта, в котором я слушала Ваш Сербский марш. Не могу передать словами то ощущение, которое охватило меня при слушании его; это было такое блаженство, от которого у меня подступали слезы к глазам. Наслаждаясь этою музыкою, я была несказанно счастлива от мысли, что автор ее до некоторой степени мой, что он принадлежит мне и что этого права у меня никто отнять не может! В первый раз со времени наших отношений я слушала Ваше сочинение в иной обстановке, чем обыкновенно. В Благородном собрании мне как-то кажется, что у меня много соперников, что у Вас много друзей, которых Вы любите больше, чем меня. Но здесь, в этой новой обстановке, между столькими чужими людьми мне показалось, что Вы никому не можете принадлежать столько, сколько мне, что моей собственной силы чувства достаточно для того, чтобы владеть Вами безраздельно. В Вашей музыке я сливаюсь с Вами воедино, и в этом никто не может соперничать со мною:

Здесь я владею и люблю!

Простите мне этот бред, не пугайтесь моей ревности, ведь она Вас ни к чему не обязывает, это есть мое собственное и во мне же разрешающееся чувство. От Вас же мне не надо ничего-больше того, чем я пользуюсь теперь, кроме разве маленькой перемены формы: я хотела бы, чтобы Вы были со мною, как обыкновенно бывают с друзьями, на т ы. Я думаю, что в переписке это не трудно, но если Вы найдете это недолжным, то я никакой претензии иметь не буду, потому что и так я счастлива; будьте Вы благословенны за это счастье! В эту минуту я хотела бы сказать, что я обнимаю Вас от всего сердца, но, быть может. Вы найдете это уже слишком странным; поэтому я скажу, как обыкновенно: до свидания, милый друг мой, всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Если эта приписка покажется Вам непозволительною, то. примите ее как бред больного воображения, возбужденного. музыкою, и вообще не удивляйтесь во мне таким пароксизмам: у меня в самом деле больной мозг.

110. Чайковский - Мекк

Clarens,

7/19 марта [1878 г.]

Мы продолжаем жить среди настоящей зимы. Сегодня опять целый день идет снег. Тем не менее я нисколько не скучаю и благодаря работе и приятному обществу своему не замечаю, как время идет. Соната и концерт очень занимают меня. Первый раз в жизни мне пришлось начать новую вещь, не кончивши предыдущей. До сих пор я всегда держался неуклонно правила никогда не приступать к новому труду, пока старый не кончен. На этот раз случилось так, что я не мог побороть в себе охоты набросать эскизы для концерта, а потом увлекся и оставил в стороне сонату, к которой понемножку возвращаюсь однако же.

Я с величайшим наслаждением прочитал уже обе книжки “Русской старины”. Судя по тому, что я получил их разрезанными, думаю, что Вы их читали. Не правда ли, друг мой, что письма Серова полны интереса, а для меня тем более, так как эпоха, к которой относятся эти письма, мне очень памятна. Как раз в то время, когда ставилась “Юдифь”, я познакомился с Серовым и присутствовал на многих репетициях этой оперы. Она приводила меня тогда в восторг, и Серов казался мне человеком гениальным. Впоследствии я очень разочаровался в нем и не только как в человеке, но и как в композиторе. Как человек он никогда не был мне симпатичным. Его мелочное самолюбие, его самообожание, проявлявшееся в формах, в высшей степени наивных, казались мне очень отталкивающими и непостижимыми в человеке, столь даровитом и столь умном. А умен он был замечательно, несмотря на всю мелочность самолюбия. Это, во всяком случае, была личность очень интересная. До сорока трех лет он не написал ничего; пытался сочинять, увлекался собой, потом падал духом и чего-то выжидал. Наконец, после двадцатипятилетнего колебания он принялся за “Юдифь” и удивил всех. От него ожидали скучной, бездарной, с претензией на широкий стиль оперы, думали, что человек, до такого позднего возраста ни разу не заявивший себя композитором, не может обладать талантом, и ошиблись. Сорокатрехлетний новичок предстал перед публикой и перед музыкальным петербургским миром с оперой, во всех отношениях прекрасной и нигде не дававшей чувствовать, что она - первое сочинение своего автора. Не знаю, друг мой, знакома ли Вам “Юдифь”? В этой опере бездна достоинств. Она необыкновенно тепло написана и местами достигает большой высоты и силы. Она имела порядочный успех в публике и огромный в музыкальных кружках, особенно между молодежью. Серов, целую жизнь прозябавший в неизвестности и боровшийся с нуждою, вдруг преобразился в героя дня, в кумира некоторых музыкальных кружков, в знаменитость. Этот неожиданный успех вскружил ему голову. Он уверовал в свою гениальность. Замечательна наивность, с которой он выхваляет себя в своих письмах, удивляется своему небывало оригинальному стилю, красоте своих мелодий. Между тем, оказалось, что Серов хотя и даровитый человек, но не первостепенный талант. Его вторая опера, “Рогнеда”, уже не есть прочувствованное и выстраданное произведение. В ней он, видимо, гоняется за эффектами, впадает иногда в пошлость и банальность (песнь дурака) и посредством грубых материальных эффектов старается угодить райку. Это тем более странно, что в качестве ярого вагнериста он печатно поносил Мейербера за его эффектоманию и вульгарность стиля. “Вражья сила” еще слабее. Таким образом, в результате Серов представляет небывалое и Очень интересное явление в историй музыки. Композитор, дебютирующий в сорок три года оперой очень высокого достоинства, сразу посредством ее достигающий высокого положения в сфере музыки, потом тотчас же стремительно клонящийся к упадку, - это очень любопытное явление. Если же взять его многочисленные критические статьи и проследить, до какой степени его теория не согласовалась с его практикой, т. е. до чего он писал музыку в духе диаметрально Противоположном его критике, то интерес еще усугубляется. Я распространился о Серове потому, что по поводу прочитанных вчера писем его я сегодня целый день думаю о нем и вспоминаю его. Вспоминаю то высокомерие, с каким он ко мне относился, и как я желал тогда, чтобы он признал во мне способности. Вспоминаю, как этот талантливый, очень умный и универсально образованный человек имел слабость никого не признавать, кроме себя, как он завидовал успехам других, как он ненавидел всех, кто пользовался успехом и известностью в его искусстве, как он поддавался часто самым мелким эгоистическим побуждениям. С другой стороны, как хочется ему простить это ради всего, что он перестрадал до тех пор, пока успех не выручил его из нищеты, неизвестности, приниженного положения. И все это он переносил с мужеством и твердостью ради любви к искусству. Он мог бы по рождению, воспитанию и связям сделать блестящую карьеру на службе, но охота к музыке взяла верх. Как больно мне было читать в его письмах его жалобы на то, что в среде семейства он не только не встречал поддержку, одобрения, но насмешки, недоверие, враждебность к его попыткам выйти из торной чиновничьей тропинки на тернистый путь русского, артиста. Господи! какая загадка человек, - вступая чем призадуматься!

Еще одна странность в судьбе Серова, Он написал очень немного, т. е. всего три оперы, из них две посредственные, если не слабые, и одну очень хорошую. Эта единственная хорошая опера до сих пор не напечатана вследствие сумасшествия его издателя Стелловского.

Я не знаю, как благодарить Вас, моя дорогая, за сборники стихотворений, присланные Вами. Особенно меня радует Толстой, которого я очень люблю, и, независимо от моего намерения воспользоваться некоторыми из его текстов для романсов, я буду рад перечитать многие из его больших вещей. В числе их я особенно интересуюсь “Дон-Жуаном”, которого читал очень уже давно. Отмеченный, Вами отрывок из “Дон-Жуана” прелестен, и я, наверное, положу его на музыку. Вообще я был невыразимо рад прочесть все отмеченные Вами пьесы. Благодарю Вас.

Я не ответил на один из Ваших вопросов в последнем письме. Вы спрашиваете насчет музыкальных занятий Анатолия. Если не ошибаюсь, он уж больше не берет уроков у Дегтярева, и хорошо делает. У него нет никаких способностей к музыке, и его скрипичная игра до крайности плоха, но зато он не лишен вкуса, и голоса. У него очень симпатичный баритон, и поет он довольно мило. На это у него музыкальности хватает, но скрипка такой инструмент, что нужно иметь положительные способности. Вообще замечательно, что я, прирожденный музыкант, кроме музыки ни на что негодный, родился в семействе, совершенно лишенном чутья к музыке. Оба мои младшие брата очень хорошо понимают музыку вследствие того, что они росли на моих руках и через меня познакомились и с музыкой и с музыкантами. Оба они любят музыку страстно. Модест, совершенно лишенный способности к ней, вместе с тем выработал в себе поразительно тонкое понимание. Он играет на фортепиано и готов играть целый день, до того он любит музыку, но играет все-таки плохо, а Петь вовсе не может. Остальные члены моего семейства не любят музыки. Говоря о немузыкальности моего семейства, не могу не умилиться при воспоминании о том, как мой отец отнесся к моему бегству из министерства юстиции в консерваторию в Петербурге. Я счастливее Серова. Хотя отцу было больно, что я не исполнил тех надежд, которые он возлагал на мою служебную карьеру, хотя он не мог не огорчаться, видя, что я добровольно бедствую ради того, чтобы сделаться музыкантом, но никогда ни единым словом он не дал мне почувствовать, что недоволен мной. Он только с теплым участием осведомлялся о моих намерениях и планах и одобрял меня всячески. Много, много я обязан ему. Каково бы мне было, если бы судьба дала мне в отцы тиранического самодура, какими она наделила многих музыкантов и в том числе Серова?

Из Москвы до сих пор не имею никаких отзывов о симфонии. Ни одного слова сочувствия и похвалы. Юргенсон пишет мне, что Рубинштейн будет играть мой концерт. Знаете ли Вы этот концерт? Если нет, то я очень, очень желал бы, чтоб Вы его слышали. Это одно из моих любимых детищ. Каким образом Рубинштейну вздумалось теперь играть этот концерт, который он прежде признавал неисполнимым? Не знаю, но очень ему благодарен за это. Он его, наверное, отлично исполнит.

До свиданья, милый, добрый друг.

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский

111. Чайковский - Мекк

Clarens,

10/22 марта 1878 г.

Дорогая моя Надежда Филаретовна! Какие у нас здесь чудные дни наступили! Сразу после двухнедельной непогоды наступила весна во всей своей прелести. Солнце ярко светит и греет. Деревья пускают почки, появилась масса полевых цветов и в довершение всего лунные ночи. Не могу Вам передать, мой друг, до чего я наслаждаюсь всем этим. Мне так хорошо, я так покоен, доволен собой по причине успешной работы, здоровье мое в таком превосходном состоянии, в будущем так мало тревожного и грозного, что я смело могу назвать мое теперешнее состояние счастьем. Могу ли я при этом не вспомнить, кому я всем этим обязан и кто причина тому, что я могу дышать полной грудью, могу назло Шопенгауеру в каждую минуту дня проникаться чувством любви к жизни и к природе? Будучи несколько суеверен и вспоминая, что еще так недавно счастье мне казалось чем-то совершенно невозможным, я иногда пугаюсь, и мысль о непрочности счастья промелькнет с быстротой молнии в голове, но тотчас же вспомню о Вас, и на душе снова радостно и покойно.

Первая часть скрипичного концерта уже готова. Завтра приступлю ко второй. С того дня как благоприятное настроение наступило, оно не оставляет меня. В таком фазисе духовной жизни сочинение утрачивает вполне характер труда: это сплошное наслаждение. Пока пишешь, не замечаешь, как время проходит, и если б никто не являлся прерывать работу, просидел бы целый день не вставая. Но я не отступаю от установленного порядка, и в оба последние дня благодаря чудной погоде наши послеобеденные прогулки были очень отдаленные и полные самых приятных ощущений. Вчера мы ходили в Веве, но не по большой дороге, а по прелестной тропинке. Сегодня я ходил один в горы. Об России я думаю с величайшим удовольствием, т. е., несмотря на то, что мне здесь так хорошо, я все-таки рад буду очутиться в родной сторонке. Но не могу скрыть от Вас, что Каменка по известным Вам причинам несколько пугает меня. То же самое я могу сказать и о Москве. Мне так же сильно хочется видеть родной город, как мало хочется снова потянуть свою консерваторскую лямку. Однако же и то и другое, т. е. Каменка и консерватория, неизбежны. Впрочем, я знаю вперед, что в Каменке мне будет несколько неловко только в первое время, а что касается консерватории, то очень может быть, что я добьюсь от Рубинштейна сокращения числа моих часов. У него какая-то страсть делить учеников на множество классов без всякой надобности, - дескать, коли тебе платят жалованье, так сиди как можно больше, хотя бы это и не было нужно. Но это все еще далеко, а в ближайшем будущем, т. е. в начале, апреля, надо будет прямым путем отправиться в Каменку. Модест в конце апреля уже должен будет отправиться в деревню к Колиным родителям, a я во что бы то ни стало хочу провести с ним первое время в Каменке. Мне легче будет расстаться с ним там, чем здесь. Тяжело мне будет это расставанье.

На прошлой неделе я прочел в письме Вашем предположение, что брат Анатолий имеет вид человека, довольного жизнью. Как раз дня через три после этого я получил от него письмо, в котором он жалуется на хандру и скуку. Хотя он просит меня не придавать этому большого значения, но письмо это несколько обеспокоило меня, и мне до того страстно захотелось повидаться с ним, что я тотчас же написал ему письмо с просьбой приехать на святой неделе в Каменку. Перспектива свидания с этим милым моему сердцу человеком очень пленяет меня. Я имею основание думать, что причина его хандры отчасти та, что он обо мне соскучился. Очень меня любят братья мои, но зато уж и я отплачиваю им и, если это возможно, даже с излишком. Как раз в то время, как я пишу Вам это письмо, в Москве идет концерт Рубинштейна. Были ли Вы на нем? Я воображал Вас сидящею на хорах в уголку. Мне было бы очень приятно узнать, что Вы были на этом вечере и слышали мой концерт. А не правда ли, что на хорах лучше слушать музыку, чем среди элегантной нижней публики, которая меньше всего интересуется музыкой?

Будьте здоровы, дорогая моя.

Ваш крепко любящий вас П. Чайковский.

112. Мекк - Чайковскому

Москва,

10 марта 1878 г.

1878 г. марта 10 - 11. Москва.

На этот раз хочу написать Вам короткое письмо, мой милый,-славный Петр Ильич, потому что спешу послать Вам условия нашего мира с Турцией, которыми я en resume [в общем.] недовольна. Зачем не взяли Эрзерума на Кавказе и части броненосного флота, и зачем отходящие земли идут в счет денежной контрибуции? Я, боюсь, что таким образом мы останемся в убытке от ведения войны, потому что нам она стоила страшных денег, и я надеялась, что мы не только вернем себе эти расходы, но и поправим вообще наш денежный рынок усилением металлического фонда, а тут вдруг оказывается, что две трети уйдут на приобретение враждебных нам земель и племен. Бог с ними, - нам надо друзей, а врагов и без того у нас много. Ну, уж я не знаю, к чему найдет придраться Англия; в мирном договоре почти все статьи есть только реализация Константинопольской конференции. Сказания иностранных газет о смертности в Петербурге, конечно, преувеличены, но все-таки там очень сильно свирепствует эпидемия тифа, дифтерита, оспы и др. У нас в Москве пока, бог милует, не так сильно, но страшно вскрытие рек. Все газеты наполнены докторскими гигиеническими наставлениями. У меня во всем доме расставлена карболовая кислота, каждый день делают вспрыскивание всех комнат жидкостью, уничтожающею инфузорий. Эти миазматические болезни и средства предохранения от них обращаются в манию у всех, кроме тех блаженных домохозяев города Москвы, которые все нечистоты со своих дворов вывозят на улицу или берегут их у себя же на дворах и в садах и этим распространяют le fleau terrible [страшный бич.]. Весна у нас подвигается, несколько дней стоит прекрасная погода. Милочка vient de me charger de Vous dire qu'il fait tres-chaud ici et qu'elle a grande envie de Vous voir [только что поручила мне передать Вам, что здесь очень жарко и что ей очень хочется Вас видеть.]. Это ее подлинные слова, а это treschaud происходит, главным образом, оттого, что она тут около меня шалит, валяется на ковре при теплом солнце, которое светит прямо в комнату. Она разогрелась донельзя, щеки стали совсем пунцовые.

Вы спрашиваете, друг мой, знаю ли я Lalo? Очень хорошо знаю, и он мне чрезвычайно нравится своею удивительною оригинальностью, о которой нельзя вполне судить, впрочем, по его симфонии, потому что это есть вещь характерная и в ней характер выдержан с начала до конца; замечательно тем более, что это не есть готово взятые народные мелодии. Я знаю почти все испанские песни, потому что, когда мы жили в Пиринеях, я приобрела собрание народной музыки и бесчисленное множество романсов и мои дочери очень много их поют, но у Lalo нет ни одной из них, а все они, вероятно, в его симфонии сочинены им же, и так характерно, как только может сочинить сам испанец. Но чтобы судить о его музыкальной оригинальности, надо прочесть его скрипичный концерт; этот интересен чрезвычайно. Я его, т. e. Lalo, так же определила, как и Вы, - что он на сердце действует очень мало, а на ум очень много и очень приятно. Его сочинения очень смелы, блестящи, но без всякой натянутости, он не впадает в крайность, не гонится ни за чем. его оригинальность присуща его натуре, потому и вполне свободна легка. А знаете ли Вы, милый, скрипичный концерт Goldmark'а? Это также мне очень нравится, но он совсем в другом, роде, чем Lalo, в нем нет такого блеска, такой оригинальности, но зато гораздо больше задушевности, и в музыкальном отношении он совсем в другом роде. Здесь композитор сумел удержать золотую середину между классическими основаниями старой школы и-прогрессивным стремлением новой. Мне чрезвычайно-мило видеть в нем, как бережно и заботливо он хранит эти старые традиции, но вместе с тем на этой старой почве он сеет прелестные новокультивированные цветы. Там старому величественному стилю баховского характера дана такая свежая, милая, но вместе с тем строгая разработка, что я испытываю каждый раз самое приятное чувство, играя его, тем более, что в настоящее время, в которое такие Вагнеры и К топчут ногами самые фундаментальные права действительных основателей искусства. Очень приятно слышать человека, который, идя естественным движением вперед, тем неменее уважает тех, которые дали ему возможность к этому прогрессу, понимает, что не будь Palestrin'ы, Cherubini, Bah'а, Beethoven'a, так не было бы и музыки, а не будь Вагнера, так музыка не искажалась бы, не эксплуатировалась бы как средство выдвинуться самому. Если Вы не знаете этого концерта Coldmark'a, Петр Ильич, то познакомьтесь с ним; мне очень интересно знать Ваше мнение. Я сама гораздо больше люблю новую музыку, чем старую, но не люблю, когда ею злоупотребляют, и не могу выносить неуважения к создателям музыки. Я знаю почти все, что является нового в музыкальной литературе, и меня бесят такие господа, которые зарываются за пределы даже простой благовоспитанности, а таких много. Ах, вот недавно меня ужасно рассердил один из способных композиторов - Брух. Вообразите, Петр Ильич, что он вздумал подражать - кому бы Вы думали? - Lalo! Ну, есть ли в этом хоть капля логики! Это его, должно быть, Sarasate соблазнил; поэтому он написал второй концерт для скрипки, посвятил его Sarasat'y и подделывается в нем под характер его игры и для этого подражает Lalo! Первый его концерт скрипичный очень хорош, но этот второй меня совсем рассердил; главное, у него нет ни одной черты, сходной с Lalo, а подражает ему!

Что это, Петр Ильич, я никак не могу писать Вам коротких писем, это даже досадно, это недостаток силы воли... Впрочем, моя любовь к Вам есть также фатум, против которого моя воля бессильна. Отчего у Вас, дорогой мой, сердце обмирает? Вы живете в такой прелестной природе, делаете много движения, как я вижу из Ваших писем, а сон опять дурен, и сердце обмирает. Знаете, я к своему сердцу часто вспоминаю эту песню:

Что это за сердце, что,

Что за такое,

Что ни днем, ни ночью

Не дает покоя.

А кажется, и к Вашему сердцу можно то же сказать. Как бы Вам были хороши обтиранья холодною водою ежедневно, но, конечно, это очень скучная вещь. Как бы я хотела из следующего письма Вашего узнать, что это совсем прошло. Я знаю, как это тяжело; мое сердце мне буквально ни днем, ни ночью не дает покоя. Простите, дорогой мой Петр Ильич, что это письмо так испачкано, но я писала его урывками и поэтому много ошибалась.

11 Марта утро

Вчера я не успела окончить моего письма, потому что вечером поехала в концерт Рубинштейна. Что за прелесть Ваш концерт, и как он играет его, этот Рубинштейн!.. Сверхъестественно!

Его игра до того хороша, что забываешь не только весь мир, но и его собственные недостатки. Он возвышается в ней на степень божества, которого судить не приходит и в голову; правда, что это обаяние исчезает сейчас, как только слух перестает действовать на сердце, - его можно обожать только на два часа. Но Ваш концерт! О! этих сочинений не забудешь до тех пор, пока сердце бьется! Трудно сказать, что в них лучше. В этом концерте в первой части как хороша эта entree [вступление] аккордами, сколько достоинства, величия в первой теме, и как он ее играл хорошо! Потом как я люблю последнюю часть. Какой оригинальный ритм, какое странное ощущение производит она: какого-то неопределенного, безотчетного беспокойства, на которое человек силится подействовать разумом, но не может победить его. Моей Юле также очень понравился Ваш концерт. Конечно, говорить нечего, что публикою зала была переполнена и аплодисментов было более чем достаточно. Поднесены были два лавровых венка с другим вещественным приложением, но не знаю, в какой сумме.

Надо однако кончить короткое письмо в четыре листа. До свидания мой милый, бесценный. Не забывайте всем сердцем Вашу

Н. ф.-Мекк.

113. Чайковский - Мекк

Clarens,

12/24 марта 1878 г.

Только что я Вам успел похвалиться решительно наступившей весной, как она на другой же день опять улетела. Вчера с утра до вечера шел снег, а сегодня до того холодно, что выйти едва возможно. Очень жаль, что с самого выезда из Италии, где так упорно погода нам благоприятствовала, мы должны столько терпеть от зимы, сумрачного неба и холода; впрочем, еще раз повторю, что если на дворе серо и неприветно, то на душе у меня ясно и светло. Скучать нет времени. Вчера я получил Некрасова и третью книжку “Русской старины”. Благодарю Вас, добрый друг мой, за это новое проявление Вашей неисчерпаемой заботливости обо мне. Теперь у меня обильная пища для чтения. Вчера я с величайшим увлечением читал третью книгу Jacolliot об Индии “Le pays des Perles”. Здесь я встретил новую массу необычайно интересных сведений об этой чудной стране. Между прочим, к стыду моему, я только из этой книги узнал сущность религиозных верований у индусов. Оказывается, что христианство есть не что иное, как браманизм, пересаженный на еврейскую почву. Божество состоит из трех лиц. Второе из них, Вишну, есть сын божий, воплотившийся в личность Хpистны, пришедшего на землю искупить грехи человечества и умереть насильственною и позорною смертью. У индусов то же предание о потопе; у них есть свой Ной (Вайвасатва) с ковчегом. Первый человек у них назывался Адима, первая женщина - Гeва; святая дева, Деванагюи, подобно нашей Марии, родила Хpистну вследствие сошествия на нее лучей божественного, Вишну и т. д. Как я далек был от мысли, что христианство до такой степени близко к браманизму. Есть от чего призадуматься, вникая в основание нашей религии и сравнивая ее с верованиями индусов. Поразительно интересны также у Jacolliot рассказы о факирах - укротителях змей.

Из присланных Вами поэтов я перечел многое у А. Толстого, и c большим удовольствием. Этот талант не первоклассный и не гениальный, но не лишенный своеобразия, оригинальности и всегда изящный. Я никогда не был большим поклонником Некрасова, подобно тому, как Вы не могли серьезно отнестись к Шопенгауеру, вследствие того что этот пессимист и не воображал прикладывать свою теорию к практике. Я никак не могу забыть, что Некрасов, этот защитник слабых и угнетенных, этот демократ, этот негодующий каратель барства во всех его проявлениях, был в жизни настоящий барин, т. е. проигрывал и выигрывал сотни тысяч рублей в карты, очень ловко затеивал и приводил в исполнение литературные аферы, не хуже Краевского умел чужими руками жар загребать и т. д. Я не могу также забыть, что в 1864 году, когда Муравьеву давали в Английском клубе обед, он прочел стихи в честь его деятельности по усмирению мятежа, тогда как всем было известно, что он не сочувствовал ему и в глубине души его ненавидел. Очень может быть, что я ошибаюсь, да и, наконец, формулируя свое суждение.о том или другом художнике, вовсе не следует иметь в виду его частные обстоятельства. По крайней мере, я нередко. слышал, что смешивать в художнике его литературные качества с человеческими есть плохой и несправедливый критический прием. Из этого следует, что я плохой критик, ибо никогда я не могу отделить одну от другой эти две стороны в художнике. Но и независимо от человеческих качеств Некрасова (которого я, впрочем, лично не знал и, следовательно, весьма может быть, обвинял совершенно напрасно) меня смущает в его поэзии какая-то неопределенная фальшь, и я помню несколько пьес его, делавших на меня всегда неблагоприятное впечатление своею напускною слезливостью, натянутостью, отсутствием непосредственности, которая свойственна настоящим художникам, не изломанным и не исковерканным тенденциозностью. Я знаю, что Вы диаметрально противоположного мнения. Прочту всего Некрасова от доски до доски и. постараюсь проверить себя. Очень рад буду сойтись с Вами и в этом, как в столь многом другом, неоцененная моя Надежда Филаретовна. Полагаю, что на днях получу и письмо от Вас. Посылаю Вам карточку, которую мы сняли сегодня в балагане у странствующего фотографа. Она стоила один франк и была готова в несколько секунд. Мне кажется, что есть сходство.

Горячо Вас любящий

П. Чайковский.

Коля сегодня нездоров, но ничего серьезного нет. Теперь он заснул. У него была мигрень.

114. Чайковский - Мекк

Clarens,

13/25 марта 1878 г.

Только что отправил Вам письмо, дорогой друг мой, как получил Ваше. Оно меня глубоко тронуло. Лучшие минуты моей жизни те, когда я вижу, что музыка моя глубоко западает в сердце тем, кого я-люблю и чье сочувствие для меня дороже славы и успехов в массе публики. Нужно ли мне говорить Вам, что Вы тот человек, которого я люблю всеми силами души, потому что я не встречал в жизни еще ни одной души, которая бы так, как Ваша, была мне близка, родственна, которая бы так чутко отзывалась на всякую мою мысль, всякое биение моего сердца? Ваша дружба сделалась для меня теперь так же необходима, как воздух, и нет ни одной минуты моей жизни, в которой Вы не были бы всегда со мной. Об чем бы я ни думал, мысль мой всегда наталкивается на образ далекого друга, любовь и сочувствие которого сделались теперь краеугольным камнем моего существования. Когда я сочиняю, то всегда у меня в уме мысль, что то, что я в данную минуту пишу, будет услышано и прочувствовано Вами, и эта мысль заранее вознаграждает меня за все непонимание, за все те несправедливые и подчас обидные суждения, на которые я обречен со стороны массы, и не только массы, а даже так называемых друзей. Напрасно Вы предполагаете, что я могу найти что-нибудь странное в тех ласках, которые Вы мне высказываете в письме Вашем. Принимая их от Вас, я только смущаюсь одной мыслью. Мне всегда при этом кажется, что я мало достоин их, и это я говорю не ради пустой фразы и не ради скромничанья, а просто потому, что в эти минуты все мои недостатки, все мои слабости представляются мне особенно рельефно.

Что касается перемены Вы на ты, то у меня просто не хватает решимости это сделать. Я не могу выносить никакой фальши, никакой неправды в моих отношениях к Вам, а между тем, я чувствую, что мне было бы неловко в письме отнестись к Вам с фамильярным местоимением. Условность всасывается в нас с молоком матери, и как бы мы ни ставили себя выше ее, но малейшее нарушение этой условности порождает нeловкость, а неловкость в свою очередь - фальшь. Между тем, я хочу. быть с Вами всегда самим собой и эту безусловную искренность ценю выше всякой меры. Итак,другмой, предоставляю Вам решить этот вопрос. Та неловкость, о которой я говорил выше, разумеется, пройдет по мере того, как я привыкну к перемене, но я счел долгом предупредить Вас о том, что мне придется вначале несколько насиловать себя. Во всяком случае, буду ли я с Вами на Вы или на ты, сущность моего глубокого, беспредельного чувства и любви к Вам никогда не изменится от изменения формы моего обращения к Вам. С одной стороны, для меня тяжело не исполнить тотчас же всякое малейшее Ваше желание, с другой стороны, не решаюсь без. Вашей инициативы принять новую форму. Скажите, как поступить? До Вашего ответа буду писать Вам по-прежнему.

Сейчас же напишу письмо брату Анатолию и сообщу ему об известном Вам обстоятельстве и кстати попрошу его во всех подробностях описать мне процедуру развода. Я надеюсь, как я уже вчера писал Вам, что на святой неделе мы с ним увидимся и обстоятельно поговорим об этом деле. Разумеется, в свое время я извещу Вас о решении, к которому мы придем.

Из последнего письма брата я вижу, что в прошлую субботу (11-го числа) в Петербурге исполняли мою “Франческу”. Так как я ни вчера, ни сегодня не получил никакой телеграммы по этому поводу, то заключаю из этого, что вещь моя или не понравилась или прошла незаметно. Если б не Ваше письмо, я бы грустил по этому поводу. Очень может быть, что Направник не приложил к исполнению необыкновенно сложной и трудной пьесы того старания, какое было нужно. Он уже портил не одну мою пьесу. Много терниев на пути моем, и нет меры благодарности той, которая дает мне возможность мужественно переносить их уколы, подчас очень мучительные. Мне доставило. много отрады все то, что Вы мне пишете о сочувствии учеников консерватории ко мне и к моей музыке. Не сомневайтесь в том, что Пахульский встретит во мне всяческое поощрение, когда я ознакомлюсь ближе с его музыкальной организацией. Так как мне нужно сейчас написать еще несколько писем, то я откладываю мой более подробный ответ на Ваше письмо до завтра. Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

115. Мекк - Чайковскому

Москва,

13 марта 1878 г.

Только что получила Ваше письмо, мой добрый, дорогой друг. Вы так балуете меня Вашими письмами, мой бесценный что мне, право, совестно, тем более, что Вам приходится так много писать другим, что Вам должно надоедать это занятие. Пожалуйста, мой милый, хороший, не принуждайте только себя к этому и не лишайте себя дорогого в Ваших руках времени. Я очень рада, что присланные книги доставляют Вам удовольствие, разрезаны же они specialement pour Vous, pour Vous. epargner l'ennui de le faire [специально для Вас, чтобы избавить Вас от этого скучного занятия]. Исполняла эту работу Соня, которая и для меня всегда разрезает книги, а “Русскую старину” я сама также получаю, но не читаю записок Серова, потому что знаю о нем из многих воспоминаний и-критики о нем, которые я читала и из которых он мне очень не нравится. Я не люблю таких самообольщенных людей, и мое убеждение есть то, что. такие люди и не идут далеко; Серов подтверждает мне это. Вы. имеете принцип, мой милый друг, который я очень уважаю, к которому, применяя к делу, постоянно стремлюсь, но относительно. одного предмета - чтения - не могу подчиниться ему.Этот принцип, о котором Вы поминаете в Вашем последнем письме, есть - не начинать нового занятия, не окончивши предыдущего. У меня, напротив, всегда несколько книг лежат на столе, которые я все разом читаю. Так, в настоящую минуту у меня лежат: биография Жорж Занд, написанная ею самою; ее же роман “Lucrezia Floriani”; “История польской революции 1830 г.” Смита; сочинения Некрасова; “Marie-Antoinette et sa famille” par Lescure; “Исторические и критические опыты” Карлейля; “Иезуиты” Самарина; “История XVIII и XIX столетий” Шлоссера; польский роман Ежа; “Les soirees de l'orchestre” par Berlioz и несколько журналов. Такой калейдоскоп образуется вследствие того, что я имею мало времени для чтения, а читать-то хочется многое, - так я читаю разом несколько сочинений понемножку. А мало времени для чтения потому, что у меня много других дел, неотменимых, неотразимых, и хотя я имею многих исполнителей, но вся работа обдумывания и распоряжения лежит на мне, все исполняется по моей инициативе, я даже не могу выпросить у некоторых из исполнителей моих дел, чтобы они решали собственною волею и по собственному соображению. Один из них, главный директор нашей железной дороги, очень наивно отвечал мне, что он может это исполнить тогда, когда идет все гладко и хорошо, но когда является затруднение, то как же он без меня его решит. С еще большею щепетильностью поступает мой брат Александр, которого Вы знаете.

Посылаю Вам, друг мой, вырезку из газеты, в которой говорится о Вас и из которой Вы увидите, что Вас очень хорошо помнят, а если не хвалят, то это для того... чтобы... да нет, уж лучше не скажу, для чего. Ник[олай] Григор[ьевич] будет играть опять Ваш концерт в Петербурге в этот четверг в пользу Красного креста. Я очень рада, что и в Петербурге он будет сыгран. Мне так хотелось бы, чтобы Ваши сочинения распространились побольше за границею; ведь в этом говорит моя русская гордость; мне так обидно,что так много знают Рубинштейна, этого композитора-космополита, а нашего русского pur sang [чистокровного], Характерного композитора, гордость России, Вас, мой милый друг, не имеют возможности узнать. А Рубинштейн Ваш и теперь поставил в Вене Своих “Маккавеев”, и они производят фурор. Он дает там также два концерта. Русскую же музыку, имея два такие перла, как Глинка и Чайковский, я желала бы пропагандировать фанатично, а тут нигде за границею даже достать нельзя Ваших сочинений. Скажите Юргенсону, милый мой, чтобы он побольше продавал их за границу. Как я рада, что в последнем концерте опять будут играть Вашу музыку из “Снегурочки”. Вы спрашиваете, милый, знаю ли я Ваш концерт; как же я могу не знать его? Я сама все наигрываю последнюю часть. У меня есть все решительно Ваши сочинения. Скажу Вам о концерте Рубинштейна с материальной стороны. Поднесли ему по подписке от членов общества пять тысяч четыреста рублей, а всего им собрано за этот концерт около десяти тысяч рублей. Это довольно хорошо, но я нахожу, что он за свое путешествие вокруг России заслуживал еще большего, но он, Как слышно, доволен. А опера Gounod “Cinq Mars” провалилась в Милане, а в Петербурге понравилась, но это по инерции, данной “Фаустом”. Я получила концерт Scharwenka для фортепиано, о котором я Вам писала, что Bulow'y он показался похожим с Вашим; но сколько я успела просмотреть его, то он мне совсем не нравится, и вообще скрипичный композитор Scharwenka Philipp гораздо увлекательнее. Мне прислали из Парижа фотографию Sarasat'a, a Lalo еще. не нашли. Французы уверяют, что Lalo француз. Я этого не признаю; у него совсем испанский характер, и я его считаю испанцем, а французы очень любят приписывать себе то, что хорошо. Ларош очень хвалит “Carmen” и вообще Bizet; жаль, что такой способный музыкант уже не существует. Здесь прошел слух, что Иоахим умер; правда ли это? Это было бы очень жаль. После концерта Рубинштейна он сделал ужин для своих друзей, нескольких бывших учеников и оркестра (театрального), и на этом ужине присутствовавший оркестр поднес ему также какой-то подарок. Окончился этот ужин в шесть часов утра, как рассказывал Галли, бывший Ваш ученик, а ныне учитель моей Сони. Вот субъект, который меня также интригует. Не можете ли Вы мне разрешить эту загадку, мой милый друг? Он от природы весьма недалек, а между тем сочиняет премило; прошлую зиму он играл мне очень часто свои сочинения, и они мне очень нравились, а разве глупые люди могут сочинять хорошо? Правда, у него нет своего характера в сочинениях, больше всего на нем слышно влияние Chopin, но все же и для такого подражания, мне кажется, необходим ум. Играет он очень хорошо, и я очень довольна его уроками, тем более, что Соня c'est l'enfant terrible de la famille, volontaire et emportee jusqu'a l'exces et il faut un grand savoir-faire pour la reprimer; mais lui il a su s'y prendre tres bien et parvient a la faire faire des progres [это горе семьи, она своевольна и вспыльчива до крайности, и нужно большое уменье, чтобы ее сдерживать; но он отлично сумел взяться за это дело, и ему удалось добиться с нею успехов.].

Мои петербургские мальчики также учатся музыке: Коля на скрипке, а Саша на фортепиано; Коля большой лентяй, а Саша очень любит музыку, и я ему все твержу, что я была бы очень рада, если бы он пошел Вашей дорогою, т. е. окончил бы курс в Правоведении, а потом сделался бы музыкантом. У меня есть также замечательный музыкальный курьез в семействе: моя дочь Лида, которая замужем за Loewis of Menard, не имеет абсолютно никакой способности к музыке, училась на фортепиано лет восемь и не выучилась играть ни одной гаммы верно, замечательно неспособна к музыке, но поет прелесть как мило, как музыкально хорошо, изящно, какая фразировка, просто заслушаться можно, и это только вследствие удивительной способности подражания, при, конечно, очень красивом голосе mezzo-soprano. К тому же, у нее были очень хорошие учителя, и она много слышала хороших певиц и певцов; я называю ее моим соловейчиком.

Опять я записалась. До свидания, мой милый, расхороший друг. Очень, очень благодарю Вас за письма, хотя я, право, не балуюсь, потому что ценю их очень глубоко. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

116. Чайковский - Мекк

Clarens,

14/26 марта 1878 г.

Сейчас прочел газету и нахожусь под тяжелым впечатлением прочитанного. Нет почти никакого сомнения, что война будет. Это ужасно! Мне кажется, что теперь, когда я не буду отвлечен собственным личным горем от общего, я буду гораздо болезненнее, живее чувствовать раны, наносимые нашей родине. Я не сомневаюсь, что в конце концов Россия и вообще славянский мир возьмет свое хотя бы уж потому, что на нашей стороне правда, честность, истина, тогда как на стороне наших врагов, т. е. англичан, исключительно купеческие расчеты, эгоизм, бессердечие. Господи, как глубоко я ненавижу это омерзительное отродие, особенно после книг Jaсоlliоt, который разоблачил всю неимоверную подлость английской администрации в Индии. Но я рад, что во время войны буду находиться в России. Много неприятных минут пришлось мне вынести на чужбине, видя то злорадство, с которым принимались везде известия о наших малейших неудачах, и, наоборот, злобу, когда на нашей стороне была победа. Но если Ваше предположение провести зиму или часть зимы в Италии осуществится, то Вашему патриотическому сердцу придется подчас сильно страдать, мой друг. Авось минует нас чаша сия!

Мне весьма приятно было найти в Вашем письме новое доказательство умственного родства моего с Вами. Ваше мнение о нашем верховном правительстве буквально сходится с моим. Я, как и Вы, большой сторонник нашей династии, люблю государя всем сердцем, питаю большую симпатию к наследнику и, как Вы, сокрушаюсь об образе правления, от которого и происходят все слабости, все темные стороны нашего политического развития. Не входя в особенные подробности, упомяну о финансах. До какой степени очевидно, что, если бы наши финансы находились под контролем народного представительства, кредит России не мог бы стоять так низко на европейских рынках! Какие бы крупные шаги сделало народное обучение, если бы мы сами могли вмешиваться в эти вопросы! Как бы оживилась Россия, если б государь закончил свое удивительное царствование дарованием нам политических прав! Пусть не говорят, что мы не дозрели до конституционных форм. Ведь говорили же, что мы и для новых судов не дозрели. Когда вводились новые суды, как часто слышались сетованья, что у нас нет ни прокуроров, ни адвокатов. Однако ж и то и другое оказалось. Найдутся и депутаты, найдутся и избиратели.

Вообще у нас на всякий спрос могут явиться подходящие люди, за одним только исключением. Я говорю здесь о моей специальности. Оттого ли, что консерватория (Московская) несколько насильственно всажена в московскую почву деспотической рукой Рубинштейна, оттого ли, что теория музыки вообще не приходится под склад русской головы, но только ничего нет труднее, как найти преподавателя теории. Я упоминаю об этом по тому поводу, что, как я ни низко ценю свои преподавательские способности, как я ни ненавижу свою педагогическую деятельность, но я все-таки нужен консерватории. Если б я покинул свое профессорство, то решительно некого было бы взять на мое место. И вот почему я считаю своим долгом оставаться в консерватории до тех пор, пока я не получу убеждения, что с моим исчезновением она ровно не теряет ничего. Все это я говорю Вам оттого, дорогая моя, что в последнее время я много и много думал о том, нельзя ли мне как-нибудь сбыть с плеч эту тяжелую обузу. Особенно теперь, после годичного отдыха, куда как тяжело покажется мне мое профессорство! Я Вам не могу дать и приблизительного понятия о том, до чего эта деятельность тошна для человека, не имеющего к ней призвания. Еще когда я сижу в классах мужских, я, по крайней мере, имею перед собой массу очень неразвитых юношей, но все-таки будущих музыкантов по ремеслу, будущих скрипачей, волторнистов, учителей и т. д. Как ни трудно им двенадцать лет сряду вбивать в голову, что трезвучие состоит из терции и квинты, но тут, по крайней мере, я чувствую, что внушаю им сведения, для них необходимые. Тут я делаю дело. Но женские классы! Боже мой, что это такое! Из шестидесяти или семидесяти барышень, обучающихся у меня гармонии, четыре, много пять, таких, из которых выйдут действительные музыкантши. Все остальные поступили в консерваторию от нечего делать или же с целями, не имеющими с музыкой ничего общего. И никак нельзя сказать, чтоб они были непонятливее, ленивее юношей. Скорее наоборот.

В женщинах больше добросовестности, больше старания, даже больше понятливости. Они скорее осваиваются с новым правилом, но все это только до некоторой степени. Как только приходится правила применять не механически, а по собственной инициативе, все эти барышни, быть может, одушевленные очень хорошими намерениями, но по большей части совершенно бездарные, становятся невыносимы. Иногда я теряю с ними всякое терпение, теряю способность понимать, что кругом меня делается, и впадаю в припадок невыразимой злобы и на них и в особенности на себя. Мне кажется, что другой, более терпеливый, мог бы добиться лучших результатов. А главное, меня приводит в отчаяние то, что все это ни к чему, все это пустая комедия. Какую массу консерватористок мне приходилось обучать теории музыки, и какое ничтожное число между ними явилось в консерваторию с серьезными целями! Как мало из них таких, для которых стоило убиваться, сердиться, стараться, из кожи лезть, для которых мое преподавание имело сколько-нибудь серьезное значение. Много других неприятных сторон имеет мое профессорство.

И тем не менее, я должен,я обязан продолжать тянуть эту лямку. Меня очень обрадовало все, что Вы мне пишете о сочувствии ко мне учеников. Мне всегда кажется, что все они должны ненавидеть меня за мою раздражительность, переходящую иногда за пределы приличия, за мои распекания и вечное недовольство. Очень приятно иметь доказательство противоположного.

Вы спрашиваете меня, дорогая моя, о Толиной элоквенции [красноречии.]. Я никогда его не слышал на суде. Говорят, что речь его плавная, последовательная и приятная благодаря симпатичности голоса. Вообще он пользуется хорошей репутацией, и карьера его упрочена. Мягкость его характера, доброта сердца, скромность, простота заслуживают ему общую любовь и начальников и подчиненных.

Ваше предположение, что я дока по части юриспруденции, есть, к сожалению, заблуждение. Хотя я вышел из Училища по первому разряду, но в наше время так учили, что наука выветривалась из головы тотчас после выпуска. Только потом, на службе и частными занятиями можно было как следует выучиться. А у меня вследствие музыкальных занятий испарилось уже давно то немногое, что я вынес из Училища. Не беспокойтесь за своих правоведов; теперь там давно уже другие порядки и более серьезное ведение дела. В мое же время Училище правоведения давало только скороспелых юристов-чиновников, лишенных всякой научной подготовки. Благотворное влияние правоведов прежнего типа сказалось только тем, что в мир сутяжничества и взяточничества они вносили понятия о честности и неподкупности.

Концерт мой идет хорошо. Я уже дошел до финала, и скоро он будет готов. Скоро опять буду писать. До свиданья, дорогой друг.

Бесконечно преданный

П. Чайковский.

Сегодня зима в буквальном смысле слова. Снег лежал целый день. Дует холодный ветер.

117. Чайковский - Мекк

Clarens,

16/28 марта 1878 г.

Не удивляйтесь, дорогой мой друг, что все почти свои письма я начинаю известиями о погоде. Можно ли не говорить о ней, когда мы в течение почти трех недель все живем в ожидании хороших дней и до сих пор не можем дождаться их! Было два хороших дня - и только. Сегодня так же холодно, серо, сыро, грустно, как и все последнее время. Я начинаю негодовать и раздражаться.

Вчера получил я Ваше письмо с известием о концерте Рубинштейна. Очень рад, что мой концерт Вам понравился. Что касается исполнения его Н[иколаем] Г[ригорьевичем], то я был совершенно уверен в том, что он сыграет его превосходно. В сущности, этот концерт для него написан и рассчитан на его громадные виртуозные силы.

Как мне приятно было увидеть из Вашего письма, что Вы так зорко следите за всеми музыкальными новыми явлениями. Едва появился новый концерт Бруха, а уж Вы его знаете. Мне он не известен. Я не знаю также концерта Гольдмарка, о котором Вы пишете. Мне известна только одна его вещь, оркестровая увертюра “Сакунтала”, и одна камерная: квартет. И то и другое очень талантливо и симпатично. Это один из немногих немцев-композиторов со свеженькой, самостоятельной струйкой искреннего вдохновения.

Отчего Вы не любите, Моцарта? В отношении его мы с Вами расходимся, дорогой друг. Я Моцарта не только люблю, - я боготворю его. Лучшая из всех когда-либо написанных опер - для меня “Дон-Жуан”. Вы, которая обладаете такою тонкой чуткостью к музыке, должны бы были любить этого идеально чистого художника. Правда, что Моцарт слишком щедро расточал свои силы и очень часто писал не по вдохновению, а ради нужды. Но прочтите его жизнеописание, превосходно написанное Otto Jahn'ом, и Вы увидите, что он не мог поступать иначе. Да ведь и у Бетховена и у Баха есть масса слабых вещей, недостойных стоять рядом с их chef-d оеuvr'ами. Такова была сила обстоятельств, что им приходилось иногда обращать свое искусство в ремесло. Но возьмите оперы Моцарта, две-три его симфонии, его Реквием, шесть квартетов, посвященных Гайдну, С-moll'ный струнный квартет. Неужели во всем этом Вы не находите никакой прелести? Правда, что Моцарт захватывает не так глубоко, как Бетховен; размах его менее широк. Как в жизни он был до конца дней беспечным ребенком, так и в музыке его нет субъективного трагизма, столь сильно и мощно сказывающегося в Бетховене. Это однако ж не помешало ему создать объективно трагическое лицо, самое сильное, самое поразительное из всех обрисованных музыкой человеческих образов. Я говорю о Доннe - Аннe в “Дон-Жуане”. Ах, как трудно заставить другого находить в той или другой музыке то, что сам в ней находишь! Я не в состоянии передать Вам, что я испытывал, слушая “Дон-Жуана”, когда на сцене является величавый образ мстительной, гордой красавицы Донны-Анны. Ничто ни в какой опере так сильно на меня не действует. Когда. Донна-Анна узнает в Дон-Жуане того человека, который не только оскорбил ее гордость, но и убил ее отца, когда ее злоба, наконец, бурным потоком изливается в гениальном речитативе и потом в этой дивной арии, где злоба и гордость чувствуется в каждом аккорде, в каждом движении оркестра, - я трепещу от ужаса, я готов закричать и заплакать от подавляющей силы впечатления. А ее плач над трупом отца? А дуэт с Дон-Оттавио, где она клянется отметить, а ее ариозо в большом секстете на кладбище, - все это недосягаемые, колоссальные оперные образцы!

Я до того люблю музыку “Дон-Жуана”, что в ту минуту, как пишу Вам, мне хочется плакать от умиления и волнения. Я не могу спокойно говорить об этом. В камерной музыке Моцарт пленяет прелестью, чистотой фактуры, удивительной красотой голосоведения, но иногда встречаются и вещи, наводящие на глаза слезы. Укажу Вам на Adagio из G-moll'ного квинтета. Никто и никогда с такою красотой не выражал в музыке чувства безропотной, беспомощной скорби. Когда это Adagio играл Лауб, то я всегда прятался в самый отдаленный угол залы, чтобы не видели, что со мной делается от этой музыки.

Ради бога, прочтите объемистую, но интересную книгу Отто Яна о Моцарте. Вы увидите из нее, что это была за чудная, безупречная,бесконечно добрая, ангельски непорочная личность. Это было воплощение идеала великого художника, творящего в силу бессознательного призыва своего гения. Он писал музыку, как поют соловьи, т. е. не задумываясь, не насилуя себя. И до чего ему легко было писать! Он никогда не писал черновых набросков. Его гениальность была до того сильна, что все свои сочинения он писал прямо партитурой. Он их отделывал в голове до мельчайших подробностей и очень часто выписывал сначала всю партию трубы или другого инструмента, потом принимался за другое сочинение, тоже заготовленное уже в воображении, потом снова возвращался к первому и т. д. Для него не существовало никаких трудностей. Десятилетним мальчиком он уже владел до совершенства техникой своего дела. Он вел жизнь очень рассеянную и безалаберную. Когда он успевал делать все, что он сделал, совершенно непонятно. Гуммель маленьким ребенком жил у него в качестве ученика и впоследствии рассказывал про него много интересных подробностей. Уроки свои он давал очень небрежно, т. е. редко и в самые странные часы. Иногда, возвратившись ночью с пирушки, он будил маленького Гуммеля и начинал с ним очень усердно заниматься. Но его доброта, его детская незлобивость были так обаятельны, что Гуммель привязался к нему горячо. Однажды, уже впоследствии, Гуммель давал концерт в Праге. Если не ошибаюсь, ему в то время было лет двенадцать. Случилось, что в день концерта Моцарт попал в Прагу, кажется, для репетиций “Дон-Жуана”, и, узнав, что идет концерт Гуммеля, поспешил туда. Когда он входил в залу, Гуммель, сидевший за инструментом, увидел и узнал его. В одну секунду он вскочил с эстрады и мимо рядов сидевшей публики бросился к своему учителю и стал обнимать и целовать его, разливаясь слезами, к великому скандалу всех при этом присутствовавших. Его все любили, у него был самый чудный, веселый, ровный нрав. Гордости в нем не было ни капли. При встречах с Гайдном он самыми искренними, самыми горячими выражениями изъявлял ему свою любовь и почтение. Чистота его души была безусловная. Он не знал ни зависти, ни мщения, ни недоброжелательства, и мне кажется, что все это слышится в его музыке, свойство которой примирять, просветлять, нежить.

Я бы мог до бесконечности говорить об этом лучезарном гении, к которому я питаю какой-то культ. Как я ни привык к разнообразию музыкальных вкусов, как ни широко я понимаю свободу перед авторитетами, но признаюсь, дорогая моя, очень бы хотелось мне привлечь Вас на сторону Моцарта. Я знаю, что это очень трудно. Кроме Вас, я знал в жизни нескольких людей, очень тонко понимавших и горячо любивших музыку, но в то же время не признававших Моцарта. Тщетно я старался раскрыть им красоты его музыки, но никогда еще мне не хотелось так сильно привлечь в число поклонников Моцарта кого бы то ни было, как теперь Вас. В наших музыкальных симпатиях часто имеют значение обстоятельства случайные. Музыка “Дон-Жуана” была первой музыкой, произведшей на меня потрясающее впечатление. Она возбудила во мне святой восторг,. принесший впоследствии плоды. Через нее я проник в тот мир художественной красоты, где витают только величайшие гении. До тех пор я знал только итальянскую оперу. Тем, что я посвятил свою жизнь музыке, я обязан Моцарту. Он дал первый толчок моим музыкальным силам, он заставил меня полюбить музыку больше всего на свете. Может быть, все это имеет значение в моей исключительной любви к Моцарту, и я не могу требовать, чтобы все те, кого я люблю, относились к нему, как я. Но если я сколько-нибудь буду содействовать к изменению Вашего мнения о нем, то буду очень счастлив. Если Вы когда-нибудь, послушав, например, Andante из G-moll'ного квинтета, напишете мне, что были тронуты, то я буду в восторге.

Засим мне остается просить у Вас прощения за то, что я так распространился о Моцарте. Но как же мне не желать, чтобы мой лучший, мой дорогой, неоцененный друг не преклонялся перед тем, кого я боготворю больше, чем кого-либо из художников! Как мне не попытаться, чтоб та музыка, которая заставляет меня трепетать от невыразимого восторга, не затрагивала бы, не увлекала Вас!

Я стал спать гораздо лучше, хотя не вполне хорошо. Те замиpания, которые со мной случаются, не заключают в себе ничего серьезного. Это одно из многочисленных проявлений нервности. Когда они становятся невыносимы, я прикладываю к сердцу компрессы из холодной воды, и это меня, в конце концов, успокаивает.

Леченье холодной водой я непременно предприму, но не теперь, а в Москве. Здесь это сопряжено с многочисленными затруднениями.

Я кончил сегодня концерт. Остается переписать его, несколько раз проиграть (с Котеком, который еще здесь) и затем инструментовать. Завтра я примусь за переписыванье и отделку частностей. Известия, что Вы часто посещаете концерты, крайне радуют меня. Это значит, что Вы здоровы.

Милочке потрудитесь передать тысячу нежностей. Будьте здоровы, дорогая моя.

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

Р. S. Можете ли Вы извиняться передо мной в нечистоте писанья! Мне было совестно это читать. Ваши письма в сравнении с моими так идеально красивы и изящны.

118. Чайковский - Мекк

Clarens,

18/30 марта 1878 г.

Я сегодня в самом мрачном состоянии духа. Я не могу даже работать, до того всецело поглощен грустными, безнадежно-грозными политическими известиями. Судя по тому, что Дерби вышел в отставку, нужно ожидать войны. Да и как иначе разрешится все это недоразумение? Ни Россия, ни Англия не могут уступить ни пяди из своих условий участия в конгрессе. Наконец, положим, что и конгресс состоится; к чему он может привести? Англия поражена в самое сердце тем порядком вещей, который устроился теперь на Востоке. Как глубоко я ни ненавижу англичан, но я не могу не находить, что в их озлоблении на Россию есть последовательность, есть смысл. Они не могут не трепетать за свое политическое могущество, с которым связано и их материальное благоденствие. Говоря вульгарным языком, Россия им наклеила нос. С этим наклеенным носом они теряют почву под ногами. Ведь двухсотмиллионное население Индии. только тем и сдерживается, что у Англии до сих пор был неотразимый престиж силы. Узнай Индия, что политическое значение Англии компрометировано Сан-Стефанским договором, и эта страшная масса людей тотчас повторит то, что уже случилось в 1857 году. Но теперь восстание сипаев примет не такие размеры. Словом, Англия должна, она не может не быть враждебной к нам. Война неизбежно должна быть.

Не ужасно ли это? Опять потекут кровавые реки; опять интересы искусства отойдут на последний план; опять убийственная мысль, что родина в опасности, будет парализовать все те проявления общественной жизни, которые не имеют прямого отношения к войне; опять Россия будет разоряться на военные издержки, тратить свои лучшие силы ради поддержания своего достоинства. Как ни гадай, как ни старайся представить себе будущее в розовом свете, а войны не минуешь. Это все-таки лучше, чем неопределенность и неизвестность.

Я Вас еще не благодарил, дорогая моя, за условия мира. Я, как и Вы, нахожу, что они очень умеренны и очень скромны. В политических и финансовых науках я ужасный невежда. Но я не знаю, правы ли Вы, сожалея, что мы получим такое ограниченное денежное вознаграждение. Мне кажется, что нам нужны не турецкие деньги, которых у них и для собственных потребностей нет, а мир, прочный мир, который со временем вознаградит и за военные издержки. Пример Франции и Германии доказывает нам, что получающий контрибуцию точно так же не обогащается, как уплачивающий ее не разоряется. Никогда Франция не была так богата, как теперь, заплативши контрибуцию. Никогда в Германии не было такого застоя в развитии промышленности, как теперь, когда она получила пять миллиардов. С другой стороны, умеренность России доказала всем здравомыслящим людям всего мира, что она дралась не из интереса, а ради великой идеи.

Природа вторит мрачному политическому горизонту. Сегодня так же, как и вчера, как и все последнее время, мы не видим солнца. Множество деревьев, уже начинавших распускаться, побиты ночными морозами. Тоска, ужасная тоска! Я не в состоянии был ничего писать сегодня. Мне как-то совестно приниматься за переписку скрипичного концерта в виду угрожающей нам музыки ядер, бомб, пуль и торпед. Побольше бы этих торпед, чтобы всех англичан взорвать на воздух!

До свиданья, моя дорогая.

П. Чайковский.

119. Чайковский - Мекк

Clarens,

19/31 марта 1878 г.

Пожалуйста, друг мой, не бойтесь, что писать Вам мне в тягость. Я пишу к Вам потому, что мне это приятно, весело; потому, что потребность говорить с Вами так сильна во мне, что мне чего-то недостает в те дни, когда я Вам не пишу. Когда я возвращусь в Москву, и жизнь потечет правильным порядком, очень может быть, что я буду писать Вам не так часто. Теперь, находясь так далеко от Вас и живя ненормальною своею жизнью, я чаще ощущаю потребность сообщаться письменно с Вами. Впрочем, в случае такой всепоглощающей работы, какою, например, была для меня спешная инструментовка симфонии, я бы, конечно, не стал насиловать себя и писать Вам часто, несмотря на утомление. Теперешние мои работы не таковы, чтоб письмо к Вам было для меня не чем иным, кроме величайшего удовольствия.

Не смущайтесь, дорогая моя, о моей заграничной славе. Если мне суждено достигнуть этой славы, то она придет сама собой, хотя весьма вероятно, что она придет, когда уж меня не будет. Взяв в соображение, что я никогда в мои многократные путешествия за границу не делал никаких визитов тузам и не навязывал им сочинения свои, что я никогда вообще не шел навстречу своей известности за границей, нужно довольствоваться и теми маленькими успехами, которых мои вещи достигли, Известно ли Вам, что все мои фортепианные сочинения напечатаны контрафакцией [Контрафакция - нарушение авторских прав.] в Лейпциге, что все мои романсы тоже переведены и напечатаны в Германии, и притом отлично? Не знаю, как в маленьких городах, но в больших все мои важнейшие сочинения (кроме опер) можно достать без всякого труда, по крайней мере, в Германии, Франции и Англии. Я сам купил нынче в Вене свою Третью симфонию в четыре руки, а также переложение Третьего квартета. Я даже сюрпризом нашел там совершенно неизвестные мне дотоле переложения, как например, переложение фортепианной баркароллы (G-moll) для скрипки с фортепиано и Andante первого квартета для флейты. В Париже у Брандуса имеются все мои сочинения.

Что касается крайне редкого исполнения моих симфонических вещей за границей, то этому много причин. Во-первых, я русский и в качестве русского внушаю всякому западному человеку предубеждение. Во-вторых, опять-таки в качестве русского человека, у меня имеется чуждый для Западной Европы элемент, который иностранцам не по душе. Моя увертюра “Ромео и Юлия” игралась во всех столицах и нигде не имела успеха. В Вене и Париже ее ошикали. Недавно в Дрездене случилось то же самое. В некоторых других городах - в Лондоне, Мюнхене, в Гамбурге - она имела более счастливую судьбу, но все же я через это не вошел прочно в симфонический репертуар Германии и других музыкальных стран. Вообще о моем существовании в музыкальных сферах за границей имеют понятие. Было несколько людей, которые были мной значительно заинтересованы и всячески хлопотали о моем водворении на концертных программах, но встретили непобедимый отпор. К числу таких лиц принадлежит венский капельмейстер Ганс Рихтер, тот самый, что дирижировал оркестром в Байрейте. Он в прошлом году, несмотря на сильное сопротивление, поместил в программу одного из восьми концертов Венского филармонического общества мою увертюру. Несмотря на неуспех ее, он в нынешнем сезоне хотел исполнить мою Третью симфонию и пробовал ее на репетиции, но комитет этого Общества нашел эту симфонию слишком русской и единогласно отверг ее. Нет никакого сомнения, что если б я ездил по всем столицам Европы, навязывал свои вещи тузам, то мог бы содействовать распространению своей известности. Но я скорее готов отказаться от всяких радостей жизни, чем сделать это. Господи, сколько нужно вытерпеть унижений, сколько нужно выражать этим господам притворного уважения и любви, сколько нужно вообще невыразимых страданий для самолюбия, чтоб добиться внимания этих господ! Я Вам представлю пример. Положим, что я хочу устроить свою известность в Вене. В Вене первым музыкальным тузом считается Брамс. Для того, чтобы упрочить себе положение в венском музыкальном мире, мне, следовательно, нужно идти с визитом к Брамсу. Брамс - знаменитость, я - неизвестность. Между тем, без ложной скромности скажу Вам, что. я считаю себя выше Брамса. Что же я ему скажу? Если я честный и правдивый человек, то я ему должен сказать: “Господин Брамс! я считаю Вас очень бездарным, полным претензий, но вполне лишенным творчества человеком. Я Вас ставлю очень невысоко и отношусь к Вам с большим высокомерием. Но Вы мне нужны, и я пришел к Вам”. Если же я нечестен и неправдив, то скажу ему совершенно противоположное. Я не могу ни того, ни другого.

Мне не нужно входить в дальнейшие подробности. Именно Вы, только Вы, да еще братья мои можете вполне понять меня. Мои московские друзья никак не могут примириться с мыслью, что я отказался от делегатства в Париже. Ведь я боялся именно тех ударов для моего самолюбия, которые неминуемо пришлось бы мне терпеть там ежеминутно. Они не могут понять, что такие крупные имена, как Лист, который будет музыкальным делегатом Венгрии, Верди и т. д., подавят меня громадностью своей репутации. Ведь всякий из тех заграничных музыкантов, которые съедутся в Париж, будет игнорировать меня в виду тех знаменитостей, среди которых мне пришлось бы пресмыкаться. Друг мой! я имею репутацию скромности, но я должен исповедаться перед Вами. Моя скромность есть не что иное, как скрытое, но большое, очень большое самолюбие. Между всеми живущими музыкантами нет ни одного, перед которым я добровольно могу склонить голову. Между тем, природа, вложив мне в душу так много гордости, не одарила меня уменьем и способностью свой товар лицом продавать. Je ne sais pas me faire valoir [Я не умею выставлять себя в выгодном свете.]. Я болезненно застенчив, быть может от излишка самолюбия. Не умея идти навстречу к своей славе и добиваться ее по собственной инициативе, я предпочитаю ждать, чтоб она пришла сама за мной. Я давно свыкся с мыслью, что мне не придется дожить до всеобщего признания моих способностей. Вы говорите о Рубинштейне? Могу ли я сопоставлять себя с ним? Ведь он первый современный пианист. В Рубинштейне громадный виртуоз сочетался с большим композиторским дарованием, и первый на плечах вывозит второго. Я никогда не добьюсь при жизни и десятой доли того, чего достиг Рубинштейн благодаря тому, что он самое крупное виртуозное светило нашего времени. По поводу этого Рубинштейна я могу еще сказать следующее. В качестве моего учителя (я учился у него композиции и инструментовке) никто лучше его не знает мою музыкальную натуру и никто лучше его не мог бы содействовать распространению моей известности в Западной Европе. К несчастью, этот туз всегда относился ко мне с недоступным высокомерием, граничащим с презрением, и никто, как он, не умел наносить моему самолюбию глубоких ран. Он всегда очень приветлив и ласков со мной. Но сквозь этот привет и ласку как ловко он всегда умел выразить мне, что ни в грош меня не ставит. Единственный туз, одушевленный относительно меня самыми лучшими намерениями, - Бюлов. К несчастью, он почти сошел вследствие болезни с артистического поприща и многого сделать не может. Благодаря ему, однако ж, лучше и больше, чем где-либо, меня знают в Америке и Англии, у меня есть целая масса присылаемых им статей обо мне, писавшихся в этих двух странах, где ему пришлось в последнее время действовать.

Итак, дорогая моя, не сокрушайтесь обо мне. Медленно, тихими, но верными шагами слава придет, если суждено мне удостоиться ее. История доказывает нам, что очень часто эти тихо подступающие славы прочнее тех, которые являются сразу и достигаются легко. Сколько имен, гремевших в свое время, теперь канули в пучину забвения! Мне кажется, что артист не должен смущаться недостаточностью оценки его современниками. Он должен трудиться и высказать все то, что предопределено ему было высказать. Он должен знать, что верный и справедливый суд доступен только истории. Я Вам скажу больше. Я, может быть, оттого так равнодушно переношу свою, скромную долю, что моя вера в справедливый суд будущeго непоколебима. Я заранее, при жизни, вкушаю уже наслаждение тою долею славы, которую уделит мне история русского искусства. В настоящее же время я довольствуюсь вполне тем, чего достиг. Я не имею права жаловаться. Я встретил в жизни людей, горячее сочувствие которых к моей музыке достаточно награждает меня за равнодушие, непонимание или недоброжелательство других.

Вы спрашиваете меня о Галли? Не берусь решить вопроса, может ли глупый человек обладать творческим талантом. Мне кажется впрочем, что скорее да, чем нeт. Но ведь мало обладать талантом, т. е. слепой, неразъясненной силой инстинкта, нужно уметь надлежащим образом направить свой талант. Поэтому я склонен думать, что, в конце концов, талантливый, но глупый человек далеко уйти не может. Галли мне казался более пошлым, чем глупым, но, впрочем, я его недостаточно знаю, чтобы произнести решительное суждение. Но способности в неместь несомненные. Есть ли жилка самобытности, это другой вопрос. Это покажет время. Очень молодые люди всегда склонны к рабскому подражанию. Я склонен думать однако же, что у Галли нет задатков самобытности. Во всяком случае, он обладает значительною чуткостью, и были вещицы его, которые и мне тоже очень нравились. В консерватории есть теперь один очень талантливый молодой человек, Кленовский. По поводу его я уже не раз задавал себе вопрос, который Вы мне предложили, т. е. можно ли быть глупым и в тоже время сильно даровитым. Может быть, этот Кленовский не глупый, а странный человек, и его странность я принимал за глупость. Но только мне он всегда казался глупым, и в то же время я должен признать, что, за исключением Танеева, это самый талантливый из всех известных мне учеников консерватории. У него сильный талант.

Политические известия так же мрачны, как и вчера. Да и погода вторит политике. Вообще грустно, хотя сегодня я уже не так тоскую, как вчера. Я все-таки доволен и рад, что Россия держит себя гордо и достойно.

До свиданья, дорогой, милый, несравненный друг.

Ваш П. Чайковский.

120. Мекк - Чайковскому

Москва,

19 марта 1878 г.

Сейчас получила Ваше письмо и благодарю Вас от всего сердца, мой дорогой, бесподобный друг, за Вашу искренность и откровенность относительно меня. Эти-то именно свойства я так люблю в Вас, так ставлю высоко, и они внушают мне такое безграничное доверие к Вам, а ведь самое дорогое, что есть для меня в Ваших отношениях, есть именно то, что я верю им, а Вы понимаете, что я менее чем кто-нибудь избалована искренними отношениями.

Теперь объясню Вам, почему я выразила мое желание о перемене формы. Когда я писала мое письмо, я находилась в таком ненормальном, отвлеченном состоянии, что я забывала даже, на какой планете нахожусь, я чувствовала только Вашу музыку и ее творца. В этом состоянии мне было неприятно употреблять слово Вы, это утонченное изобретение... приличий и вежливости, которыми так часто прикрывается ненависть, злоба, обман. В ту минуту для меня было жаль говорить это Вы, но на другой же день, когда я пришла в нормальное состояние, я уже раскаивалась в том, что написала, потому что поняла, что доставила Вам неудобство, и очень боялась, чтобы Вы из баловства ко мне не согласились сделать то, что Вам было бы трудно, и тем более благодарю Вас, мой бесценный друг, что Вы избавляете меня от сознания злоупотребления чужою добротою, и еще более благодарю за то хорошее мнение обо мне, которое Вы выказали Вашею откровенностью. Итак, пусть этот предмет будет похоронен, даже без всякого воспоминания об нем.

Теперь буду говорить по порядку Ваших писем. Нельзя довольно надивиться той тождественности мыслей и желаний, какая существует между нами. В это время я много думала о том, что как было бы хорошо, если бы Вам вздумалось написать скрипичный концерт, и вдруг получаю от Вас письмо, что он уже пишется. И как Вы скоро работаете, милый друг мой: уже первая часть готова.

Одно только меня всегда обескураживает при Ваших новых сочинениях, это то, что их не скоро удается получить. Вообразите, что Ваш вальс для скрипки до сих пор не вышел в печати; я не понимаю, что делает с ними Юргенсон, что так поздно выпускает в свет. Я не допускаю, чтобы Ваша “Франческа” не понравилась в Петербурге. Боже мой, как было бы хорошо, если бы Ваши сочинения на Парижской выставке исполнялись! Я прочла на днях в “Gazette musicale” расписание концертов на выставке. Их будет очень много, и из многих городов приедут оркестры, между ними Рихтер (венский) со своим оркестром. Отчего бы из России не поехать оркестру и исполнять там Ваши сочинения? Я прочла там также некоторые перемены делегатов, и между ними сказано: “Pour la Russie M. Tchaikowski demissionaire est remplace par M. Robert de Thal, consul general, assiste de M. Victor Kazynski - compositeur”[“Представительство от России: подавший в отставку г. Чайковский заменен генеральным консулом г. Робертом де-Талем; его помощник - т. Виктор Кажинский, композитор”.]. (Хорош compositeur!) Из Ваших сочинений я очень люблю скрипичную серенаду, - такая прелесть!

Вы пишете, друг мой, что Ваш брат Анатоль хандрит,.то я думаю, это не имеет опасного характера. Это, вероятно, именно потому, что ему слишком хорошо жить; к тому же он вероятно, как большинство молодых людей, влюблен в кого-нибудь, - ну вот, когда нечего делать, и похандрит немножко, и Вам беспокоиться об этом нечего. Что касается сочинений Некрасова, то, прежде чем сказать о них, я скажу, что и я, так же как Вы, не умею отделять человека от художника, что я очень не люблю литераторов, которые берут на себя роль изобличителей и карателей человеческих пороков, очень не люблю так называемых “друзей народа”, потому что в них всегда сидит какой-нибудь расчет. Если человек любит добро и истину, если его сердцу больно от чужих страданий, то это будет выражаться независимо от происхождения, сословия и положения людей; он будет радоваться этому добру безгранично везде, где он его встретит, он будет страдать чужим страданием также везде, где оно действительно есть. В человеческих натурах вообще я очень не люблю “равнодушных”, как их называет Данте. Я хочу, чтобы люди возмущались злом и восхищались добром, но я еще больше, чем таких, не люблю тех, которые преувеличивают зло и стараются его найти в самом добре. Теперь лично о Некрасове. Я не знала ничего, кроме того, что он больной человек, и все неприятные стороны его сочинений я приписывала этой причине, потому что, конечно, если человек смотрит на все сквозь призму своих собственных страданий, если лет двадцать каждый день собирается умирать, он может сделаться злым и стараться на других сорвать свои терзания. В сочинениях же его я люблю то, что они все имеют реальные сюжеты, а Вы знаете, как я люблю реальную поэзию. Обратите внимание на его “Мороз Красный-нос”. Я не могу без сжимания сердца читать передачи этой тоски, этого глубокого горя о потере любимого человека бедной Дарьи, и как поэтичны при этом ее воспоминания счастливого времени, что за прелесть! Второе, что в нем очень нравится моей Юле, и мне также, это то, что очень хорошо относится к женщинам вообще, а к русским женщинам в особенности. Второе из его сочинений, которое меня также восхищает, это есть именно его “Русские женщины”. Обратите, друг мой, внимание на эти два сочинения, и я надеюсь, что они победят Вас. В “Русских женщинах”, кроме этой высокой, трогательной правды чувств, какая прелесть описаний этой суровой природы, этого безотрадного положения. Прочитавши его, помнишь, каким наказанием это служит, содрогнешься за тех, которые подвергают себя ему. Жаль, что не все они раньше читают Некрасова; мне кажется, что с отменой смертной казни многим представляется, что наказания более не существует.

С большим интересом я читала Ваши выписки из сочинения Jacolliot о религии индусов. Но говорит ли он об ней подробно? Ведь она очень мифологична. Их Вишну, как второе лицо троицы, есть сохранитель земли и для блага ее должен десять раз за время существования мира принимать видимые формы; эти воплощения называются avatar; девять из них уже были, в них он являлся рыбой, черепахой, кабаном, львом (может быть, светским?), Брамой-карликом, Брамой-воином, прекрасным принцем и т. д. В десятый раз он явится, чтобы разрушить мир, в виде лошади (kalki), которая ногою даст un bon coup de pied [хорошего пинка.] земному шару и превратит его в порошок, который, вероятно, послужит хорошим cosmetique дамам du bas etage [плохого вкуса.], - ах нет, виновата, он ведь сам женат, этот бог, il a pour femme la belle [у него в качестве жены прекрасная.] Lakchmi, так что он для нее, вероятно, приготовит этот порошок. Смешные эти сказки!!

Очень, очень благодарю Вас, дорогой мой,за карточку. Вы вышли лучше всех. Такие фотографии делали на Венской выставке в одну секунду. Буду с нетерпением ожидать от Вас известий об известном деле. Концертов нынешним постом очень много, но хороших очень мало. Война начеку. В Петербурге идет подписка на ополчение. Моя дочь Саша в большом беспокойстве, что ее муж попадет в ополчение, потому что он такого плохого здоровья. Все мои петербуржцы ждут с нетерпением пасхи, чтобы приехать сюда. Все здоровы, слава богу; Милочка и в эту минуту по обыкновению возится около меня с двумя Luftballonen [воздушными шарами.] и объясняет, что l'un a eclate et l'autre vole encore [один лопнул, а другой еще летает.].

Погода у нас стоит на 2° выше нуля, без солнца; езда на колесах.

До свидания, мой милый, несравненный друг. Глубоко любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

121. Чайковский - Мекк

Clarens,

22 марта/3 апреля 1878 г.

Мой пароксизм политической лихорадки начинает несколько проходить. Склонный вообще к некоторому пессимизму, я уже вообразил себе, что Россия накануне войны и сопряженных с нею бедствий. Сегодня мне кажется, что еще есть надежда на лучшее будущее. Во всяком случае, я надеюсь очутиться в России еще до начала военных действий, если суждено им непременно начаться.

Первую часть концерта я уже кончил, т. е. написал ее начисто и сыграл. Я ею доволен, и теперь остается только инструментовать ее. Andante по исполнении его со скрипкой не-удовлетворило меня, и я или подвергну его радикальному исправлению или напишу новое. Финал, если не ошибаюсь, удался так же, как и первая часть.

Весны все нет. Я пишу это письмо рядом с топящимся камином, едва согревающим окоченевшие члены. Солнца мы не-видели уже с незапамятных времен. Мне все кажется, как будто оно осталось в Италии. С наслаждением вспоминаю я две недели, проведенные во Флоренции, где приходилось купаться в теплых лучах весеннего солнца, где в Кашино зеленели деревья и пели птицы. Здесь ненастье так упорно, так продолжительно.. что становится, наконец, грустно. Мне жалко смотреть на нашего мальчика. Он был такой здоровенький, такой розовенький, загорелый в Сан-Ремо и в Италии. Здесь ему приходится сидеть дома. У него хронический насморк, кашель, на лице и руках от холода engeluг'ы [ознобины.]. Я думаю, что у нас в Москве теперь уже весна дает себя чувствовать более ощутительно. Какие Ваши планы на лето, дорогой друг мой? Проведете ли Вы его все в деревне или в конце лета, по обычаю, поедете за границу? Или же, в виду зимней поездки в Италию, из деревни вернетесь сначала в Москву? Только после Вашего последнего письма я вполне понял, что Вам не так-то легко будет уехать зимой надолго из России. Я был, признаться сказать, далек от мысли, что Вы до мелочей входите в администрацию дел своих. И у Вас есть, следовательно, очень значительный элемент прозы в жизни. Полагаю, что для Вас погружение в счеты. Вашей железной дороги так же приятно, как для меня преподавание гармонии в классах консерватории. Что делать! ни власть, ни богатство, ничто не дается без борьбы со своими природными стремлениями.

Я очень задумываюсь теперь насчет будущности брата Модеста. Положение его очень странное, щекотливое и имеет в себе задатки даже трагические. Вот оно в нескольких словах. Два года тому назад он принял на себя труд воспитания своего ученика. Благодаря чудным свойствам этого ребенка и своей любящей натуре он так привязался к нему, что теперь разлука с Колей была бы для него смертным приговором. Между тем, в течение этих двух лет между Модестом и матерью Коли (очень пустой и вздорной дамой) установились самые странные отношения. Они друг другу глубоко антипатичны, и оба должны играть очень тяжелую комедию: она потому, что она не может не дорожить Модестом как полезным человеком для ее сына, он потому, что она мать Коли. Что из этого выйдет? Уйти от них брат не может, ибо любит Колю больше всего на свете. Но жить в одном доме с М-me Конради он тоже не может. Дилемма, из которой не легко выйти. Он все обдумывает, как бы найти исход, часто грустит и теперь, в виду приближающегося свидания с родителями Коли, нередко впадает в очень меланхолическое состояние духа. В конце апреля мне предстоит разлука с ним и с Колей. Много хороших воспоминаний оставит в нас наше житье вместе.

До свиданья, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

122. Чайковский - Мекк

Clarens,

24 марта/5 апреля 1878 г.

Получил сегодня Ваше письмо, милый друг мой, и как всегда прочел его с наслаждением. Отвечу Вам прежде всего на вопрос, касающийся известного дела. Брат Анатолий пишет мне, что, прежде чем дать обстоятельный ответ, он хочет поговорить с сведущими людьми о процедуре развода, и просит меня покамест не начинать решительных действий. На святой неделе мы увидимся с ним в Каменке, и он желал бы приступить к делу, т. е. отнестись к моей жене с вопросом, согласна ли она на развод, уже после обстоятельных переговоров со мной. Я так и сделаю. Вероятнее всего, что Анатолий проездом в Петербург из Каменки остановится в Москве и вступит в личные сношения с моей. женой. Само собой разумеется, что я буду держать Вас au courant [в курсе.] всего, что произойдет по этому поводу. О, как я буду безгранично счастлив, когда эта ненавистная, убийственная цепь спадет с меня!

Юргенсон не виноват в злосчастной судьбе моего скрипичного вальса. В прошлом году, когда я его написал, Фитценгаген обратился ко мне от имени берлинского издателя Leuckardt, чтобы я отдал ему этот вальс и еще виолончельные вариации, причем предложил мне триста марок гонорария. Так как в России спрос на скрипичные и в особенности виолончельные виртуозные пьесы очень невелик, я согласился и поручил Фитценгагену устроить дело. Между тем, Herr Leuckardt потерпел какие-то финансовые неудачи и вследствие их приостановил свою издательскую деятельность. Месяца два тому назад я поручил Котеку сходить к нему и узнать, в каком положении дело. Оказалось, что рукопись моя безмятежно покоится на полке у Leuckardt'a. Так как я ничем не был связан с ним и предложенного гонорария он мне не присылал, то я написал Юргенсону, давно уже просившему у меня эти пьесы, чтоб он их вытребовал из Берлина, а Фитценгагена просил дать знать своему protege, что я отказываюсь от нашего условия. Я имел тем большее основание это сделать, что на вопрос Котека, когда пьесы будут печататься, Leuckardt отвечал: “Не знаю, когда-нибудь”. Таким образом, Юргенсон только теперь приступит к печатанию пьес.

Концерт мой Вы получите раньше, чем он будет напечатан. Я закажу снять с него копию, и эта копия будет Вам доставлена в течение будущего месяца наверное. Сегодня я написал другое andante, более подходящее к сложным двум частям концерта. Первое же составит самостоятельную скрипичную пьесу, которую я присоединю к другим двум скрипичным пьесам, задуманным мною. Они составят отдельный opus, который я доставлю Вам тоже раньше напечатания. Вообще, дорогая моя Надежда Филаретовна, я буду стараться всячески, чтобы все новые пьесы мои попадали к Вам раньше, чем в печать. Не хотите ли Вы, чтоб я поступал таким образом: как только пьеса или ряд пьес готов и написан начисто, я буду их посылать Вам, а Вы, приказав их списать, оставите у себя копию, а рукопись будете отсылать к Юргенсону? Я бы и сам мог списывать, но, во-первых, мой почерк очень плох, т. е. неразборчив, а во-вторых, так, как я предлагаю, будет короче.

Сегодня концерт можно назвать уже вполне конченным. Завтра я с жаром примусь за партитуру и хочу уехать отсюда, не имея уже в перспективе этой работы. Летом же я буду писать исключительно маленькие пьесы для фортепиано, скрипки и пения. Это будет нечто среднее между отдыхом и работой.

Боюсь только, что в Каменке мне не очень-то удобно будет писать. Я просил сестру устроить мне помещение по возможности удобное для работы, хотя бы и где-нибудь вне их дома.

Вы вполне угадали истину, друг мой, касательно хандры брата Анатолия. Он влюблен, и на этот раз очень серьезно. Он сделал мне полнейшее признание. Мне приятно знать причину его меланхолического настроения, но, с другой стороны, я не могу не беспокоиться о нем. Предмет его любви девушка, соединяющая в себе бездну условий для самой блестящей партии. Она красавица, богата и вдобавок обладает чудным голосом и в настоящее время заставляет о себе много говорить в Петербурге. Вы, вероятно, или слышали или читали о ней. Мне нет надобности скрывать ее имя от Вас; она называется А. В. Панаева. Анатолий видится с ней беспрестанно и часто бывает в доме ее родителей. Она ничем не дала ему почувствовать, что отличает его преимущественно из толпы своих обожателей. Вообще по всему, что он мне пишет, для меня очевидно то, что у него очень мало шансов на согласие ее сделаться женой брата. Да я не знаю, следует ли желать этого. Я ее не знаю и не могу судить, есть ли в ней данные для супружеского счастья. Но меня пугает, что она знаменит ость, что она если и согласится выйти замуж за брата, то будет беспрестанно давать ему чувствовать всю цену своей снисходительности к его скромному положению. Я очень рад, что увижусь на святой с Толей. В тайне души, несмотря на его уверения, что он только теперь полюбил настоящим образом, я надеюсь, что это увлечение менее серьезно, чем он думает. В сущности, Толя самый влюбчивый человек в мире, и, как все подобные люди, при каждой новой страсти он уверяет, что она последняя и настоящая.

Я перечел очень многое в Некрасове и... простите меня, друг мой, остался при прежнем мнении. Даже нет! я получил о нем еще худшее понятие. Некогда, в молодости, я любил его стихотворения первого периода: “Тройку”, “Огородника” и т. д. Теперь и эти пьесы утратили для меня всякую прелесть. Некрасов, разумеется, человек с талантом, но это не художник. В каждой его пьесе я читаю между строк, как он хлопочет о своей популярности, как он упорно добивается значения заступника и друга народа. В своих последних предсмертных стихотворениях он трогает меня не силою своего творчества, а своими страданиями. И тут он не слезает со своего любимого конька. Он беспрестанно упрекает себя в своей бесполезности для народа, в том, что он ничего не сделал для улучшения его быта. Он плачется, что народ не признает его своим защитником, но все это говорится таким тоном, каким кокетка уверяет своего обожателя, что она лишена всяких прелестей, только для того, чтобы тот стал ей доказывать противное. Некоторые из его последних пьес просто невыносимо скучны, до того цель его сатиры мелка, пошла и ничтожна. Укажу, например, на пьесу “Юбиляpы и Триумфаторы”.В ней Некрасов глумится над русским обжорством, смеется над разжиревшими коммерсантами, изображает в смешном виде глупых генералов, разорившихся князей, модных щеголей, и все это очень дубоватыми стихами, а главное, с юмором самого низменного свойства. В каждом номере жалкого “Развлечения” можно найти пьесы, не уступающие по силе художественной красоты “Юбиляpам и Триумфаторам”. Что касается “Русских женщин”, то я предпочел бы обстоятельный прозаический рассказ о поездках в Сибирь этих двух действительно чудных женских личностей стихотворному произведению Некрасова, которое как поэтическое произведение все-таки слабо, несмотря на привлекательность его героинь. Почему ему понадобились тут стихи? Как хотите, а иркутский губернатор, в форме стиха сообщающий княгине Волконской приказание государя императора удержать княгиню от дальнейшей поездки, несколько комичен. Вообще и в самом выборе героинь Некрасов опять-таки поддался своей слабости слыть за свободномыслящего человека. Это не непосредственные проявления творчества. Ведь если он хотел воспеть женское самоотвержение, то ему не нужно было так далеко ходить за образцами. И помимо жен декабристов можно найти примеры высоких женских добродетелей. Но декабристы? - это так интересно, это сообщает пьесе характер такого смелого протеста против политического угнетения!

В заключение скажу еще, что очень трудно найти в Некрасове текстов для музыки. Несмотря на все мое нерасположение к его творчеству, я все-таки не могу отрицать его таланта. “Мороз Красный Нос” мне нравится; “Забытая деревня” - в своем роде chef-d'oeuvre. Но во всем этом для музыки нет материала. А ведь это очень знаменательно. В сущности, стихи и музыка так близки друг к другу!

Вы не сердитесь на меня, дорогая моя, за назойливость, с которой я оспариваю Ваше мнение о Некрасове? Не сердитесь, я надеюсь, и за мою попытку обратить Вас в поклонницу Моцарта? Как мы ни близки с Вами духовным родством, но в некоторых подробностях мы можем радикально расходиться, нисколько не ослабляя силу нашей дружбы; не правда ли? Я очень люблю немножко поспорить, не горячась, не сердясь, тихо, спокойно. Но роль заступника я предпочитаю роли хулителя. Mate жаль, что, когда я в первый раз говорил с Вами о Некрасове, я слишком резко напал на него как на человека. В сущности, мне известно только то, что он жил богато, роскошно, ездил в великолепной коляске с огромной собакой (я часто встречал его в Петербурге), выигрывал и проигрывал сотни тысяч, был влиятельным членом Английского клуба. Все это, конечно, не мешало ему быть превосходным человеком. Но как-то странно думать, что поэт, проливавший слезы о народе и глумившийся над богатыми классами, был человек хорошо живший и не пренебрегавший роскошью. Одно несомненно: бедный Некрасов последние два года жизни терпел невыносимые физические страдания. Если у него и были слабости, то своими страданиями он искупил их.

До свиданья, добрый, горячо любимый друг.

Ваш П. Чайковский.

123. Мекк - Чайковскому

Москва,

24 марта 1878 г.

1878 г. марта 24 - 25. Москва.

Мне также невесело на душе, мой милый, бесценный друг. Есть у меня личное горе, и беспокойство и общее бедствие - предстоящая война - тяготят сердце и наводят тоску. Если бы еще быть уверенным, что мы поколотим англичан, тогда что делать, можно бы для этого и жертвы принести, ну, а если к Англии присоединится Австрия, тогда все-таки наше положение будет тяжело, а по последним заграничным известиям очень похоже на то, что Австрия присоединится к Англии. Как трудно однако дипломатическому деятелю оставаться вполне честным человеком. Вот Андраши; как человек он очень честен и симпатичен, как политик - отвратителен, действует не по абсолютным правилам честности и прямоты, а глядя по обстоятельствам. Гадко! Вот и теперь все увертывается прямо высказать свои желания и стать в определенное положение, и хотя наши газеты уверяют, что миссия графа Игнатьева в Вену не потерпела неудачи, но привычным чутьем чувствуешь, что она н e имела и удачи: в самом тоне разуверений, puisque c'est le ton qui fait la musique [так как тон делает музыку.], слышится это. Но я, впрочем, очень много рассчитываю на нашего Горчакова. Он хотя и подчиняется рыцарской политике, но ведет ее все-таки очень умно и предусмотрительно.

Что касается Вашего мнения, друг мой, что больший размер контрибуции мог бы послужить нам во вред, то мне кажется г что в данном случае Франция и Германия не могут служить примером, потому что ни Турция не имеет тех средств развития интеллектуального и экономического, при которых Франция так быстро оправилась от войны, ни в России не настолько далеко-ушли промышленность и торговля, чтобы прийти к застою. Правда, что гораздо благотворнее, чем контрибуция, подействовал такой факт, который я почерпнула из статистических сведений Мануфактурного департамента (есть у нас такой? Если бы я была во Франции, я бы сказала: du Miniestre de commerce [министерство торговли.], но у нас, кажется, нет такого министерств а, а есть что-то вроде департамента, но это все равно откуда, mais c'est authentique [но это достоверно.]), и от факта я пришла в восторг, потому что в нем-то вся причина нашего финансового положения, нашего экономического благосостояния и всяческой силы, а факт этот есть. тот, что в нынешнем году, несмотря на войну, наша отпускная торговля превысила ввозную; наконецто! Это такое движение вперед, такой задаток хорошего будущего, что я просто не нарадуюсь. Конечно, это лучше всяких контрибуций, потому что это сила в самих себе. Если бы теперь придумать как-нибудь увеличение народонаселения посредством переселений, колонизации, о, тогда Россия какая бы стала могучая! И как нехорошо такое размещение человечества на земном шаре: в Индии люди так скучены, что с голоду мрут, а у нас на громадных пространствах есть полнейшее безлюдие. Как жаль, что нельзя разводить людей искусственно, как рыб; тогда бы людям не надо было и жениться, а это было бы большое облегчение. А как теперь распространилось это искусственное-разведение рыб; даже у нас в России в ходу.

Как мне жаль, дорогой мой друг, что я никак не могу войти во вкус, что касается Моцарта. Все, что Вы пишете об его характере, совершенно слышно в его сочинениях и видно в выражении лица на портретах. Его музыка вся звучит этою незлобивостью, этою беззаботностью, но, милый мой, ведь это-то мне и не по характеру: я люблю глубину, силу, величие, следовательно, не могу любить ничего поверхностного, объективного, водянистого, ничтожного. Такие натуры могут быть приятны только в самых легких сношениях и на меня не производят впечатления, так же как и их сочинения. Из желания короче познакомиться с ним, т. е. с Моцартом, я эти дни играла в две и в четыре руки его сонаты, фантазии, квартеты и квинтеты и... извините, милый друг, не в состоянии была докончить ни одной пьесы. Он так всем доволен, так невозмутимо весел, что меня это возмущает. Знаете ли, что-такая непроходимая доброта, такое полное отсутствие всякого протеста есть только признак полнейшего ничтожества. Я люблю эту доброту и нежность чувств Шумана, доходящие в нем до “Bittendes Kind” и “Puppenwiegenlied [Названия произведений Шумана.], потому что вместе с этим в нем слышишь такое неудовлетворение жизнью, такие запросы, такую-жгучую тоску, в которых видишь глубокие свойства человека. Тот, кто способен сильно чувствовать и много понимать, может быть добр, но не может быть весел. Простите, дорогой мой, за такое отношение к Вашему идеалу, и пусть Вас никогда не шокируют наши разногласия, потому что я реалистка, Вы идеалист, и именно в этом пункте мы всегда расходимся. Вы поклоняетесь Моцарту, потому что он идеальный художник, а я не знаю толка в тех идеалах, которые должны быть совершенством, да еще отвлеченным. Такому идеалу я предпочту простого настройщика фортепиан, потому что тот, по крайней мере, делает дело, от его музыки, так же как и от музыки Моцарта, ни один фибр человеческой души не дрогнет высоким чувством, но он делает то, что необходимо, исполняет свое назначение, тогда как назначение такого искусства, как музыка, гораздо выше того,. чем приятное щекотание уха под стакан старого бургонского. Вы указывали мне на его “Дон-Жуана”, т.е. на партию Донны-Анны в этой опере. Я скажу, как Вы сказали мне о Бетховене (что и у него есть слабые места), что и у Моцарта есть хорошие места. Нет такого хорошего композитора, у которого не было бы и дурных сочинений, и нет такого дурного, у которого не попадалось бы что-нибудь и хорошее; определяется же его характер преобладающими свойствами. Теперь моя очередь просить у Вас прощения в том, что я так распространилась о Моцарте, но я хотела бы оправдать перед Вами свое отношение к нему, хотела бы, чтобы Вы поняли, что я во всех своих вкусах верна своей натуре и своим понятиям. Еще я также, в свою очередь, скажу, что я удивляюсь, как это человек, который сам написал такую потрясающую, схватывающую вещь, как первая часть Четвертой симфонии fa mineure, может восхищаться Моцартом? Знаете, мой бесценный, что в Вас есть странное противоречие-натуры со вкусами; да, впрочем, это понятно: одно есть природа другое - воспитание. Ваша музыка производит такое глубокое впечатление, и в то же время Вы восхищаетесь этим эпикурейцем Моцартом. Скажите мне, содрогнется ли душа преступника от музыки Моцарта? Нисколько, напротив, он найдет в ней как бы оправдание себе. А от Вашей... он заплачет! А сознаете ли Вы, что это значит? Боже мой, ведь это словами и объяснить нельзя. Да, впрочем, разве ж можно проводить параллель между Вами и Моцартом. Надо перестать, а то я могла бы говорить три дня.

25 марта.

Благовещение.

Меня очень радует, дорогой друг мой, Ваше намерение продолжать свою деятельность в Московской консерватории: Вы делаете там великое дело, и заменить Вас положительно некем. Дай бог, чтобы здоровье и силы позволили Вам исполнить Ваше намерение. О Вашей антипатии к занятиям барышень в консерватории я слыхала прежде и вполне сочувствовала ей в общем смысле, и лично в Вас мне это чрезвычайно нравится, потому что в этом я вижу, что в деле искусства Вы не подкупаетесь ничем, ни даже барышнями, тогда как в то же время слыхала, что есть профессора, которые ухаживают за ними. Какая гадость! Вообще нравственность в консерватории такова, что я не только дочери, но и сына не отдала бы туда.

На каком языке сочинение Отто Яна о Моцарте? Я не читала его. Его G-moll'ного квинтета я также не нашла для четырех рук. Вообразите, Петр Ильич, что я не могу достать биографии музыкантов. Я хотела прочесть о Chopin и нигде не могу достать, так что только в автобиографии Georges Sand я нашла о нем кое-что. Вот отвратительный характер был; да это также в музыке слышно. Как я рада, что Ваше здоровье лучше, мой милый друг, что обмирания сердца прошли; зато меня в настоящее время они совсем замучили. Погода у нас очень приличная, сегодня в особенности веселый день, солнце светит ярко, греет горячо, очень хорошо. Вчера в музыкальном журнале “Нувеллист”, изд. Бернарда, я прочла опять об Вас, что Вы начали писать оперу “Евгений Онегин”, которую предназначаете исключительно для исполнения в Московской консерватории, что нездоровье заставило Вас на время прекратить свои занятия, “но что. слава богу, наш даровитый композитор поправляется”. Как мне приятно это читать. Во вторник последний концерт Музыкального общества в пользу фонда. Говорят, продажа билетов идет очень плохо. Наша публика не очень щедра. В этом собрании назначены к исполнению: увертюра Тангейзера, тройной концерт Бетховена для фортепиано, скрипки и виолончели, с Ник[олаем] Григ[орьевичем], и Ваша музыка к “Снегурочке”, и затем прощай надолго хорошая музыка! Я-то не забуду тебя, а услышу ли еще, про то бог знает!

Рубинштейн в прошлый четверг играл в Петербурге в пользу Красного креста, должно быть, Ваш концерт, потому что так предполагалось, а рецензии еще нет, и после этого концерта представлялся императрице, а потом обедал, вероятно, по-домашнему у великого князя Константина. Сегодня у нас в Москве приезжает великий князь Михаил; город убран флагами, вид вполне праздничный.

Мне говорил Данильченко, также Ваш бывший ученик, с которым я играю с виолончелью, что Бродский уходит из консерватории на место младшего преподавателя в Венскую консерваторию, а на место его как будто бы...как Вы думаете, кого?... Это очень смешно... Безекирский!.. Но имеет вероятие потому, что в это время Безекирский ухаживал за Ник[олаем] Григ[орьевичем], ну, а Вы знаете, как он на это ловится.

Вот не люблю я этого человека, Безекирского, - хитрец и нахал. Зато есть другой скрипач оперного оркестра, Кламрот, которого я очень люблю, - отличный музыкант и такой скромный, деликатный. Очень симпатичный также скрипач, который со мною играет, - Бабушка; он Пражской консерватории, очень хороший исполнитель и человек, который с каждым годом совершенствуется в игре. Он замечательно хорошо исполняет всякую характерную музыку, хотя сам очень ровного, невозмутимого характера; он чех, но обладает спокойствием немца.

Читали Вы, Петр Ильич, что в Венгрии запретили нашей русской пианистке, которую Вы знаете, Тимановой, дать концерт? Теперь она играла в Париже, и с большим успехом.

Скоро Вы приедете в Россию, мой бесценный друг, на родину, в эту милую Киевскую губернию. Ах, как я люблю те места и как я буду рада, когда Вы будете находиться там: письма наши друг к другу будут доходить скорее. Не получили ли Вы письма от Анатолия Ильича об известном деле?

Как идет повесть Модеста Ильича? При дурной погоде он имеет больше времени писать.

Теперь так много говорят о войне, что маленький, двухлетний сын моей Саши ходит ко всем и спрашивает: “хось вону?” (хочешь войну?). Он презабавный, этот мальчик; только что начинает говорить, но чрезвычайно понятлив и все замечает, что говорят другие. Подхватил теперь слово “девица” и уверяет, что он девица, а мама - мальчик; такой потешный.

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем

Вас любящая

Н. ф.-Мекк

124. Чайковский - Мекк

Clarens,

28 марта/9 апреля 1878 г.

Дорогой и милый друг мой! Пишу Вам в состоянии полнейшего окоченения от холода и сырости. У нас было два чудесных дня. Удивительно хорош этот уголок Швейцарии при ясном: небе и теплом весеннем солнце. Не налюбуешься достаточно на эти чудные горы, столь разнообразные в своих формах. На полях и в лесу появилась масса чудесных цветов, и третьего дня мы сделали одну из самых восхитительных прогулок в окрестностях Aigl'я, в лесу, усеянном мириадами весенних цветов. Но вчера вечером опять подул северный ветер, опять целый день идет сегодня дождь, и густой туман стоит над озером. Скучно. Но нет худа без добра. Благодаря дурной погоде я с таким рвением занялся инструментовкой концерта, что дня через три все будет готово. Через месяц, никак не позже, копия с этого концерта будет в руках у Вас.

Чем-то кончится наша распря с Англией? Льщу себя надеждой, что наше правительство не сдастся и не оскорбит нашего народного чувства уступками ненавистным врагам. Но до чего нас единодушно ненавидит вся Европа! Казалось бы, где, как не в маленькой, нейтральной стране, быть справедливости и беспристрастию? А между тем, “Journal de Geneve”, который составляет мое ежедневное чтение, и все другие швейцарские газеты, которые мне случалось иметь в руках, и те вторят Англии, восхищаются циркуляром Сальсбери, требуют, чтоб Россия уступила. Уж я не говорю о Франции. Там вся пресса горячится против нас почти не меньше английской. Ни одной французской газеты нельзя в руки взять, чтобы тотчас не отбросить ее с омерзением. Я имел несколько очень приятных известий о моих сочинениях в последнее время. “Фpанчeска” в Петербурге имела большой успех; не меньший успех имел и концерт в исполнении Рубинштейна. С другой стороны, меня уведомляют, что Бюлов с большим успехом играл мои вариации в Дрездене.

Вчера вечером по просьбе брата я играл по черновым рукописям “Онегина”. Мне было чрезвычайно приятно заметить, что. сцена Татьяны с письмом произвела на него сильное впечатление. Увы! я не могу рассчитывать, что и на публику сцена эта будет действовать так же. Кто будет петь Татьяну, если опере моей суждено будет идти на большой сцене? Где я найду артистку, которая могла бы передать всю чарующую прелесть пушкинской героини? Консерваторское исполнение меня менее пугает. Тут ансамбль выручит слабости отдельных исполнителей. Но в казенных театрах, где все держится на успехе той или другой примадонны и где почти никогда не бывает хорошего ансамбля, опера моя должна погибнуть, если не явятся личности, сколько-нибудь подходящие. Если б М-llе Панаева, та самая, в которую влюблен брат, могла поступить на сцену, то, по уверению братьев, лучшей Татьяны и выдумать нельзя. Увы! ее папаша считает позорным для нее быть артисткой по ремеслу. Что касается всех остальных известных мне примадонн русских, то ни одной из них я не могу допустить в роли Татьяны.

Я постараюсь устроить, чтобы для Вас, мой добрый друг, описали клавираусцуг “Онегина”, если Вы хотите иметь его раньше, чем он будет напечатан. Он уже гравируется.

Будьте здоровы.

Ваш П. Чайковский.

Милочке - нежный поцелуй.

125. Чайковский - Мекк

[Кларенс,]

30 марта/11 апреля 1878 г.

Получил Ваше письмо и перевод, дорогой друг. И за то и за другое примите мою глубокую благодарность.

Отчего Вы в таком мрачном состоянии духа? Отчего Вы пишете, что опасаетесь не услышать более никогда хорошей музыки? Значит ли это, что Вы больны и опасаетесь усложнения болезни? Или причина Вашей тоски независима от здоровья? Я, конечно, не прошу у Вас сообщать мне причину Вашей горести, если этого нельзя. Но я бы хотел знать только, временная ли, скоропреходящая эта неприятность или глубокая и непоправимая. Все эти вопросы меня весьма беспокоят. Грустно ощущать свое полное бессилие принести близкому страждущему человеку существенное утешение.

Вы пишете, что страдаете теми замираниями, которые и мне так знакомы. Вам не будет смешно, если я рекомендую Вам два хороших средства? Я очень плох по части медицины и никогда не возился с докторами, но это болезненное проявление нервности мне очень знакомо. Если эти замирания и жгучая боль под сердцем не сопряжены с другими сложными признаками, если Вы уверены, что страдания Ваши происходят исключительно от нервного расстройства, то не пренебрегите моим средством. Оно меня всегда облегчало. Прежде всего, не. нужно лежать, а ходить, и по возможности при открытых окнах, не опасаясь легкой простуды, если Вы легко простужаетесь, ибо лучше тысяча насморков, чем одно замирание. Во-вторых, следует прикладывать к сердцу компрессы из холодной комнатной воды. В-третьих, и это самое главное, нужно выпить большую рюмку хорошего вина, преимущественно испанского, т. е. хереса, мадеры, малаги или же портвейна. Если Вы не переносите вина, то достаточно будет для Вас полрюмки или даже меньше. Ручаюсь Вам, что Вы не раскаетесь, испытавши мое средство. Правда, что это только паллиатив, но ведь от нервных болезней нет радикальных средств. Я в этом уже давно убедился, и теперь более, чем когда-либо. Даже самая строгая гигиена бессильна против нервов, ибо гигиена не может нас уберечь от разных сюрпризов, устраиваемых нашим фатумом в виде всякого рода огорчений.

Мне очень, очень горько думать, что Вы страдаете, и что я так мало способен помочь Вам и утешить Вас. С нетерпением буду дожидаться дальнейших известий от Вас и лелеять себя надеждой, что расстройство Ваше временно.

Мы доживаем последние дни в Швейцарии. Я уеду отсюда без особенно большого сожаления по причине непогоды, упорно преследовавшей нас в течение пяти недель. Предстоящее возвращение в отечество внушает мне тоже смешанное чувство радости и беспокойства. Я уже, впрочем., писал Вам, в чем радость и в чем беспокойство.

Повесть Модеста подвигается, и чем дальше, тем лучше она делается; план его уясняется, личности приобретают более рельефа. Я надеюсь, что к осени она будет кончена. Повесть эта написана если не под непосредственным влиянием Льва Толстого, то очень родственной ему манерой. Она более богата тонким анализом, чем сильным и многосложным действием. Вчера я получил утешительное письмо от Анатолия. Его страсть несколько поуспокоилась, и тому есть причины, которые он обещает сообщить мне в предстоящее наше свидание.

Модест завтра поедет в Лион с своим воспитанником. Там живет известный специалист по части воспитания глухонемых, некто Гугентоблер, у которого он целый год приготовлялся к своей теперешней деятельности. Вернется он через три дня, и вскоре после этого мы поедем в Вену, где я думаю пробыть один день. На страстной неделе во вторник или в среду я думаю быть в Каменке.

Сегодня я окончил концерт, т. е. вполне так, что теперь несколько времени могу отдыхать. Раньше Каменки я уж не стану приниматься ни за какую работу. Если Вам вздумается, дорогая моя, написать мне в Вену, то я буду очень счастлив. В противном случае буду ждать Ваших несказанно милых для меня писем в Каменке (адрес: Фастовская желез. дорога, Киевская губерния, ст. Каменка). Сию минуту явился ко мне один русский посетитель, и я тороплюсь окончить письмо. Мне очень хотелось поговорить с Вами о Моцарте. Откладываю до завтра.

Ваш П. Чайковский.

Отто Ян (Otto Jahn) имеется только на немецком языке. Я опишу Вам завтра курьезное впечатление, которое произвел на меня посетитель.

126. Чайковский - Мекк

[Кларенс,]

Суббота, 1/13 апреля 1878 г,

Когда я дописывал мое последнее письмо к Вам, дорогая Надежда Филаретовна, дверь моей комнаты отворилась и с громким вопросом: “Петр Ильич дома?” вошел один наш почтенный соотечественник, отставной генерал Шеншин, которого я немножко знал в Москве. Я так отвык от гостей, так мало видался с этим господином, так мало ожидал его увидеть, что сначала не узнал его. Его превосходительство прежде всего выразил свое удовольствие видеть меня здоровым. Однако ж это было сказано таким тоном, как будто он испытывал в ту минуту, как говорил свое приветствие, маленькое разочарование. Он, вероятно, считал меня если не вполне сумасшедшим, то слегка тронувшимся, как об том говорилось в газетах. Ему хотелось набрать материала для рассказов о свидании на чужбине с помешавшимся соотечественником, и вдруг этот соотечественник оказывается здоровым! Затем генерал сел, и из уст его полились потоком речи, из коих каждая была глупостью, непоследовательностью, возмутительною плоскостью. Он только что приехал сюда прямо из Москвы и испытывает невыразимое счастье, очутившись так далеко от проклятой тpущобы. Он бы желал жить и умереть подальше от России. Он раскритиковал в пух и прах нашу политику. Англичане, по его мнению, правы. Мы поступаем бесчестно относительно Европы. Ведь мы дрались за славян? - Следовательно, брать Каре, Батум и контрибуцию подло. Все это одно мошенничество и афера для разных поставщиков, интендантов и т. д. и т. д. Я молчал и старался своим мрачным выражением лица дать почувствовать генералу, что буду рад, когда он возьмется за шляпу и перчатки. Вы думаете, он смутился? Нисколько. “Нет, батенька, я от Вас не уйду, пока Вы не сыграете мне что-нибудь новенького”, сказал он. Чтоб ценою этого отделаться от него, я даже сыграл ему какой-то вздор, и тут он не ушел. Я, наконец, говорю ему, что должен закончить одно нужное письмо, и ухожу в другую комнату. Он позволил мне докончить письмо, но остался ждать меня. Генерал ушел от меня не прежде, как стемнело, когда я, наконец, перестал отвечать на его вопросы. В заключение он просил меня посещать его и его супругу, и сказал это в совершенной уверенности, что я глубоко польщен его приглашением. Для чего он у меня был? В Москве он никогда не был у меня. Почему ему захотелось меня видеть? Непонятно. Теперь я Вам скажу, как я с ним познакомился. Генерал этот занимается отдачей денег взаймы за крупные проценты, и я когда-то по рекомендации общего знакомого занимал у него небольшую сумму. Все наши отношения заключаются в этом денежном обязательстве. И тем не менее, его превосходительство посетил меня здесь, на чужбине, с таким видом, как будто мы друг без друга жить не можем.

Ужасно раздражило и обозлило меня его посещение. Это было предвкушение всех тех неизбежных встреч и столкновений с людскою пошлостью, которые предстоят мне в России и от которых не убережешься, против которых есть только одно средство - бежать. Пока он, сидя у меня, болтал свой вздор, я внутренне давал себе клятву впредь в подобных случаях быть грубым, дерзким и прямо просить оставить меня в покое. И тут-то я вполне оценил, как благодетельно было для меня все это полугодовое пребывание вдали от всякого рода знакомых, в совершенной безопасности от их наглого вторжения. Вообще только позднее я пойму всю цену той свободы, которою я здесь наслаждался. Но довольно о генерале.

Теперь еще раннее утро. Мне сегодня плохо спалось, и, потерпев неудачу в попытке хорошо заснуть, я встал, сел к окну и стал писать Вам. Какое чудное утро! Небо совсем чисто. На вершинах гор противоположного берега только гуляют легкие, безопасные облачка. Из сада доносится щебетание массы птичек. Dent du Midi обнажена и красуется в полном блеске солнечных лучей, играющих по ее снеговым вершинам. Озеро тихо, как зеркало. Что это за прелесть! И не досадно ли, что теперь только, почти накануне отъезда, погода делается так хороша!

Брат отложил свою поездку в Лион до понедельника. Вернется он в среду, а в четверг мы поедем в Вену. Завтра, на прощанье, хотим посетить gorges du Trient.

Я хотел по поводу Моцарта сказать Вам следующее. Вы говорите, что мой культ к нему есть противоречие с моей музыкальной натурой, но, может быть, именно оттого, что в качестве человека своего века я надломлен, нравственно болезненен, я так и люблю искать в музыке Моцарта, по большей части служащей выражением жизненных радостей, испытываемых здоровой, цельной, не разъеденной рефлексом натурой, успокоения и утешения. Вообще мне кажется, что в душе художника его творящая способность совершенно независима от его симпатий к тому или другому мастеру. Можно любить, например, Бетховена, а по натуре быть более близким к Мендельсону.

Что может быть противоположнее, как Берлиоз-композитор, т. е. крайнее проявление ультраромантизма в музыке, и Берлиоз-критик, сделавший себе кумира из Глюка и ставивший его выше всех остальных оперных авторов? Может быть, тут именно проявляется то притяжение друг к другу крайних противоположностей, вследствие которого, например, высокий и сильный мужчина по преимуществу склонен влюбляться в женщин маленьких и слабых, и наоборот. Знаете ли Вы, что Шопен не любил Бетховена и некоторых сочинений его не мог слышать без отвращения? Это мне говорил один господин, знавший его лично.

Вообще я хочу сказать, что отсутствие родства натур между двумя художническими индивидуальностями не исключает их взаимной симпатии.

Кстати о Шопене. Вы спрашиваете, где можно достать его биографию. Сколько мне известно, о нем есть только одна книга: Листа. Она напечатана на французском языке. Вы можете также найти у Юргенсона собрание статей Христиановича, из которых одна, посвященная Шопену и печатавшаяся когда-то в “Русском вестнике”, имела в свое время громадный успех. Сколько помнится, статья написана недурно. Нельзя ли Вам устроить, чтобы Пахульский, Данильченко и три других ученика консерватории разучили бы для Вас G-moll'ный квинтет Моцарта, столь страстно мной любимый?

До следующего письма, беспредельно любимый мной друг. Я надеюсь, что Вам лучше, что Вы покойнее. Будьте счастливы и здоровы.

Ваш П. Чайковский.

127. Мекк - Чайковскому

Москва,

31 марта 1878

1878 г. марта 31 - апреля 4. Москва.

Сейчас получила Ваше письмо, бесценный друг мой, и так как в настоящую минуту у меня есть свободное время, то я и хочу воспользоваться им, чтобы побеседовать с Вами, дорогой мой. Скажу прежде всего о том, что Вас беспокоит: о любви Анатолия Ильича. Мне очень приятно, что я могу сказать Вам, что выбор его пал очень удачно; я не знаю лично Александры Валерьяновны Панаевой, но очень хорошо знаю ее отца, дядей и все семейство Панаевых. Ее отец Валерьян и брат его Ипполит Панаевы были товарищи по институту моего мужа и все свое состояние составили у него на постройке Курско-киевской железной дороги. Мать М-lle Панаевой недалекая и довольно пустая, но добрая женщина, но отец ее, дядя и их жены прекраснейшие люди. Из них я особенно коротко знала дядю ее Кронида, и как слышу теперь от него идущий отзыв, что М-lle Панаева очень хорошая девушка. Я не думаю, чтобы ее успехи как не renommee de profession [профессиональной знаменитости] могли ее испортить. В ее положении такая известность есть побочный предмет, не входящий в программу ее жизни, следовательно, и чваниться им она не может. Что касается ее состояния, то едва ли можно ее считать богатою невестою, потому что состояние ее отца сильно расстроилось таким обстоятельством. В Петербурге несколько лет назад продавалась с аукциона земля участками на Адмиралтейской площади. Валерьян Александрович увлекся проектами о выгодности покупки этой земли и эксплуатировании ее и купил большой участок за большие деньги, в предположении возвести там огромные постройки и получать большие доходы, а теперь, когда проект построек и планы готовы, приступлено к постройке и потрачено на все это много денег, казна не позволяет ему строить, потому что проектированное им здание было бы выше Зимнего дворца, не в нравственном, а в архитектурном отношении; но ведь Вы знаете это чиновничье самодержавие у нас: нельзя, и суда нет. То этим случаем и к тому же долгою болезнью Валер[ьяна] Александровича] состояние его совсем расстроилось. За двумя дочерьми, которые раньше вышли замуж, он дал по семидесяти пяти тысяч приданого, а за Алекс[андрой] Валер[ьяновной] полагают, что он не может их дать. Но, во всяком случае, a part tous raisonnements [помимо всех соображений], я думаю, что Анатолий Ильич имеет много шансов быть принятым comme aspirant [как претендент], а так как эта девушка и все семейство очень достойные люди, то и a la bonne heure! [в добрый час!] Вы можете подумать, дорогой мой Петр Ильич, что я большая поклонница браков, то для того, чтобы Вы ни в чем не ошибались на мой счет, я скажу Вам, что я, наоборот, непримиримый враг браков, но когда я обсуждаю положение другого человека, то считаю должным делать это с его точки зрения.

Очень, очень благодарю Вас, мой дорогой, за предложение мне устроить возможность скорее получать Ваши сочинения, и способ, предлагаемый Вами, я нахожу очень хорошим и удобным, но я все-таки должна от него отказаться по той причине, что если я буду посылать Ваши рукописи Юргенсону, то это даст ему возможность отчасти догадаться о наших сношениях, и тогда это станет известным всему консерваторскому кружку и Рубинштейну, а я этого очень бы не желала, потому что в таком мире, как музыкальный вообще и консерваторский в особенности, это возбудило бы массу интриг и навлекло бы нам кучу неприятностей. Чем больше узнаю я этот музыкальный мир, тем больше разочаровываюсь в нем и тем больше ценю и люблю Вас, мой несравненный друг, теперь Вы один для меня составляете тот sanctuaire [святилище], в котором человек может свободно чувствовать, стремиться возвышаться, не ударяясь о зависть, злобу, пошлость. О других же можно сказать, что если они сладко поют, то горько угощают, и это все под покровом музыки, этого божественного искусства; ничего у людей святого нет! Но я отвлеклась от дела. О том, что Вы не можете переписывать, и речи быть не может, потому что Вы мне же нужны для чего-нибудь больше, чем это. При всем этом самым лучшим было бы то, чтобы Юргенсон скорее печатал Ваши сочинения; когда я ему заказывала напечатать Ваши переложения, он очень скоро это сделал. Во всем, что Вы говорите о Некрасове, я все-таки слышу то же созвучие наших душ, которое почти во всем существует между нами. Наши способности чувствовать и симпатии совсем одни и те же, только применения их различны, и это потому, что мы неодинаково прожили жизнь: Ваша не разъяснила Вам того, что мне моя. Меня чрезвычайно радуют успехи Ваших сочинений, дорогой мой друг. Вы говорите мне, что Вы не желаете кланяться для распространения Ваших сочинений за границею.

Да разве я этого могу желать в Вас, которого я так люблю, - сохрани бог. Как артиста, как человека я ставлю Вас неизмеримо выше таких мер, но я желала бы, чтобы Ваши сочинения побольше пускались в ход издателем, т. е. побольше продавались бы за границу, и если надо, то с некоторою уступкою в цене.

Мои проекты на лето еще не установились, но, во всяком случае, я поеду в начале июня в Браилов, пробуду некоторое время там и оттуда за границу, но вот именно время этого пребывания в деревне и выезда оттуда еще не определено. Ваше предположение, милый друг, что я так детально занимаюсь делами своей железной дороги, ошибочно. Специально ею занимается мой сын Володя, но под главным распоряжением моим, а Браиловым детально и вполне занимаюсь я; мы так разделили с сыном наши дела. После мужа мне остались очень запутанные и затруднительные дела, так что без всякой помощи я не могла бы справиться с ними. Поэтому я выбрала соопекунами к себе моего сына Володю и брата Александра, но главные распоряжения потому сосредоточиваются во мне, что я и опекунша малолетних детей моих и участница во всех делах, оставленных моим мужем. Вы, вероятно, читали о выстреле, сделанном г-жею Засулич в Трепова? Первого апреля это дело разбиралось в Окружном суде, и присяжные заседатели вынесли г-же Засулич... оправдательный вердикт?! Я недоумеваю, потому что хотя поступок Трепова с осужденным Боголюбовым возмутителен, но тем не менее предоставлять каждому частному произволу расправу за действия других, мне кажется, не следует. Прилагаю Вам здесь, друг мой, описание того, что последовало по ее оправдании, и передовую статью “Московских ведомостей” по поводу этого оправдания; я вполне согласна с мнением Каткова об этом предмете. Я нахожу, что следовало Трепова судить и осудить за его поступок с Боголюбовым, а г-жу Засулич осудить за самовольную и немножко резкую расправу с Треповым. А вчера у нас в Москве произошел случай. который приятнее действует, чем это либеральное оправдание. Тут дело также в расправе, но это была здравая, прямодушная расправа русского народа с извращенными, циничными понятиями передовых людей. Прилагаю Вам описание и этого случая.

Это письмо я посылаю уже в Каменку, потому что думаю, что там оно вернее Вас найдет. На днях я получила из Парижа много сочинений Lalo, Godard и Lacomb'a и могла сделать при этом очень интересное наблюдение над прогрессом творчества. В этих сочинениях прислано самое первое сочинение Lalo, посвященное его профессору; ну, знаете, это смешно читать его, до такой степени оно мало похоже не только выработкою, но и характером на теперешнего Lalo. Теперь он отличается такими оригинальными ритмами, смелыми гармониями, неожиданными последованиями; первое же сочинение его, названное fantaisie originale (в форме bolero [Болеро - испанский танец.]), не имеет в себе ничего оригинального. Оно построено на таких первобытных основаниях, так наивно сентиментально (что теперь ему уже вовсе несвойственно), вертится все на трех каких-нибудь аккордах, так что смешно даже становится. В таком же роде и с Godard вышло. Теперь его играют очень много в Париже; нынешнею зимою он получил премию пополам с Dubois за свою хоровую симфонию “Tacсо”. Из последних его сочинений очень красив скрипичный концерт. Его музыка совсем другого характера, чем Lalo. Он романтической школы, и в этом характере она имеет самобытность чувства и новизну. Зато третий из них, Lacombe, ну, об этом можно сказать то же, что о Римском-Корсакове: что он хороший контрапунктист и только. Он, должно быть, пианист, потому что пишет сонаты для фортепиано со скрипкой совсем по-фортепианному. Знаете, я из сонат скорее всего узнаю, написаны ли они пианистом или скрипачом.

У нас погода отличная, трава начинает зеленеть. Вы ничего не потеряете, дорогой друг мой, вернувшись в Россию: в настоящее время, должно быть, у нас теплее, чем в Clarens. Милочка очень благодарит за внимание и в свою очередь посылает Handkuss [воздушный поцелуй]. Она все ждет, когда Вы приедете сюда, и она поведет Вас в мой кабинет показывать Вам Ваш портрет. Вообразите, что она препорядочно знает географию, и это только потому, что присутствует при уроках Сони. До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Только что я окончила мое письмо, как мне подали № “Голоса”, в котором я прочла рецензию Лароша, где он очень много говорит о Вас, дорогой мой Петр Ильич; посылаю Вам эту статью. Расскажите мне, пожалуйста, милый друг, кто такой этот Ларош и что он за человек. Я очень люблю читать его критики, потому что в них виден человек образованный и умный, хотя не всегда беспристрастный; я хотела бы знать об нем что-нибудь. Заметьте, Петр Ильич, что Ларош высказывает то же мнение, которое я выразила однажды в одном из моих писем к Вам и которое Вы совершенно отвергли, - это то, что музыка не может выразить всех оттенков и разнообразия чувств так, как поэзия. Ларош говорит также, что “музыка бессильна бороться с поэзиею”. Теперь пока конец концертам. Я говорю: “пока”, потому что на святой готовятся опять. Сию минуту получила Ваше письмо, мой добрый, несравненный друг. Благодарю Вас от глубины души за Ваше участие и внимание ко мне. Так как моя тоска есть следствие нравственных причин, то что же лучше может облегчить ее, как доброе, ласковое слово дорогого человека? Вообще ничто не трогает [окончание письма не сохранилось].

128. Чайковский - Мекк

Clarens,

4/16 апреля 1878 г.

Модест вчера уехал в Лион. Невыразимо пусто, мрачно и грустно сделалось теперь здесь. В комнату его и Коли нет сил войти. А между тем завтра мы увидимся. Что же будет, когда придется расстаться надолго в Каменке?

Завтра в три часа я уеду отсюда не в Женеву, как предполагал, а в Лозанну, где и буду ожидать брата, который приедет вечером. В четверг утром мы едем в Мюнхен и Вену.

Припоминая все шесть недель, проведенные здесь, я не могу не сказать, что, несмотря на дурную погоду, они оставят во мне самые лучшие воспоминания. Трудно представить себе обстановку более благоприятную для моего мизантропического нрава. Мне очень жаль, что здешняя хозяйка так несчастлива, что у нее никогда нет жильцов, но для меня это очень благоприятное обстоятельство. Я мог не без основания воображать себя живущим в своей собственной вилле, так как, кроме нас, здесь жила еще одна больная дама, не выходящая из своих комнат, и больной господин, тоже обреченный сидеть взаперти. Потом чудная местность, великолепная терраса на озеро, отдаленность от другого жилья, все это очень удобно и приятно. Наконец, общество брата и его воспитанника, тишина, возможность без всякой помехи работать, - ах, как я все это ценю.

Сегодня идет целый день дождь, но он уже не сердит меня, потому что природа подарила нас такими чудными тремя днями перед этим, что можно терпеливо перенести хоть несколько дней ненастья. В воскресенье мы ездили a Vernayaz смотреть gorges du Trient.Я их вижу уже не в первый раз, но что это за прелесть, и что за чудная весенняя погода была в этот день! В довершение всего, вечером на небо всплыла луна, и наступила такая чудная ночь, что трудно было решиться идти спать. Мне очень приятно, что накануне отъезда брата природа расщедрилась и наградила нас этим восхитительным днем.

Очень умную книгу читаю я теперь и очень рекомендую Вам прочесть ее, дорогой друг мой. Это “Les origines de la France contemporaine” Тэна. Он излагает поразительно правдивую картину нравов, быта и общественной жизни, как публичной, так и частной, во время первой революции. Книга эта придется очень не по вкусу тем поклонникам первой революции, которые не хотят в ней видеть ничего, кроме торжества великих идей свободы и братства. Мысль Тэна та, что весь смысл и историческое значение революции заключаются вовсе не в борьба за идею, а в борьбе за право собственности. Двигателем революции он признает не стремление добыть расширение политических прав, а желание бедных поживиться на счет богатых. Весь же пышный декорум революции, громкие слова: свобода, братство, равенство - он называет пустым призраком и признает во всем этом лишь смешные и комические стороны. Мысль очень смелая, особенно в устах француза, который без фраз не может обойтись и считает долгом восхищаться своей революцией. Пока вышел только первый, но на днях должен выйти второй том.

Известие об оправдании девицы, стрелявшей в Трепова, производит здесь большую сенсацию. Здешние газеты видят в этом торжество партии нигилистов, а враждебные нам французские газеты указывают даже на опасность торжества революционных идей, которая угрожает им со стороны России!!! Об этом пишутся целые передовые статьи.

Я льщу себя надеждой иметь от Вас известия в Вене, где мы проведем всю субботу.

Будьте здоровы, милый и дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

Пожалуйста, передайте мои приветствия Милочке.

129. Чайковский - Мекк

Вена,

8/20 апреля 1878 г.

Мы выехали из Кларенса в прошлый вторник, и в Лозанне я съехался с братом Модестом, возвратившимся из Лиона, откуда он вывез очень утешительное впечатление. Коля произвел самое лучшее впечатление на своего бывшего учителя произношения.

Брат имел случай при этом сравнить успехи Коли с успехами нескольких других детей, начавших вместе с ним учиться слову в Лионе, при чем преимущество осталось за Колей.

В этот же день со мной случилось происшествие, могшее окончиться для меня очень трагически. Я отправился с Алексеем гулять в Оuсhу, в ожидании Модеста. Не дойдя до цели прогулки, я увидел поезд проволочной железной дороги, подымавшийся в Лозанну и останавливавшийся около маленькой станции, чтобы принять новых пассажиров. Нужно было поспешить сойти с очень большой лестницы. Я побежал, за что-то запнулся, упал и в совершенно бессознательном состоянии скатился до конца лестницы. Несколько секунд я не мог прийти в себя. Когда я опомнился, то почувствовал сильную боль в нескольких местах тела, причем особенно досталось правой руке, на которой, между кистью руки и костями, где кисть кончается, тотчас же вскочила шишка огромных размеров. По невероятно счастливому стечению обстоятельств я не повредил себе серьезно ничего и отделался лишь вышеупомянутой шишкой и несколькими синяками. В настоящее время я ощущаю только сильную. боль при всяком повороте правой руки, и писать мне очень неудобно и неприятно. Само собой разумеется, что в этом не имеется ничего важного и опасного. На другой день утром мы выехали из Лозанны. Пришлось ночевать в Цюрихе и оттуда до Вены ехать еще сутки. Сегодня мы отдыхаем здесь, а завтра утром отправляемся дальше. Следующее мое письмо к Вам уже будет из России.

Меня очень удивило, что Вена ушла далеко вперед от Кларенса. Там деревья еще едва зеленеют, а здесь уже совершенное лето. Сейчас я ходил с Колей по Пратеру, где все находится на летнем положении. Вообще Вена сегодня представляет очень. веселое и оживленное зрелище, и она оставила бы во мне хорошее впечатление, если б не чтение утренних газет, которые преисполнены самою ядовитою злостью, самых отвратительных клевет на Россию. “Neue Freie Presse” старается доказать своим читателям, что дело девицы, стрелявшей в Трепова,. причинило целую революцию, что государь в опасности, что он покидает Россию и должен спасаться бегством и т. д. и т. д.

Покидая чужие страны и накануне своего возвращения в Россию в качестве совершенно здорового, нормального, полного свежих сил и энергии человека, я должен еще раз поблагодарить Вас, мой бесценный, добрый друг, за все, чем я Вам обязан и чего никогда, никогда не забуду. Жду с величайшим нетерпением известий о Вашем здоровье.

Ваш П. Чайковский.

130. Чайковский - Мекк

Каменка,

12 апреля 1878 г.

Среда.

1878 г. апреля 12 - 13. Каменка.

Вчера вечером мы, наконец, приехали сюда после довольно. утомительного путешествия. Ожидания мои не сбылись. Мне казалось, что при въезде в Россию я испытаю сильное и сладкой ощущение. Нет! ничего подобного не было. Напротив, грубый и пьяный жандарм, долго не пропускавший нас, ибо никак не мог понять, равно ли количество врученных мною паспортов числу лиц, коим они принадлежат; таможенный чиновник и артельщики, перерывшие наши сундуки и заставившие меня заплатить за платье, купленное по поручению сестры и стоившее семьдесят франков, четырнадцать рублей золотом; жандармский офицер, подозрительно на меня смотревший и долго экзаменовавший меня, прежде чем решился отдать паспорт; грязные вагоны, разговор в Жмеринке с каким-то навязчивым господином, уверявшим меня, что ничего нет гуманнее, как политика Англии; масса грязных жидов с сопровождающей их всюду отвратительною атмосферой; встреча громадного санитарного поезда, наполненного тифозными больными; масса молоденьких солдатиков, ехавших в одном поезде с нами, причем на каждой станции происходили сцены прощания их с матерями и женами, - все это отравляло мне удовольствие видеть родную и страстно любимую страну свою.

В Жмеринке мы провели несколько часов. К сожалению, мы. и приехали и уехали вечером, так что я не мог видеть Браилова,. хотя по расспросам знал, где он находится. Вчера, в ожидании приезда в Каменку, целый день волновался. Нас встретили сестра и остальные родные. Они все высказали мне так много-любви и участия, что я очень скоро успокоился и стал чувствовать себя в благоприятной и симпатичной мне сфере. Так как в доме у сестры тесно, то она приготовила мне очень милое и совершенно отдельное помещение. Я буду жить в очень чистенькой, уютненькой хатке, значительно отдаленной от местечка и от жидов, с видом на село и на извивающуюся вдали речку. Садик густо усажен душистым горошком и резедой, которые месяца через два будут уже цвести и разливать свой чудный. аромат. Хата моя устроена очень удобно и комфортабельно. Даже инструмент достали и поставили в маленькой комнатке, рядом со спальней. Заниматься мне хорошо будет.

Меня ожидало здесь письмо Ваше, прочтенное с невыразимым удовольствием. Как мне было приятно, дорогая моя Надежда Филаретовна, что Вы так верно, так справедливо отнеслись к возмутительным фактам, происшедшим в Петербурге и Москве. Другого я и не мог, впрочем, ожидать от Вас, хотя я и боялся, что сочувствие к личности Засулич, во всяком случае недюжинной и невольно внушающей симпатию, повлияет несколько на Ваш взгляд. Но в том-то и дело, что симпатия к ее личности и ненависть к наглому и жестокому произволу петербургского префекта - сами по себе, а отвращение к тем проявлениям антипатриотического духа, которыми ознаменовалось ее оправдание и московское побоище - само по сeбе. В настоящую минуту я нахожу, что оба эти факта в высшей степени возмутительны, и я, как Вы, радовался, что простой русский народ сумел дать почувствовать сумасшедшим представителям нашей молодежи, до какой степени их поведение несогласно со здравым смыслом и с духом народной массы. Очень, очень приятно мне было опять убедиться, что, несмотря на маленькие разногласия в подробностях, мы так близки и родственны с Вами в общем.

Сейчас получена депеша от брата Анатолия. Он приедет сегодня вечером. Я поеду на станцию встречать его. Письмо буду продолжать завтра утром.

13 апреля, четверг.

Трудно мне описать Вам, друг мой, ту радость, которую доставило мне свиданье с Толей. Я не ожидал, что радость эта так глубоко потрясет меня. Произошла целая сцена, которая доказала мне, до какой степени я не в состоянии владеть собой или, лучше сказать, своими нервами. Но горбатого только могила исправит.

В качестве петербургского жителя, имеющего массу связей с людьми всяких кругов и сословий, Анатолий привез сюда бездну интересных сведений по всем текущим общественным делам и интересам. Он, между прочим, был на заседании суда по делу Засулич,и все, что он по этому поводу рассказывает, столь же интересно, сколько и грустно. С одной стороны, ему как товарищу прокурора хорошо известны установившиеся у нас порядки по отношению к политическим преступникам, и признаюсь Вам, что волосы становятся дыбом, когда узнаешь, как безжалостно, жестоко, бесчеловечно поступают иногда с этими заблуждающимися юношами и увлекающимися либеральничаньем девицами. С другой стороны, нельзя не возмущаться, видя легкомысленность., невежественность людей, стоящих во главе судебного ведомства. Оказывается, что люди, заправлявшие всей процедурой дела Засулич, действовали необычайно неразумно, вследствие желания попопулярничать и полиберальничать. Вообще, при исполнении своих обязанностей, начиная от министра и кончая последним помощником секретаря, никто не хлопотал о своем прямом деле: всякий руководствовался посторонними делу, по большей части личными побуждениями, иной метил на популярность, иной мечтал, как бы похуже напакостить Трепову, иной просто подслуживался к прямому начальнику, но все упустили служение самому делу, исполнение своего долга. Поневоле переходишь от всего этого к внешней политике и начинаешь понимать, что и здесь нет последовательности, прямоты действий. Мы переживаем очень критическую эпоху, и бог знает, чем это все кончится. Анатолий удостоверяет, что студенческие волнения и вообще положение наших внутренних дел очень серьезно, и можно теперь ожидать на каждом шагу новых вспышек брожения умов молодежи. И как жаль нашего бедного, доброго государя, так искренно желающего добра и встречающего такие убийственные разочарования и огорчения.

Благодарю Вас, добрый друг, за вырезки из газет. Фельетон Лароша я прочел с величайшим интересом. Вы желаете поближе с ним познакомиться. С величайшей охотой удовлетворю сейчас Вашему желанию. Я давно и очень коротко знаю Лароша. Это одна из самых даровитых натур, когда-либо мной встреченных. Он обладает и громадным музыкальным дарованием, и большим литературным талантом, и совершенно непостижимою эрудицией, доставшейся ему очень легко, так как он никогда и нигде ничему не учился и всеми своими громадными познаниями обязан исключительно необычайно развитой памяти и вообще сильным природным способностям. К сожалению, он человек в высшей степени бесхарактерный, слабый, ленивый и легкомысленный и, несмотря на всю многосторонность своих способностей, он никогда не займет места, подобающего его таланту. Когда я с ним познакомился, ему было шестнадцать лет, и он в то время уже был совершенно готовым музыкантом, которому все трудности музыкальной техники дались без всякого усилия, сами собой. С тех пор прошло шестнадцать лет, и он не сделал ни одного шага вперед. Wunderkind остался тем же многоодаренным, но нищим энергиею к труду человеком. В настоящее время ему грозит совершенная погибель. Он изленился до того, что с величайшим трудом может написать каких-нибудь десять фельетонов в год, не более. Обладая колоссальным музыкальным дарованием, он запустил себя до того, что уже лет десять не написал ни одной строчки. Вино, карты, женщины известного сорта, вот единственные предметы, выводящие его из апатии. Друзья его, и я в том числе, много раз пытались приподнять его, навести его на настоящий путь, заставить его писать и работать, и все это удавалось только-на несколько дней Le pli est pris [Это уже вошло в привычку.]. Теперь осталось рукой махнуть и ждать, что или он сам в один прекрасный день опомнится или что он замолкнет окончательно. Частные его обстоятельства очень плохи.-Лет десять тому назад он женился по любви на девушке, любившей его безгранично. Она имела на него самое благотворное влияние. Он стал работать. Переселившись в Петербург, завел множество связей в литературном и музыкальном мире; ему открылись все пути к блестящему положению, если б в нем хватило выдержки. К сожалению, любовь к жене мало-помалу остывала, странный, неуживчивый характер и совершенно непонятная бестактность скоро наделали ему множество врагов; потом жена заболела чахоткой и умерла, оставив на его попечении трех детей; потом он по расчету женился на влюбленной в него, но немилой ему княжне. Дела путались; он лишился места в консерватории, лишился множества других источников благосостояния, состояние жены расстроилось, лень и страсть к материальным наслаждениям все более и более овладевала им, и теперь я уже не жду от него ничего хорошего.

Как критик он имеет много достоинств. Во-первых, он не узкий музыкант-специалист; он вообще человек, обладающий громадной массой сведений. Во-вторых, он превосходно пишет. К сожалению, эти два громадных достоинства парализуются следующим недостатком. Он непоследователен. Он часто противоречит себе; он руководствуется в своих оценках разными личными отношениями. У него нет искренности и прямоты. Представлю Вам пример. Всякому читающему его фельетоны известно, как он преклоняется перед композиторским даром Рубинштейна. Он не упустит никогда случая высказать свой культ этому композитору. Между тем, как частный человек он терпеть не может его сочинений. И таких несогласий его внутренних убеждений с их внешним проявлением у него множество. Все это в высшей степени дискредитирует его в моих глазах как критика. Нельзя требовать, чтоб критик был всегда справедлив и безусловно непогрешим в своих оценках. Но нужно, чтобы он был правдив и честен. Он может ошибаться, но всегда de bоnnefоi [искренно].

В общении с людьми Ларош человек, как я уже говорил, невообразимо бестактный и вследствие этого имеющий мало друзей. Но в кругу друзей как собеседник он неподражаемо остроумен, блестящ, несколько парадоксален, но всегда интересен. Он добр по природе, но завистлив и мелочно самолюбив. Как человека, несмотря на все его слабости, я его очень, очень люблю. Вот Вам, дорогой друг, портрет Лароша.

Я имею сказать Вам еще очень многое, но откладываю остальные предметы беседы до завтра; А покамест скажу Вам, что горячо люблю Вас, часто думаю о Вас - всегда с умилением и бесконечной благодарностью.

Ваш П. Чайковский

131. Чайковский - Мекк

Каменка,

15 апреля 1878 г.

Поговорю с Вами сегодня по поводу известного дела. Анатолий очень обстоятельно разузнал всю процедуру развода. Это будет очень незатруднительно, но требует времени от трех до четырех месяцев. Дело будет ведено в Петербурге, и мне необходимо будет среди лета съездить туда недели на две. Мы начнем действовать сейчас же, и началось с того, что сегодня брат написал к известной особе письмо, в котором предлагает ей на известных условиях развод и просит ее приготовить ответ к приезду его в Москву, где он проведет весь понедельник Фоминой недели. Нет никакого сомнения, что она согласится. Инициатива должна быть принята ею, т. е. она должна будет подать просьбу в консисторию о своем желании расторгнуть брак. Так как брат не имеет права ходатайствовать по делам, то необходимо будет поручить это дело специалисту по части бракоразводных дел, который будет действовать под руководством брата, подавать просьбы, заявления и т. д.

Впрочем, повторяю, процедура несложная и вся состоит из формальностей, в которых встречается только то неудобство, что необходимо будет мне на время покинуть Каменку и побывать в Петербурге, ненавидимом мной вообще, а летом в особенности. Так как необходимо, чтобы никому не был известен источник, из которого я почерпну сумму, потребную для развода, то я решил с братом следующее: известной особен будет сказано, что сумму эту мне дает мой зять, муж сестры. Ей же, т. е. сестре, и ее мужу я должен был солгать. Так как я хотел бы, чтобы вообще, кроме меня и Анатолия, никому не было бы известно Ваше участие в этом деле, то я решился на ложь. Я сказал сестре и ее мужу, что сумму эту получу из Русского музыкального общества. Вообще, друг мой, прошу Вас верить, что я сделаю все возможное, чтобы имя Ваше ни разу не было упомянуто в течение всей процедуры, и что даже самым близким мне людям не будет раскрыто, кто та невидимая благодетельная рука, помощь которой дает мне свободу и покой. По мере дальнейшего течения этого дела я буду обстоятельно уведомлять Вас о всех его фазисах.

То неловкое чувство, которого я так боялся и которое я все-таки до некоторой степени испытывал в первые часы моего пребывания здесь, теперь совершенно исчезло. Трудно передать, какою любовью, какою нежною заботливостью я окружен здесь. Бедная сестра моя никак не может утешиться, что она была невольной виной многих очень тяжелых минут, пережитых мною в начале моего пребывания за границей. Она увлеклась своим необычайно добрым сердцем и была ко мне не совсем справедлива. Зато нет меры ее желанию доказать мне теперь, что она сознает свою ошибку. Что касается меня, то я никогда не сердился на нее, ибо знал, что она может ошибаться только по неведению и вследствие незнания людей. Она почти всю жизнь провела в деревне, среди людей самого высокого нравственного достоинства и не может знать, до чего иногда простирается низость и пошлость человеческой души. В сущности же, вся вина этого трагикомического дела лежит на мне исключительно, и если что меня оправдывает, так это то, что я положительно был в состоянии невменяемости.

У меня все еще очень болит рука. Я принужден был обратиться к помощи доктора и ношу на больной руке перевязку. Писать мне трудно. Мне еще и нужно и хочется поговорить с Вами об очень многом, но отлагаю обильный материал до следующих писем. До свиданья, дорогая, милая Надежда Филаретовна.

Ваш П. Чайковский.

132. Чайковский - Мекк

Каменка,

17 апреля [1878 г.]

10 часов вечера.

Может быть, от целого ряда сильных эмоций, может быть, от простуды или от постной пищи, на которую я здесь попал, но только я уже два дня чувствую себя совершенно нездоровым, а ночью сегодня мне было так скверно, что я принужден был разбудить брата и принять некоторые меры. Впрочем, ничего серьезного нет. Завтра буду здоров.

Я хотел сказать Вам о том, что я так или иначе, но устрою, что Вы будете всегда иметь мои сочинения до их напечатания. Вы совершенно правы относительно неудобства пересылать Вам мои подлинники по снятии с них копий к Юргенсону. Я сделаю это иначе, и Вам, дорогой друг, не нужно беспокоиться об-этом. Я буду снимать копии или сам, если количество пьес небольшое, или распоряжусь о переписке до отсылки пьес к издателю. Что касается скрипичного концерта, то я поручил Котеку велеть в Берлине снять с моей очень неразборчивой рукописи две копии, из коих одну он пошлет прямо к Вам, а другую к Юргенсону. Надеюсь, что Вы простите меня за то, что я вмешал в дело о переписке для Вас копии Котека. Я это сделал потому, что ему известно, что Вы интересуетесь моими сочинениями вообще; кроме того, я уже давно знал через него, что Вы особенно любите пьесы со скрипкой. Чрезвычайно благодарен Вам за сведения, которые Вы мне сообщаете касательно семейства Панаевых. Я много говорил об Алекс[андре] Валер[ьяновн]е с братом. Из всего, что он сообщил мне, я усматриваю следующее. Во-первых, несомненно то, что она во всех отношениях прелестная девушка. Ее положение в обществе, как Вы справедливо замечаете, не таково, чтобы для нее было mesalliance [неравный брак] замужество с братом. Но осуществлению его мечты мешают два препятствия: 1) родители ее, очевидно, не желают этого; по крайней мере, М-me Панаева запретила дочери своей даже говорить с Анатолием, а 2) и самое главное препятствие, то, что Ал[ександра] В[алерьяновна] не любит брата и, как он утверждает, не любит и никого другого. Вообще, по его словам, это очень загадочная и странная девушка. Насколько брат успел понять ее семейные обстоятельства, она находится не в особенно благоприятном положении, т. е. ей приходится быть жертвой довольно крупного родительского деспотизма. Между тем, он не заметил, чтоб А[лександра] В[алерьяновна] стремилась выйти из своего положения посредством замужества. Что касается любви брата, то сильное и мучительное нервное возбуждение, в котором он находился, теперь прошло. Он любит ее по-прежнему, но менее жгуче и покойнее, быть может, потому, что узнал достоверно, что она никем другим не увлечена.

Сегодня сестра получила от жены моей письмо. Чтоб не вдаваться в дрязги, скажу Вам только, что более чем когда-либо в эту минуту я призываю всей душой то чудное мгновенье, когда несносная цепь спадет с плеч моих. Первый шаг сделан. Письмо с предложением развода послано. Через неделю брат получит при свидании с ней ответ ее. Вся трудность состоит в том, чтоб она дала благоприятный ответ. Все остальное - формальности. Нужно быть безумной, чтобы не согласиться на мое предложение. Но она именно безумна.

До следующего письма, добрый и лучший друг мой.

Ваш П. Чайковский.

133. Мекк - Чайковскому

Москва,

18 апреля 1878 г.

Христос воскрес!

Поздравляю Вас с праздником и с возвращением на родину, мой милый, дорогой Петр Ильич. Как я рада, что Вы находитесь теперь ближе к Москве, что заграничное пребывание принесло Вам пользу, что, быть может, нам удастся добыть Вам полную свободу! Но так как судьба никогда не дает человеку полного чувства радости, без какой-нибудь примеси отравы, то и моя настоящая радость омрачается мыслью о Вашей больной руке, о том гадком случае, который это произвел. Эти ушибы еще и тем очень отвратительны, что они долго дают себя чувствовать, - я испытала это. Ваши пограничные впечатления в Волочиске живо напомнили мне эту станцию и отразились во мне тождественным ощущением. Этого жандармского капитана я ужасно боюсь, так что всегда подъезжаю к этой станции с замиранием сердца; это самая дурная из всех наших русских границ. Мне очень жаль, что Вы не видели издали моего Браилова. Знаете, Петр Ильич, у меня есть одно желание, которое я была бы очень рада, если бы Вы исполнили, это, чтобы Вы побывали в том месте, которое я так люблю, в которое я всегда стремлюсь сердцем, в котором есть для меня много дорогих, хотя и тяжелых воспоминаний, - в нашем Браилове. Теперь Вы находитесь так близко от него, что это могло быть маленькою летнею экскурсиею. Ваш beau-frere [зять], вероятно, хороший хозяин, - мне было бы приятно, чтобы он взглянул на наше хозяйство, которое, как мне кажется, устроено и заведено очень хорошо, хотя имение и не дает ни копейки дохода, но это потому, что расходы непомерно велики. Вообразите, что мне подают каждый год смету расходов в двести тысяч рублей на одну экономию, не считая фабрики, - она имеет отдельное счетоводство и управление, - и из этой сметы всегда выходят. Милый друг мой, вот что я Вас прошу: будьте так добры, спросите Вашего beau-frere, сколько ему стоит десятина свекловичной плантации, т. е. все ее производство, начиная с семян, кончая выкопкою из земли. У меня тратят на это страшные деньги. Но я отвлеклась от моего желания. Если бы Вы нашли возможным, милый друг, прокатиться в Браилов, то было бы хорошо сделать это в конце мая, когда все приводится в порядок к нашему приезду, а я именно хотела бы, чтобы Вы видели все таким, каким бывает при моей жизни там. Для агронома же в настоящее время производится интересная полевая работа, это вспашка земли паровым плугом. Потом у нас завод (сахарный) очень хорошо устроен, так что, быть может, и Модесту Ильичу и Льву Васильевичу было бы небезынтересно взглянуть на это, если только первого из них могут интересовать такие реальные предметы. Беспокоить Вас там никто не мог бы. Главноуправляющий там у меня очень милый, симпатичный старик, но если бы Вы не захотели и его видеть, то я бы его предупредила об этом, и Вы могли бы прожить целую неделю, не видевши ни одной души, а у меня там инструментов много, и между ними очень хорошенький pianino Erard а. Но опять-таки я прошу, милый друг, нисколько не церемониться отказать мне в этом, если будете нерасположены; я понимаю, что Вам, может быть, просто лень поехать куда-нибудь.

Очень, очень благодарю Вас, дорогой Петр Ильич, за сообщение мне биографии Лароша. Меня очень удивил его возраст: я всегда считала его стариком. И потом, удивительно это благоприобретенное им образование; по его критикам, я его считала человеком фундаментально образованным и серьезным музыкантом, и меня тем более удивляло его часто пристрастное поклонение А. Рубинштейну, потому что хотя я вообще очень люблю его сочинения, но не вижу в них глубоко музыкального знания и музыкальной концепции. Его сочинения очень приятны для чувства по своей нервной страстности и беспокойству, но не могут восхищать ума. У меня в настоящее время дом переполнен петербургскими гостьми, но сегодня один из них, Саша, уезжает с гувернером в Петербург, потому что в его классе уже экзамены. Этот начал учиться хорошо, а Коля все еще дурно. Я думаю, не оттого ли это, что у Коли весь класс дурной, а у Сашонка хороший. Здешние лицеисты также дома. Беннигсены, Левисы, брат графа Беннигсена, юный солдат конногвардейского полка, и, pour la bonne bouche [на закуску], маленькое существо, ребенок моего сына Володи, - вот мои гости настоящего времени; но в субботу многие из них уедут обратно. В половине мая моя дочь, Саша Беннигсен, уедет также за границу. Она предпринимает это путешествие для здоровья мужа, хотя для нее оно сопряжено с большим риском, и я очень боюсь за нее, потому что она в таком положении, в котором продолжительная езда по железной дороге весьма опасна, да еще в последних месяцах. Тем более, что у нее все думы и все заботы сосредоточиваются на муже и ребенке, и о себе она забывает совершенно, тогда как ей-то так нужно спокойствие и заботливость о ней. Младшая моя дочь, Лидия Левис, тоже в таком же ожидании, как и Саша, и они не знают, где и когда они будут находиться; так как ее муж - военный, кирасир его величества, то они каждый день ожидают какой-нибудь перемены в стоянке, и за нее я очень беспокоюсь. У кого есть хоть один ребенок, у того сердце никогда не может быть вполне спокойным, а у кого их одиннадцать, как у меня, тот или делается совсем спокойным или приходит в состояние неумолкаемого обмирания сердца, страха и беспокойства. А все-таки иметь детей есть счастие.

Погода у нас все дурная, так холодно, что я отогреться не могу. Со стороны общественных увеселений довольно разнообразно: начались представления Росси, продолжаются еще концерты и повторяется консерваторский спектакль, что. мне кажется весьма некстати в то время, когда воспитанники должны готовиться к экзаменам. Повторение это будет в пользу Красного креста. Кому почести, а кому горе. Выгодно иметь такую крепостную вотчину, как консерватория, - больше удовлетворения доставляет, чем имение в десять тысяч десятин земли с сахарным заводом в Каменец-Подольской губернии. Там не можешь добиться, чтобы исполняли то, что ты хочешь, а тут - “что повели, то и создашася”.

В субботу концерт моего скрипача Бабушки и Бродского в зале консерватории. До свидания, мой милый, бесценный мой друг. Буду с нетерпением ожидать Ваших писем. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Милочка поручила мне написать Вам qu'elle Vous embrasse et qu elle voudrait bien Vous envoyer un oeuf a la coque [что сна Вас обнимает и очень хотела бы послать Вам яйцо в смятку] (по ее мнению, каждое яйцо есть a la coque, потому что это ее обыкновенный завтрак). Она в восторге, что теперь так много детей здесь.

134. Чайковский - Мекк

Каменка,

22 апреля 1878 г.

Представьте себе, дорогоя моя Надежда Филаретовна, что еще в Кларенсе я мечтал побывать в Вашем Браилове. У меня даже была мысль просить у Вас позволения проездом из-за границы остановиться на несколько дней в Браилове, но я не решился на это, боясь, что это представит какие-нибудь затруднения или вообще что просьба покажется Вам назойливой и неуместной. Судите же теперь, каково было мое удовольствие, когда в дорогом письме Вашем я нашел приглашение побывать на несколько дней в Вашем любимом уголке. Непременно воспользуюсь им, но, по всей вероятности, один. Модест через несколько дней уезжает в деревню к родителям Коли на все лето, и ему будет невозможно совершить эту экскурсию; по крайней мере, я сильно сомневаюсь, что ему удастся устроить ее. Что касается моего зятя, то нужно Вам сказать, что все сложное хозяйство Каменки, обширного и отлично организованного именья, принадлежащего его двум старшим братьям, у коих он служит главноуправляющим, лежит на его руках, и можно смело сказать, что ни одна свекла не сеется и ни одна сажень земли не обрабатывается здесь без его вмешательства. Май, как Вам известно, один из самых горячих по хозяйственной деятельности месяцев, и ему будет очень трудно освободиться на несколько дней. Что касается меня, то Вы не можете себе представить, до чего эта экскурсия кажется мне привлекательной. Во-первых, для меня будет невыразимо приятно провести несколько дней в том месте, где Вы проводите лучшее время года и которое так близко Вашему сердцу. Во-вторых, я не знаю большего удовольствия, как провести несколько времени в деревне в совершенном одиночестве. Со мною это случилось только раз в жизни. Это было в 73-м году. Прямо из Парижа, в начале августа, я поехал в Тамбовскую губернию к одному холостому приятелю. Случилось, что ему как раз в это время нужно было съездить в Москву. Таким образом, я очутился совершенно один в прелестном оазисе степной местности. Не могу Вам передать, до чего я блаженствовал эти две недели. Я находился в каком-то экзальтированно-блаженном состоянии духа, бродя один днем по лесу, под вечер по неизмеримой степи, а ночью сидя у отворенного окна. и прислушиваясь к торжественней тишине захолустья, изредка нарушаемой какими-то неопределенными ночными звуками. В эти две недели, без всякого усилия, как будто движимый какой-то сверхъестественною силой, я написал начерно всю “Буpю”. Какое неприятное и тяжелое пробуждение из чудного двухнедельного сновидения произвело возвращение из Москвы моего приятеля! Разом все чары непосредственного сообщества природы во всем ее несказанном величии и великолепии пали. Уголок рая превратился в прозаическую помещичью усадьбу. Проскучавши дня два-три, я уехал в Москву.

Если позволите, я возьму с собой только Алексея. Я воспользуюсь Вашим позволением обойтись без знакомства с Вашим главноуправляющим. По крайней мере, я желал бы, что-бы можно было большую часть дня проводить, не встречаясь с ним. Насколько возможно будет вообще абсолютное одиночество, настолько я желал бы им наслаждаться, но, разумеется, мне было бы неприятно быть неучтивым относительно старика, и поэтому я поступлю в этом отношении так, как Вы захотите.

Брат Анатолий вчера уехал. Нечего и говорить, что я грущу без него и что вчера мне было очень жутко. Впрочем, я утешаю себя перспективой свиданья с ним в Петербурге, куда мне, вероятно, придется съездить летом по делу о разводе. В конце лета у него будет отпуск, и мы проведем его вместе здесь, в Каменке.

Здоровье мое прихрамывает. Руке лучше, и хотя я пишу все-таки с усилием, но с меньшим, чем на прошлой неделе. Зато общее состояние организма в каком-то ненормальном и неопределенно болезненном состоянии. Во-первых, все удивляются тому, что я непостижимо худею все эти дни. По ночам у меня бывает жар, кошмары и вообще лихорадочные сновидения. Гуляю я через силу и без большого удовольствия. Полагаю, что я просто простудился, и не придаю никакого значения всем этим явлениям, так как они не причиняют мне никаких страданий.

Тотчас по получении Вашего вчерашнего письма я обратился к зятю с просьбой дать мне те сведения, которые Вам нужны. Сегодня он даст мне обстоятельные и точные данные. Отлагаю окончание этого письма до получения их. До свиданья, добрый друг мой.

Вечером того же дня.

Зять мой приказал сделать подробную выписку из конторских книг, из коих Вы узнаете о цене обработки свекловицы в здешней местности. Знаете, что мне пришло в голову, друг мой? Зять мой по всей Киевской губернии пользуется репутацией превосходного хозяина и знатока свеклосахарного производства. Не найдете ли Вы возможным, чтобы он когда-нибудь, положим в начале осени, съездил в Браилов, но не в качестве простого туриста, а в качестве человека, которому Вы разрешите требовать все сведения о ходе администрации в Браиловском имении, какие ему окажутся нужны? Он сделает это с величайшею готовностью. Но ловко ли это, возможно ли это ввиду того, что Вы питаете, как я вижу, доверие в людей, управляющих Вашим имением? Я передал ему то, что Вы сообщаете о недоходности Браилова и о громадных расходах на его управление, и его это очень заинтересовало. Да. и в самом деле, даже для простого, не посвященного в дело человека удивительно, каким образом громадное и великолепное имение может не приносить Вам дохода. Удивление еще усугубляется, когда вспомнишь, что оно принадлежит лицу, про которого нельзя сказать, чтобы у него недоставало оборотного капитала. Я часто здесь слышу о плохом ходе дел в именьях, хозяева которых не имеют капитала, но Вы, очевидно, не находитесь в этой категории. Отчего же это? Зять мой сделал следующее предположение. Не принадлежат ли лица, управляющие Браиловым, к числу тех, которые больше всего заботятся о видимом, внешнем порядке, но упускают из виду главную цель, т. е. доходность, хотя бы и жертвуя ради этой цели блеском новых аппаратов и всякого рода нововведений, очень хороших вообще, но непригодных к данной местности и к данным обстоятельствам.

Я не зову зятя съездить к Вам в Браилов в конце мая. Во-первых, это для него неудобное время вообще. Во-вторых, сестра на всю вторую половину мая едет в Киев по семейным делам, и ему нужно будет остаться здесь при детях. В-третьих, сюда явится к этому времени один из старших ero братьев, собственник Каменки, и ему нельзя будет урваться. Но осенью, после Вашего отъезда, он к Вашим услугам. Если Вы найдете малейшую возможность допустить его до ревизии браиловских дел, то это, во всяком случае, приведет к хорошим результатам. Я питаю неограниченное доверие к его знанию, а его честность, искренность и правдивость находятся выше всякого сомнения.

Не хочу пропустить сегодняшнюю почту и поэтому не дожидаюсь конторской выписки, которую вышлю Вам, вероятно, завтра. До свиданья, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Милочку благодарю за приветствие и шлю ей нежный поцелуй.

135. Чайковский - Мекк

Каменка,

23 апреля [1878 г.]

Прилагаю к сему письмецу расчет расходов, потребных для выработки свекловицы, составленный моим зятем и собственноручно им написанный, так что в верности его нельзя сомневаться.

Сегодня чудесный весенний день. Я с выезда из Флоренции до такой степени неотвязно преследуем дурной погодой, что не могу достаточно нарадоваться наступлению настоящей весны. До сих пор я еще все только ожидал ее. К сожалению, Каменка как местность представляет очень мало прелестей. До леса очень далеко, сад хотя большой, но неживописный. Воздух отравлен близостью завода и в особенности жидовским местечком. Вся прелесть здешней жизни заключается в высоком нравственном достоинстве людей, живущих в Каменке, т. е. в семействе Давыдовых вообще. Глава этого семейства, старушка Александра Ивановна Давыдова, представляет одно из тех редких проявлений человеческого совершенства, которое с лихвою вознаграждает за многие разочарования, которые приходится испытывать в столкновении с людьми. Между прочим, это единственная оставшаяся в живых из тех жен декабристов, которые последовали за мужьями в Сибирь. Она была и в Чите и в Петровском заводе и всю остальную жизнь до 1856 года провела в различных местах Сибири. Все, что она перенесла и вытерпела там в первые годы своего пребывания в разных местах заключения вместе с мужем, поистине ужасно. Но зато она принесла с собой туда утешение и даже счастье для своего мужа. Теперь это уже слабеющая и близкая к концу старушка, доживающая последние дни среди семейства, которое глубоко чтит ее. Я питаю глубокую привязанность и уважение к этой почтенной личности. Все ее дети (их у ней ровно столько, сколько у Вас) принадлежат тоже к отборным представителям нашей человеческой расы. Таким образом, жить в ежедневном соприкосновении с большим количеством хороших людей очень приятно. Но Каменка сама по себе все-таки не богата прелестями природы. Впрочем, я очень доволен своей хаткой. Она в сторонке; местечка и жидов невидно, вид на село довольно красивый.

Здоровье мое сегодня гораздо лучше. Работа у меня идет хорошо. Теперь я оканчиваю фортепианную сонату. Как только кончу ее, примусь за мелкие пьесы и за романсы. С нетерпением ожидаю известий от брата Анатолия.

Что Ваше здоровье, мой друг? Продолжаются ли те замирания сердца, о которых Вы мне писали? Приходилось ли Вам хоть раз воспользоваться моим средством, т. е. компрессами? Сегодня именины сестры. Много гостей, и мне вечером придется тапировать ради милых племянниц, очень любящих потанцовать. Это имеет свою хорошую сторону. Тапирова я и е избавляет меня от беседы с гостями.

До свиданья.

Ваш П. Чайковский.

136. Мекк - Чайковскому

Москва,

28 апреля 1878 г.

Как я рада, мой милый, бесценный друг, что вы непрочь проехаться в Браилов. Это будет для меня une raison de plus [лишний повод] еще сильнее любить его. Я телеграфировала туда, чтобы все к нашему приезду было готово, - к 10 мая, но сама предполагаю ехать не ранее 1 июня; то, быть может, так как Ваша сестра уезжает в Киев, а Модест Ильич - в свое местопребывание, то Вы найдете возможным пробыть в Браилове от 10 мая до 1 июня? Для меня же, чем дольше Вы там пробудете, тем будет приятнее. Я боюсь только вот чего: что Браилов, должно быть, как я вижу из Вашего письма, находится в тех же условиях, как и Каменка, и, следовательно, Вам не понравится, а я его так люблю. Лес в нем также далек, также есть сахарный завод, но в трех верстах от усадьбы, и также есть жидовское местечко, но за рекою. Но что касается прогулки в лес, то есть очень милые места в лесах над рекою, в которые я Вас усердно попрошу съездить, тем более, что тогда будут соловьи петь. Там леса очень красивые, все чернолесье, дуб и граб (charme-bouleau), и есть несколько мест, где крутые горы покрыты совсем таким лесом, а внизу их бархатные луга, и река течет, а над нею поют соловьи. Ах, как очаровательно, в какое действие это приводит все поэтические струны! В этих местах мне хотелось бы просиживать по несколько дней сряду, да я не могу этого исполнять. Вы съездите туда, мой милый друг, не правда ли? Вы вдохнете за меня этого наслаждения, этой высшей поэзии и, если на Вас произведет такое же впечатление, как на меня, вспомните обо мне. В Браилове будут к Вашим услугам лошади с экипажами и верховые и лодки, если Вы охотник до катания на воде. Я ужасно люблю и всегда правлю рулем. Вы не увидите никого, кто бы мог стеснять Вас. Все Ваши приказания Вы будете передавать дворецкому через Вашего Алексея. Пусть Вас не отталкивает слово дворецкий, - это местный обычай называть дом дворцом и слугу в нем двоpeцким. В сущности же, это есть обыкновенный смертный, как все камердинеры, смышленый и честный, на руках которого находится все домашнее хозяйство.

. Очень, очень благодарю Вас, мой дорогой друг, и также Льва Васильевича за присылку мне сведений о свекловице. В результатах этого производства я вижу огромную разницу с моим хозяйством. У меня в прошлом году свекловичная десятина дала только сорок берковцев, но я знаю, почему это. В Каменке, как вижу, сеют свекловицу по свежему удобрению, а мой муж совсем запретил это делать, потому что такая свекловица даст меньший процент сахару, поэтому у нас кладут удобрение под пшеницу, а после нее сеют свеклу. Будьте так добры, мой милый друг, спросите Льва Васильевича, 1) сколько фунтов сахарного песка дает у него двенадцатипудовой берковец свеклы, и 2) сколько раз в лето делают цапку свекловицы в поле. Извините, дорогой мой, что я так надоедаю Вам такими прозаическими вопросами, но ведь поэзия не может существовать без прозы.

От всего сердца благодарю Вас также, дорогой Петр Ильич, за предложение осмотра моего хозяйства Львом Васильевичем. Я чрезвычайно ценю Ваше участие к моим интересам, но, к сожалению, потому что, как Вы замечаете сами, я только обидела бы этим моего главноуправляющего, а делу пользы не принесла бы, потому что исполнителями хозяйства остались бы все те же люди. Причину же бездоходности Браилова я теперь понимаю вполне и сама: расходы так велики, что доходы не могут их покрыть, а расходы так велики потому, что моя администрация до того избаловалась деньгами, что потеряла всякий масштаб в расходовании их, и я никак не могу отучить их от этого. Я требую, чтобы они вели расходы относительно дохода, как известный процент дохода. Я согласна на самый крупный процент, пусть это будет семьдесят пять процентов, но лишь бы в основании лежала такая теория расчета, а они говорят, что расходы никак не могут быть меньше двухсот тысяч рублей в год на одну экономию, без сахарного завода, а доход - какой бог даст, и все мои желания и требования разбиваются о моего невозмутимого, но честного и доброго главноуправляющего,как об каменную стену. Знаете, сколько мне стоили посев, обработка и доставка на завод свекловицы с пятисот двадцати четырех десятин? - 101331 руб. 34 к.!!! Не правда ли, что это баснословно?.. Я мнениям Льва Васильевича в хозяйстве очень доверяю, они для меня авторитетны, потому что и результаты приносят великолепные: я о ста тридцати берковцах на десятину и мечтать не смею.

Погода у нас довольно теплая, но дождливая в последние дни. Лида с семейством находится теперь около Генуи, на станции Пегли. Я не знаю, бывали ли Вы в Генуе, милый друг. Эта станция лежит под самым городом, у Villa Pallavicini, - это очаровательная вилла. Юля теперь стала немножко свободнее от уроков с детьми, но вообще и у нее дела очень много. Она посылает Вам самый дружеский сердечный поклон. На днях мы были в Сокольниках. Там очень мило. Коля мой в Петербурге болен, сильно простудился, так что и в школу не ходит. В настоящее время у меня опять гостит премилое созданьице, ребенок моего сына Володи, также Воличка. У этого детеныша удивительно нежное, привязчивое сердце. Он чрезвычайно привязан к Юле, не отходит от нее и вообще такой кроткий, милый ребенок [часть письма не сохранилась]... благодарна Вам, мой дорогой Петр Ильич.

Теперь о Вашем sejour a Brahilov [пребывании в Брайлове]. Прежде всего прошу Вас убедительно, милый друг мой, быть там совсем как бы у себя дома, распоряжаться всем, что там есть, употреблять. всякий живой и мертвый инвентарь, для чего бы Вам ни понадобился. Все ваши приказания прошу Вас отдавать, как я уже и говорила раньше, дворецкому, которого зовут Марсель и который, вероятно, выедет на станцию Жмеринку встретить Вас. Ему прямо или через Вашего Алексея Вы отдадите приказание, в какие часы Вам угодно пить кофе, завтракать, обедать, ужинать и т. п. Лошади с экипажами и верховые, лодки, оружие для стрельбы в цель или для охоты, собаки, - все будет и Вашим услугам. В комнатах рояли, пианино, органы, ноты и книги также. Для употребления особенно рекомендую Вам pianino Erard'a, который стоит в моем отделении в кабинете. Там же обратите внимание на скульптурной работы мраморного спящего мальчика. Я очень люблю его, он напоминает мне моего двухлетнего ребенка, которого я потеряла четыре года, назад.

У меня же в кабинете есть также очень хорошая картина, “Иоанн креститель, проповедующий в пустыне” Blanchard'a. Вообще, Петр Ильич, прошу Вас очень обойти весь дом, взглянуть на все наши домашние помещения. Еще усердно Вас прошу съездить во все те места, которым список я здесь прилагаю, и, пожалуйста, в лес съездите так, чтобы там чай пить. Вам стоит только приказать Марселю, чтобы в таком-то месте был приготовлен чай и в таком-то часу подан для Вас экипаж, и все будет исполнено, и при этом приказывайте, пожалуйста, милый друг мой, чтобы приготовляли на самых тех местах, где обыкновенно мы пьем чай, потому что это лучше. Как жаль, что я не могу быть там сама, чтобы [конец письма не сохранился].

137. Чайковский - Мекк

Каменка,

30 апреля 1878 г.

Дни проходят однообразной и ровной чередой. Очень благотворно и успокоительно влияет на меня этот образ жизни. Занимаюсь я очень достаточно. Соната уже вполне готова. Готовы также двенадцать пьес средней трудности для фортепиано соло, разумеется, все это только вчерне. Завтра примусь я за сборник миниатюрных пьес для детей. Я давно уже подумывал о том, что не мешало бы содействовать по мере сил к обогащению детской музыкальной литературы, которая очень небогата. Я хочу сделать целый ряд маленьких отрывков безусловной легкости и с заманчивыми для детей заглавиями, как у Шумана. Затем примусь за романсы, скрипичные пьесы и, если будет продолжаться благоприятное расположение духа, хочу попытаться сделать что-нибудь для церковной музыки. В этом отношении у композитора огромное и еще едва тронутое поле деятельности. Я признаю некоторые достоинства за Бортнянским, Березовским и проч., но до какой степени их музыка мало гармонирует с византийским стилем архитектуры и икон, со всем строем православной службы. Известно ли Вам, что музыкально-церковное композиторство составляет монополию придворной певческой капеллы, что запрещено печатать и петь в церквах все, что не принадлежит к числу сочинений, напечатанных в изданиях капеллы, которая ревниво оберегает эту монополию и решительно не хочет допустить новых попыток писать на священные тексты? Издатель мой Юргенсон нашел средство обойти этот странный закон, и если я напишу что-нибудь для церкви, то он напечатает мою музыку за границей. Очень может быть, что я решусь положить на музыку всю литургию Иоанна Златоустого. Затем все это приведу в порядок к июлю. Весь июль я посвящу безусловному отдыху, а в августе примусь за что-нибудь крупное. Хочется мне написать оперу. Роясь в библиотеке сестры, я напал на “Ундину” Жуковского и перечел эту сказку, которую ужасно любил в детстве. Нужно Вам сказать, что в 1869 году я уже написал на этот сюжет оперу и представил ее в дирекцию театров. Дирекция забраковала ее. Тогда мне это показалось очень обидно и несправедливо, но впоследствии я разочаровался в своей опере и очень радовался, что ей не удалось попасть на казенные подмостки. Года три тому назад я сжег партитуру Теперь я опять начинаю увлекаться этим сюжетом и поручил брату Модесту составить мне сценариум. Одобрили ли бы Вы, милый друг мой, этот выбор? Была ли “Ундин а” любимым Вашим чтением в детстве, и находите ли Вы теперь в ней какую-нибудь прелесть? Я рад был бы, принявшись за оперу, знать, что Вы симпатизируете моему выбору сюжета.

Я получил еще покамест только одно письмо от брата Анатолия. В день своего приезда он не нашел известную особу. На другой день он должен был получить ее визит и писал мне в ожидании этого визита, причем обещался из Петербурга уведомить меня о результате разговора с ней. До сих пор еще ничего нет. Я все ждал его письма, чтобы сообщить Вам что-нибудь решительное. Но сегодня мне так захотелось побеседовать с Вами, что я принялся за это письмо, не дождавшись известий от брата. Очень может быть, что я получу их сегодня вечером. Я немножко беспокоюсь, что не получаю от Вас письма. Здоровы ли Вы, все ли благополучно?

Какое счастье быть артистом! В грустную эпоху, которую мы теперь переживаем, только искусство одно в состоянии отвлечь внимание от тяжелой действительности. Сидя за фортепиано в своей хатке, я совершенно изолируюсь от всех мучительных вопросов, тяготеющих над нами. Это, может быть, эгоистично, но ведь всякий по-своему служит общему благу, а ведь искусство есть, по-моему, необходимая потребность для человечества. Вне же своей музыкальной сферы я неспособен служить для блага своего ближнего. С нетерпением ожидаю известий от Вас, добрая и дорогая моя. До свиданья.

Ваш П. Чайковский.

Милочке - нежный поцелуй в щечки.

138. Чайковский - Мекк

Каменка,

1 мая 1878 г.

Вчера, как я и предполагал, пришло письмо от брата, но не ко мне, а к сестре. Он боялся меня расстроить. Так как письмо пришло в моем присутствии, то сестра не могла скрыть от меня не совсем благоприятных известий, сообщаемых Анатолием. Да и напрасно он так боялся моего расстройства. Я был вполне приготовлен к тому, что известная особа не сразу подчинится моему предложению, хотя я не сомневаюсь, что в конце концов она согласится. Вы увидите из письма брата, которое я посылаю Вам целиком, что она теперь вообразила себе, что мои родные - ее враги, а я действую под влиянием их козней. Для того чтобы вы вполне поняли письмо брата, я должен еще прибавить, что на страстной неделе она писала сестре и просила совета, как ей поступить и что делать. В этом неимоверно глупом письме она, между прочим, выражается, что, рано или поздно, но мы должны сойтись и что, в сущности, я люблю ее. Сестра посоветовала ей требовать развода и еще раз дала себе труд уверить ее, что я никогда не соглашусь на сожительство. Я поступил теперь по совету брата Анатолия, но послал письмо не к Рубинштейну, который хотя и с большой готовностью взялся всячески помогать в этом деле, но все же он посторонний, и если она требует, чтобы я отнесся к ней непосредственно, то нет причин отказать ей в этом. Итак, я написал ей ночью письмо, в котором весьма обстоятельно изложил ей обстоятельства дела и еще раз разъяснил, что хотя и не беру своего слова назад относительно сторублевой пенсии, но все же ее прямая выгода - развод. Я назначил ей двухнедельный срок, заявив, что мне необходимо узнать сейчас же ее решительный ответ, так как деньги, которые дает мне зять, по истечении двухнедельного срока уже не будут в его распоряжении.

Вот, друг мой, в каком положении находится теперь дело. Нет никакого сомнения, что оно разрешится благоприятно, но нужно терпенье. Простите, что для краткости я не пишу Вам сам о подробностях свиданья брата с моей женой, но я всю ночь не спал, очень устал, очень нервен, и писать мне сегодня трудно.

До свиданья, милый, бесценный друг. Будьте покойны. Ваше имя во всем этом деле ни разу не будет упомянуто. Никому, кроме брата, не будет известно, кому я обязан буду своей свободой. Жду от Вас сегодня письма.

Ваш П. Чайковский.

139. Чайковский - Мекк

Каменка,

4 мая 1878 г.

Получил вчера дорогое письмо Ваше, мой добрый друг. Я с несказанным удовольствием думаю о поездке в Браилов. К сожалению, ранее 15-го числа я не могу предпринять ее. Вчера брат Модест получил от родителей своего Коли письмо, в котором они извещают его, что по случаю болезни их ребенка они остались в Петербурге еще на две недели и только около 15-го числа отправятся в деревню. Таким образом, Модест остается здесь еще несколько времени, и для нас обоих было бы грустно расстаться ранее того дня, когда ему нужно будет покинуть Каменку. Сестра тоже по этому же случаю отложила свою поездку в Киев; она выедет в один день с Модестом, и вместе с ними и я отправлюсь по направлению к Жмеринке. Это во всяком случае должно состояться около 14 - 15-го числа. Я буду телеграфировать Вам, согласно Вашего желания, за два дня до выезда. Благодарю Вас от всей души за то удовольствие, за те радости, которые мне доставит пребывание в Браилове и которое я предвкушаю уже теперь. Меня нисколько не пугает, что там есть местечко и завод, ибо все это далеко от усадьбы. В Каменке мы живем бок о бок с жидами, и воздух всегда заражен еврейским ароматом. Сад здесь лишен всякой прелести, и дрянная речонка мало оживляет и красит ландшафт. В Браилове все это совершенно иначе, и Ваше описание леса очень заманчиво. Нет никакого сомнения, что я побываю везде, где только будет можно. Я большой любитель гулянья вообще, а в лесу в особенности.

Мне, разумеется, было довольно неприятно получить те известия касательно известного дела, которые сообщает брат в доставленном Вам письме его, но я теперь опять совершенно покоен. Нет никакого сомнения, что мое письмо подействует. А если даже я и не добьюсь согласия, то как ни будет жаль, что вследствие этого полной свободы я не получу, но в отчаяние приходить нечего. Рано или поздно она сама поймет, что развод есть лучшая форма для разрешения дела, но тогда уж ей придется обойтись без той суммы, которая ей предлагается теперь. Я решительно объявил ей, что деньги эти будут в моем распоряжении только в течение двухнедельного срока. Дней через пять я надеюсь получить ответ и надеюсь, что она одумается.

Сейчас отправлюсь к зятю и достану те сведения, которые Вам нужны. Я вполне понимаю, что Вам неудобно разрешить постороннему человеку ревизию браиловского хозяйства. Но я прошу у Вас одного: если обстоятельства когда-нибудь переменятся и подобная ревизия окажется возможною, то воспользуйтесь, ради бога, той готовностью, с которой зять примет на себя это дело. Так как он превосходный хозяин, пользующийся в здешнем крае отличной репутацией, а вместе с тем безу-> словно честный, справедливый человек, то он может быть Вам в этом случае очень полезным. Я рад был бы, если б близкий мне человек оказал бы Вам услугу.

Буду продолжать письмо вечером.

Того же дня вечером.

Я имел по поводу всего, что Вы мне пишете о браиловском хозяйстве, очень обстоятельный разговор с зятем, наведший меня на очень грустные мысли. Для меня теперь очевидно и несомненно, что дело неладно и нечист о, и я решаюсь Вам высказать это, мой дорогой друг, потому что льщу себя надеждой, что хоть в более отдаленном будущем Вы найдете возможным совершить радикальный переворот в администрации такого именья, которое имеет все данные быть доходным. Простите мне, что я с некоторою резкостью и циничностью передам Вам те выражения, которые употребил мой зять для характеристики браиловского управления. Когда я сообщил ему те цифровые данные, которые заключаются в Вашем письме, то удивлению его не было пределов, и из уст его несколько раз вышло слово грабеж. Когда я ему сообщил, что честность Вашего главноуправляющего не подлежит никакому сомнению, то он сделал предположение, что в таком случае он вовсе не смыслит дела или вместе с Вами находится в заблуждении относительно подчиненных ему лиц. Во всяком случае, как я выразился выше, дело неладно. Из всего, что говорил зять, я вывел заключение, что даже если б Вы нашли возможным под. тем или другим предлогом удалить Вашего главноуправляющего от администрации, то от этого дело бы не много подвинулось. Нужен радикальный переворот и всеобщая перетасовка лиц, принимающих участие в управлении, иначе дело не пойдет. Для сравнения я приведу Вам несколько цифр, определяющих ход дел в Каменке. Судя по количеству десятин, засеянных у Вас свеклой, Каменка меньше Браилова. Здесь под свекловицу сеется четыреста с лишним десятин, а всего с лесом их около четырех тысяч. В прошлом году свекловица была дурного качества, и завод работал плохо, но зато экономия, при расходах от восьмидесяти до девяноста тысяч принесла чистого дохода сто тысяч. Между тем, как говорит зять, Браилов находится в сравнении с Каменкой в несравненно более выгодных условиях: 1) земля лучше, 2) рабочий дешевле. 3) устройство именья богаче и лучше. Еще остановлюсь на. одной подробности, характеризующей положение дел в Браилове. Вы пишете, что птичный двор стоит Вам восемь тысяч рублей, а между тем не хватает птиц для Вашего стола. Зять сказал на это, что Вам ничего бы не стоило найти человека,. который за тысячу рублей взял бы на себя поставку Вам птиц в совершенно достаточном количестве, и что при этом поставщик нажил бы верных рублей семьсот! Ради бога, извините меня, милый друг, за то, что я с такой назойливостью пытаюсь вмешиваться в дело, в котором ничего не смыслю. Я очень понимаю, что со стороны легко толковать о радикальном перевороте, тогда как есть бездна, различных соображений, которые препятствуют Вам решиться на него, несмотря на то, что Вы сами не хуже других знаете,. что не все идет, как бы следовало. Я знаю, что есть люди, доброта и деликатность которых доходит до того, что они лучше предпочитают терпеть убытки и невыгоды, чем нанести даже заслуженное огорчение ближнему. Но на меня все сказанное зятем произвело столь сильное впечатление, что я не мог не высказать Вам того. что думает о близко касающемся Вас деле человек, к которому я питаю неограниченное доверие. Теперь отвечу на два Ваших вопроса:

1) количество сахарного песка, добываемого из берковца, очень различно: в прошлом году двадцать пять фунтов, в позапрошлом тридцать пять;

2) вместе с прорывкой поле, засеянное свекловицей, цапается (так ли?) четыре раза, т. е. раз цапают, раз прорывают и потом еще раза два цапают.

Еще раз прошу у Вас извинения, дорогая Надежда Филаретовна, если я некстати вмешиваюсь в дела Ваши. Мною руководит только горячее желание, чтобы дела Ваши шли вполне успешно.

До свиданья, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский..

Я сделал эскиз сборника двадцати четырех маленьких детских пьесок.

140. Мекк - Чайковскому

Москва,

5 мая 1878 г.

Только что получила Ваше письмо, дорогой мой Петр Ильич, с приложением письма Анатолия Ильича. Благодарю Вас очень, очень, милый друг, за сообщение мне о деле, к которому я чувствую столько участия. Я также ожидала, что нелегко будет сладить с такою натурою, и боюсь, что придется употребить тот способ, на который указывает Анатолий Ильич, т. е. я боюсь его в том отношении, что он доставит Вам лишнее беспокойство. Я же сама нисколько не смущаюсь им и прошу Вас также, дорогой мой, никак не останавливаться перед ним, если другие средства потерпят фиаско. Я боюсь, что и в настоящее время Вас расстраивают эти переговоры и неизвестность, и потому еще более я желала бы, чтобы это дело как можно скорее устроилось и Вы могли бы вполне отдыхать летом. Очень меня радует, что Вам так хорошо в Каменке, что Ваши занятия идут так успешно, и очень бы мне хотелось, чтобы Вам также было хорошо и у меня в Браилове.

Я не знала о такой монополии в сочинении церковной музыки. Хотя меня удивляло, что в ее литературе всегда видишь одни и те же имена, но я объясняла себе это тем, что стиль нашей церковной музыки заключается в таких тесных пределах и так педантично охраняется, что не находится охотников pour un sol si sterile [для такой бесплодной почвы]. Меня очень радует, что Вы хотите взяться за церковную музыку. Я очень люблю ее, и способ, придуманный для ее издания, мне очень нравится, во-первых, потому, что Вы будете свободны во всей полноте Вашего богатого творчества, и, во-вторых, потому, что иностранцы будут иметь возможность знакомиться с Вашими произведениями. Очень жалею, что не могу в эту минуту сказать своего впечатления “Ундиною” Жуковского, потому что решительно не помню ее; теперь перечту и поделюсь с Вами. Я помню, что меня очень восхищал всегда “Громобой” и в особенности вступительная картина, - я и до сих пор ее наизусть помню. Вообще сказки производили на меня огромное впечатление и имели влияние на весь мой организм, а вследствие этого и на всю мою жизнь: они развили мне воображение и сердце до страстности, до той непокорности, с которою я всю жизнь сладить не могу. Поэтому своим детям я запрещаю сказки, я желаю им побольше равнодушия, поменьше впечатлительности и горячности. Я сама ни за что не променяла бы своей мятежностина самое блаженное спокойствие, потому что раз человек живет полным своим существом, он не хочет уступить из него ничего: живой человек не хочет быть мертвецом. Я даже не люблю дантовских pавнодушных,но так как я детей готовлю не для своего удовольствия, то для них нахожу спокойнее быть поравнодушнее! во всем и везде. Очень, очень благодарю Вас, добрый друг мой, за Ваше внимание к моему здоровью. Я была нездорова прошлые дни простудою, но начала пить Эмс, и теперь мне лучше, но кругом меня все хворают, и это расстраивает меня. Саша (Беннигсен) кашляет ужасно, - в ее положении это очень опасно и очень беспокоит меня. Маленький ее мальчик Маня (Эммануил) также кашляет страшно, так что задыхается, бедный ребенок, а Саша такая нежная и заботливая мать, что и сама из-за него ночи не спит. Брат мой Александр также очень ненадежного здоровья; я хочу его послать в Эмс пить воды, а потом в Швейцарию лечиться виноградом, а он упирается, не хочет, но я надеюсь, что настою на своем. У нас только второй день тепло. 1 мая была отвратительная погода, но мы все-таки ездили в Сокольники на свою дачу и пили там чай в комнатах. Завтра мой сын Володя возвращается из-за границы и заберет у меня своего девятимесячного птенца. Мне жаль его, это такой милый детеныш!

Да, милый друг мой, большое счастье быть артистом! Если бы я могла завидовать кому-нибудь и чему-нибудь, то завидовала бы Вам, но так как я не умею завидовать, то я вполне наслаждаюсь Вашим талантом. Вашими произведениями: в них Я слышу себя, я нахожу выражения всех моих чувств, впечатлений, восторгов и печалей... Я счастлива и вполне удовлетворена. Артист никогда не может быть эгоистом, потому что как бы он ни мало заботился о других, тем больше он доставляет им наслаждения. Я с нетерпением жду солнца и тепла; холода не выношу нигде и ни в чем. Как мне будет приятно получить от Вас письмо из Браилова! Письмо Анатолия Ильича произвело на меня очень приятное впечатление: в нем столько участия и заботливости о Вас, столько любви к родным вообще, что от него становится тепло и отрадно. Он, должно быть, очень милый юноша, хотя и влюбчивый, но, я думаю, он все-таки должен быть хорошим мужем, потому что у него сердце любящее.

Что роман Модеста Ильича, много ли подвинулся? Я возвращусь опять к делу. Мне кажется, милый друг мой, что Вам бы следовало воспользоваться влиянием Рубинштейна на известную особу, чтобы урезонить ее на развод. Конечно, теперь Вы сделали хорошо, что написали ей.самой непосредственно, но, я думаю, было бы хорошо, чтобы Вы параллельно этому написали и Рубинштейну письмо, прося его употребить свое влияние на эту особу, да вместе бы с тем и объяснили ему, почему Вы не в состоянии с нею жить, что у разных людей разные запросы в жизни и что то, что вполне удовлетворяет одного, совсем недостаточно для другого, что если один ищет в супружестве только известных супружеских отношений, то другой ищет чего-нибудь гораздо большего и, не находя этого, не может довольствоваться тем одним. Я хотела бы, чтобы Вы это объяснили для того, что мне не нравится, чтобы каждый объяснял по-своему причины Вашего разрыва и известная особа приобретала бы ореол незаслуженного мученичества, тогда как если из двух людей кто-нибудь мученик, так это Вы. Но теперь я Вам скажу, мой милый друг: будьте покойны, не расстраивайте себя, - все уладится и устроится, если здоровье не будет расстроено; его-то главным образом надо беречь.

Теперь я Вам буду рассказывать всякий вздор. У нас ожидают шаха в это воскресенье; готовят для него два дня сряду балеты, какие - еще неизвестно. На днях в консерватории был конкурс на сочинение Nocturn'a, и, как кажется, премию получит, кого я никак не ожидала, да, кажется, и профессора не ожидали, мой маленький виолончелист Данильченко. Каков! Вот не из тучи гром! Концерты все еще понемногу продолжаются, но ничего не стоящие. Абонементы представлений Росси окончились, да теперь и не до них, когда так тепло, тянете, даль, к природе, в лес, к соловьям над рекою. О, боже мой, только музыка может быть лучше природы!

До свидания, мой дорогой, всегда мне милый друг. Жму Вам руку. Не забывайте всем сердцем любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

141. Чайковский - Мекк

[Каменка]

9 мая 1878 г.

Сейчас получил Ваше письмо, дорогая моя. Каждую минуту мы ожидаем теперь телеграммы, вследствие которой Модесту нужно будет предпринять поездку в Полтавскую губернию. Вместе с ним тронусь и я по направлению к Жмеринке и сестра с большею частью семейства - в Киев. Полагаю, что следующее мое письмо будет отослано к Вам уже из Браилова. Я предчувствую много наслаждения от пребывания в Вашем. любимом уголке. Я буду несколько грустить от разлуки с Модестом, но я имею в виду скорое свидание с ним, так как в июле он опять приедет в Каменку. Поэтому сильного огорчения не предвижу. Притом же мне давно уж не приходилось провести несколько дней в безусловном одиночестве, а это для меня от времени до времени необходимо. Одиночество только тогда тяжело, когда оно невольно и должно длиться неопределенное время. Непродолжительная же изолированность от всякого общества, если к тому же на душе нет никакой особенной тягости, благотворна.

Дело о разводе меня, разумеется, несколько смущает и беспокоит, но не настолько, чтобы от этого страдало мое здоровье. Конечно, придется пережить еще несколько неприятных минут, но, в конце концов, как Вы замечаете, дело должно кончиться хорошо. Да если б даже я не достиг желанной цели, то в отчаяние приходить нечего. Что бы ни случилось, а совесть моя останется чиста. Я сделал теперь все, чтобы искупить свою вину перед известной особой. Я имею теперь слишком явные доказательства того, до какой степени она совершенно лишена совокупности тех человеческих качеств, которая называется душою. Страдать нравственно она не может и никогда не будет. В ней может страдать только самая жалкая амбиция существа женского пола, одержимого мономанией, которая состоит в том, что все существа мужского пола, а в том числе и я, представляются ей влюбленными в нее. Допустить, что я в самом деле добиваюсь разрыва вследствие морального отвращения к ней, она никак не может. Убедившись же, наконец, в этом, она, пожалуй, и будет страдать, но страдания эти неспособны вызвать во мне чувства жалости, особенно ввиду того, что в материальном отношении она, во всяком случае, очень много выиграла вследствие своего неудавшегося замужества. Теперь я ожидаю ее ответа на мое письмо. Писать к Рубинштейну и уполномочивать его на ведение переговоров, мне покамест не хочется, и это по очень многим причинам. Во-первых, брат ошибается, воображая, что он авторитет для нее. Во-вторых, никакие авторитеты не могут помочь там, где даже сестра моя, которая до сих пор была кумиром ее, потерпела поражение. В-третьих, есть причины, по которым я вообще неохотно вмешиваю Рубинштейна в. свои частные дела. В-четвертых, она желает, чтобы я действовал непосредственно, В-пятых, во всяком случае хочу сначала дождаться ее ответа. Что касается опасения, чтобы Рубинштейн и другие не узнали настоящих причин моего разрыва с известной особой, то об этом беспокоиться нечего, друг мой. Во-первых; всем им причины эти хорошо известны. Во-вторых, с тех пор как я выздоровел и сделался человеком с нормальными умственными способностями, я опять стал на высоту, до которой “les qu'en dira-t-on?” [людские пересуды] не доходят. Три вещи сделались теперь единственными, которыми я дорожу: 1) способностью трудиться, работать и совершенствоваться как артист, 2) любовью ближайших родных и 3) Вашей дружбой. Еще я очень дорожу свободой и.всеми силами души желаю успеха в деле развода. Но могу обойтись и без него. Без упомянутых же трех условий я не могу жить.

До свиданья, лучший друг мой.

П. Чайковский.

Р. S. Я очень рад, что письмо брата Анатолия произвело на Вас отрадное впечатление. Вы совершенно справедливо замечаете, что, несмотря на влюбчивость, он будет хорошим мужем. Он слишком честен, благороден и добр, чтоб отравить жизнь своей жены, если она будет достойна счастья. Опасность супружества для него заключается не в его свойствах; я боюсь того, что влюбчивость подвинет его на неудачный или на неподходящий для него выбор. Нужно столько условий для того, чтобы жена его осуществила тот идеал супруги, которого он достоин.

Роман Модеста подвигается здесь очень плохо. Днем писать он не может вследствие обязательных занятий с Колей, вечером же писать неудобно, потому что эта часть дня проводится всеми вместе. Зато в деревне у Конради он надеется много-работать. Очень полезно было для него то обстоятельство, что ему пришлось здесь несколько раз читать написанное. Он заметил и вполне сознал некоторые недостатки, например, длинноты. Недостатки эти он теперь исправит и будет тщательно избегать их в дальнейшем развитии хода действия.

Жду с большим интересом Вашего мнения насчет “Ундины”.

До свиданья, дорогая моя.

П. Ч.

Сегодня мы на целый день едем в лес. О дне выезда буду телеграфировать Вам во-время.

142. Чайковский - Мекк

Киев,

14 мая 1878 г.

Я думаю, Вас очень удивила, друг мой, моя телеграмма, посланная к Вам сегодня из Киева. Я попал сюда вчера совершенно неожиданно. Сестре понадобилось ехать в Киев ранее, чем она предполагала, и она упросила как Модеста, так и меня сопровождать себя: во-первых, для того, чтобы последние дни перед отъездом Модеста в Полтавскую губернию не расставаться с ним, а во-вторых, потому, что она поехала с пятью детьми и ей наше сопутствие очень полезно.

Письма Вашего с подробностями касательно порядка моей поездки в Браилов я не дождался в Каменке. Если оно пришло вчера или сегодня, то я еще получу его здесь; но, во всяком случае, я еду в Браилов во вторник в девять часов вечера, а в семь часов утра в среду буду в Жмеринке. Надеюсь, что сегодня или завтра утром придет Ваш ответ на мою телеграмму.

Киев в это время года производит впечатление очень благоприятное. Масса зелени, совершенно свежей и еще не запыленной, на улицах много ландышей. Днепр еще в разливе. Сестраи Модест были вчера вечером в театре, смотрели Росси в “Ромео и Юлия”. Я оставался с детьми и укладывал их спать.

Пишу Вам наскоро. Хочу, чтоб сегодня же это письмо дошло до почтового вагона. Сейчас везу детей к обедне в Михайловский собор.

До свиданья, дорогой друг. Следующее письмо будет из Браилова. Я очень устал и наслаждаюсь при мысли о Браилове. Ваш П. Чайковский.

Я еще забыл поблагодарить Вас за “Русскую старину”.

143. Чайковский - Мекк

Браилов,

17 мая 1878 г.

Пребывание мое в Киеве было сопряжено с такой суетой, с такими хлопотами, с такой утомительной беготней, что я положительно расстроил себе нервы и устал до. последней степени, Представьте же теперь, мой чудный, добрый, хороший друг, то блаженство, которое доставляет мне пребывание в Вашем волшебном замке, среди этой блаженной тишины, будучи окружен со всех сторон предметами, напоминающими мне Вас и приближающими меня к Вам.

Впрочем, лучше расскажу по порядку. Последняя ночь в Киеве была ужасна. В девять часов вечера сестра с моей племянницей, пятнадцатилетней Верой, собиралась в гости к одной только что встреченной знакомой. Я сидел в своей комнате, как вдруг вбегает бледная, взволнованная сестра и сообщает мне, что Вера, делая свой туалет, в темноте наткнулась на дверцы шкафика, упала и страшно расшиблась, что она кричит, плачет, беспрестанно падает в обморок. Мы приняли тотчас же меры, и так как вскоре больная успокоилась и заснула, то уже полагали, что все благополучно кончилось и что ушиб хотя и серьезный, но не представляет никакой опасности. Часов в двенадцать я лег спать. Не прошло четверти часа, как сестра стучит в мою комнату и сообщает, что Вера проснулась, опять истерически рыдает и теряет сознание. Пришлось посылать за доктором, ожидать его с замиранием сердца, потом сидеть около больной, прикладывать ей компрессы и всячески утешать и успокаивать ее. Доктор, осмотрев ушибленные места, сделал серьезное лицо и объявил, что только на другой день утром можно будет сказать, серьезно ли положение. К утру девочка опять заснула. К счастью, меры, принятые доктором, оказали очень успешное действие, и после утреннего осмотра оказалось, что ничего серьезного нет, кроме испуга и его следствия - сильного нервного потрясения. Доктор советовал ей пролежать несколько дней в Киеве, но сестра решилась в тот же день вечером уехать домой, тем более, что по протекции она имела в своем распоряжении целый вагон до самой Каменки. Весь остальной день прошел в приготовлениях к отъезду, в исполнении многочисленных поручений сестры. Наконец, в девять часов отправились. На вокзале оказались новые неприятные сюрпризы. Обещанный вагон не прицеплен; лицо, обещавшее его, отсутствовало; больную в ожидании поезда положить некуда и т. д. В конце концов тронулись в путь после невероятных усилий достать места в переполненных вагонах. Только тут я, наконец, мог опомниться и собраться с мыслями. И тотчас же я сообразил, что вся эта утомительная четырехдневная суета была мне в пользу. Она отвлекла меня от тоски в виду разлуки с братом Модестом. Тем не менее, разлука эта стоила мне много грусти и много слез. В Фастове мы, наконец, расстались. Очутившись один в вагоне, я сейчас же заснул мертвецким сном и проснулся, уже подъезжая к Браиловскому полустанку, в виду Вашего именья. Налево от пути в поле работал паровой плуг. Пассажиры с любопытством смотрели на него. Один из них, с видом человека, хорошо знакомого с местностью, рассказывал, что Браилов принадлежит банкиру фон-Мекку, что он стоит три миллиона, приносит семьсот тысяч дохода и т. п. вздор. Скоро мы подъехали к Жмеринке. Нужно Вам сказать, что я приехал один, без Алексея, который должен был приехать навстречу ко мне в Фастово,но опоздал, как опаздывают все, имеющие несчастье ездить по Фастовской дороге. Обстоятельство это неприятно оттого, что у меня в Киеве, кроме одной пары платья и трех перемен белья, ничего не было. Таким образом, я должен весь сегодняшний день провести в ожидании чистого белья и всего, что мне нужно. Я без всякого труда отыскал на вокзале Марселя, физиономия которого показалась мне очень симпатичною, и немедленно уселся в превосходную коляску, довезшую меня до Вашей усадьбы. Усадьба эта превзошла далеко все то, что в моем воображении рисовалось, когда я думал о Браилове. Я в совершенном восторге от дома, красивого и снаружи и столь поместительного, удобного, хорошо устроенного, с его высокими комнатами и большими окнами, с его чудным убранством, с его картинами, статуями, инструментами и т. д. Напившись кофе, я вместе с Марселем обошел и подробно осмотрел и дом и флигель, перебывал во всех уголках, осведомился о всех подробностях Вашего помещения и образа жизни. Затем нагулялся досыта в саду и уже ориентировался в нем. Сад этот великолепен по жирности, густоте растительности, в иных местах до того богатой, что образовался целый маленький зеленый лес из высоких сочных и пахучих трав. В эту минуту сад еще особенно прелестен благодаря массе сирени, которая теперь в полном цвету. Есть группы деревьев необычайно красивых. После жиденького каменского сада, разбитого на скате, неудобного для ходьбы и бедного старыми деревьями, Ваш сад невыразимо понравился мне. Теперь, нагулявшись, я возвратился домой, пишу Вам письмо это и наслаждаюсь тишиной, свободой и миром.

Мысль о Модесте беспрестанно посещает меня, но в этом нет ничего мучительного. Напротив, кратковременная разлука, не сопряженная с тяжелыми и грустными обстоятельствами, дает возможность вполне и во всей силе оценить то счастье, которое доставляет любовь к близкому и дорогому существу. Притом же, зная, что он еще несколько дней пробудет в среде каменских обитателей и потом, уже несколько привыкнув к разлуке со мной, отправится в деревню к Конради, с тем чтобы потом в июле опять явиться в Каменку, я совершенно покоен на его счет.

Пользуясь Вашим позволением распоряжаться свободно насчет распределения времени, я просил Марселя давать мне обедать в час пополудни, а в девять часов вечера - чай с каким-нибудь холодным кушаньем. Я очень люблю такое распределение времени. Оно дает возможность все лучшие для гулянья часы дня, т.е. от пяти до девяти часов, отдавать для наслаждения природой без отягощенного желудка. Утром я буду немножко заниматься и гулять по саду. После обеда до четырех часов буду читать, писать письма, играть и т. д., а после ужина опять музицировать, смотреть Ваши многочисленные альбомы и вообще предаваться dоlсe far niente.

Вообще же я счастлив; я глубоко благодарен Вам за эти чудные предстоящие мне дни. Докончу письмо сегодня вечером.

3 1/2 часа.

После превосходного обеда еще раз подробно осматривал комнаты. “Спящий мальчик” очарователен, не наглядишься на него. Хотя, с одной стороны, мне и нравится; что его окружает зелень, ибо то и другое вместе представляет красивое и милое зрелище, но, с другой стороны, мне кажется, что зелень эта скрывает прелестные подробности статуэтки. Изумительный порядок и чистота, в которой до малейшей подробности содержится все в Вашем доме, делает честь Марселю. Можно положительно сказать, что ни одной пылинки нигде нет.

Ваше последнее письмо, адресованное в Каменку, я получил в Киеве. Непременно побываю во всех местах, о которых Вы мне говорите, и сегодня начну со скалы. Откровенный отзыв Ваш о моем концерте радует меня. Мне бы неприятно было, если б, боясь оскорбить мелочное авторское самолюбие, Вы бы стеснялись высказывать Ваше мнение. Впрочем, я немножко заступлюсь за первую часть концерта. Разумеется, в ней, как и во всяком сочинении, написанном для выказания виртуозности, есть много холодно и рассудочно написанного, но темы не были вымучены и вообще общий план этой части пришел мне в голову разом, вылился сам собой, непосредственно. Я не теряю надежды, что Вы когда-нибудь примиритесь с нею. Заметьте, друг мой, что ее нужно играть очень тихо, почти как andante. Выставлен ли метроном?

Докончу письмо сегодня вечером. Сейчас отправлюсь кататься.

7 часов вечера.

Совершил чудеснейшую поездку к скале. Гулял много и прошел почти до находящегося вправо от нее фольварка, сделал также тур и в противоположную сторону. Я нахожу, что полевая флора Браилова очень богата. В следующий раз непременно попрошу устроить чаепитие на скалe. Вернулся другой дорогой и еще долго гулял по саду. Теперь начинает темнеть, и, может быть, от этого немножко стемнело и на душе у меня, т. е. грущу о милом своем Модесте, которому, наверное, тоже теперь грустно при воспоминании обо мне. Какая богатая коллекция нот у Вас! Фисгармоника превосходна. Сейчас пойду помузицировать. Я буду часто теперь надоедать Вам письмами. Я не могу, живя у Вас, удержаться, чтоб не писать ежедневно о впечатлениях, испытываемых у Вас, в Вашем доме, в местах, которые Вы любите.. До завтра, дорогой друг. Тысячу благодарностей Вам за все.

Ваш П. Чайковский.

144. Мекк - Чайковскому

Москва.

17 мая 1878 г.

Теперь уже Вы в Браилове, милый, дорогой мой друг. Как мне приятно думать об этом, представлять себе Вас в том жилище, в котором я люблю каждый уголок, где все дурное кажется мне легче, где я отдаюсь вполне своей личной, индивидуальной жизни. Как приятно думать, что Вы играете на моем любимом пианино, открываете мои маленькие библиотеки и, стоя перед ними, зачитываетесь, быть может, первою попавшеюся книгою, как это бывает со мною; что, гуляя в саду, Вы садитесь на моей любимой скамье в отдаленной аллее в тени, и там уже чего, чего не передумается, пока сознание окружающей природы не прервет этих дум, не охватит таким сладко-томительным чувством, что невольно вырвется: “Боже мой, как хорошо!” Прошлое лето на этой самой скамье я уже много, много думала о Вас. В своем itineraire [маршрут] я забыла упомянуть маленький лесок, самый ближайший к дому, Мариенгай. Если Вы любите ходить пешком, то туда недалеко. Это очень красивая дубовая роща, в которой, заметьте, милый друг, есть яма, называемая волчьей ямой; но дело в том, что от этой ямы идут подземные ходы до самого монастыря. Надо Вам сказать, что монастырь этот очень древний; он был прежде католический, кажется, мужской, а теперь женский, православный. Потом в той же роще дойдите, пожалуйста, до опушки ее, противоположной входу. Там есть могила с крестом, о которой есть какая-то легенда, что похоронены два брата, между которыми было соперничество в любви, что-то в этом роде, - но оттуда, с этого самого места очень миленький вид вправо на селение. Поет ли соловей у окна Вашей -комнаты? Там прежде пел, и это меня ужасно восхищало.

Через два часа.

Сейчас я играла Ваш скрипичный концерт, Петр Ильич, и все больше от него в восторге. Первая часть с музыкальной стороны чрезвычайно интересна, эффектна и притом написана так легко, свободно; первая тема так величественна, с таким достоинством, что просто прелесть. Она, т. е. вся первая часть, разыгрывается трудно, потому что есть такие оригинальные пассажи для скрипки, что исполнитель не сразу свыкается с ними, потом в некоторых местах трудны ритмы, но зато уж если это все преодолеть, то она очень красива. Я определяю ее происхождение так, что она написана по чисто музыкальному вдохновению, но Canzonetta... о, какая это прелесть! Сколько поэтичной мечтательности, какие затаенные желания, какая глубокая грусть слышатся в ней, эти sons voiles (под сурдинкою), этот таинственный шепот, что это за прелесть!

Господи, как это хорошо! Ну,а последняя часть - это вся жизнь, кипучая, неудержимая. Что за богатство фантазий у Вас, что за разнообразность ощущений! Сколько наслаждения доставляет Ваша музыка!

Мой скрипач (г. Бабушка) очень хороший исполнитель и в особенности хорошо исполняет все певучие темы, то Canzonetta у него выходит восхитительно. Я сегодня в особенном настроении духа: во-первых, мысль о том, что Вы находитесь в Браилове, а во-вторых, игра Вашего концерта привели меня в какое-то двойственное, возбужденное состояние; телом я здесь, а душою и мыслями в Браилове. Мне и радостно и тоскливо, а в общем беспокойно. Сегодня у нас довольно теплый день, но каждый день сильнейший ветер. Да, в Киеве должно быть очень хорошо; мне ужасно нравится этот город. Как я люблю в Вас, мой милый друг, Вашу любовь к детям; ну что это за прелесть такая укладывать детей спать, - что за сердце у Вас!..

Сегодня рождение моей Милочки, и она пресерьезно пришла вчера спрашивать у меня, будут ли сегодня у нее уроки. Завтра у меня двойной праздник: именины Саши (Беннигсен) и Юли; предполагается экскурсия в Сокольники. В Браилов я, вероятно, выеду 3 июня, но поеду на Петербург для свидания с Лидой; пробуду там дня два, потом остановлюсь в Киеве дня на два, так что попасть могу в Браилов только около десятого. В консерватории идут экзамены; хорошо, что Вы избавлены от этого утомительного занятия. Премию за Nocturne взял мой Данильченко, как и предполагалось при подаче, а ожидали все, что возьмет Калиновский. Рубинштейн поедет за границу, вероятно, на Парижскую выставку. Есть в французской “Gazette musicale” очень интересная статья Кюи: “La musique en Russie”; она очень хорошо написана и серьезно с музыкальной стороны. Она еще не окончена, т. е., вернее сказать, только что начата. В Москве открыли училище или приют для детей убитых воинов и в нем по подписке устроили стипендию имени Николая Григорьевича за то, что он так усердно работал в пользу Красного креста. На днях я переезжаю в Сокольники, но мой адрес от этого не меняется. Жду очень известий от Вас.

До свидания, милый, бесценный друг мой. Всем сердцем

Вас любящая

Н.. ф.-Мекк.

Р. S. Получили ли Вы мое письмо с itineraire?

145. Чайковский - Мекк

Браилов,

18 мая 1878 г.

1878 г. мая 18 - 19. Браилов.

Четверг.

Написав Вам вчерашнее письмо, пошел побродить кругом дома. Ах, как хорошо, как привольно у Вас! Солнце уже село, и на обширном лугу перед главным въездом палящую жару дня сменила вечерняя прохлада. В воздухе носились ароматы сирени и скошенного где-то сена. Майские жуки нарушали тишину своим басом, соловьи пели, издали доносилась песнь. Что за прелесть! Часов в девять приехал мой Алексей, как раз в то время, когда я ужинал. Весь остальной вечер посвятил подробному рассмотрению имеющихся у Вас нот и музицированью. Между прочим, с большим интересом проиграл трио Направника. В последней части меня поразило учиненное им похищение чужой собственности. В ней вторая тема нота в ноту заимствована у Вашего покорнейшего слуги:

1. У Направника.

Даже в том же тоне! Впрочем, это обстоятельство нисколько не мешает интересу всего сочинения. И гениальным людям (Моцарту у Генделя, Бетховену у Моцарта) случалось иногда быть похитителями чужих тем. Трио Направника написано очень талантливо, живо, с мастерством.

Перед сном долго сидел у открытого окна, вдыхая чудный свежий воздух, прислушиваясь к массе ночных весенних звуков, которым даже неистовое кваканье лягушек не мешает быть обаятельными. Сегодня, отлично выспавшись, долго бродил и гулял по саду. Скоро начнут цвести розы: на кустах огромная масса бутонов. Потом играл. В первый раз в жизни пришлось мне просмотреть такое множество скрипичных концертов, как сегодня. Из рассмотренных всего больше мне нравится концерт Антона Рубинштейна, особенно первая часть. В установленное время обедал. Какой милый Ваш дворецкий! Он не только необычайно услужлив, но деликатен, предупредителен. Между тем, это не та лакейская предупредительность и вежливость, от которой как-то неловко и совестно. Напротив, в его услугах как будто чувствуется, что он преданный Вам человек, искренно желающий за Вашим отсутствием быть представителем Вашего гостеприимства. Через час поеду в малый лес у Тартаков.

7 часов.

Только что возвратился с поездки в лес. Мне показали место, где Вы обыкновенно пьете чай и куда я непременно еще раз отправлюсь, на этот раз уж с чаем. Оттуда я обошел кругом весь лес. Что за прелесть, что за наслаждение вся эта прогулка! Как прекрасен этот лес с его тенистыми тропинками, с его густой растительностью! Под вечер, должно быть, очень хорошо, усевшись на Вашем месте, в виду реки и противоположного берега, пить чай и отдыхать от прогулки. Непременно это сделаю. Я забыл Вам сказать, что утром сегодня, гуляя по саду, я полюбопытствовал войти в какие-то ворота, потом перелезть через канаву и был вознагражден за это. Передо мной открылся маленький квадратный лесочек, который, по расспросам, оказался местом, где прежде были строения и сад ксендзов, как выразился старичок-сторож, Я немедленно пошел туда и был совершенно восхищен этим местом. В двух шагах от дома тенисто, уютно, словом, это будет, кроме сада, местом моей ежедневной утренней прогулки. Заходил я также оттуда посмотреть на монастырь; церковь просторная, чистая. но особенного интереса не представляет. Чтоб не надоедать Вам письмами ежедневно, я докончу это письмо завтра. Спасибо, друг мой, за массу чудных, сладких ощущений, испытываемых здесь мною ежеминутно.

Пятница, 19 мая.

Сейчас вернулся с поездки в лес у Владимирского фольварка. Обошел его во всех направлениях и сходил к реке, как раз против скалы. Из трех виденных мной любимых мест затрудняюсь которому отдать предпочтение. Везде хорошо, но вчера я едва ли не еще более наслаждался, чем сегодня. Несколько раз мне приходила в голову мысль, что как ни хорошо у Вас в Сокольниках, а все-таки жаль, что лучшую часть лета, т. е. май. Вы не живете здесь. К Вашему приезду сирень, которая здесь как-то особенно хороша, уже отцветет. Впрочем, к тому времени зато зацветут розы.

Сегодня утром я начал писать начисто скрипичные пьесы, которые оставлю здесь у Вас.

Les diners et les soupers que Marcel me sert, sont de vrais festins de Balthazar [Обеды и ужины, которые мне подает Марсель, - настоящие пиры Валтазара.].

До следующего письма, дорогой друг и моя гостеприимная, милая хозяйка.

Ваш П. Чайковский.

146. Чайковский - Мекк

Браилов,

21 мая 1878 г.

Моя браиловская жизнь приняла уже правильный и равномерный ход. Утром после кофе иду гулять в сад и, обойдя его, вхожу в маленькие деревянные ворота, имеющиеся в стене, приблизительно против конюшен, перелезаю далее через ров, и передо мной невдалеке открывается тот одичалый сад, где некогда разгуливали ксендзы и который сделался теперь очаровательным, уютным, тихим уголком, населенным всякого сорта птичьим народом, среди которого перекликания иволги и щелканье соловья выделяются самым очаровательным образом, где, должно быть, несмотря на близость, никто никогда не бывает, ибо дорожки заросли так густо, зелень так свежа и чиста, что можно себя вообразить где-нибудь в далеком лесу. Здесь я сначала хожу, а потом сажусь где-нибудь в густой тени и провожу таким образом около часу. Ни с чем нельзя сравнить эти минуты уединения среди зелени, цветов, когда прислушиваешься и присматриваешься к той органической жизни, которая проявляет себя хоть и молчаливо и без шума, но громче говорит о беспредельности и бесконечности, чем грохот мостовых и вся суета городской жизни. В одном из Ваших писем Вы говорили мне, что я не найду в Браилове Gorges du Chauderon и т. п. Мне их не надо. В них более пищи для любопытства, чем для сердца и воображения, больше англичан, чем птиц и цветов, больше усталости, чем наслаждения. Никогда за границей, среди самых разительных красот роскошной южной природы я не находил тех мгновений святого восторга, восторга от созерцания природы, которые выше даже наслаждений искусством; впрочем, я уже не раз говорил Вам об этом.

Нагулявшись, возвращаюсь домой и пишу скрипичные пьесы. Одна уже вполне готова. Если не ошибаюсь, она Вам понравится, хотя есть места, где аккомпанемент довольно труден, и я боюсь, что Вы будете сердиться на это. Остальные две будут совсем нетрудны.

Ровно в час Марсель зовет меня в столовую, где среди изящно убранного стола красуются всегда два огромных букета, что всякий раз меня ужасно радует. Тут происходит le premier festin de Balthazar [первый пир Валтазара.]. Я всякий раз немножко конфужусь и стесняюсь, сидя один за столь большим и великолепно сервированным столом. Но Марсель такой ласковый, гостеприимный, предупредительный, что к концу обеда я опять как дома. Потом гуляю по саду, читаю, пишу письма. Около четырех с половиной часов отправляюсь кататься и иногда беру с собой Алексея, который в совершенном восторге от всего, что он здесь видит. Вчера я был в заводе. Такого грандиозного завода я еще никогда не видал. К счастью моему, завод еще работает: производится переварка. В то время как, разинувши рот, я стоял внизу, любуясь на две бывшие в ходу главные машины, ко мне подошел джентльмен, отрекомендовавшийся директором завода. Я именно этого побаивался, но, когда из уст его вылетело слово “гpаф”, я совсем сконфузился. Этот граф был чрезвычайно любезен и чрезвычайно обязательно показал мне завод во всех подробностях, объясняя значение каждой машины и каждого аппарата. Граф сказал мне, что заводу предстоит блестящее будущее и что доходы будут очень велики. “Твоими бы устами мед пить”, подумал я. Не могу удержаться, чтоб не сосплетничать. Граф сообщил мне, что в прошлом году завод дал Вам совершенно чистого дохода 86 тысяч. Я немножко удивился.

Оттуда я поехал в Людовский лес, в котором, к сожалению, не пришлось гулять, ибо едва мы приехали, как налетела туча, пошел дождь, и нужно было поспешить домой. Вчера, по причине дождя, мне не пришлось бродить по лугу, находящемуся перед домом, но все предыдущие дни я это делал во время солнечного заката. В этот час дня я люблю открытые места, и луг этот, окаймленный деревьями, сиреневыми кустами, речкой, представляет очаровательную вечернюю прогулку.

После этого с полчаса я играю на Вашей прекрасной фисгармонике. Это для меня редкое и большое удовольствие. Между прочим, я люблю делать наблюдения над любопытными акустическими явлениями, называемыми аликвотными тонами (Aliquottone) [Аликвотными тонами (обертонами) называются такие тона, совокупность которых образует музыкальный звук.]. Вы, конечно, замечали, что при игре аккордов на органе, кроме звуков, соответствующих клавишам, есть всегда еще один звук в басу, иногда гармонирующий с аккордом,, иногда резко к ним диссонирующий. Порой являются прекурьезные комбинации. Вот что я открыл вчера.

Проверьте при случае этот акустический опыт, употребив регистры № 1, т.е. flute и cor anglais [Название регистров в фисгармонии: флейта и английский рожок.]. Заметьте при этом, что re, fa #, la и do получаются чистые, a mi b уже не совсем чистое, несколько выше. В то время как я Вам пишу, на дворе гремит сильная гроза. Утром, когда я вышел из дому, то уже знал, что она будет, и ожидал ее с нетерпением. Несмотря на довольно чистое небо, в воздухе было до того душно, что я тотчас же понял приближение грозы, которая должна была разрядить электрические токи, носившиеся в пространстве и, вероятно, сообщавшие воздуху эту давящую духоту. Я ходил в монастырь к обедне и едва дошел, до того трудно было двигаться. В церкви уже шла служба; она показалась мне очень благолепной. Два хора монашенок пели очень хорошо, и по временам слышались напевы, для меня новые и оригинальные. К сожалению, духота внешнего воздуха сообщилась и церкви. У меня немножко кружилась голова, и я поспешил домой. Едва я уселся и принялся писать, сначала пьесу, а потом письмо это, как черные тучи надвинулись, полился сильнейший ливень, заблистали молнии, и стал раздаваться треск грома. Дождь льет и теперь, но гроза уже удалилась. Я отворил окно и с неописанным наслаждением упиваюсь освежившимся, разряженным воздухом. Зато мне предстоит маленькое огорчение сегодня вечером. Было решено устроить на скале чаепитие, и я лелеял себя ожиданием чудной прогулки, - придется отложить ее.

Но я отвлекся по случаю грозы от описания дня. В девять часов происходит le deuxieme festin de Ваlthazar [второй пир Валтазара]. Потом я играю и знакомлюсь с Вашей музыкальной библиотекой.. Вчера я с большим удовольствием проиграл несколько струнных серенад Фолькмана. Очень симпатичный композитор. Много простоты, безыскусственной прелести.

Знаете ли Вы, что этот Фолькман - почтенный старичок, живущий в Пeште, в страшной бедности? В Москве раз среди музыкантов делали для него подписку и послали ему триста рублей, в благодарность за которые он свою Вторую симфонию посвятил Московскому музыкальному обществу. Впрочем, я никогда не мог добиться, почему он так беден.

В одиннадцать часов ухожу в свою комнату, раздеваюсь; все тушится и запирается. Марсель, добродушный солдат-швейцар и Алексей уходят спать, а я сажусь на идеально комфортабельную красную оттоманку и берусь за книгу. Читаю, мечтаю, вспоминаю, думаю о близких, милых сердцу людях, открываю окно, смотрю на звезды, слушаю, потом ложусь. Сплю нехорошо; почему это, не знаю. Впрочем, это летом всегда со мной так бывает, и это нисколько не мешает мне днем чувствовать себя бодрым, здоровым, веселым.

Что за чудная жизнь! Это какое-то сновидение, какая-то греза. Милая, горячо любимая Надежда Филаретовна, как бесконечно я Вам обязан за все, за все! Возвращение счастья, спокойствия, здоровья все те блага, которыми я теперь пользуюсь, не заглушили и никогда не заглушат во мне воспоминания о том, что было, что так недавно еще было. Напротив, при всякой радости, при всяком ощущении счастья я живо вспоминаю все, что содействовало моему теперешнему благополучию, и благословляю тех, кому я обязан бесконечно, беспредельно. Иногда чувство благодарности говорит во мне с такою силой, что я готов был бы кричать...

Я получил письмо от Модеста. Он, конечно, грустит, но ему хорошо в Каменке. Завтра он оттуда уезжает, а в августе или даже июле опять приедет в Каменку. Письма от известной особы нет еще. Впрочем, я об этом здесь, в Браилове, думать не буду. Посвящу эти несколько дней ничем не смущаемому отдыху. Допишу письмо вечером.

5 часов пополудни.

После обеда Марсель подал мне несколько писем, пересланных мне из Каменки, и одно от Вас. Меня поразила опять Ваша прозорливость относительно меня. Я именно сажусь на Вашу скамеечку и погружаюсь в раздумье. Именно останавливаюсь у библиотеки и зачитываюсь первою попавшеюся книгой, а то, что Вы пишете о Мариенгай, разве не удивительное совпадение? А первая часть концерта? Я не ошибся, предсказав, что Вы примиритесь с ней. Как я рад!

Независимо от Вашего письма, я имею еще причину радости. Я получил письмо от известной особы на множестве страниц. Среди феноменально глупых и идиотических ее рассуждений находится однако же формально высказанноe согласие на развод. Прочтя это, я обезумел от радости и полтора часа бегал по саду, чтобы физическим утомлением заглушить болезненно радостное волнение, которое это мне причинило. Нет слов, чтобы передать Вам, до чего я рад!

Я решил, что мне необходимо в начале июня съездить в Москву, чтобы дать ход делу. Нужно поскорей, поскорей; я не успокоюсь, пока не найду ходатая по делу, вообще не заведу машины, не узнаю, как устроить формальности и т. д. Не правда ли, это лучше?

До свиданья, друг милый, дорогой.

Ваш П. Чайковский.

147. Мекк - Чайковскому

Москва,

21 мая 1878 г.

Как я рада, мой милый, бесценный друг, что Браилов Вам понравился, но мне очень жаль, что Вы находитесь под влиянием разлуки с Модестом Ильичом и, конечно, будете часто грустить, а мне так хотелось бы, чтобы Вам было безмятежно спокойно. Как жаль, что Модеста Ильича нет с Вами в Браилове! Какой печальный случай произошел с Вашею племянницею. Бедное дитя, собиралась идти в гости, быть может, надеялась весело провести время, и вдруг одно мгновение так жестоко разрушает веселое ожидание и приводит в болезненное состояние. Так человек никогда не знает, где его что ожидает. Каково ей теперь, лучше ли, как нервы?

Я пишу Вам, милый друг мой, на скорую руку, в антракте между большими суетами, потому что переезжаю сегодня в Сокольники. А укладываться должна совсем как на далекую уже дорогу, потому что из Сокольников и уеду. Главным образом я пишу это письмо для того, чтобы также вступиться за себя и сказать Вам, дорогой мой, что Вы несовсем верно поняли мой отзыв о первой части Вашего концерта. Конечно, в ней ни один такт не вымучен, и в последнем моем письме, которое скрестилось с Вашим, Вы увидите, что я восхищаюсь тем, что она свободно и легко написана. Мне кажется, что в этом никогда нельзя ошибиться, написано ли сочинение по свободной мысли и вдохновению, или оно, так сказать, выдумано, высижено, или написано тенденциозно, или с расчетом поражать, удивлять. Ничего подобного никогда нет в Ваших сочинениях. В них всегда видна свободная мысль и следование только за нею, но я подразделяю в них свойство вдохновения и делю его на две категории: на вдохновение чисто музыкальное и вдохновение посредством чувств. Как математические науки есть чистые и прикладные, так и музыка бывает чистая и прилаженная к жизни, к чувствам, но у такого высокого художника, как Вы, она всегда искренно выражает Ваше собственное настроение. Если первая часть на [меня] меньше действует, чем та музыка, в которой слышна глубокая тоска или беспокойная страсть, то это потому только, что она не подходит к тому настроению, в котором я чаще бываю. Как музыкальное произведение она мне чрезвычайно нравится, и что дальше, то больше. Метрономы выставлены, и я взяла темп по метроному, хотя, правда, по первому разу играла слишком скоро, потому что не заметила, что темп переменился с 132 на 80, но теперь я играю ее как следует, и она меня очень восхищает. Скрипач мой также усердно разучивает весь концерт и очень хвалит его, в особенности от Canzonett'bi он в восторге, насколько, впрочем, он может быть в восторге; потому что, человек он невпечатлительный.

Вчера проводила я своих Беннигсенов за границу. Эта разлука с Сашею была для меня особенно грустна, потому что я так боюсь за ее положение и за разрешение, с незнакомыми докторами, после такой длинной дороги. Ей очень не хотелось уезжать; она прощалась со мною с большими слезами, и мне было тяжело, - я в первый раз буду в Браилове без нее. Ее маленький мальчик все повторял мне: “Маня (это он сам) опять приедет”.

Рассказчик о Браилове, о котором Вы пишете, друг мой, довольно верные сведения давал о нем: Браилов действительно стоит три миллиона и дает дохода (валового) шестьсот тысяч, из них четыреста тысяч сахарный завод и двести тысяч экономия, но ведь все это в Браилове же и поглощается. У меня есть один знакомый, который говорит, что “Браилов - это маленькое государство”, и это очень метко, потому что там действительно все ведется на государственную ногу и дефицит, так же как у нас в России, в государственном бюджете.

Как я буду рада, дорогой мой Петр Ильич, если Вы совсем успокоитесь от разлуки с Модестом Ильчом и не будете ни сколько скучать в Браилове. Ваше обещание часто мне писать весьма меня обрадовало.

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

Приехал ли Ваш Алексей? Хорошо ли у Вас начало?

148. Чайковский - Мекк

Браилов,

23 мая 1878 г.

Дорогой друг! Пишу Вам это письмо, сидя на Вашем балконе, в прохладной тени, окруженный со всех сторон зеленью и цветами. После грозы, которая третьего дня гремела без длинных перерывов целые сутки, воздух сделался свеж, чист. Жара несколько спала, между тем ветра нет, деревья не шелохнутся, птички задают неумолкаемый концерт, словом, стало до того хорошо, что не опишешь никакими словами. Я по горло погружен в блаженное созерцание природы. По временам досадная и докучная мысль о том, что скоро нужно начать хлопоты по делу, выводит меня из состояния счастливого покоя, но я победоносно отгоняю ее. Хочу еще несколько дней пожить, отрешившись от предстоящих сует и забот. И как полезно, как отдохновительно для меня это одинокое пребывание в Вашем несравненном Браилове! Сколько сил я здесь набираюсь, сколько я передумал здесь полезных мыслей для руководства в будущем! Незабвенные, чудные дни, проходящие, как сон, до того. незаметно скоро, что я сейчас изумился, вспомнив, что завтра уже неделя моего пребывания в Браилове.

Вчера под вечер я ездил на скалу, и на сей раз с чаепитием. Удовольствие еще усугубилось вследствие того, что, гуляя по всем направлениям в окружающих скалу лесах, я нашел значительное количество грибов, а это одно из любимых моих летних удовольствий. Таким образом, сегодня за обедом я буду иметь удовольствие вкушать плоды своих собственных исканий. Впрочем, замечу, что искать грибы куда веселее, чем вкушать их. Минута, когда видишь и срываешь хороший коренастый белый гриб, очаровательна. Это должно быть похоже на ощущение любителя карточной игры, когда ему сдадут козырей. Всю ночь мне сегодня грезились красные, толстые, огромные грибы. Проснувшись, я подумал, что эти грибные грезы суть совершенно детская черта.

И действительно, живя вдвоем с природой, делаешься, как ребенок, восприимчив к самым простым, безыскусственным радостям, причиняемым ею. Вчера, например, я с величайшим наслаждением, должно быть, около часу следил, как в саду около дорожки улитка попалась в крошечную муравейную кучку.

Как они напустились на безвредного, хотя и огромного врага! Как бедная улитка конвульсивно подергивалась и старалась спрятаться в свое жилище, куда муравьи проникали за ней и довели ее, наконец, до совершенного истощения сил! Как хлопотливо, дружно муравьи язвили ее! Я не понимаю, как можно хотя единый миг скучать в деревне, живя даже совершенно один? Неужели эта маленькая сцена, в микроскопических формах которой разыгралась целая трагическая борьба многих индивидуумов, не интереснее пустых разговоров и того жалкого переливания из пустого в порожнее, которое составляет суть времяпрепровождения в большей части обществ!

Марсель доставляет мне ежедневно московские и одесские газеты; я просматриваю их, но очень поверхностно. То, что происходит в политике, очень мало утешительно. Или я ничего не понимаю, или мне кажется, что России, благодаря таким дипломатам, как Шувалов, наклеили нос. Положим, что если можно обойтись без войны, то это большое счастье. Сидя на балконе Браилова, как-то совестно желать, чтоб там где-то лилась кровь и терпелись адские муки ради поддержания нашего достоинства. Но в таком случае зачем кровь лилась в прошлом году? Неужели даром? А дело идет к тому очевидным образом.

Знаете, что теперь занимает меня-и о чем я часто думаю? В тот вечер в Киеве, когда сестра и Модест были на представлении Росси, а я оставался стеречь детей, я прочел ту самую “Ромео и Юлию”, которую они смотрели в театре. Тотчас же у меня засела в голову мысль написать оперу на этот сюжет, и “Ундин а” перестала привлекать меня. Оперы Беллини и Гуно не пугают меня. В них Шекспир исковеркан и искажен до безобразия. Не находите ли Вы, что эта великая, архигениальная драма способна привлечь музыканта? Я уже говорил об этом с Модестом. Он пугается великостью задачи, но смелость города берет. Буду много думать о сценариуме этой оперы, на которую я положил бы все свои силы, а они еще есть в запасе.

Получил письмо от Анатолия. Он выхлопотал себе отпуск в конце мая на два месяца. Это для меня большая радость.

Полагаю, что съедусь с ним в Москве в начале июня и при его помощи и руководстве начну дело.

До свиданья, бесценный, дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

Соловей в Вашем кусте есть и поет усердно.

149. Мекк - Чайковскому

[Москва]

25 мая 1878 г.

Сокольники.

Сегодня я получила Ваше письмо, мой милый, милый друг, и обрадовалась несказанно тому известию, которое Вы мне даете. Слава богу, что она согласна, а я боялась, что придется еще долго провозиться с этим делом. Теперь, конечно, надо скорее действовать, ковать железо, пока оно горячо, а то я боюсь, что она передумает.

Мне очень будет жаль, когда Вы покинете Браилов, я так счастлива Вашим пребыванием в нем, но я надеюсь, дорогой мой, что это есть первый, но не последний раз, что я принимаю Вас у себя и могу заботиться о Вас как о моем милом, дорогом госте. Вы не можете себе представить, сколько радости, сколько наслаждения я испытываю при мысли, что Вы у меня и что Вам нравится Браилов. Мне очень жаль, бедный друг мой, что Вы наткнулись на графа Сципио, хотя скажу при этом, что он очень порядочный человек. Он поляк хорошей фамилии, воспитывался во Франции, сперва в университете, где окончил курс как bachelier [бакалавр], a потом специально изучал во Франции же свеклосахарное производство. Он очень хорошо знает свое дело, и я им очень дорожу как директором. Насчет дохода с фабрики он сказал Вам сущую правду, - только она и дает доход, но это все поглощается экономией, хотя в нынешнем году я начинаю надеяться получить в руки с сахарного завода 103000 рублей, из которых я уже получила 31 000 рублей и вчера получила письмо от графа, что у него еще имеются 50 000 налицо и в конце июня будут 22 тысячи и что экономии не нужны эти деньги. Мне еще не совсем верится, чтобы экономии не были нужны, но если это так, то это будет первый доход за десять лет из Браилова: Ваше пребывание там принесло мне счастие. Как я буду рада, если оно принесет Вам приятное воспоминание!

Наше сходство вкусов и натур и меня поражает необыкновенно: не только Вам понравился Фолькман, который и мне очень нравится, но Вам понравилась особенно даже ta же самая часть серенады, которая и мне чрезвычайно нравится. В скрипичном концерте А. Рубинштейна Вам также понравилась первая часть, которая и мне очень нравится; в особенности мне нравится вступление скрипки с первою темою. Разработки его вообще немножко слишком обыкновенны. Может быть потому, что я не музыкант, они мне кажутся такими, но я нахожу, что они большею частью трудны только с технической стороны, а не с научно-музыкальной. А знаете, милый друг, по части похищения чужих мыслей, что никто столько не ворует их, как именно Антон Рубинштейн, не говоря уже о том заимствовании, которое существует в его темах, часто очень избитых. Как, например, его романс для фортепиано Es-dur, переложенный Венявским для скрипки с фортепиано, есть такое сочинение, которое само похоже на очень многое и очень многое на него, ни дать, ни взять, как гоголевские герои “Мертвых душ”, про которых всегда кажется, что я кого-то знаю точно такого. Но это, впрочем, не мешает этому романсу быть премилому, потому что Рубинштейн, il a cette verve dans la composition qui les rend tres attrayant [у него есть тот огонек в сочинениях, который делает их весьма привлекательными]. Вообще я люблю его сочинения, потому что он самую ничтожную мысль умеет сказать с такою страстью, что приведет в движение все нервы. Trio Направника мне также нравится. Я не заметила похищения, потому что не довольно коротко знакома с обоими сочинениями, но, конечно, похищение сделано заведомо, потому что он-то как chef d'orchestre [дирижер] хорошо знаком с Вашею оперою. Я о Направнике как человеке имею дурное мнение, о Фолькмане я знаю, что он старичок, очень беден и живет в Пеште. Так как его сочинения мне очень нравятся, то я в Вене наводила об нем справки, но не могла достать его подробного адреса. Мне чрезвычайно нравятся те дикие гармонии, которые преобладают в его сочинениях, и безотрадная тоска, которая в них часто слышится. Не знаю, как благодарить Вас, мой милый, безгранично любимый друг, за то удовольствие, которое Вы мне хотите доставить, оставив Ваши сочинения. Если бы мне не было уже так дорого все, что есть Вы, я сказала бы, что эти сочинения будут мне особенно дороги, но при всем этом в них будут заключаться для меня особенные воспоминания..

Если аккомпанемент и будет слишком труден для меня, то я все-таки в претензии не буду, дорогой мой Петр Ильич, потому что сумею почувствовать его прелести; к тому же, в Ваших сочинениях для меня всегда ясна мысль, а это облегчает мне и техническое исполнение.

Этот акустический фокус, о котором Вы пишете, Петр Ильич, очень интересен, я на него никогда не попадала. Вот что мне пришло в голову по поводу фисгармоники. У меня в Москве их есть две, одна из них совсем лишняя, - то не хотите ли Вы, милый друг мой, избавить меня от нее, потому что она мне только место занимает? Инструмент она хороший, сделана на заказ у известного парижского мастера Debain, кажется, с двадцатью четырьмя регистрами, из которых один есть очень оригинальный, percussion [ударный инструмент]. Если Вы у меня возьмете этот орган, то я Вам буду очень благодарна.

Как я. благодарна Вам за Ваши частые письма из Браилова. Сколько деликатности и тонкого понимания потребности другого в данном случае выражается в этом частом писании. Какой Вы славный, Петр Ильич! Как Вас не любить! Мне все-таки очень хотелось бы, друг мой, чтобы Вы во Владимирском лесу или на скале пили чай, потому что именно часов в семь-восемь там очень хорошо. У нас здесь холодно.

Из моих правоведов Сашок выдержал экзамены хорошо и теперь находится уже дома, а Коля провалился на латыни, но его начальство говорит, что это ничего, что он передержит в августе и перейдет. Это удивительно, как ему не дается эта латынь, тогда как греческий идет хорошо, а французский, немецкий и английский еще лучше, конечно. Меня очень расстраивает в моих проектах эта предстоящая передержка в августе, потому что я именно в начале августа должна была ехать за границу, в место нахождения моей Саши (Беннигсен), а теперь не знаю, что и делать.

Пожалуйста, дорогой друг, сообщите мне, когда будет нужна условленная сумма для известной особы, чтобы я могла тотчас же, без задержки препроводить ее к Вам, а также известите меня, пожалуйста, телеграммою, когда Вы будете в Москве, чтобы я могла тотчас послать то, что нужно для ведения этого дела.

До свидания, мой милый, бесценный друг. Я так буду рада, когда Вы совсем освободитесь. Дай бог, чтобы это исполнилось как можно скорее. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Сегодня послала Вам отдельный пакет.

150. Чайковский - Мекк

Брайлов,

25 мая 1878 г.

Сегодня праздник вознесенья. Я сейчас был в монастыре. Народу собралось великое множество как туземного, так и пришлого из окрестностей. В церкви нельзя было найти места, но по протекции какой-то монашенки я попал на хоры. Я подробно рассматривал церковь. Нетрудно заметить, что она была католическим храмом. Это, во-первых, заметно в стиле фресок и икон, не имеющих ничего византийского; на потолке в симметрическом порядке расположены латинские надписи, состоящие из названий различных добродетелей, впрочем, специально мужских, как, например: Fоrtitude, т. е. храбрость. Это заметно также и по иконостасу, деревянному и довольно неуклюже приделанному к стенам. Певческий хор стоял сегодня на хорах, и я с большим интересом наблюдал за регентшей, старой, с необыкновенно типическим и носящим следы большой красоты лицом монашенкой. В воображении своем я построил целый роман этой почтенной старушки. Некоторые вещи пелись по нотам, и очень порядочно. Значит, старушка эта имеет понятие о музыке. Откуда? Это очень любопытно. Не дождавшись конца обедни, я вышел на монастырский двор, и тут зрелище открылось очень оживленное и любопытное. Во-первых, мне очень нравится народный здешний костюм. У мужчин он скорее польский, чем южнорусский; в головной прическе цельнее сохранилась древняя традиция, чем в Киевской губернии; у женщин красивые головные уборы; у девушек какие-то шапочки из искусственных цветов и другие более или менее пестрые украшения. Почти у всех великолепные коралловые бусы. Весь двор был наполнен сидевшими и что-то евшими группами. Слепые играли на своих курьезных лирах и пели канты. Женщины слепые сидели все вместе и пели хором; у некоторых, несмотря на то, что они нищие, были красивые новые платья и коралловые бусы. Выходивший из церкви народ оделял их бубликами и кусками сала и хлеба. Около входа в церковь толпились продавцы и продавщицы разного дешевого товара. За оградой расположились со своими лотками жиды, и один из них, обратясь ко мне, сказал: “А может, Вы хотите хороший бублик?”. Но я отказался от бублика и, перейдя через новый мост, уже совсем готовый, возвратился домой. Всю ночь шел дождь, на дворе душно и парит. Значит, опять будет гроза.

Третьего дня вечером я был (с чаем) в лесу у Тартаков. Это решительно самое восхитительное место из всех здесь виденных. А какие там есть тенистые тропинки! Как хорошо блуждать по этому лесу! В довершение прелести и здесь, как около скалы, я нашел значительное количество грибов. Вообще для моей страсти к исканию грибов здесь пищи много. Представьте, друг мой, что даже в очаровательном Мариенгайя нашел несколько великолепных белых грибов. Вчера с этой стороны моя вечерняя экскурсия была менее удачна. Я ездил в тот лес, где зверинец. Хотя грибов там и не было, но как прогулка лес этот чрезвычайно живописен. Был у диких коз и любовался этим чудным животным. По возвращении был встречен приятным сюрпризом. Марсель приготовил мне чай в беседке посреди пруда. После чаепития мы ловили удочкой карасей, но неудачно. Забыл Вам сказать, что третьего дня перед прогулкой я ездил в поле смотреть на работу парового плуга. В первый раз в жизни я видел эту гениально изобретенную машину.

Затем все остальное, т. е. ежедневные посещения Mapиенгай, брожение по саду, в маленькой дозе занятия, чтение (именно так, как Вы писали), игра, les deux festins de Balthazar [оба пира Валтазара], идет уже установившимся порядком. Нельзя придумать форму жизни более очаровательную, освежающую, отдохновляющую. Иногда со страхом думаю о том, что скоро сон этот прекратится и начнется действительность, сопряженная с маленькими неприятными подробностями. То есть нужно будет, не теряя времени, приступить к делу. Но зато, боже мой, что за счастье будет, когда дело это разрешится и возвратит величайшее благо, т. е. свободу!

До свиданья, хозяйка! Хорошо, ах как хорошо мне у Вас, и какие это незабвенные, чудные дни!

Ваш П. Чайковский.

151. Чайковский - Мекк

Браилов,

27 мая 1878 г.

Начиная с вечера третьего дня погода несколько испортилась. Я ездил во Владимирский лес на пасеку. Едва мы туда приехали и я, осмотрев пчел, отправился прогуливаться, как налетела грозная туча, полился ливень, засверкали молнии, и я спасся поспешным бегством в чистенькую хатку пасечника.

Дождь не унимался так упорно, что пришлось уехать, не дождавшись перемены погоды. Весь вечер дождь не переставал лить, и сделалось холодно. Я легко утешился дома от этого contretemps [неприятного события], ибо напал на книгу, очень завлекшую меня. Это мемуары были Охотского, изданные Крашевским и кем-то очень хорошо переведенные на русский язык. Вам известна, друг мой, моя ненасытная страсть ко всему, что касается XVIII века. Эти мемуары представили для меня много нового интереса, ибо я мало был сведущ насчет быта польского общества прошлого столетия. Не знаю, читали ли Вы вполне эту книгу. Она написана необычайно бойко, каким-то наивно-правдивым и искренним тоном, придающим сообщаемым ею сведениям и фактам много реальности и вместе теплоты и живости. Между прочим, во второй части есть страница, касающаяся истории Браилова и обманного способа приобретения его Юковским. На всякий случай отмечу Вам страницы 258 - 259, часть II.

Вчера было холодно и ветрено. Утром немного занимался и окончил эскизы нескольких номеров литургии, которую я пишу. В моем портфеле теперь целая масса эскизов. Я написал, кроме скрипичных пьес, шесть романсов, около дюжины фортепианных пьес, альбом маленьких пьесок для детей, числом двадцать четыре, большую сонату, всю литургию Иоанна Златоуста. Нужно будет много времени, по крайней мере, месяца полтора усидчивой работы, чтобы все это привести в порядок и переписать.

Мне было немножко досадно, читая Ваше последнее письмо, на то, что я так ревностно заступился за первую часть концерта. Я боюсь, что из-за нежелания задеть авторское самолюбие Вы впредь невполне откровенно будете мне высказывать Ваши впечатления в тех случаях, когда они будут невполне благоприятны. Умоляю Вас, дорогая моя, никогда не стесняться говорить мне правду. Не думайте, что Ваши замечания имеют мало весу для меня, потому что Вы не специалистка. Знаете ли Вы, что суждения таких людей, как Вы, т. е. обладающих пониманием, вкусом и горячею любовью к музыке, для меня гораздо ценнее, чем отзывы рецензентов и критиков, всегда односторонних, всегда смущаемых предвзятыми принципами и теориями, всегда находящихся под влиянием своих личных отношений к музыкантам? Затем, могу Вам положительно сказать, что у меня нет того болезненно-щепетильного авторского самолюбия, которое обижается малейшим замечанием. А могу ли я обижаться на Вас? Неужели я не знаю, что Вы горячо сочувствуете мне и что если Вам что-нибудь и не понравится, то это еще не доказывает, что Вы недостаточно цените мои способности. Если я так заступился за первую часть концерта, то это потому, что это - мой Вениамин [Образное выражение. Вениамин - младший сын библейского патриарха Иакова, “сын его старости”.]. К младшим детищам всегда относишься как-то более нежно. Пора объективного отношения к предмету еще не наступила. Есть некоторые из моих старых вещей, к которым в свое время я питал такое же пристрастие, но, боже, как я теперь охладел к ним! К некоторым я даже питаю положительное отвращение. Сюда относится опера “Опричник”, очень слабое, очень спешно и местами совершенно холодно написанное сочинение. Итак, чтобы покончить с этим предметом, прошу Вас, друг мой, никогда не опасаться задеть мою авторскую амбицию. От Вас мне нужна только правда, и если она подчас и не будет лестна для меня, она будет мне все-таки дорога как отзыв моего лучшего и безгранично любимого друга. А все-таки я ужасно рад, что теперь первая часть концерта Вам нравится больше.

После обеда укрывался от ветра в прелестном Mapиeнгай. До какой тонкости я изучил теперь этот чудный уголок! Без преувеличения могу сказать, что каждое дерево мне известно. Потом ездил гулять и пить чай во Владимирский лес, близ фольварка. Я боялся, что ветер помешает удовольствию, но как бы по мановению какого-то волшебного жезла вдруг стало тихо, небо прояснилось, и вечер сделался удивительным. Вдоль и поперек исходил я весь этот лес до того угла, где дорога поворачивает на пасеку. Моя грибная страсть сообщилась всем сопровождавшим меня. Мой Алексей, Леон, кучер Ефим, другой кучер, привезший принадлежности чаепития, все вчера до пота лица трудились искать грибы и друг перед другом старались отличиться. Кучер Ефим (отличный кучер и очень симпатичный малый, как и все в Вашем доме) перещеголял всех. Чаепитие происходило на полянке, под березами. Ну, как Вам описать невыразимую прелесть этого вечера, этого ясного неба, освещаемого заходящим солнцем, этого благоуханного лесного воздуха и это ощущение отдыха среди зелени и деревьев после долгой прогулки в виду дымящегося самовара!

Ничего я не смыслю в хозяйстве, и замечание, которое я сейчас выскажу, не имеет никакой цены для Вас, но все-таки я сообщу его Вам. Когда я еду среди Ваших полей и гуляю по Вашим лесам, я не могу не удивляться, каким образом именье, находящееся в таком удивительном порядке, может быть так мало доходно. Бурачные плантации великолепны: в этом я все-таки немножко толк знаю. Мне кажется, что в этом году доход у Вас будет.

Брат Анатолий, получивший отпуск, находится в Москве. Я телеграфировал ему, чтобы ждал меня. Около 1 июня думаю, что нужно ехать мне в Москву. Присутствие Анатоля много облегчит меня. Потом вместе с ним уеду в Каменку.

До свиданья, дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

152. Чайковский - Мекк

Браилов,

29 мая.

1878 г. мая 29 - 30. Браилов.

Сажусь писать к Вам сегодня, друг мой, недоумевая, куда адресовать. Боюсь, что, если послать в Москву, письмо только напрасно прогуляется; оставить здесь разве? Решу этот вопрос по написании письма.

Я доживаю последние дни здесь. Полагаю, что нет надобности мне объяснять Вам, почему я не пользуюсь дольше Вашим гостеприимством, хотя бы мог продолжить мое пребывание здесь до 10 июня. Я провел целый ряд незабвенных для меня дней. Я испытал в Браилове столько самых чистых, светлых наслаждений, я так много упивался прелестями здешней симпатичной природы, мне было так хорошо, привольно, что дни эти навсегда останутся в моей памяти светлым, чарующим воспоминанием. Благодарю Вас за них, и тем не менее нужно ехать; нужно, не теряя времени, приступить к делу, тем более, что Анатолий, находящийся проездом в Москве, ждет меня там и, вероятно, скучает. А я хочу непременно воспользоваться его присутствием в Москве, чтобы он помог мне дать делу надлежащий ход.

Дни эти протекли так же безмятежно, так же тихо и вместе так же очаровательно, как и предыдущие. Третьего дня вечером ездил на скалу, вчера - в Тартаки, сегодня хочу съездить опять во Владимирский лес, на пасеку, где я был, но по причине грозы ничего не видел. Из всех этих мест я отдаю безусловное преимущество лесу у Тартаков. С каждым разом место это мне все больше и больше нравится. Вчера я зашел там к такому месту, где уже решительно нет никаких следов посещения леса ни человеком, ни домашним скотом. Это овраг, в глубине которого течет ручеек; во время половодья тут, должно быть, ревет дикий поток, ибо в глубине оврага во многих местах покоятся с корнем выдернутые громадные деревья. Иные из них упали поперек, и ветви их перемешались с растущими по бокам кустами. На крутых стенах, оврага растут великолепные папоротники и другие высокие, сочные, яркой зелени травы. Приходилось с трудом пробираться-через кусты, чтобы посидеть над пропастью. Боже мой, до чего. это хорошо! Какая тишина, что за чудные лесные ароматы, как там прохладно, уютно, хорошо!..

А грибы своим чередом. Это тоже не малое удовольствие. И в Тартаках даже в этом отношении лучше, чем где-либо. Погода стоит все время благоприятная. В довершение всего начались чудные лунные ночи. Я очень дурно спал в первые дни моего пребывания в Браилове. Теперь сон возвратился, и давно уже я так хорошо не спал, как в последние ночи. Об Модесте я имею утешительные известия, но Анатолий ничего не дает о себе знать. Жду с нетерпением его ответа на мою телеграмму. Боюсь, что он в одиночестве в Москве скучает.

30 мая, 2 часа.

Сегодня я хотел отправить своего Алексея в Каменку за некоторыми нужными мне вещами. Ради прогулки и чтоб разъяснить на телеграфе одно мучившее меня недоразумение (на днях сюда присылали телеграмму на имя Зайковского, и Марсель ее отправил назад, а я подозревал, что это мне), я поехал вместе с ним в Жмеринку. По дороге мы встретили человека, ездившего за почтой, а в телеграфном бюро при мне получена депеша от Анатолия, который торопит меня в Москву. С почтой же я получил Ваше письмо. Сообразивши все обстоятельства, я решил, что оставаться здесь дольше не следует. Я буду суетиться, думать о деле, об скучающем Анатоле, и это будет смущать мое удовольствие. Поэтому я решил ехать сегодня вечером и тут же в Жмеринке телеграфировал Вам и Анатолю.

Итак, еду сегодня. Я провел здесь ровно две недели. Благодарю Вас, милый друг, за все наслаждение, которое я испытал здесь. Никогда, никогда я не забуду этих дней и буду утешать себя надеждой когда-нибудь снова приехать. До свиданья. Хочу сейчас привести в порядок Ваши ноты, в числе которых будут и мои новые три скрипичные пьесы.

П. Чайковский.

6 часов вечера.

Сейчас, приведши в порядок Вашу музыкальную "библиотеку, я долго ходил по саду и прощался с ним. Знаете ли, дорогой • друг, что мне очень, очень, очень грустно расставаться с Браиловым. Сердце мое сжимается при мысли, что мне предстоит такая резкая перемена декораций. После того сладкого мира, который я здесь вкушал, я попаду в Москву, и придется видеть столько людей, попасть в такой водоворот... Меня утешает та цель, которая призывает меня в Москву; потом мне приятно помышлять о свидании с братом и о том, что я буду так близко от Вас в течение целых двух дней. Но возвращаюсь к саду.

Он совершенно успел изменить свой внешний вид в эти две недели. Вся эта масса сирени, которая еще так недавно украшала сад, исчезла без всяких следов. Правда, что взамен ее появились розы и притом прелестные и в большом количестве, но мне все же жаль сирени, я грущу по ней, мне жутко помышлять о том, что целый год ждать ее, - целый год, состоящий из целых двенадцати месяцев, из коих каждый имеет тридцать дней! Впрочем, трудно передать то ощущение, которое я теперь испытываю. Я думаю, что Вы понимаете меня. Прошлого всегда жаль, а когда это прошлое было так хорошо, как дни, проведенные в Браилове, то болезненно жаль! Была сирень, и вот ничего от нее не осталось, были хорошие дни и прошли, и когда они воротятся??? Еще одно обстоятельство изменяет внешний вид сада: густая душистая трава, которой он был наполнен, скошена, и сено снято. От этого сад сделался кокетливее, но мне все-таки и травы той жалко, которая была свидетельницей моих первых прогулок по саду.

Я не успел сказать Вам о вчерашней прогулке, которая, к сожалению, была и последней. Ездил я на пасеку и нагулялся досыта. Пил чай на Вашем месте. Хороший это уголок; трава, как ковер, усеяна цветами, поразительно разнообразными. После чая, сидя на траве, я вздумал сосчитать, сколько различных представителей растительного царства окружало меня! Для этого я составил, не сходя с места, букет, в котором каждая травка и каждый цветок находились в числе одного экземпляра. Знаете, сколько я набрал? - Около сорока пяти и это на пространстве двух аршин!

Благодарю Вас, дорогая Надежда Филаретовна, за предложение фисгармоники. Если она Вам ненужна, то само собой разумеется, что ей будет отведено почетное место в моем будущем жилище. Нет меры Вашей доброте. Благодарю Вас заранее за сумму, ценой которой Вы дарите мне свободу, лучшее из благ.

Сумма эта до окончания дела будет лежать у Юргенсона. Я спросил известную особу, согласна ли она, чтоб сумма эта была до разрешения развода отдана на хранение одному из трех следующих лиц: Рубинштейну, нотариусу Трескину или Юргенсону. Она избрала последнего, вероятно, оттого, что она чрез его посредство имела со мной денежные сношения. Но сумму эту к Юргенсону должен доставить я сам, ибо я уже писал ему, что привезу ее. Вообще, я полагаю, что она не может быть поручена Юргенсону прямо от Вас, дабы во всем этом деле имя Ваше не было произнесено ни разу.

Благодарю Вас также, друг мой, и за те деньги, которые Вы пришлете мне на ведение дела. Я сделаю все возможное, чтобы это обошлось как можно дешевле. Спасибо, друг мой.

Пьесы мои (посвященные Браилову) я отдал Марселю для передачи Вам. Если у Вас будет жить в Браилове Данильченко, то будьте так добры, поручите ему списать их и копию прислать, мне, не стесняясь временем, хотя бы не ранее конца лета. Первая из них, мне кажется, самая лучшая, но и самая трудная; она называется “Meditation” и играется в tempo andante. Вторая - очень быстрое скерцо, третья - “Chant sans paroles”. Мне было невыразимо грустно сейчас передавать их Марселю. Еще так недавно я принимался за их переписку. Тогда сирень цвела еще во всей красе, трава была не скошена, розы едва начали показываться в бутонах! И вот промелькнули две недели и как быстро! С каждой минутой, приближающей меня к отъезду, я все больше и больше сознаю всю неописанную прелесть Браилова и той жизни, которую я здесь вел. Точно будто я надолго расстаюсь с дорогим и близким человеком. Известие, что Вы надеетесь в этом году получить доход с Браилова, ужасно радует меня. Если кому следует желать увеличения богатства, то это Вам. Между людьми, между богатыми, Вы представляете такое исключительное, такое изолированное явление!

Не пугайтесь за Сашу. Если он понемножку будет заниматься своей латынью летом, то переэкзаменовку он, несомненно, выдержит. Как оживится через несколько дней Браилово!

Уезжая из Сокольников, не забудьте, друг мой, написать мне в консерваторию (где я, вероятно, буду жить, так как там стоят все мои вещи), куда писать Вам. Думаю, что прямо в Браилов. Вас же попрошу адресовать по Вашем отъезде письма в Каменку, куда я ворочусь при первой возможности. Благодарю, благодарю, благодарю Вас, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

153. Мекк - Чайковскому

[Москва]

31 мая 1878 г., Сокольники.

Сейчас, накануне моего отъезда в Петербург и Браилов, я получила Вашу телеграмму, бесценный друг мой, о выезде из Браилова. Очень мне грустно, что Вы его уже покинули, но, с другой стороны, меня так радует перспектива свободы, которую Вы поехали стяжать в Москве, что эта радость вознаграждает меня за то горе. Пишу Вам сегодня только несколько слов, потому что укладываюсь и собираюсь к отъезду и дела очень много. Получили ли Вы, милый друг мой, мое последнее письмо и paquet charge, посланные в Браилов? Прилагаю здесь необходимый предмет для ведения дела развода. Дай бог, чтобы оно кончилось скорее и вполне, успешно.

О другой сумме, по условию, прошу Вас, дорогой Петр Ильич, уведомить меня в Браилов, когда надо ее выслать, и я тотчас это исполню. Еще, пожалуйста, телеграфируйте мне в Петербург, Европейская гостиница, получили ли Вы ma lettre chargee в Браилове и настоящий пакет.

Я буду рада, когда Вы приедете в Каменку. Это ближе к Браилову. Да, к сведению, я пробуду в Петербурге до воскресенья 4 июня, до пяти часов вечера, а затем в Браилов, куда и прошу Вас адресовать Ваши письма. До следующего письма, дорогой друг мой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

154. Чайковский - Мекк

[Москва]

2 июня 1878 г.

Лоскутная гостиница.

Приехал вчера, и так как в консерватории остановиться оказалось нельзя, то переехал сюда.

Lettre chargee в Браилове я не получал. Мне очень досадно, что это приведет к каким-либо компликациям [т. е. я боюсь компликаций для Вас; если же дело только за иной, то научите, что делать. (Прим. Чайковского.)]. В день отъезда из Браилова я наделал множество глупостей. Написал к Анатолию телеграмму о своем приезде и адресовал ее не так; Вам написал письмо и, вместо того чтобы привезти его, что было бы скорее, отдал на почту; в письме этом назвал, говоря о переэкзаменовке, Вашего сына Колю Сашей и т. п. целый ряд рассеянностей. Простите меня, я был ужасно огорчен необходимостью отъезда. Всю дорогу тосковал чуть не до слез. Но ехать все-таки было нужно. Условленная для удовлетворения моей жены сумма не должна быть выслана тотчас, ибо все равно дело так скоро не кончится. Пожалуйста, пусть это обстоятельство не беспокоит Вас. Нужно только, чтобы приблизительно через месяц она была у Юргенсона, потому что, как Вы увидите, друг мой, из моего последнего письма, известная особа пожелала, чтобы деньги лежали у Юргенсона.

Сегодня в пять часов я с братом буду иметь совещание с секретарем консистории Розановым о разводе. В семь часов я буду дома. Если Вы найдете нужным сообщить мне сегодня же, как мне поступить, чтобы получить не дошедшее до меня письмо в Браилове, то лучше всего, если вечером прикажете еще раз Вашему человеку побывать у меня. Я к тому времени приготовлю Вам письмецо, где расскажу о результате разговора с секретарем. Напишите мне, дорогая моя, в котором часу Вы уезжаете завтра и успею ли я завтра утром послать к Вам Алексея с письмом, в случае если бы мне еще раз оказалось нужным написать Вам.

Брата Анатолия я нашел нездоровым; это меня беспокоит. Мне неприятно также узнать из письма Вашего, что и Вы нездоровы. Мои московские ощущения ужасно странные, но об этом в другой раз. Благодарю Вас за все, мой дорогой друг, моя спасительница.

Ваш П. Чайковский.

155. Чайковский - Мекк

Москва.

1878 г. июня 3 (?)

Благодарю Вас, друг мой. Напишу Вам сегодня в Петербург, В настоящую минуту ничего путного ответить бы Вам не мог. Я не один; сейчас будут гости. Прощайте, желаю Вам всякого благополучия в путешествии.

Ваш П. Чайковский.

Очень скучно, очень грустно, но ничего дурного, впрочем, не случилось.

156. Чайковский - Мекк

Низы,

Харьковской губ., Сумского уезда,

6 июня 1878 г.

Расскажу Вам вкратце, милый, дорогой мой друг, все, что было в Москве.

Я ехал из Браилова в очень тяжелом и грустном состоянии духа. Предстоявшее в Москве дело, ожидавшее меня свидание со многими лицами, из коих некоторые мне несимпатичны, а между тем по обстоятельствам приходится обращаться дружески, шум и духота города и, наконец, сожаление о Браилове, все это меня очень расстраивало, пугало и тревожило. Меня встретил брат Анатолий. Я был поражен его бледностью, усталым и болезненным видом. Итак, первое впечатление было грустное. Оказалось, что брат, очень нервный от природы, страшно себя истомил во время последних месяцев своею неудачною страстью к А. В. [Панаевой], а также непомерной работой как в суде, так и по одному частному делу. Он взялся быть комиссионером какого-то инженера Фалмцена, посулившего ему золотые горы. Ему приходилось работать за двоих в суде, ибо он взял на себя дела одного больного товарища, да еще, вдобавок, хлопотать по делам своего инженера. Все это, в соединении с неудачами сердечного дела, истомило его до последней степени. Я остановился в гостинице Мамонтова, так как в консерватории все уже заперто, а у Рубинштейна, предлагавшего мне жить с братом у него, мне не понравилось.

На другой день утром Рубинштейн праздновал день своего рождения, и я у него завтракал. Пришлось встретиться с большим количеством людей, на разные лады ахавших и удивлявшихся моей особе. Я был всем этим взволнован до крайности, тем более, что в пять часов мне предстоял разговор с секретарем консистории.

Секретарь этот ожидал нас, так как брат еще накануне ездил в консисторию, и тот сам предложил ему свидание вне своего места служения. Вот что нужно для развода: 1) прежде всего требуется разыграние одной очень тяжелой, цинически грязной, хотя и коротенькой сцены, о подробностях которой писать Вам неудобно; 2) один из свидетелей должен написать известной особе письмо с изложением подробностей сцены; 3) известная особа подает просьбу к архиерею о расторжении брака; 4) недели через две обоим супругам из консистор и выдается указ; 5) с этим указом оба супруга должны явиться к приходскому священнику и подвергнуться его увещанию; 6) через неопределенное число дней и недель после получения из синода разрешения на начатие дела консистория вызывает обоих супругов и свидетелей на суд по форме (так называется процедура допрашиванья супругов и свидетелей); 7) через несколько времени супруги опять вызываются для прочтения показаний и подписи под протоколом; 8) наконец потом, опять чрез неопределенный срок, супруги вызываются для объявления им решения. Кроме того, есть еще несколько формальностей.

Теперь, чтобы объяснить Вам, к какому я пришел решению, нужно еще сказать следующее. Известная особа в письме, где она изъявляет согласие на развод, написала мне целый ряд феноменальных глупостей, из коих я усматриваю, что она совершенно не понимает, в чем дело. Она принимает на себя роль несчастной жертвы, насильно доведенной до согласия. Между тем, во все время ведения дела она должна принять совершенно противоположную роль, т. е. в консистории она должна быть обвинительницей, желающей во что бы то ни стало расторгнуть брак. Малейшая неточность в роли может повести к очень плачевным результатам. Итак, необходимо в точности предупредить ее, в чем будет состоять роль, нужно ей объяснить, что разные формальности суть именно формальности, и только когда получится полное убеждение в том, что она поняла свое дело, можно приступить к процедуре. А так как известная особа обнаружила совершенно непостижимое отсутствие понимания, то требуется, чтобы прежде всего кто-нибудь взялся подробно и точно научить ее, что она должна говорить и как в каком случае держать себя. Итак, нужно время, нужно жить все лето в Москве.

Узнав это, я тотчас же решил отложить дело до моего окончательного возвращения в Москву осенью. Нет сил жить среди этой ужасной духоты, с совершенно расстроенным братом, который и меня не согласился бы ни за что покинуть и оставаться не должен в Москве ни единого дня. Ему нужно скорей, как можно скорей в деревню, на покой, на отдых, а отпуск его продолжится всего до 20 июля. Еще если б я мог в точности знать, в какие сроки будут совершаться все вышеисчисленные мною фазисы дела, я бы, может быть, решился остаться в Москве, но ввиду этой неопределенности, этой неизвестности проживать в городе летом, испытывать несколько месяцев сряду все, что я едва мог вынести в течение двух суток, на это у меня не хватило решимости. Я решился ехать. Раз принявши это решение, я, тем не менее, сделал все возможное, чтобы время не пропало даром, а так как прежде всего нужно предпринять трудную задачу обучить известную особу ее роли, то я послал отыскать ее, не для того, чтобы с ней видеться лично (это невозможно, да и было бы бесполезно), а чтобы поручить кому-нибудь из приятелей переговоры с ней. Оказалось, что ее отыскать довольно трудно. Свою квартиру она переменила, на новой дворник сказал, что она уехала на неопределенное время куда-то на дачу; у ее знакомых, через которых прежде происходили наши письменные сношения, сказали, что местопребывание ее неизвестно. Нарочно ли она скрывается, случайно ли это, не могу решить. Юргенсон был так обязателен, что взял на себя работу подготавливанья ее. Ему объяснено во всей подробности, в чем состоит процедура дела, и он с величайшей готовностью согласился на переговоры с ней, а покамест он займется отыскиваньем ее.

Как отвратительна, как цинична откровенность, с которой чиновник консистории говорил со мной о деле, об этом Вы не можете себе составить и приблизительного понятия. Консистория есть еще совершенно живой остаток древнего сутяжничества. Все делается за взятки, традиция взяток до того еще крепка в этом мирке, что они нисколько не стыдятся прямо назначать сумму, которая требуется. Для каждого шага в деле имеется своя такса, и каждая взятка тотчас же делится между чиновниками, писцами и попом-увещателем.

Простите, друг мой, что я не писал Вам в Петербург. Во-первых, я боялся, что письмо не застанет Вас; во-вторых, Вы не можете себе представить, что за ад было это трехдневное пре-сыванке в Москве! Оно показалось мне тремя столетиями. Когда я сел в вагон, то почувствовал такое облегчение, такое блаженство, как будто меня выпустили из смрадной, тесной тюрьмы. Сюда мы попали вследствие усиленной просьбы хозяина моего, некоего г. Кондратьева, моего старого и хорошего друга, у которого в прежнее время я гостил каждое лето. Здесь я написал всего “Вакулу” и много других вещей. Мы останемся у него три дня и в конце недели поедем в Каменку. По всей вероятности, попасем туда как раз в то время, когда Вы будете уже в милом Браилове. Кланяйтесь каждой травке и каждой песчинке этого чудного места. Никогда не забуду я незабвенных четырнадцати дней, проведенных в Браилове!

Здесь хорошо, в особенности потому, что в саду течет милая речка Псел, но лес далеко.

Будьте здоровы, мой милый и добрый друг. Буду ждать Вашего письма в Каменке.

Ваш П. Чайковский.

157. Чайковский - Мекк

Низы,

10 июня 1878 г.

Сегодня Вы должны находиться уже в Браилове, дорогой друг мой. Живо воображаю себе Вас в стенах милого дома, где я прожил несколько дней так невыразимо приятно. Дни эти теперь кажутся мне таким отдаленным прошлым, как будто это было несколько лет тому назад, между тем как со времени моего отъезда не прошло и двух недель. Поездка в Москву и теперешнее мое местопребывание составляют такую яркую противоположность с браиловскою жизнью! Здесь живет огромное семейство, много шума, много всякой суеты. И род жизни совсем особенный. В лес никогда не ездят и вообще ограничиваются пределами усадьбы; только я с братом составляем исключение. После обеда мы совершаем отдаленные прогулки по окрестностям, впрочем не особенно красивым. Места здесь низкие, болотистые, иногда поросшие, редким дубовым лесом. Огромное достоинство самой усадьбы состоит в том, что рядом с домом, в самом саду течет милая речка Псел, представляющая превосходное купанье. Я тем более им наслаждаюсь, что в Каменке никакого купанья нет.

Сегодня мы едем в Каменку, где меня ожидает много писем и в том числе, надеюсь, и Ваше. О Модесте я не имею известий с самого его отъезда из Каменки.

Поездка в Москву осталась во мне каким-то невыносимо тяжелым воспоминанием. Этому способствует не только то, что пришлось серьезно говорить о довольно неприятных подробностях предстоящего мне дела, но и все остальное. Между прочим, не могу скрыть от Вас, что мне неприятны были встречи с Рубинштейном. Глухое чувство несимпатии, которое гнездилось во мне, успело вырасти в довольно мучительное ощущение неприязни. Трудно мне подвергнуть анализу это психологическое явление. Оно выразилось особенно осязательно в наших tete-a-tete. Когда мы оставались с ним с глазу на глаз, происходило что-то неловкое. Я читал в его глазах, что он весьма мало расположен ко мне и что только обстоятельства заставляют его носить маску приязни. Он не может мне простить, что я отвергнул делегатство, которое мне,. с его точки зрения, следовало принять, как неизреченное благодеяние. Вообще он не любит людей, которые не считают себя облагодетельствованными им. Он хотел бы, чтобы все окружающие его считали себя его креатурами... Ну, словом, я ему неприятен, - этого он не мог или не сумел скрыть от меня.

Вообще, оттого ли, что это было летом, когда Москва так душна, пыльна и противна; оттого ли, что воспоминания о моих нравственных терзаниях в начале прошедшей осени еще слишком живы; оттого ли, что пришлось на каждом шагу играть маленькую неизбежную комедию при встречах с лицами, которые напрашивались на изъявления радости, но только двое с половиной суток, проведенных там, были для меня как два мучительных месяца. Между тем, я люблю Москву и нигде, кроме Москвы, по крайней мере, ни в каком другом городе, жить бы не хотел.

Меня (вследствие чрезмерной мнительности) немножко беспокоит мысль, чтобы Вы не приняли за отсутствие мужества и силы характера мое бегство из Москвы. Сумел ли я в моем последнем письме достаточно ясно изложить причины, почему я решился отложить ведение дела до осени? Уверяю Вас, дорогая моя, что я вытерпел бы все неприятности летней жизни в Москве и всего остального, если бы мог быть уверен, что известная особа не затянет и не запутает дела. Мне тяжело было, в виду неизвестности и неопределенности, задыхаться в Москве.

Толя меня беспокоит. У него каждый день болит голова до самого вечера- Он чувствует общую слабость, очень бледен и вял. Это не что иное, впрочем, как нервное состояние и малокровие. Деревня поправит его. Следующее письмо напишу к Вам из Каменки. До свиданья, неоцененная моя.

Ваш П. Чайковский.

158. Чайковский - Мекк

Киев,

12 июня 1878 г.

Пишу Вам под грустным впечатлением, друг мой. Сейчас-прочел в газетах известие о столкновении воинского поезда с товарным на Елецкой железной дороге, причем есть убитые, тяжело раненые и т. д. Нужно Вам сказать, что во время моих последних переездов я встречал большое множество-воинских поездов. Признаюсь Вам, что вид этих бедных людей, везомых, как бараны, в товарных вагонах в течение нескольких дней, плохо кормимых и плохо одетых, каждый раз возмущал меня! Со многими из них я разговаривал и не мог без злобы слушать описания их путешествия. Один резервный полк, встреченный мною в Конотопе, ехал уже девятый день. Есть им приходится один хлеб, да и то если случится найти на станции продавцов.

Теснота и духота в вагонах невыносимая. Куда, зачем их везут, об атом они ничего не знают и невыносимо скучают от безделья и однообразия. Но мало этого! Пьяные машинисты наталкивают их на встречные товарные поезда, и люди гибнут ужасно и бесполезно! Не менее грустны и политические известия. Никогда еще наше любезное отечество не находилось в столь унизительном положении.

А Киев все-таки чудный город. Я провожу здесь сутки отчасти потому, что нужно было сделать кое-какие закупки и в том числе нотной бумаги, отчасти потому, что люблю Киев, так же как и Вы. Вчера утром был на Подоле, в Братском монастыре, на архиерейской службе и вынес чрезвычайно сильное впечатление и от чудной церкви и от необыкновенно благолепной службы. Когда присутствуешь на подобного рода службе, понимаешь всю неизмеримую силу религии для народа. Она заменяет народу все то, что мы находим в искусстве, в философии и науке. Она дает возможность бедному народу от времени до времени возвышаться до сознания своего человеческого достоинства. Правду сказал деист Вольтер, что если бы не было религии, il faudrait l'inventer [надо было бы ее выдумать.]

Вечером сначала гулял по царскому саду и любовался видом на Днепр. Потом был в “Chateaux des fleurs”, где по случаю праздника было очень оживленно и людно. К сожалению, встретил множество знакомых, преимущественно из музыкальных сфер. Их разговоры, их сплетни, их дикие суждения о музыке, их наглые и бесцеремонные расспросы, все это мне показалось невыносимо скучным и противным.

Сегодня едем в Каменку, где ожидаю писем.

Вы в Браилове, дорогой друг мой! Завидую Вам. Кланяйтесь ему. Получили ли Вы пьесы?

Ваш П. Чайковский.

159. Мекк - Чайковскому

Браилов,

14 июня 1878 г.

Мой милый, бесценный друг! Прежде всего благодарю Вас тысячу раз от самой глубины сердца за манускрипт, оставленный Вами для меня в Браилове. Милее и дороже этого для меня ничего нельзя было придумать. Я еще не играла этих пьес со скрипкою, потому что мой настоящий скрипач (Пахульский) близорук и не может играть с моего пюпитра; поэтому он переписывает скрипичную партию, но она еще не готова. Но, насколько я могла играть одна, мне кажется, что они все мне очень понравятся. “Scherzо” мне очень нравится, - печальная шутка, и потом вторая тема, такая певучая, такая изящная. “Melodie”, кажется, также прелестна, грациозна. Вообще Ваши сочинения, мой милый друг, отличаются необыкновенным изяществом, так что, если даже и встречаются какие-нибудь обыкновенные вещи, то они всегда сказаны с таким достоинством, что уже перестают быть обыкновенными. Аккомпанемент в “Meditation” мне не кажется очень трудным, да я вообще не люблю, когда аккомпанемент слишком прост, он тогда неинтересен, а я в музыке главным образом требую двух вещей: занимательности (интересности) мысли и ясности ее изложения. Ваш скрипичный концерт приводит меня в восторг каждый раз, как я его играю, а играла я его вчера, Знаете, Петр Ильич, хорошею проверкою ума в сочинении может служить такое впечатление, что иное сочинение проиграешь, и оно понравится, но затем скоро надоедает, - это значит, что в нем нет ума, а только красивая внешность. А зато другое если не особенно понравится по первому разу, то заинтересует, и затем что дальше, то нравится больше и уже никогда не надоедает; это есть умное и изящное сочинение, одним словом, это есть Ваши сочинения, которые к тому же еще отличаются самобытностью, характерностью и, конечно, великим знанием дела, что и делает их так интересными, привлекательными и необыкновенными. Есть еще genre в музыке, это тот, в котором весьма мало ума, но очень много страсти. Этот тоже не надоедает, потому что всегда действует на нервы; это рубинштейновский genre. Возьмите его А-moll'ную сонату для скрипки с фортепиано, Andante из trio, посвященного Апраксиной, маленькое Allegro appassionato для фортепиано (D-moll), - что за беспокойные, мучительные страсти слышны в них, хотя со стороны ума они весьма обыкновенны. У Шумана есть и ум, и страсть,. и глубокое знание науки, но у него нет Вашей своеобразности, характерности. Но однако уж я как попадаю на музыку, так оторваться от нее не могу. Я Вам надоедаю, мой дорогой.

Из музыкантов со мною здесь есть только Пахульский, то он и перепишет три Ваши пьесы, и, как будут готовы, я Вам тотчас пришлю их, друг мой. Данильченко я не взяла с собою-. потому, что предполагала недолго пробыть в деревне, а за границей он мне бесполезен.

Что касается Вашего решения по поводу известного дела, т. е. отсрочки его до осени, то я вполне его одобряю, мой дорогой друг, и очень рада, что. Вы так решили, потому что терять лето, в особенности при таком здоровье.. как Ваше, и при таком состоянии, как Анатолия Ильича, никак не следует. Только летом и можно запастись здоровьем для зимы, и не дай боже никому проводить его в городе, а конечно, это будет гораздо удобнее сделать все осенью, когда и без того Вы должны быть в Москве. Я боюсь, что Вам предстоит еще много хлопот с известною особою, потому что мне кажется, что она не без умысла скрывается. Но да это все ничего - обточится,и, бог даст, все устроится.

Что это бедный Анатолий Ильич так растрепался? Ну, стоит ли от любви, которая ни к чему еще не привела, никакого счастья не доставила? Вы бы посоветовали ему, милый друг, совсем оторваться от этой фантазии, перестать видеть абсолютно, тогда пройдет: “разлука уносит любовь”, такую-то в особенности, не действительную, а мечтательную. Пусть лучше побережет свое здоровье для будущего семейного счастья, которое придет непременно в свое время и для которого здоровье так важно. Стоит ли тратить себя на мелочи, когда крупное впереди? Не позволяйте ему также работать через силу, это математически неверный расчет. Жаль мне его, но я думаю также, что он поправится в деревне; жаль только, что отпуск его так короток. Мое пребывание в Браилове зависит от многих причин и от успешности занятий Коли, которому предстоит переэкзаменовка, и от времени разрешения моей Саши, которая основалась теперь в Женеве и пробудет там до тех пор, пока оправится. Сердцу матери никогда нет покоя; мое теперь в тревоге и за Сашу и за Лиду (Левис), которая также ожидает разрешения в деревне около Риги, у матери ее мужа. Тревожит меня также и Колина переэкзаменовка. В Браилове для меня теперь прибавилась еще одна прелесть, это воспоминание о Вас, мой несравненный друг. В Вашей комнате, на балконе, где Вы пили чай, на скамье, где Вы сидели, - везде, везде я невидимо вижу Вас, милый, близкий и дорогой мне человек. Сколько общего есть между нами!

Как я рада, что Вы теперь в Каменке. Мне было скучно, пока Вы были в Харьковской губернии. Как здоровье Вашей племянницы, прошел ли ушиб без последствий? У меня вчера здесь Сашок вывернулся из лодки в воду вместе со своим репетитором, но обошлось благополучно. У меня тут есть англичанин, гувернер Коли и Саши, очень глупый и смешной джентльмен, с большими претензиями и тенденциями, как все англичане; потом француз, гувернер Макса и Миши, очень образованный и симпатичный молодой человек; потом репетитор Коли и Саши, русский, студент Петербургского университета, и Пахульский, который учит Колю на скрипке, Сашонка на фортепиано и играет со мною с фортепиано. Этот также очень приличный юноша. Да, я не сказала ничего о студенте. Этот, уральский казак, очень неглупый и научно образованный юноша, но очень уж неотесан, со внешности мужиковат, зато и никаких претензий не имеет. Вот Вам весь мой наличный персонал. Юля в восторге, что находится в Браилове. Она его очень любит; гребет сама на лодке, ездит верхом (очень классично, надо к этому прибавить), стреляет в цель, поет, но при всем этом делает очень много дела: дает немецкие уроки Коле, Саше, Соне, Максу и Мише, занимается комнатным хозяйством, много работает, ведет корреспонденцию с сестрами и братом и вообще трудится много. Погода у нас очень дурная. Третий день, что мы приехали, все дождь идет. Марсель очень много о Вас вспоминает, и с большою нежностью. Какова свекловица в Каменке? У меня до сих пор и свекловица и пшеница великолепны, ко страшно, что пшеницу помнет дождем.

До свидания, мой милый, расхороший друг. Всегда нетерпеливо жду Ваших писем. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Я своего мраморного мальчика, по Вашему совету, наполовину открыла от зелени, и действительно так лучше. Как мне жаль, что я не могу Вам показать, какие великолепные алоэ стоят у меня на террасе, в полном цвету, с восхитительными пунцовыми большими цветами.

160. Чайковский - Мекк

Каменка,

16 июня 1878 г.

Дорогой и милый друг мой! Уже четвертый день я опять в Каменке, в своей хатке, которая на этот раз показалась мне очень милой вследствие множества цветов, успевших вырасти в мое отсутствие в садике. Я встречен был на станции племянницами, сообщившими мне неожиданное и неприятное известие. Сестра была тяжело больна. Я нашел весь дом погруженный в мрачную тишину по случаю этой болезни. Больная уже несколько дней лежала в жестоких страданиях, не принимая никакой пищи и в состоянии крайнего расслабления. Сестра давно уже страдает от печени, и было несколько сильных припадков, но такого ужасного еще никогда не было. Первый день моего пребывания здесь был мучительно скучен и тягостен, но со следующей же ночи ей стало легче, и затем облегчение шло crescendo [усиливаясь] до такой степени, что вчера мы почти целый день все провели в ее комнате, разговаривая с ней. Болезнь эта состоит в том, что в печени образуется маленький камень, который, наконец, выходит, и тогда начинается выздоровление. Для радикального леченья нужны карлсбадские воды, и она их пьет уже второй год сряду, но теперь является предположение, что не лучше ли ей поехать в Карлсбад и там на месте пить воды и выдержать полный курс. Однако ж ничего еще не решено, а покамест нужно, чтобы она оправилась от припадка. Как бы то ни было, но теперь всеобщий упадок духа у нас сменился веселым и радостным, и с сегодняшнего дня я уже приступил к своим занятиям, т. е. к переписке начисто сонаты.

Теперь о деле.

Как Вам уже известно, оно остановилось на том, что Юргенсон взялся отыскать известную особу и приготовить ее к той роли, которую она должна выдержать во время производства дела. Сегодня я получил от него длинное письмо. В первой части его он сообщает, что известную особу невозможно найти. Во второй он пишет, что она наконец отозвалась и что он был у нее. Дальнейшие подробности я выпишу из письма Юргенсона: “Через несколько минут вышла А[нтонина] И[вановна], и мы начали разговор о посторонних делу вещах. Я наконец прямо изложил, в чем дело. Говорили мы много, и А[нтонина] И[вановна] иногда входила в азарт и гневное воодушевление. Вначале она приняла меня за одного из агентов бракоразводного дела и решительно объявила, что ни с кем, кроме мужа, говорить не хочет, выражала сильное неодобрение тебе, бранила Анатолия и т. д. Разговор вертелся буквально, как белка в колесе, и мы все опять оказывались на исходном пункте. Не стану тебе передавать подробности, но я получил полное убеждение, что с нею каши сварить нельзя: она ни за что не хочет “лжи” и “ни за какие блага в мире не будет лгать”. Я пробовал ей объяснить, что “лжи” не будет, ибо будет доказана твоя неверность, но она невозмутимо спокойно ответила: “а я докажу пpотивное”. Она твердо стоит на одном: пускай явится сам, и мы с ним обойдемся без окружного суда [Никаким образом нельзя вразумить ее что дела о разводах ведутся консисторией, а не окружным судом, (прим. Чайковского.)]. Она высказала предположение, что “все это было задумано еще до свадьбы”. Я робко заметил, что предположение это неверно, ибо зачем это могло быть нужно? Она возразила, что не знает зачем, но все это интриги Анатолия, Рубинштейна, твоей сестры” и т.д.

Итак, вот что пишет Юргенсон. Что теперь делать? Посоветуйте и научите, милый друг мой. Мое мнение следующее. При феноменальной непроходимой глупости известной особы щекотливое дело развода вести с ней нельзя. Это будет возможно только в том случае, когда по каким-либо причинам она сама захочет его, для того чтобы выйти замуж или для другой какой-либо цели. В настоящее время в ней утвердилась мысль, что я, в сущности, влюблен в нее и что злые люди, т. е. брат Анатолий, сестра и т. д., - виновники нашего разрыва. Она убеждена, что я должен вернуться и пасть к ногам ее. Вообще, это такое море бессмыслия, что решительно нельзя взяться за дело. Уж если она совершенно серьезно в письме ко мне утверждала, что развод был задуман ее врагами еще до свадьбы, то согласитесь, что путем убеждения ничего от нее не добьешься. Если посредством давления на нее и добиться, наконец, ее согласия начать дело, то нельзя быть уверенным, что она не компрометирует его во время различных щекотливых процедур, без которых обойтись нельзя.

Итак, с грустью, но с полной ясностью я вижу, что мои мечты тотчас же добиться свободы тщетны.

Вот что я намерен сделать. Я напишу ей, что те десять тысяч, которыми я располагал, уже теперь не в моем распоряжении, ибо они были даны мне с условием, что дело начнется тотчас же, а теперь, ввиду ее несогласия подчиниться формальностям процесса, зять мой не может ждать и должен употребить деньги на другое дело. Таким образом, если когда-нибудь она сама захочет развода, я буду готов всегда устроить его, но уже без уплаты десятитысячной суммы. Ежемесячную уплату я согласен производить по-прежнему, но с тем, чтобы она жила не в Москве, а в каком-либо другом городе. Условие это для нее неотяготительно, так как у нее нигде нет друзей и со всеми родными она в ссоре.

Теперь, следовательно, дорогая моя Надежда Филаретовна, в тех десяти тысячах, которыми Вы хотели снабдить меня, я уже более не нуждаюсь. Но вот что я хотел просить у Вас. В том длинном письме от известной особы, которое я получил в Браилове, и в других письмах она говорила, между прочим, что ей необходимо в августе внести куда-то сумму, в несколько тысяч рублей, в противном случае она лишается права на наследство своего отца. Она просила меня в том письме, чтобы вместо трат на окружной суд (!) я бы взял на себя уплату этих денег. Таким образом, сверх десяти тысяч она хотела еще получить довольно значительную сумму денег. Нельзя ли будет теперь к той тысяче рублей, которую Вы мне прислали на ведение дела, прибавить недостающую сумму того, что ей нужно (я узнаю, сколько ей нужно), и выдать ей все это в виде ежемесячной пенсии, уплаченной за несколько лет вперед, взяв с нее письменное обязательство, что она не будет жить в Москве? Если не ошибаюсь, сверх имеющейся у меня тысячи, нужно будет прибавить от двух до трех тысяч.

Простите, что у меня хватает смелости просить Вас об этом. Я решился на это 1) потому, что десятитысячной единовременной выдачи уже больше не нужно, и 2) дабы посредством этого отдалить от себя на несколько лет всякие сношения с ней.

Итак, мои мечты вполне снять с себя бремя тяжелой цепи разбились о непостижимую тупость и глупость известной особы. Остается одно: по возможности оградить себя от встреч с ней и от всякого напоминания о ней. Можно надеяться, что когда-нибудь она наконец поймет, что ей развод так же нужен, как и мне. Но тогда уже никакой платы за это она не получит. Очень неприятно и тяжело навевать на Вас тоску и скуку подробностями неудавшегося дела. Буду однако же с нетерпением ожидать Вашего ответа. До свиданья, друг мой.

Ваш П. Чайковский.

Тысячу благодарностей за “Русскую старину”.

161. Чайковский - Мекк

Каменка,

17 июня 1878 г.

Вчера получил браиловское письмо Ваше, бесценный и добрый друг мой. Вы не можете себе представить, до чего мне приятно быть знакомым с окружающей Вас обстановкой! Это ощущение совершенно новое для меня. Все подробности Браилова поразительно ясно сохранились в моей памяти, и я живо воображаю Вас и в Вашей спальне, и в кабинете, и на различных пунктах сада, и в музыкальной комнате. О, милое, незабвенное Браилово! Кстати. Напишите мне, дорогая моя, нельзя ли будет мне в конце августа хоть дня на три опять побывать там. Мне бы ужасно хотелось этого. Но само собой разумеется, что это будет возможно, если после Вашего отъезда за границу никого не останется в Браилове. Вообще, если есть этому малейшее препятствие, откажите мне без всякой церемонии.

В тот день, когда я Вам послал последнее письмо, я написал известной особе в том смысле, как сообщал Вам, т. е. что предоставляю ей принять на себя инициативу развода, когда ей заблагорассудится, и заранее даю ей согласие, но той суммы, которую я хотел дать ей теперь, она уже никогда не получит. Ждать, пока она заблагорассудит принять все мои условия и дать- согласие начинать дело, я не могу. Разрешивши таким образом вопрос, я боялся, что впоследствии, т. е. на другой же день, раскаюсь в принятом решении. Однако ж прошло уже два дня, и, спокойно разобравши дело, мне кажется, что я поступил благоразумно. В самом деле, до всему видно, что она всячески тормозила бы дело, и кто знает, что бы она могла наделать в консистории, если б вздумала в самом деле доказывать, что моя неверность ей ложная. Вообще при обнаруженной ею непостижимой глупости страшно было начинать дело теперь, когда она прониклась мыслью, что согласие ее на развод есть какое-то неизреченное благодеяние с ее стороны.

Пусть поймет, что для ее собственного блага нужен развод; пусть наши роли переменятся, и она вследствие каких-нибудь новых обстоятельств пожелает сама разделаться со мной; пусть просит моего согласия как милости. Только в таком случае можно быть уверенным, что она не компрометирует дело своей глупостью, перехолящей за границу возможного и делающей опасным ведение с ней такого дела, где с обеих сторон нужна осторожность, такт и полное понимание своих ролей. Знаете ли что, уже дав мне согласие, она писала венчавшему нас священнику, что на его обязанности лежит уговорить меня возвратиться к стопам ее и жить опять с ней? Значит, в сущности, она несогласна теперь на развод, а играет какую-то непостижимую комедию. Итак, нужно было показать ей, что подчиняться ее вздорным капризам я не намерен. Очень грустно, что полная свобода, о которой я мечтал, в настоящее время неосуществима. Что делать! Остается предпринять меры к временному ограждению себя от ее вмешательства в мою жизнь. Вместе с тем, хотелось бы, чтобы она не имела ни малейшего основания обвинять меня в каких-либо материальных утратах вследствие замужества. Вот почему я и хотел бы дать ей возможность внести ту сумму, в которой она нуждается, по ее словам, для получения наследства, и вместе с тем на несколько лет обеспечить себя от всяких сношений с ней. Разумеется, нужно будет при этом посредством разных формальностей получить в руки документ, доказывающий, что она удовлетворена вполне и на столько-то времени.

Простите, ради бога, друг мой, что я возвращаюсь все к этому делу. Мне всегда очень больно говорить о нем, ибо всегда является убийственный вопрос: “Зачем ты это сдeлал?”. Утешение, что я сделал это в припадке ипохондрии, умопомешательства и т. д., - плохое утешение! Как бы то ни было, нужно поправлять дело, и тут опять без Вашей помощи обойтись нельзя. Успокаиваю себя мыслью, что две-три тысячи, ценою которых я получу временную и кажущуюся свободу, все-таки меньше десяти тысяч. Как Вы ни добры и как Вы ни богаты, а все-таки, чем больше можно сократить Ваши траты, тем лучше. Итак, кончаю и надеюсь, что долго уже не буду возвращаться к этому грустному предмету. Простите меня, что, не дождавшись Вашего отзыва, я решился письмом к известной особе разрешить дело. Хотелось поскорей разрушить ее иллюзию, что мое благополучие находится в зависимости от ее самодурничанья.

Здоровье сестры улучшается с каждым часом. Через недели полторы мы, вероятно, переедем в Вербовку, именье моего зятя, находящееся в нескольких верстах отсюда. Я очень рад этому перемещению. Каменка, которую я никогда не любил, теперь, после Браилова, кажется мне такой непривлекательной, жалкой, безотрадной... Непосредственное соседство с жидами, отсутствие вблизи леса, жалкий сад, к которому я питаю такое отвращение, что никогда не заглядываю в него, вообще полное отсутствие прелестей природы, все это делает для меня пребывание в Каменке невеселым, и если б не дорогие люди, среди которых я здесь живу, то я бы и дня здесь не мог прожить. Вербовка не представляет никаких особенных красот, но это, по крайней мере, настоящая деревня; в ней воздух чище, в ней привольнее и меньше народу, тише и покойнее.

Анатолий чувствует себя гораздо лучше. Он повеселел, окреп, я о нервы его все-таки очень расшатаны. При каждой малейшей малости он должен бороться с собой, чтоб не впасть в истерику. Так странно видеть такую слезливость в молодом человеке, очень сильно, крепко и мужественно сложенном. Но нет никакого сомнения, что, несмотря на его необычайную мнительность, вследствие которой он воображает в себе зачатки всевозможных болезней, он совершенно здоров. Все это одни нервы. Я сообщил ему о сочувственных словах Вашего письма, относящихся к нему, и скажу без преувеличения, что его они до слез тронули. Вы и не подозреваете, вероятно, друг мой, о том культе к вашей личности, которым преисполнены мои братья. Модест пишет мне очень часто. Его отношения к m-me Конради находятся в наилучшем состоянии. En somme [словом] он доволен. В июле, может быть, встретится возможность приехать ему сюда одному, без Коли. Это будет для него превосходно. Как ни мил его воспитанник, но нельзя себе представить, до чего утомительно дело воспитания глухонемого, хотя и такого умного ребенка.

Племянница моя, наделавшая нам столько беспокойств в Киеве, уже давно выздоровела. Мне неловко входить в подробности этого обстоятельства, но скажу Вам, что она отделалась счастливо; ушиб этот мог причинить самые грустные последствия.

Кстати о племянницах и семействе сестры. Мне уже давно хочется послать Вам портреты этих милых существ. Те члены семейства, которые вместе со мной были в Киеве, снимались там, но до сих пор карточки еще не присланы. Когда они получатся, я пошлю Вам по экземпляру. Покамест посылаю Вам карточку старшей племянницы, шестнадцатилетней хорошенькой и умненькой Тани.

Свекловица в Каменке нехороша. Только на немногих местах она посоперничает с Вашей. В мае на нее напали жуки (называемые здесь свиньей), а теперь появилось величайшее бедствие - гусеница. Принимают всевозможные меры, и многие поля отстояли, но далеко не везде. На огромном множестве плантаций был недавно пересев. Дождей здесь было ужасно мало. Вот уже несколько дней сряду по небу носятся дождевые и грозовые тучи и, как будто очарованные какой-то враждебной силой, льют дождь в окрестностях, но каменских полей избегают. На пшеницу, которая уродилась великолепно, тоже напасть. На ней сидят желтые жучки и выпивают сок из семени. В Вербовке у зятя его маленькое хозяйство идет благоприятнее. И бураки и хлеб хороши.

Я очень рад, что Марсель вспоминает меня. За его симпатию я отплачиваю ему не менее сильной. Вообще нет предела моей любви к Браилову и ко всему, что до него касается. Надеюсь, что все Ваши тревоги по поводу детей кончатся к лучшему. Не посоветуете ли Вы Александре Карловне после разрешения переселиться в окрестности Интepлакeна? Там воздух лучше. Что касается Коли, то будьте уверены, что переэкзаменовку он выдержит. Когда переэкзаменовка назначена только по одному предмету, то опасности никакой нет, если он будет заниматься. Что милая Милочка, любит ли она Браилово?

До свиданья, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

162. Мекк - Чайковскому

1878 г. июня 22 (?) Браилов.

[Начало письма не сохранилось] же музыке столько простоты, благородства, достоинства, что мне захватывает дыхание от восторга, мне хочется обнять и прижать это сочинение... Что за божественное искусство музыка! Я сказала бы, что она может быть заменою счастья, если бы она не дразнила желать счастья!

Коснувшись музыки, я вспоминаю один предмет по части моих сообщений Вам своих музыкальных впечатлений. Я не знаю, милый друг, всегда ли Вы понимаете то, что я хочу выразить, так как я очень часто употребляю технические термины, не зная их технического значения, что может Вам казаться непонятным и даже, быть может, претенциональным и смешным, - то я и хочу объяснить Вам этот предмет и просить Вас стать на мою точку зрения и права: я музыки не знаю и не позволяю себе употреблять научных терминов в их техническом значении, но когда эти слова бывают мне нужны для определения места в сочинении или выражения моей мысли и т. п., то я считаю себя в полном праве употреблять их в их общем значении. Когда я говорю: тема, разработка, форма, мотив, интродукция, то я понимаю эти слова и употребляю их только в общем смысле. Короче сказать, для того чтобы пополнять мой музыкальный язык, надо перестать быть музыкантом, о чем я Вас усерднейше прошу, мой милый друг. Тогда Вы будете, я надеюсь, все понимать, что я хочу сказать, и Вам тогда не покажется ни тенденциозным, ни смешным то, что я скажу.

Теперь расскажите мне, пожалуйста, дорогой друг мой, как это Вы сочиняете; меня ужасно интересует процесс творчества. Что первое Вам приходит в голову: мелодия или гармония, или мелодия с гармониею вместе? Как Вы набрасываете Ваши эскизы? Что Вы пишете цифрованным басом? Мне бы очень хотелось видеть такой эскиз. Отступаете ли Вы в Ваших сочинениях от принятых форм? Петр Ильич, я слыхала, что нехорошо строить мотив на одних гармоничных нотах, а мне кажется это неверно. У Мендельсона это встречается очень часто, и как красиво, между прочим, в его Е-mjll'ном квартете.

Первая часть идет так, и какая прелесть этот квартет! У Глинки также много мотивов такого настроения. Когда Вы сочиняете для оркестра, Вы замышляете разом с инструментовкою свою мысль? При операх и симфониях приходит ли Вам в голову сперва сюжет для них, и потом Вы пишете музыку, или сперва музыка является в голову? [Конец письма не сохранился.]

163. Чайковский - Мекк

Каменка,

24 июня 1878 г.

Получил Ваше письмо, дорогая Надежда Филаретовна, и спешу ответить на него. Вы хотите знать процесс моего сочинения? Знаете ли, друг мой, что на это отвечать обстоятельно довольно трудно, ибо до крайности разнообразны обстоятельства, среди которых появляется на свет то или другое сочинение. Но я постараюсь все-таки рассказать Вам в общих чертах, как я работаю.

Прежде всего я должен сделать очень важное для разъяснения процесса сочинения подразделение моих работ на два вида.

1) Сочинения, которые я пишу по собственной инициативе, вследствие непосредственного влечения и неотразимой внутренней потребности.

2) Сочинения, которые я пишу вследствие внешнего толчка, по просьбе друга или издателя, по заказу, как, например, случилось, когда для открытия Политехнической выставки мне заказали кантату или когда для проектированного в пользу Красного креста концерта дирекция Музыкального общества мне заказала марш (Сербско-русский) и т. п.

Спешу оговориться. Я уже по опыту знаю, что качество сочинения не находится в зависимости от принадлежности к тому или другому отделу. Очень часто случалось, что вещь, принадлежащая ко второму разряду, несмотря на то, что первоначальный толчок к ее появлению на свет получался извне, выходила вполне удачной, и, наоборот, вещь, задуманная мной самим, вследствие побочных обстоятельств, удавалась менее. Эти побочные обстоятельства, от которых зависит то состояние духа, в котором пишется сочинение, имеют громадное значение. Для артиста в момент творчества необходимо полное спокойствие. В этом смысле художественное творчество всегда объективно, даже и музыкальное. Те, которые думают, что творящий художник в минуты аффектов способен посредством средств своего искусства выразить то, что он чувствует, ошибаются. И печальные и радостные чувства выражаются всегда, так сказать, ретроспективно. Не имея особенных причин радоваться, я могу проникнуться веселым творческим, настроением и, наоборот, среди счастливой обстановки произвести вещь, проникнутую самыми мрачными и безнадежными ощущениями. Словом, артист живет двойною жизнью: общечеловеческою и артистическою, причем обе эти жизни текут иногда не вместе. Как бы то ни было, но для сочинения, повторяю, главное условие - возможность отделаться хоть на время от забот первой из этих двух жизней и всецело отдаться второй. Но я отдаляюсь в сторону. Возвращаюсь к своему подразделению.

Для сочинений, принадлежащих к первому разряду, не требуется никакого, хотя бы малейшего усилия воли. Остается повиноваться внутреннему голосу, и если первая из двух жизней не подавляет своими грустными случайностями вторую, художническую, то работа идет с совершенно непостижимою легкостью. Забываешь все, душа трепещет от какого-то совершенно непостижимого и невыразимо сладкого волнения, решительно не успеваешь следовать за ее порывом куда-то, время проходит буквально незаметно. В этом состоянии есть что-то сомнамбулическое. On ne s'entend pas vivre [Не чувствуешь, что живешь.]. Рассказать Вам эти минуты нет никакой возможности. То, что выходит из пера или просто укладывается в голове (ибо очень часто подобные минуты являются в такой обстановке, когда писать и думать нечего), в этом состоянии всегда хорошо, и если ничто, никакой внешний толчок не призовет к той, другой, общей жизни, оно должно выйти совершенством того, что в силах создать тот или другой художник. К сожалению, эти внешние толчки совершенно неизбежны. Нужно идти на службу, зовут обедать, пришло письмо и т. д. Вот почему так редки сочинения, которые во всех частях уравновешены по количеству музыкальной красоты. Отсюда являются швы, приклейки, неровности, несоответствия.

Для сочинения второго разряда иногда приходится себя настраивать. Тут весьма часто приходится побеждать лень, неохоту. Затем бывают различные случайности. Иногда победа достается легко. Иногда вдохновение ускользает, не дается. Но Я считаю долгом для артиста никогда не поддаваться, ибо лень очень сильна в людях. Нет ничего хуже для артиста, как поддаваться ей. Ждать нельзя. Вдохновение это такая гостья, которая не любит посещать ленивых. Она является к тем, которые призывают ее. Быть может, оттого и не без основания обвиняют русскую народность за недостаток оригинального творчества, что русский человек ленив par excellence [по преимуществу.]. Русский человек любит отложить; он по природе талантлив, но и по природе же страдает недостатком силы воли над собой и отсутствием выдержки. Нужно, необходимо побеждать себя, чтобы не впасть в дилетантизм, которым страдал даже такой колоссальный талант как Глинка. Человек этот, одаренный громадной самобытной силой творчества, дожил если не до старости, то до очень зрелого возраста и написал удивительно мало. Прочтите его мемуары. Вы увидите из них, что он работал как дилетант, т. е. урывками, когда находило подходящее расположение духа. Как бы мы ни гордились Глинкой, но надобно признаться, что он не исполнил той задачи, которая лежала на нем, если принять в соображение его изумительное дарование. Обе его оперы, несмотря на удивительные и совершенно самобытные красоты, страдают поразительною неровностью, вследствие которой наряду с гениальными и нетленными красотами встречаются совершенно детски-наивные и слабые номера. Но что бы было, если б этот человек родился в другой среде, жил бы в других условиях, если б он работал как артист, сознающий свою силу и свой долг довести развитие своего дарования до последней степени возможного совершенства, а не как дилетант, от нечего делать сочиняющий музыку!

Итак, я теперь разъяснил Вам, что я пишу или по внутреннему побуждению, окрыляемый высшей и не поддающейся анализу силой вдохновения, или же просто работаю, призывая эту силу, которая или является или не является на зов, и в последнем случае из-под пера выходит pабота, не согретая истинным чувством.

Вы, надеюсь, не заподозрите меня, друг мой, в самохвальстве, если я скажу Вам, что мой призыв к вдохновению никогда почти не бывает тщетным. Я могу сказать, что та сила, которую выше я назвал капризной гостьей, уже давно со мной освоилась настолько, что мы живем неразлучно и что она отлетает от меня только тогда, когда вследствие обстоятельств, так или иначе гнетущих мою общечеловеческую жизнь, она чувствует себя излишнею. Но едва туча рассеялась, - она тут. Таким образом, находясь в нормальном состоянии духа, я могу сказать, что сочиняю всегда, в каждую минуту дня и при всякой обстановке. Иногда я с любопытством наблюдаю за той непрерывной. работой, которая сама собой, независимо от предмета разговора, который я веду, от людей, с которыми нахожусь, происходит в той области головы моей, которая отдана музыке. Иногда это бывает какая-то подготовительная работа, т. е. отделываются подробности голосоведения какого-нибудь перед тем проектированного кусочка, а в другой раз является совершенно новая, самостоятельная музыкальная мысль, и стараешься удержать ее в памяти. Откуда это является, - непроницаемая тайна.

Теперь я Вам намечу процедуру моего писанья. Отлагаю это до после обеда. До свиданья. Если б Вы знали, как мне трудно, но вместе и приятно писать Вам об этом предмете.

2 часа.

Пишу я свои эскизы на первом попавшемся листе, а иногда и на лоскутке нотной бумаги. Пишу весьма сокращенно. Мелодия никогда не может явиться в мысли иначе, как с гармонией вместе. Вообще оба эти элемента музыки вместе с ритмом никогда не могут отделиться друг от друга, т. е. всякая мелодическая мысль носит в себе подразумеваемую к ней гармонию и непременно снабжена ритмическим делением. Если гармония очень сложная, то случается тут же, при скиццировании [инициировать - набрасывать эскиз.], отметить и подробности хода голосов. Если гармония очень проста, то иногда ставлю один бас [Бас - нижний голос в композиции, являющийся опорой (основой) гармоний.], иногда отмечаю генерал-басные цифры [Генерал-бас - способ обозначения аккордов при помощи цифр, написанных над или под нотированным басовым голосом.], а в иных случаях и вовсе не намечаю баса. Он остается в моей памяти. Что касается инструментовки, то, если имеется в виду оркестр, музыкальная мысль является окрашенная уже той или другой инструментовкой. Иногда однако же при инструментации изменяется первоначальное намерение. Никогда слова не могут быть написаны после музыки, ибо как только музыка пишется на текст, то этот текст вызывает подходящее музыкальное выражение. Можно, конечно, приделать или подогнать слова к маленькой мелодии, но как только сочинение серьезное, то уже такого рода подбирание слов немыслимо. Следовательно, тот слух о “Жизнь за царя”, который Вы сообщаете мне, ложен. Точно так же нельзя написать симфоническое сочинение и потом подыскать ему программу, ибо опять-таки здесь каждый эпизод избранной программы вызывает соответствующую музыкальную иллюстрацию. Этот период работы, т. е. скиццированье, чрезвычайно приятен, интересен, подчас доставляет совершенно неописанные наслаждения, но вместе с тем сопровождается беспокойством, какою-то нервною возбужденностью. Сон при этом плох, про еду иногда вовсе забываешь. Зато приведение проекта в исполнение совершается очень мирно и покойно. Инструментовать уже вполне созревшее и в голове до мельчайших подробностей отделанное сочинение очень весело. Нельзя того же сказать про переписку начисто сочинений для фортепиано, для одного голоса, вообще небольших вещей. Это скучно иногда. Теперь я как раз занят подобной работой.

Вы спрашиваете, держусь ли я установленных форм? И да и нет. Есть такого рода сочинения, которые подразумевают соблюдение известной формы, например, симфония [Симфония обычно состоит из четырех частей: аллегро, анданте, скерцо и финала в быстром темпе.]. Здесь в общих чертах я придерживаюсь установившейся по традициям формы, но именно только в общих чертах, т. е. в исследовании частей сочинения. В подробностях можно сколько угодно уклоняться, если этого потребует развитие данной мысли. Так, например, в нашей симфонии первая часть написана с очень решительными уклонениями. Вторая тема, которая должна быть в родственном и притом мажорном тоне, у меня минорная и отдаленная. При возвращении главной партии в этой первой части вторая тема не появляется вовсе, и т. д. Финал в ней тоже состоит из целого ряда отступлений от традиционной формы. В вокальной музыке, где все зависит от текста, и в фантазиях (например, “Буpя”, “Фpанческа”) форма вполне самостоятельная. Вы спрашиваете о мелодиях, построенных на гармонических нотах [Гармонические ноты - ноты, входящие в состав той или иной гармонии.]. Я могу самым утвердительным образом сказать Вам и примерами доказать, что посредством ритма и перестановки этих нот можно построить из них целые миллионы новых и красивых мелодических комбинаций. Впрочем, это относится к гомофонной музыке [Гомофонная музыка: один из голосов ведет мелодию, остальные выполняют роль простого сопровождения.]. В полифонной [Полифонная музыка: все голоса имеют самостоятельное значение.] - строение этих мелодий вредит самостоятельности голосов. У Бетховена, Вебера, Мендельсона, Шумана и особенно Вагнера мелодии, построенные на нотах трезвучия, встречаются ежеминутно, и даровитый музыкант всегда сумеет изобрести новую и красивую фанфарную мелодию. Не помните ли Вы, как красива в “Нибелунгах” мелодия “меча”?

Я очень люблю одну мелодию Верди (очень даровитого человека) из оперы “Bal-masque”.

А какая прелестная свежая мысль первой части “Океана” Рубинштейна!

Если б поискать в памяти, я мог бы привести Вам бездну примеров, подтверждающих мое мнение. Вся штука в таланте. Для него нет ограничений, и из ничего он может создать красивую музыку. Что может быть пошлее следующих мелодий? Бетховен, Седьмая симфония:

или Глинка, “Аррагонская хота”. А посмотрите, какие дивные музыкальные здания построили из них Бетховен и Глинка!

Сестре, слава богу, теперь совсем хорошо, но, к сожалению, по семейным обстоятельствам ей нельзя ехать в Карлсбад.

Она будет пить воды дома. Толя совершенно ожил. Завтра мы переезжаем в Вербовку, но адрес остается прежний.

Милый, дорогой друг! Напишите мне, можно ли мне будет приехать в Браилов в конце июля, около 20-го числа. Кто из семейства едет с Вами за границу? Когда поедут Ваши мальчики? Что удобнее: приехать мне в Браилово в июле или в августе? Благодарю Вас стократ за помощь в деле о-временном добытии себе свободы. Я Вам вскоре напишу размер цифры, способной удовлетворить известную особу. Если это возможно, то я желал бы, чтобы сумму эту Вы оставили до моего приезда в Браилове на попечении Марселя или управляющего. Если это неудобно, то в таком случае я Вам дам адрес мой для денежной корреспонденции. Благодарю Вас, милая, добрая, хорошая моя.

Милочке целую ручку и лобик. Скоро опять буду писать. Многого я недосказал сегодня.

Ваш П. Чайковский

164. Чайковский - Мекк

Каменка,

25 июня 1878 г.

Это письмо служит продолжением вчерашнему. Вы выражаете опасение, что, говоря со мной про музыку, употребляете неправильно технические музыкальные выражения. Положа руку на сердце, скажу Вам, что если.Вам и случалось, может быть, пользоваться техническими музыкальными терминами не вполне правильно, то Вы ошибались настолько мало, что я никогда этого не замечал и внимание мое никогда на этом не останавливалось. Ваши мысли и мнения я всегда понимал, даже если Вам и случалось неточно выразиться. Во всяком случае, смешного в Ваших музыкальных отзывах я никогда ничего не находил и, совершенно напротив, усматривал в них такое техническое знание музыки, которое и между самыми просвещенными дилетантами встречается как редкое исключение. Пожалуйста, милый друг мой, никогда не стесняйтесь писать мне про музыку все, что Вы думаете, а я со своей стороны обещаюсь Вам в случае неточностей употребления музыкальных оборотов делать свои замечания и указания.

Говоря с Вами вчера о процессе сочинения, я недостаточно ясно выразился насчет того фазиса работы, когда эскиз приводится в исполнение. Фазис этот имеет капитальное значение. То, что написано сгоряча, должно быть потом проверено критически, исправлено, дополнено и в особенности сокращено, в виду требований формы. Иногда приходится делать над собой насилие, быть к себе безжалостным и жестоким, т.е. совершенно урезывать места, задуманные с любовью и вдохновением. Если я не могу пожаловаться на бедность фантазии и изобретательности, то зато я всегда страдал неспособностью отделывать форму. Только упорным трудом я добился теперь, что форма в моих сочинениях более или менее соответствует содержанию. В былое время я был слишком небрежен, недостаточно сознавал всю важность критической проверки эскизов. От этого у меня всегда были заметны швы, недоставало органического слияния в последовании отдельных эпизодов. Недостаток этот был капитальный, и только с годами я стал мало-помалу исправляться, но образцом формы мои сочинения никогда не будут, ибо я могу лишь исправить, но не вполне искоренить существенные свойства своего музыкального организма. Я также далек от мысли, что уже достиг высшей точки зрелости своих способностей. Мне еще очень далеко до этого, но я с радостью вижу, что постепенно иду все-таки вперед по пути совершенствования, и страстно желаю достигнуть высшей точки того совершенства, на какое по мере способностей могу рассчитывать. Итак, я неточно выразился вчера, говоря, что переписываю сочинения прямо с эскизов. Это не только переписка, но обстоятельное критическое рассмотрение проектированного, сопряженное с исправлениями, изредка дополнениями и весьма часто сокращениями.

Вот что я хочу Вам предложить. Вы говорите в письме Вашем, что интересуетесь видеть мои эскизы. Не примете ли Вы от меня полное последование черновых рукописей моей оперы “Евгений Онегин”? Так как к осени уже будет готов печатный клавираусцуг ее, то Вам, может быть, интересно будет сличать эскизы с отделанным и уже вполне готовым большим сочинением? Если да, то тотчас по Вашем возвращении в Москву я Вам пришлю эти рукописи. Я Вам предлагаю именно “Онегина”, ибо ни одного сочинения я не писал с такой легкостью, как эту оперу, и рукопись можно иногда разобрать совершенно свободно; в ней мало помарок.

Я с сладким замиранием сердца думаю о возвращении в Браилов. Мне бы хотелось, чтоб из-за меня Вы не приказывали содержать весь дом в том виде, в каком он бывает при Вас, как было в первый мой приезд. Это, вероятно, сопряжено с неудобствами и с излишними тратами. Мне будет вполне достаточно одной своей комнаты, да еще той, в которой рояль. Точно так же не удерживайте из-за меня повара. Я очень неприхотлив и буду довольствоваться вполне самой простой кухней, хотя бы той, которая имеется у Марселя. Одним словом, чем меньше из-за меня хлопот, тем лучше. До свиданья, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

165. Чайковский - Мекк

Вербовка,

29 июня 1878 г.

В день, когда я послал Вам мое последнее письмо, получил я длинное послание от известной особы. Я не хочу и не могу скрыть от Вас, друг мой, что все эти дни я нахожусь под впечатлением этого послания. Оно все состоит из оскорбительных дерзостей, из совершенно непостижимых бессмыслиц. Оскорбления ее до меня, разумеется, не доходят, и я вполне к ним равнодушен. Меня беспокоит не это. Но из письма ее явствует, что она если не лишилась, то лишается здравого рассудка. Кто знает, до чего она в состоянии дойти! Ввиду этого непостижимого безумия решительно не знаешь, на какой ligne de conduite следует остановиться. Невозможно догадаться, чего она хочет и чего добивается. Она, кажется, и сама этого не знает. Представьте, что, например, она предлагает мне, чтоб я явился к ней в Москву, чтоб мы вместе с ней отправились к людям (???) и чтоб эти люди нас судили и развели. При этом она берется доказать людям, что она невиновата, точно будто я хоть раз в чем-нибудь и когда-нибудь обвинил эту абсолютную невменяемость. Сколько я ни писал ей, что уж пора кончить разъяснения и остается только определить мои материальные обязательства относительно ее, а она по-прежнему старается в ярких красках описать всю низость и черноту как моей души, так моих братьев и сестры.

Я написал ей, что все ее письма отныне будут возвращаться к ней нераспечатанными, а все денежные расчеты будут производиться через Юргенсона.

Надежда Филаретовна! я хотел бы уплатить ей в августе ту сумму, которая ей нужна, чтоб не был продан принадлежащий ей по наследству от отца лес. Мне непременно хочется, чтоб она была лишена всякого права обвинять меня в материальных утратах. Но вряд ли мне удастся дать ей эту сумму в виде уплаты помесячной пенсии за несколько лет вперед. Во всяком случае, мне нетрудно будет из имеющихся в виду средств уплачивать ей сто рублей в месяц. Только имея в виду эту периодическую уплату, она, угрожаемая лишиться ее, в состоянии сдерживать себя от своих преследований. Уплатив ее долг и таким образом обеспечив ее имущество, я назначу ей сто рублей пенсии (как было до сих пор), но условно, т. е. с тем, чтобы она жила в другом городе (что для нее не составляет никакого стеснения, ибо она со всеми родными в ссоре, а друзей у нее нет) и чтобы вела себя так, как бы ее не было вовсе, в чем она и должна будет дать подписку. За нарушение же этого условия она будет лишаться части своей пенсии. Если еще с ней возможен какой-нибудь разговор, то цифрами, ибо слов она решительно не понимает.

Чтобы удовлетворить ее, я попрошу Вас или оставить мне в Браилове (если это возможно), или прислать мне две тысячи пятьсот рублей, или же, наконец, прислать мне Вашего Ивана Васильевича; впрочем, об этом еще я буду писать Вам.

Ну, теперь пока довольно об этом грустном, убийственном предмете.

Вербовка мне очень нравится. Я очень доволен, что не вижу, не слышу, не обоняю жидов. После Каменки нельзя достаточно нарадоваться на здешнюю тишину, на чистый воздух и простоту нравов. Собственно мое жилище гораздо менее удобно, чем была моя каменская хатка, где я имел полную возможность уединяться. Здесь нам всем теснее, но зато и веселее на душе. Днем недостает тени: сад молодой, посаженный зятем пять лет тому назад, но под вечер и утром очень хорошо. Лес очень далеко отсюда, так что все мои прогулки ограничены полями, но местность холмистая и не лишенная некоторой живописности.

Все было бы хорошо, кабы на душе было совсем покойно. Будущее все-таки тревожит и пугает меня. Но беспокойство и тревога эта временные. Не теряю надежды, что все уладится.

До свиданья, милый, добрый, горячо любимый друг. Что бы я сделал, кабы судьба не послала мне Вас?

Ваш П. Чайковский.

166. Мекк - Чайковскому

Браилов,

2 июля 1878 г.

Очень, очень благодарю Вас, мой милый, бесценный друг, за сообщение мне процесса композиции. Чрезвычайно меня это интересует, но мне совестно, что я так много труда Вам этим доставила, право, я этого не хотела. Что касается Вашего предложения, дорогой мой, пожертвовать мне рукопись “Евгения Онегина”, то оно мне чрезвычайно приятно, и я, конечно, не откажусь от него, только извините меня, если я скажу Вам откровенно свой взгляд и свое желание по этому предмету. Вы зарабатываете Ваш хлеб трудом, следовательно было бы стыдно и. совесть запрещает мне пользоваться этим трудом даром. Поэтому, мой милый, хороший, если Вы согласны уступить мне эту рукопись за пятьсот рублей, то я буду очень рада ее получить, но прошу Вас убедительно без всякой церемонии сказать мне, соответствует ли эта сумма приобретению. При этом случае я не могу не выразить вам одного опасения на Ваш счет, мой бесценный друг: не слишком ли Вы даете волю Вашей богатой фантазии в музыке, не следует ли ее несколько сдерживать, не слишком ли мало Вы отдыхаете? Я не боюсь, что Ваша фантазия истощится, - нет, но я боюсь, что Ваши нервы, Ваше здоровье не выдержат такой непрестанной работы, а для того, чтобы достигнуть того совершенства, которого Вы желаете, надо время, надо пройти несколько фазисов на этом пути, и все они будут дороги для искусства. Следовательно, лучше распределять свои силы понемногу, для того чтобы иметь время дойти до апогея своих способностей и продержаться на нем как можно дольше на славу искусства и радость человечества. Если мой страх за Вас будет иметь какое-нибудь влияние на Ваши занятия, если Вы будете хоть немножко удерживаться для меня, я буду очень счастлива.

Ваше желание приехать в Браилов меня ужасно радует, и именно я бы желала, чтобы Вы приехали около 20-го, т. е. сейчас после нашего отъезда. Насчет обитателей будьте спокойны, мой милый друг: Вы будете совсем одни, никто не остается. Мои мальчики едут со мною за границу, и оттуда я их отошлю, вероятно, с братом Александром и с двумя учителями, к 15 августа в Петербург, а сама останусь еще за границею. Что касается Вашего нежелания доставлять излишние хлопоты в доме, то, пожалуйста, мой дорогой, не думайте об этом ни одной минуты. Для людей, во всяком случае, будет гораздо легче, если вместо нас пробудете Вы до конца лета, а ведь обыкновенно мы сами живем до августа, а о расходах ни о каких и речи быть не может.

Я очень рада, что Анатолий Ильич поправляется. Дай бог, чтобы у него и с сердца все тяжелое (не производительное) улетело и стал бы он опять весел и здоров до той поры, когда сделается и счастлив, а это придет несомненно. Быть может, и он прокатится с Вами в Браилов на денек-другой, а после его отъезда - Модест Ильич? Я буду очень рада иметь их своими гостьми. Мы уедем, вероятно, 18-го в Вену, Мюнхен, Цюрих, Люцерн, Берн и Женеву, где находится в настоящее время моя Саша с семейством и брат Александр с ними, для отдыха и для здоровья. Саша все еще находится в ожидании, а Лиде бог дал другого сына, к великому удивлению всех нас: мы ждали девочку, потому что старший у нее - мальчик, и теперь явилось затруднение в выборе имени. Мы отсюда послали предложение Альфреда, но ответа еще не имеем. Но Лида своим детям может давать по три имени, так как они, по желанию отца, лютеране. Саша также ждет девочку, и для нее приготовлено имя Ксения, сокращенное Кася, и ее маленький Маня ожидает, как он говорит: девицу Касю,и недавно по этому случаю спрашивает мать: “Мама, готова девица Кася?”. Он очень забавный, этот ребенок, чрезвычайно развит и наблюдателен. Теперь в Женеве он гоняется за английскими девочками и на вопрос матери об одной из них: “Зачем ты ее ловил?” - он отвечает: “Чтобы поймать”. - “А зачем поймать?” - “Чтобы побить”. Это потому, что он слышит, как родители недружелюбно отзываются об англичанах, так он эти антипатии хотел приложить к делу.

Сию минуту получила Ваше письмо из Вербовки, мой милый друг. Как меня смущает и волнует то, что Вас так тиранит эта ужасная особа; как бы я хотела, чтобы нашлось средство Вам избавиться от этой связи, а то Вы никогда не будете гарантированы от ее приставаний и притязаний. Если бы решились повидаться с нею и объяснить ей, что Вы ее ни в чем не вините, а только любить ее и жить с нею не можете, и что для нее гораздо выгоднее принять от Вас развод, потому что тогда она может выйти замуж, в особенности с некоторым приданым, - мне кажется, что если она получит от Вас такое категорическое объяснение, то хотя она и не поймет его, то тем не менее убедится, что рассчитывать ей не на что, в особенности если Вы предупредите ее, что чем больше она будет упрямиться, тем больше будет сокращаться размер суммы, Вами ей выдаваемой. Мне кажется, что это было бы только соответствующим характером к ее действиям. Впрочем, Вы лучше знаете и натуру известной особы и свойство Ваших отношений к ней во время сожительства. Для меня же одна статья в них покрыта мраком неизвестности, а это именно есть предмет, на который люди (только не я, - меня такое отношение [пропуск в копии].

Только что окончила свое письмо к Вам, мой бесценный Петр Ильич, как мне подали Ваше письмо. Никогда нельзя достаточно надивиться тому созвучию мыслей, которое существует между нами: в Вашем письме я нашла все ответы на мои вопросы и те же проекты, о которых у нас идет речь, а именно то, чтобы Саше после родов переехать в Интерлакен. Как я рада, мой дорогой, что Вы непрочь приехать еще раз в Браилов; мне невыразимо приятно, что он Вам понравился и чтобы Вы находились там же, где и я живу и где мне все близко. Очень, очень благодарю Вас, милый, дорогой мой, за присланную фотографию. Весьма милое и симпатичное личико у m-lle Тани; очень было бы приятно мне получить портреты и других членов семейства Вашей сестры. Слава богу, что ей лучше и что m-lle Вера (так, кажется?) поправилась от своего ушиба. Очень радует меня также, что Анатолий Ильич поправился; именно его надо развлекать в его мнительности, - это болезнь молодого поколения. Добрыми отношениями Ваших милых братьев ко мне я, конечно, обязана Вам, мой дорогой Петр Ильич. Я очень рада, что Вы написали письмо известной особе; чем скорее это сделать, тем лучше. Дай бог, чтобы хотя это удалось. Какие печальные известия о свекловице и пшенице у Льва Васильевича; это большое бедствие в деревне. У меня пока хорошо идут и пшеница и свекловица; пшеницу только помяло дождями, и я боюсь, что свекловица будет не довольно сахариста в этом году от дождей. У меня опять прорвало плотину этими непомерными дождями, так что купальня стоит без воды, но я надеюсь, что если Вы приедете в июле, то все будет в порядке.

Вы, вероятно, прочли в газетах о смерти испанской королевы. Как мне жаль ее; только что начала жить и уже кончила, бедная. Жаль и этого юношу Альфонса.

Наши уступки и наше положение на конгрессе меня до высшей степени возмущают, так что с отвращением берешь газеты в руки.

Еще раз до свидания, милый, дорогой друг мой. Всей душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

167. Чайковский - Мекк

Вербовка,

4 июля [1678 г.]

Дорогая моя Надежда Филаретовна!

Я избаловался насчет частого получения писем от Вас. Прошло полторы недели со времени получения Вашего последнего письма, и вот уж я начинаю беспокоиться: здоровы ли Вы, все ли благополучно? Между тем, я очень понимаю, что Вам не так-то легко найти удобную минутку для письменной корреспонденции. Вот что я хотел предложить Вам, мой друг. Чтобы обеспечить друг друга от всяких недоумений в случае неполучения ожидаемого письма, условимтесь, что я буду писать Вам не менее одного письма в неделю, а Вы не менее одного в две недели. На себя я налагаю большую порцию потому, что я склонен писать скорее мало, но часто, тогда как Вы скорее редко, но много. Согласны ли Вы на это?

Я часто с неудовольствием думаю о том, что на этот раз Браилово не оставит в Вас особенно приятных воспоминаний. Погода, вероятно, так же мало благоприятствует Вам, как и нам здесь. Что ни день, грозы и дожди, по ночам очень холодно, днем серо и ветрено. Думаю, что Вам очень мало приходилось ездить в лес. Досадно это!

У нас здесь в Вербовке было бы очень хорошо, если б не было постоянных больных. Сестра совершенно оправилась, но зато дети болеют один за другим. Один из маленьких племянников моих очень напугал всех нас: у него начиналось воспаление в кишках, к счастью, предупрежденное во-время. У брата Анатолия было воспаление глаза; теперь ему тоже лучше. У племянницы Веры, той, которая ушиблась в Киеве, нарывы в ухе, и она, бедная, уж несколько ночей не спит. Я же наслаждаюсь вполне вожделенным здравием, если не считать одного нового и очень странного явления, повторяющегося с некоторых пор каждый вечер. Часов в девять на меня нападает какая-то несносная сонливость, сопровождаемая полнейшим падением всех сил, вследствие которого я неспособен ни говорить, ни слушать других. Хочется убежать куда-нибудь, спрятаться, улетучиться, не быть. Между тем, я по опыту уже знаю, что следует побороть эту сонливость, если я не хочу промучиться целую ночь с замираниями сердца, с кошмарами и мучительными грезами. Весь вечер и проходит в этой борьбе. Но, разумеется, это не что иное, как проявление нервности, на которое не следует обращать ни малейшего внимания. Спасает меня от этого состояния, во-первых, усилие воли, а во-вторых, стакан вина.

Занятия идут довольно медленно, не так успешно, как я бы хотел. Однако же соната уже давно готова, и сегодня я принялся за переписку нескольких романсов, написанных частью за границей, частью в Каменке в апреле. Один из этих романсов, переписанный сегодня, сочинен на текст Лермонтова: “Любовь мертвеца”. Написал я его вследствие того, что в одном из Ваших писем Вы мне привели это стихотворение в подтверждение одного Вашего мнения об отношении стихов к музыке. Это было в феврале во Флоренции. По этому поводу я сегодня нахожусь под впечатлением воспоминания об очень приятном двухнедельном пребывании во Флоренции.

Будете ли Вы в Париже? Я получил от Юргенсона известие, что в августе в Париже под управлением Н. Г. Рубинштейна состоятся четыре концерта из русской музыки. Примите это к сведению, друг мой. Из моих вещей будут исполнены: концеpт для фортепиано, “Буря”, “Франческа”, две части из нашей симфонии. В свое время я извещу Вас обстоятельно о времени этих концертов, на тот случай, что Вы захотите пригнать Вашу поездку в Париж к тому времени, когда они состоятся. К участию в них приглашена, между прочим, Лавровская.

До свиданья, добрый, милый друг.

Ваш П. Чайковский.

168. Чайковский - Мекк

Вербовка,

6 июля 1878 г.

Получил вчера вечером письмо Ваше, бесценный друг мой. Прежде всего отвечу на Ваше предположение, что еще есть надежда устроить развод. Если это и так, то никак не в настоящее время. Если бы особа, с которой я имею дело, обладала бы искрой здравого смысла, то я бы не задумался поступить так, как Вы мне советуете. К сожалению, как ни просто кажется сообразить, что предложение мое клонится к прямой ее выгоде, она этого понять не может. Из последнего письма ее ясно видно, что она намерена разыгрывать роль какой-то верховной решительницы судеб моих; мои учтивые обращения к ней, мои просьбы внушили ей мысль, что она может невозбранно самодурничать надо мною. Кроме того, нет никакого средства выкинуть из головы ее мысль, что я рано или поздно сойдусь с ней. Наконец, развод она понимает как-то по-своему. Сколько ей я ни писал, сколько ей ни разъясняла сестра, Юргенсон, что необходимо подчиниться некоторым формальностям, она продолжает утверждать, что показывать на судe (?) ложь она никогда не будет. Я не теряю надежды, что когда-нибудь она поймет, в чем заключается ее выгода. Тогда она сама будет просить того, чего не хочет теперь, и только тогда можно, будет быть уверенным, что она сыграет сознательно ту роль, которая требуется при формальностях бракоразводного дела. В настоящее время она говорит, что, когда будут на суде доказывать мою неверность, она разоблачит правду и докажет, что это ложь. Трудно понять, что у нее в голове, но одно ясно: вести с ней дело нельзя теперь, ибо нужно сознательное отношение к своей роли, а этого добиться нет никакой возможности. Между нами будь сказано, здесь во многом без вины виновата моя сестра. После моего бегства сестра приютила к себе известную особу, побуждаемая жалостью и обманутая видом незлобивого агнца, готового принести из любви ко мне всякие жертвы; она вложила в нее тщетные надежды. Вместе с тем, и я, и сестра, и братья в то время слишком много твердили ей, что я виновен, что она достойна всякого сочувствия. Она решительно вообразила себя олицетворенной добродетелью, и теперь, после того как личина с нее давно снята, она все еще хочет быть грозною карательницею моих низостей и пороков. Если б Вы прочли ее последнее письмо ко мне, Вы бы ужаснулись, видя, до чего может дойти безумие забвения правды и фактов, наглость, глупость, дерзость.

В личном свидании с ней не будет никакой пользы. Она и мне скажет то, что говорила и писала уже много раз, т. е. разговор, по выражению Юргенсона, будет вертеться, как белка в колесе. Я ей буду объяснять, что нужно делать, чтоб получить развод, а она, не отвечая на это, будет толковать все свое, т. е. что я низкий и подлый человек, что я погубил ее, что она ни в чем не виновата (ей, по крайней мере, раз сто было сказано и писано, что никто ни в чем ее не обвиняет) и т. д. и т. д. Кроме того, я не могу ее видеть, c'est plus fort que moi [это свыше моих сил]. Когда я думаю о ней, у меня является такая злоба, такое омерзение, такое желание совершить над ней уголовное преступление, что я боюсь самого себя. Это болезнь, против которой только одно средство: не видеть, не встречать и по возможности избегать всяких столкновений. Даже теперь, когда я пишу Вам эти строки, поневоле имея перед глазами ненавистный образ, я волнуюсь, страдаю, бешусь, ненавижу и себя самого не менее ее. В прошлом году, в сентябре, был один вечер, когда я был очень близок, на расстоянии одного шага от того состояния слепой, безумной, болезненной злобы, которая влечет к уголовщине. Уверяю Вас, что я спасся чудом каким-то, и теперь при мысли о ней закипает то же чувство, заставляющее меня бояться самого себя. Если не ошибаюсь, Вы подозреваете, что она не удовольствуется той суммой, которую я ей предлагал в случае развода. Нет, друг мой, для нее эта сумма очень велика, Все ее средства заключаются в клочке леса, оставленного ей отцом и стоящего около десяти тысяч. Лес этот она давно и тщетно старается продать. В довершение всего, под залог этого леса она вместе со своей сестрой заняла денег, из коих часть истратила на свое приданое, часть потеряла. Как бы то ни было, в августе она должна куда-то внести этот долг, чтобы не лишиться его, а денег (несмотря на то, что я предоставил ей продажу всего нашего обзаведения в свою пользу, подарил совершенно новый рояль, незадолго перед тем подаренный мне Беккером, и дал ей в течение этого года очень много денег), по ее уверению, у нее нет, и она требует, чтобы я принял на себя долг этот сверх тех десяти тысяч, которые она надеялась получить. Нужно подчиниться этому требованию, и вот почему я просил Вас дать мне средства уплатить эту сумму. Из всего этого Вы видите, что десять тысяч для нее большая сумма, тем более, что ей хорошо известно, что у меня никаких капиталов нет. Да если причина ее упорства и заключается в том, что она находит недостаточным предложенное вознаграждение, чего я не думаю, то я ни в каком случае не согласился бы увеличить его. Единственная уступка, которую я сделал бы, если б развод состоялся, это, что, кроме десяти тысяч, я бы заплатил ей в рассрочку ту сумму, которая ей нужна для уплаты своего долга. Я и предлагал ей это. Из всего, что она писала и говорила, явствует, что она и деньги эти хотела бы получить, но вместе и меня всячески задерживать, мучить, терзать, а может быть, и заставить жить с ней. Впрочем, повторяю, в голове у нее страшная путаница. Сна сама хорошенько не знает, чего хочет.

Резюмирую все вышеизложенное. Дела о разводе начинать теперь нельзя. Единственная надежда на него заключается в том, что она когда-нибудь поймет, и инициатива перейдет на ее сторону. Просить ее нельзя ни о чем. Нужно, чтоб она сама просила. Долг ее нужно заплатить. Пенсию выдавать ей условно, т. е. чем больше я буду обеспечен от всяких встреч с ней, тем больше она будет получать. Письма ее, если она будет их посылать, возвращать ей нераспечатанными. Когда она, наконец, из всего моего поведения относительно ее увидит” что вся цель моя состоит в том, чтобы не видеть ее и игнорировать ее существование, тогда, может быть, она уразумеет, что развод - самое лучшее разрешение дела. И только когда она это уразумеет, можно будет приступить к щекотливому бракоразводному делу.

Теперь довольно об этом. Перехожу к более приятным и не расстраивающим предметам моей беседы с Вами.

Да... Вы спрашиваете меня, дорогая моя, как отнесся ко всему этому отец? К счастью, он перенес это так же просто, как переносит теперь все. Он впал в детство. Зимой умерла старшая сестра моя. Мы все боялись последствий на него от этой неожиданной катастрофы. Сестра моя Саша была тогда в Петербурге и целый месяц приготовляла его к этому известию. Он удивился скорей, чем опечалился, и в тот же вечер потребовал, чтоб его повезли в балет. Минутами он сознавал горесть утраты и плакал (он вообще стал много и часто плакать), но тотчас же его можно было, как ребенка, рассеять и развеселить. Физическое здоровье его от этого не пострадало. Что касается моей неудавшейся женитьбы, то он был в восторге, когда она случилась. Когда же произошел разрыв, он сначала не мог понять, в чем дело, и беспокоился только о моем здоровье. Страх за мою жизнь заставил его позабыть, что женитьба моя, которой он давно и пламенно желал, была так неудачна. Потом он привык и позабыл. Вообще ум его постепенно угасает, но силы еще бодры. Памяти он почти вовсе лишился. Одно только нравственное качество осталось в нем без изменения, это ангельская доброта его. Он вечно занят мыслью, как бы обрадовать, утешить и близкого и постороннего человека. И все это делается с какою-то трогательною, детскою наивностью. Последний час его недалек: 20 июля ему минет восемьдесят четыре года. Хотя сравнительно с умственными способностями физические силы его еще крепки, но и в них мало-помалу вскрывается старческая дряхлость.

Друг мой! Вы предлагаете мне вознаграждение за рукопись “Онегина”, но неужели все, что я для Вас сделал бы или дал бы Вам, уже не сторицей вознаграждено всем, чем я обязан Вам? Рукопись эта, впрочем, и не имеет никакой цены. Еще в первый раз в жизни мне приходится встретить в Вас человека, интересующегося моей черновой работой. Я далеко еще не так знаменит, чтобы такие автографы мои имели какую-нибудь ценность. Каким же образом я буду ожидать за это вознаграждения, да еще с Вас!

Письмо Ваше, написанное в Сокольниках, было переслано ко мне сюда из Жмеринки и было получено в числе нескольких других писем по моем возвращении в Каменку. Будьте покойны, друг мой: оно дошло ко мне непосредственно.

29 июня я был именинником, и даже на этот раз именины мои были весьма торжественно отпразднованы, т. е. из Каменки приехало много гостей, и так как набралось довольно много молодежи, то весь вечер я таперствовал, а молодежь танцевала.

Дорогая моя! ничего не может быть разумнее, как совет Ваш отдыхать больше и меньше истощать свою изобретательную способность. Но что мне с собой делать? Как только набросан у меня эскиз, я не могу успокоиться до тех пор, пока не исполню его, а как только готово сочинение, я тотчас же испытываю непреодолимую потребность приняться за новое. Для меня труд (т. е. этот именно труд) необходим как воздух. Как только я предамся праздности, меня начинает одолевать тоска, сомнение в своей способности достигнуть доступной мне степени совершенства, недовольство собой, даже ненависть к самому себе. Мысль, что я никуда негодный человек, что только моя музыкальная деятельность искупает все мои недостатки и возвышает меня до степени человека в настоящем смысле слова, начинает одолевать и терзать меня. Единственное средство уйти от этих мучительных сомнений и самобичевания - это приняться за новый труд. Вот я и верчусь в этом смысле тоже как белка в колесе. Иногда находит на меня непреодолимая почти лень, апатия, разочарованье в самом себе; это очень скверное состояние, и я всячески борюсь с ним. Я очень склонен к ипохондрии и знаю, что мне нельзя не сдерживать свои влечения к праздности. Только труд спасает меня. Я и тружусь. А все-таки спасибо за дружеский совет; постараюсь, насколько возможно, воспользоваться им.

Около 20 июля я буду в Браилове и останусь до 1 августа. Брат, к сожалению, не может воспользоваться Вашим предложением побывать у Вас, но он ужасно тронут Вашим вниманием и благодарит Вас. 20 июля кончается его отпуск, и он уж должен быть в Петербурге, тем более, что старик наш, привыкший и привязанный к нему в последнее время особенно сильно, будет праздновать в этот день свое рождение и именины и ждет его к этому дню с величайшим нетерпением. Модест тоже к тому времени еще не освободится.

Не бойтесь, что я буду тосковать по братьям. До сентября недалеко. Оба они будут от времени до времени приезжать ко мне, да и мне придется побывать в Петербурге, следовательно, будем видеться.

До свиданья, хороший, милый, нежно любимый друг. Дайте мне знать в точности, когда выезжаете, куда Вам писать за границу, будете ли в Париже. Поздравляю Вас от души с новым внуком. Надеюсь, что разрешение Александры Карловны будет столь же благополучно. Милочке передайте нежные приветствия. Будьте здоровы, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

169. Чайковский - Мекк

[Вербовка,]

13 июля 1878 г.

Дорогой друг! Письмо это, я полагаю, еще застанет Вас в Браилове. Я попрошу Вас ответить мне телеграммою (Фастовская линия, Каменка, Чайковскому) на следующий вопрос: можно ли мне будет вместо 20 июля приехать в Браилово около 1 августа? Случилось так, что один из моих братьев, Ипполит, собирается со своей женой на несколько дней в Вербовку, именно к тому времени, когда я хотел ехать в Браилово. Едет он, между прочим, и чтоб меня видеть, а мы давно не видались. По службе своей он не может отложить поездку, а уехать мне отсюда как раз когда он явится, неловко, да и хотелось бы сочетать возможность свидания с ним с возможностью позже отправиться в Браилово. Впрочем, я еще наверное не знаю, как все это устроится. Хотелось бы только заранее иметь от Вас разрешение приехать вместо 20 июля 1 августа. У нас, наконец, кажется, начинается лето.

Было несколько сряду прекрасных дней и особенно вечеров. Я думал о Вас и воображал Вас тоже наслаждающуюся ясным безветреным вечером то в Тартакском лесу, то на скале. У нас идут здесь приготовления к спектаклю, который мы устраиваем 16 июля, накануне отъезда отсюда брата Анатолия. Я участвую лишь в качестве суфлера и режиссера. Идет “Женитьб а” Гоголя и сцена из “Misanthrope” Moliere a. Играет все молодежь, т. e. мои племянницы, а также разные племянницы и племянники моего зятя, съехавшиеся к бабушке на лето в Каменку. Племянница моя Таня, которой портрет я уже послал Вам, обнаружила на репетициях серьезный сценический талант. Роль Сelimene она играет превосходно. Вообще идет спектакль очень мило, но вот горе: у нас решительно не предвидится никакой публики, т. e. публику будут составлять разные каменские Давыдовы, уже видевшие репетиции. Это несколько охлаждает всеобщее рвение. Решено пригласить в качестве зрителей крестьян. Это совершенно возможно, так как представление будет происходить на балконе, а зрители будут сидеть на дворе. У меня готовы портреты всех моих остальных племянниц и племянников для отсылки Вам, но я решил отложить передачу их Вам до Москвы, ибо боюсь, что почта привезет их в Браилово как раз на другой день после Вашего отъезда.

Между тем, довольно скучная работа переписки понемногу подвигается. Уже три (а вместе с браиловскими скрипичными пьесами - четыре) опуса готовы. Теперь я принимаюсь за сборник детских пьес, потом перепишу обедню, а затем отдохну (по Вашему совету) и буду понемногу задумывать что-нибудь новое и большое. К “Ундине” я почему-то охладел. Хочу поискать сюжета для оперы более глубоко захватывающего. Что вы бы сказали о “Ромео и Юлии” Шекспира? Правда, она уже много раз служила оперной и симфонической канвой, но богатство этой трагедии неисчерпаемо, и как-то раз, перечитывая ее, я увлекся мыслью оперы, в которой бы сохранил развитие действия, как у Шекспира, без всяких уклонений и добавлений, как это сделали Берлиоз и Гуно.

Здоровье мое в отличном состоянии. Давно я так хорошо себя не чувствовал. Но минуты непреодолимого влечения куда-то, подальше от всех и всего, находят на меня по-прежнему. Мне очень полезно будет на несколько времени уединиться в Браилове. О Москве думаю с тоской, страхом и сжиманием сердца.

Жду с нетерпением Ваших указаний, куда и когда писать Вам, мой добрый, милый друг.

Ваш П. Чайковский.

170. Мекк - Чайковскому

Браилов,

15 июля 1878 г.

Мой милый, несравненный друг! Очень мне грустно уезжать из Браилова. Как ни была неприветлива погода, но все-таки мне здесь так хорошо, как нигде, и утешением в этой грусти служит мне только то, что Вы будете продолжать мое пребывание в Браилове, - я этому очень рада. Только не передумайте, дорогой мой!

С этим письмом оставляю также две суммы: одну, имеющую назначение для известной особы (2500 рублей), а другую - обыкновенную. Мне очень грустно эти дни от печальных известий из Женевы. Моя бедная Саша опять потеряла новорожденного ребенка; 8-го у нее родился сын, крепкий, сильный ребенок, а 10-го умер. Мне неизвестно еще, какая болезнь была у ребенка, но, во всяком случае, очень печальным предзнаменованием служит то, что два года сряду у нее умирают новорожденные дети: в прошлом году девочка Кася, двухнедельная, в нынешнем мальчик Лео, двухдневный. Вообще этой бедной женщине тяжелая доля выпала в жизни: муж хворый, с которым надо постоянно няньчиться, и дети не живут, а она так любит и мужа и детей. По случаю такого горя у нее я еду прямо в Женеву, останавливаясь по дороге только для ночлегов, для отдыха. Поэтому прошу Вас, милый друг мой, адресовать мне отныне в Женеву, poste restante.

Лида, слава богу, поправляется, ребенок также. Он еще не окрещен, - у лютеран долго не крестят, - но старший ее сын Georgy дал ему имя Бу, от слова Bruder [брат]. Этой, слава богу, легче живется на свете. Ваше предложение, друг мой, насчет сроков писания мне очень нравится, и я его с удовольствием принимаю, но только если я как-нибудь проманкирую, то Вы не беспокойтесь, дорогой мой; я Вам сейчас объясню, почему это может быть. У меня каждый месяц бывают головные боли, которые продолжаются обыкновенно не менее трех дней и расстраивают мне нервы до того, что я и после их должна оправляться несколько дней и ничего делать не могу. Вот это-то не дало мне и теперь написать Вам письма раньше, и в настоящую минуту я пишу еще с весьма дурною головою.

Мне очень жаль, мой на этот раз недобрый друг, что Вы не хотите доставить мне чистого удовольствия, без укора совести, уступкою мне рукописи “Евгения Онегина”. Конечно, от Вас я не откажусь и от подарка, принимаю этот все-таки с удовольствием и благодарю Вас за него от души, но совесть моя не будет спокойна. Браиловские пьесы Пахульский переписывает усердно, но в настоящее время он также болен сильною простудою, и это замедляет переписывание. “Meditation” готово, а теперь он запнулся на “Scherzo”. Эти дни я лишена музыки. Ваш бывший швейцар здесь очень вспоминает Ваше музыкальное искусство, рассказывает моему Коле, что вот он слушает по вечерам, как я играю, что это ничего, хорошо, но вот было хорошо, когда г. Чайковский тут играл, так это, боже мой, как хорошо, и что он, т. е. Вы, все ноты писал. Даже простой человек любит музыку.

У меня сегодня именинники: брат, сын и его сын, маленький годовой Волечка, прелестное твореньице. По случаю этого праздника в саду приготовлена иллюминация, фейерверк и бенгальские огни. Это очень эффектная вещь: весь освещенный павильон на пруду, и весь пруд окружен огнями, а на середине лодочка, также убранная разноцветным освещением. Это бывает каждый год, и тогда вход в сад открывается для всех, и весь он пополняется публикою. Сегодня только погода опять хмурится. Письмо это я оставлю у Марселя. Пожалуйста, милый друг, напишите мне, дойдут ли до Вас деньги. Бедный Марсель также все болен, il est poitrinaire [он чахоточный], и эта холодная погода на него очень дурно действует. Вы найдете в доме маленькие перемены. В Вашем кабинете переменена мебель, в маленькой гостиной, моей приемной, также, в зале совсем обновлена. Я каждый год делаю какие-нибудь перемены в комнатах. В Вашей спальне Вы найдете один номер “Gazette musicale”; я выложила его для Вас. Может быть, Вы прочтете статью Кюи “La musique en Russie”. Когда я получу следующие №№, то пришлю Вам.

Пожалуйста, Петр Ильич, напишите мне точнее, когда будут русские концерты в Париже, - я постараюсь к тому времени попасть на выставку. Насчет доставки Вам “Русской старины” я оставляю распоряжение Ивану Васильеву, чтобы, начиная с августовского номера, Вам доставляли их в консерваторию и оставляли у тамошних швейцаров. Пожалуйста, сообщите мне Ваш адрес. Съездите здесь, Петр Ильич, в лес, где предполагалась постройка Карлово-Сиамакского хутора; там очень хорошо. Ефим знает то место, на котором мы были это время.

Явление в Вашем здоровье, эта усталость к вечеру, есть симптом, прямо указывающий на работу, несоразмерную с силами, и необходимость большого отдыха. Я знаю в своей жизни столько убитых здоровых (или - здоровьем), столько сокращенных жизней от непомерной работы или, вернее сказать, от недостаточного отдыха, что я очень боюсь за Вас, мой дорогой друг. Меня очень интересует музыка на слова “Любовь мертвеца”. Также ужасно меня радует, что в Париже будут играть Ваши сочинения, - я бы хотела всему свету их показать. Оставляю для Вас здесь, друг мой, виды Браилова. Я хотела сделать надпись, что этот альбом назначается для Вас от меня, но на полфразе остановилась и не докончила, чтобы кто-нибудь не увидел, все по тому же свойству, что русский человек задним умом крепок. Из Вашего письма я вижу, милый друг мой, что Вам видеться с известною особою, конечно, невозможно. Следовательно, будем немножко терпеливы, и она, несомненно, сама обратится к Вам, лишь бы только теперь она избавила Вас от своего пребывания в Москве, а дальше, бог даст, все уладится. Из Женевы я имею довольно утешительные известия: Саша понемножку поправляется.

Отдохните от работы хотя в Браилове, мой дорогой Петр Ильич, будьте побольше на воздухе, побольше ездите куда-нибудь, посмотрите, как будут жать пшеницу машиною и т. п., и здоровье окрепнет.

Теперь, должно быть, напишу Вам из-за границы. До свидания, дорогой мой. Везде неизменно любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

171. Мекк - Чайковскому

Браилов,

15 июля 1878 г.

Только что я запечатала свое письмо к Вам, дорогой Петр Ильич, как получила Ваше, на которое в ответ послала телеграмму. Очень мне жаль, милый друг мой, если Вам нельзя будет приехать в Браилов 20 июля, потому что и погода теперь хорошая и природа лучше, но, конечно, во всякое время vous serez le bien venu chez moi [вы будете желанным гостем у меня]. Вы пишете, что у Вас готовы фотографии Ваших племянниц и племянников, то я усердно прошу Вас, милый друг мой, прислать мне их в Женеву, poste restante, с первым письмом, которое Вы мне туда напишете. Не правда ли, Вы это сделаете? Мне хочется скорее их иметь. Я посылаю Вам письмо через Ивана Васильева, потому что думаю, что Вам могут понадобиться деньги для известной особы в продолжение июля и что, во всяком случае, было бы слишком долго держать их до 1 августа. Пожалуйста, Петр Ильич, уведомьте меня в Женеву, все ли Вы получите.

Очень мне скучно расставаться с Браиловым и отдалиться от Вас. Мне так нравится, когда мы живем тут оба, по соседству. Как я радуюсь, что Ваше здоровье хорошо; дай бог, чтобы так и продолжалось. До следующего письма, бесценный друг Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Как сюжет для оперы “Ромео и Юлия” я ставлю гораздо выше, чем “Ундину”.

172. Мекк - Чайковскому

Браилов,

16 июля 1878 г.

Дорогой друг мой! Вчера я послала Вам телеграмму, но телеграфы здесь так неисправны, что я боюсь, что она не дойдет до Вас. Поэтому пишу Вам эти несколько слов, чтобы повторить телеграмму: я выезжаю послезавтра, во вторник 18-го, письмо Вам оставляю в Браилове; не могла писать Вам раньше по случаю нездоровья, о котором объяснение есть в письме. Не посылаю теперь Вам длинного письма, оставляемого в Браилове, потому что оно может Вас уже не застать в Вербовке. Я надеюсь, что в среду или в четверг Вы будете в Браилове. Меня чрезвычайно радует эта мысль, хотя самой мне ужасно грустно покидать его. В моем письме в Браилове Вы найдете некоторые анахронизмы. Так, например, я прошу Вас не передумать приехать в Браилов, - в письме, которое Вы имеете, найдете в Браилове, но я пишу под влиянием мысли, чувства и желаний данной минуты, а соображением известно, что русский человек не силен; мне на каждом шагу приходится применять к себе поговорку, что “русский человек задним умом крепок”.

Итак, дорогой друг мой, до следующего письма в Браилове. Будьте здоровы и не забывайте всем сердцем любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

173. Чайковский - Мекк

Вербовка,

19 июля 1878 г.

Дорогой друг!

Письмо мое сегодня будет очень коротенькое. Я уже второй день недомогаю. Серьезного ничего нет, но обстоятельно писать мне трудно.

Сегодня приехал Иван Васильев и передал мне в полнейшей исправности все, что Вы послали мне. Благодарю Вас, милый друг. Альбом браиловских видов доставил мне несказанное удовольствие. Собираюсь в Браилово во всяком случае не позже 1 августа. Вчера вечером уехал брат Анатолий; мне очень грустно. Посылаю Вам портрет всего семейства сестры, за исключением Льва Васильевича, которого ни одной фотографии теперь не имеется.

От всей души желаю Вам хорошего и приятного путешествия. Очень меня сокрушает известие о неудачных родах Александры Карловны. Надеюсь, что она оправилась и что вследствие этого и у Вас на душе покойно.

Завтра или послезавтра напишу Вам. Будьте здоровы, покойны, счастливы. Еще раз спасибо Вам, милый, добрый друг.

Ваш П. Чайковский.

174. Чайковский - Мекк

Вербовка,

21 июля 1878 г.

Только сегодня начинаю я поправляться. Все эти дни я чувствовал себя весьма нехорошо и начинал побаиваться, как бы не приключилось серьезной болезни. Теперь могу с уверенностью сказать, что завтра буду совсем здоров.

Ничего не может быть наивнее, как мое предложение Вам писать мне обязательно каждые две недели. И Вы были так добры, дорогая моя, что согласились на это! Я и забыл в ту минуту, как писал Вам, что Вы глава большого семейства и что администрация Ваших дел поглощает у Вас бездну времени. Ради бога, не стесняйтесь, пишите мне тогда, когда Вам этого хочется и когда Вы будете чувствовать влечение к беседе со мной. Только прошу Вас не оставлять меня долго без известий о Вас, и когда обстоятельства будут мешать Вам писать мне, то просто телеграфируйте мне, что Вы здоровы и находитесь там-то. По этому поводу я должен предварить Вас, что французскую телеграмму прислать прямо в Каменку нельзя. Нужно адресовать так: Russie, via Vienne, Kieff, Smela, Kamenка.

В настоящее время здесь находится мой брат Ипполит с женой, и, кроме того, мы ожидаем брата Модеста на несколько дней. 1 августа я буду в Браилове и проведу там, во всяком случае, не меньше недели. Мне очень совестно и досадно, что из-за меня дом Ваш не может быть приведен на свое зимнее положение. Простите, друг мой, что я так злоупотребляю Вашей добротой, но мне очень грустно было бы отказаться от удовольствия провести хотя несколько дней в милом, дорогом Браилове. Все дни, которые я там проведу, я намерен посвятить безусловному отдыху. Он в самом деле мне нужен, точно так же как и уединение, без которого от времени до времени я не могу обходиться.

Я, кажется, в моем последнем письмеце ничего не писал Вам о нашем спектакле. Так как публика должна была находиться на чистом воздухе, то мы очень боялись дождя. Как нарочно после четырех ясных дней в день спектакля с утра начал лить дождь. К счастью, к вечеру все разъяснилось и все обошлось весьма благополучно. Племянница Таня произвела настоящий фурор. Я с успехом исполнил должность суфлера.

Весьма радуюсь, что сюжет “Ромео и Джульетты” нравится Вам. Покамест я еще не разочаровался в своих планах на этот счет. Но я начну писать эту оперу еще нескоро, В настоящее время я работаю над литургией, которая должна быть готова до моей поездки в Браилово. Затем отдых, затем Москва... Ох, эта Москва! Не легко мне там будет в первое время. Но это необходимо, неизбежно.

Я еще ничего точного не могу Вам сообщить насчет концертов Рубинштейна. Юргенсон обещал дать мне обстоятельные сведения, и как только я их получу, то сообщу Вам.

Статью Кюи (за которую я очень благодарю Вас) я прочел и нахожу ее во всех отношениях слабой. Как газетный рецензент Кюи, несмотря на огромные недостатки, имеет и достоинства. Он остроумен, пишет бойко, язвительно и смело. Но ему недостает эрудиции. Все, что он в своей французской статье пишет о греческих ладах, на которых будто бы построена русская песня, крайне наивно и неточно. Вообще на каждом шагу сказывается довольно самоуверенное музыкальное невежество. С другой стороны, попытка ознакомить французов с нашей музыкой достойна сочувствия и может принести пользу.

Поедете ли Вы в Италию? Желаю этого весьма, тем более, что план Ваш прожить там зиму, сколько мне кажется, покинут Вами. Вам нужно, друг мой, набраться хороших впечатлений и приятных воспоминаний.

Еще раз прошу Вас забыть о принятом Вами предложении писать мне обязательно раз в две недели. Особенно в путешествии это будет для Вас. затруднительно. Ради бога, не стесняйтесь мной, но только не оставляйте меня вовсе без известий о Вас. Надеюсь, что Вы и все Ваши здоровы. Ваш безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

175. Чайковский - Мекк

Вербовка,

25 июля 1878 г.

Пишу к Вам, дорогой и милый друг мой, с легким сердцем, с приятным сознанием более или менее удачно оконченного труда. Сегодня я написал последнюю страницу литургии, и, таким образом, весь долгий и скучный труд переписки окончен. Теперь буду отдыхать и набираться новых сил. Знаете, что мне сейчас пришло в голову? Люди, лихорадочно, спешно работающие, как я, суть, в сущности, величайшие лентяи. Они торопятся поскорее завоевать себе право ничего не делать. Теперь моей тайной слабости к ничегонеделанию будет раздолье. Это тем более кстати, что я расклеился недели полторы тому назад и никак не могу войти в свое нормальное состояние здорового человека. Только что почувствую себя совсем хорошо, как сейчас после этого опять начинаю недомогать. Третьего дня и вчера я чувствовал себя нехорошо. Сегодня как будто возвратилось здоровье, но надолго ли, не знаю.

Сюда приехал на несколько дней Модест. Он очень утомился от своих занятий с своим воспитанником и решился провести несколько времени один. Но утомление от действительно трудных обязанностей воспитания глухонемого мальчика само собой, а привычка и привязанность сами собой. Он скучает о своем Коле и, наверное, долго не усидит без него. Повесть его значительно подвинулась вперед. Я весьма доволен теми главами” которые он написал со времени нашей разлуки. Недостатки его происходят от неопытности. У него несколько страдает форма. Увлекаясь подробностями, он упускает иногда из виду целое и слишком напрягает внимание читателя массой лиц, участвующих в повести. Тем не менее, повесть очень замечательна и не лишена оригинальности. От Анатолия я получил вчера письмо из Москвы, где он провел по делам один день. Он очень грустен вследствие разлуки с нами и предстоящего ему одиночества в Петербурге. Пребывание в деревне было очень полезно для его сильно расстроенных нервов, но оно было слишком недостаточно. Я еще ничего не знаю о времени концертов Рубинштейна. Мне известно только, что они будут в августе и что участвовать в них будут, между прочим, Лавровская, Танеев и Барцевич, который будет играть мой новый вальс. Как я рад буду, если вы будете присутствовать на этих концертах! Попрошу Вас, друг мой, подробно описать мне Ваши от них впечатления.

Какое для меня счастье, Надежда Филаретовна, что я еду в Москву человеком, могущим свободно распорядиться собой. Вы не можете себе представить, до чего в последний мой приезд она показалась мне чуждой, постылой. Не могу скрыть от Вас, что я с крайним отвращением приступлю к исполнению своих консерваторских обязанностей. Разумеется, весьма может случиться, что я скоро свыкнусь и обойдусь, тем более, что меня будет ободрять сознание своей свободы. Да, свобода - неизреченное благо и счастье. С нею везде можно ужиться и примириться со всякими обстоятельствами.

В воскресенье 30 июля я еду в Браилов. Мне кажется, что на этот раз недавность Вашего пребывания там сообщит ему сугубую прелесть. Когда Вы вернетесь в Москву? Мне кажется, что до тех пор, пока Вы не возвратитесь домой, я не разделаюсь с тем чувством отчужденности, которое теперь внушает мне Москва. Только Вы, только сознание близости к Вам может примирить меня с городом, который прежде я так любил и который теперь люблю так мало. С большим нетерпением буду ждать известий от Вас. Часто,, часто смотрю я на браиловский альбом. Благодарю Вас, друг мой, за него от всего сердца. До свиданья, будьте здоровы, покойны, веселы.

Ваш П. Чайковский.

176. Чайковский - Мекк

Вербовка,

29 июля 1878 г.

Друг мой! Я виноват перед Вами. Обстоятельства сложились так, что я опять предпочел отложить мою поездку к Вам в Браилово. Причин тому очень много. Из них главная та, что не успел я окончить своей переписки и приняться усердно за ничегонеделание, как получил корректуру всех трех действий “Онегина”. Нужно непременно, чтобы к осени опера эта вышла из печати. Между тем, ошибок оказалось несметное множество, и корректура требуется самая тщательная. Работа эта в высшей степени кропотливая, скучная, беспокойная, а я хотел бы быть в Браилове безусловно отдыхающим человеком. Я хотел бы отдаться там исключительно наслаждению природой и набираться новых сил. Вторая причина это, что 30-го числа отсюда уезжает в институт в Петербург племянница Анна, и сестра, которая будет очень тосковать по ней, умоляет, чтоб я остался еще несколько времени, дабы не соединились несколько разлук в одно время. Третья причина та, что Модест остается здесь еще до 5 августа, и мне не хочется ни терять возможности провести с ним его короткий отпуск, ни отнимать его от сестры, хотя я и мог бы, руководствуясь Вашим позволением, взять его с собой в Браилово. Ну, словом, уехавши отсюда теперь, я бы в Браилове не был свободен от забот и беспокойств, а мне этого решительно не хочется. Таким образом, после долгого раздумыванья я решился остаться в Вербовке до 5-го числа, потом поехать вместе с Модестом в Киев, где ему нужно быть по делу; оттуда заехать с ним же в Харьковскую губернию, в Сумы, где я взялся пристроить в гимназию племянника моего зятя, и, наконец, оттуда уже, расставшись с Модестом, отправиться в Браилов. Я так подробно излагаю Вам причины отложенной поездки потому, что мне очень совестно, что из-за меня браиловский дом не приводится в свое зимнее положение. Простите мне, ради бога, но отказаться от поездки в Браилово я не могу, а ехать теперь было бы неблагоприятно для того отдыха, которому я хочу предаться в Браилове и который мне нужен, очень нужен.

Простите также за спешность этосо письма. Я написал вчера Марселю Карловичу и просил его пересылать мне сюда письма, которые могут притти в Браилово от Вас, впредь до 5-го числа.. Около 10-го я явлюсь в Браилово. Будьте здоровы, дорогой, милый друг.

Ваш П. Чайковский.

177. Мекк - Чайковскому

Женева,

29 июля 1878 г.

1878 г. июля 29 - 31. Женева.

Бесценный друг мой! Вчера получила Ваше письмо с фотографиями Вашего семейства. Тысячу раз благодарю я Вас за это удовольствие, мой милый, добрый друг. От портрета Александры Ильинишны я в совершенном восторге; что за милое, привлекательное выражение! И что за аппетитное созданьице малютка Юрий; это такая соблазнительная картинка, что видеть его лично было бы опасно. Вообще все личики Ваших племянниц и племянников одно другого милее, каждого хочется приласкать. Но все Ваше семейство, со вторым поколением включительно, чрезвычайно похожи друг на друга. А как молода Александра Ильинишна, - нельзя поверить, чтобы это была мать взрослых барышень, - et quelle serenite d'ame [и какая ясность души] y нее отпечатывается на лице. Сколько лет маленькому Юрию? Он есть самый младший в семействе или есть еще моложе? Где находятся другие дети Александры Ильинишны? Как мне жаль, что нет портрета Льва Васильевича; чрезвычайно интересно видеть отца таких милых детей. Что, дети все блондины? На фотографии кажется, что они блондины с темными глазами. Еще и еще раз благодарю Вас, мой милый, хороший друг.

Я, наконец, добралась до Женевы, где, слава богу, нашла Сашу на ногах и в довольно хорошем физическом состоянии, но, конечно, с расстроенною душою. Плачет при каждом воспоминании о своем маленьком существе, а вспоминает несколько раз; к тому же и за мужа боится: он также грустит о ребенке, и нервное состояние его по этому случаю нехорошо, но все-таки я спокойнее уже потому, что они у меня на глазах. Маня становится забавнее с каждым днем; пройдется на какую-нибудь горку и рассказывает, что он был в Интелякен (Интерлакен). Мать ему рассказывает, что мы в Браилове катаемся на лодке; он ее спрашивает: “На Damfbott?” [пароходе], потому что он привык здесь видеть пароходы. Женевское озеро хорошо, как всегда. Вчера Mont-Blanc горел, как золотой, на заходе солнца, а сегодня погода испортилась, пасмурно, по временам идет дождь, но теплота и мягкость воздуха упоительны. Вчера вечером мы были в органном концерте в соборе; здесь орган очень хорош, но органист очень плох. Я бывала прежде в этих концертах и, кроме хорошего органа, я люблю обстановку этих концертов. Она очень поэтична и таинственна. Высокий готический собор освещен весьма слабо, народу чрезвычайно мало, и церковь наполняется только звуками и раскатами органа и представляет другую какую-то жизнь, серьезную, глубокую, неподкупную.

Когда я писала это письмо, мне подали Ваше второе. Будьте уверены, милый, дорогой мой, что писать Вам есть величайшее для меня удовольствие. Вы это можете видеть из того, как я увлекаюсь, писавши к Вам: я никогда не могу написать Вам короткого письма; если и сажусь с таким намерением, то оно никогда не выдерживается. Я могу сказать, что больше этого я люблю только получать Ваши письма. Очень благодарю Вас, милый друг мой, за обещание сообщить мне о русcких концертах в Париже. Я хотела бы знать программу каждого из них, для того чтобы выбрать, к которому поехать. Сейчас я прочла в русских газетах, что эти концерты будут 7-го, 14-го и 21-го сентября нового стиля, но программа их не сказана.

Я не оставила своего намерения провести зиму за границею, и мое здоровье все более и более указывает мне на необходимость жизни в теплом климате, но я не могу предрешать этого потому что я очень мало завишу от себя. Поэтому я стараюсь теперь устроить все обстоятельства так, чтобы это было возможно, не нанося ничему ущерба, но насколько мне это удастся, знает только судьба. На днях мы предполагаем проехаться в Chamonix. Далеких экскурсий делать нельзя, потому что Саша еще не может выезжать, а оставлять ее одну жаль. Вероятно, 7-го числа уедут мои мальчики-правоведы. Мне очень скучно подумать об этом; жаль этих бедных детей, когда после свободы и удовольствий им приходится опять садиться за книгу, опять трудиться в том возрасте, когда это мало представляет интереса. Коля занимается ежедневно своею латынью с репетитором. Все мои учителя и гувернеры находятся здесь со мною, так что нас садится за стол пятнадцать человек, кроме немок, которые находятся при маленьких детях. Но я, так же как и Вы, нуждаюсь постоянно в уединении. Поэтому у меня есть свое отделение, в котором хотя ко мне и приходят каждые пять минут кто-нибудь из больших и малых детей, но все же я не нахожусь разом в таком большом обществе. При этом кстати я укажу Вам, милый друг мой, как долго мне приходится писать каждое письмо. Обыкновенно я принимаюсь за это, как только утром оделась и выпила свой кофе, что бывает около десяти часов. В это время ко мне начинаются визиты: то приходит поочередно вся моя публика здороваться, причем каждый что-нибудь поговорит, что-нибудь расскажет; потом то приходит Коля просить, можно ли взять паровую лодку для катанья, то Сашок спрашивает, можно ли купить такое-то путешествие, то Манюша приносит мне букет цветов и требует, чтобы я ему завела медведя с музыкою, то Юля приносит мне карточку от банкира и спрашивает меня, на который час велеть экипажам приехать, то Соня приходит спросить, с какого дня начать уроки, и т. д. и т. д., так что вот это письмо я пишу Вам, увы, третий день! После завтрака, который бывает в двенадцать часов, мы обыкновенно едем куда-нибудь и возвращаемся к обеду, к четырем часам. После обеда очень часто для Сашиного удовольствия мы играем в карты, - она большая до этого охотница. Обыкновенно партию составляют Саша, я, брат Александр и Пахульский, и я обыкновенно проигрываю, потому что играю очень рискованно; так, вчера проиграла сорок пять francs и третьего дня тридцать пять francs. Игра некрупная, а ей доставляет большое удовольствие.

Я посылаю Вам это письмо в Браилов, друг мой, потому что надеюсь, что Вы уже будете там, когда придет это письмо, так как я оканчиваю его.

31 июля.

Вы думаете, дорогой мой, что в нынешнем году Браилов не оставил во мне хорошего впечатления, так как была дурная погода, - то нет, напротив, он стал мне еще милее с тех пор, как Вы в нем пожили, и расставаться с ним мне было еще тем грустнее, тем более, что я так мало им пользовалась в нынешнем году. Что это Вы хворали, дорогой мой Петр Ильич? Как хорошо, что это прошло; а в деревне, где, вероятно, нет поблизости хорошего доктора, в особенности дурно. Я очень радуюсь, что Модест Ильич приедет к Вам, жаль только, что на короткое время. Я очень много думаю о Вас, мой милый друг, глядя на Женевское озеро. Я вспоминаю, как Вы жили в Clarens, как ходили в Gorges du Chauderon, мне кажется, что я вижу даже, как Вы разговариваете с Вашею хозяйкою. Теперь я представляю себе Вас в Браилове, и как я завидую Вам, дорогой мой! Приходите, пожалуйста, почаще в мои комнаты. А заметили ли Вы, что мой мальчик больше открыт? В Вашем кабинете я очень люблю место у круглого столика, около двери в залу; я часто там сидела и думала об Вас. Я надеюсь, что в Браилове теперь хорошая погода. За границею хорошо, но там роднее. В Италии я очень хочу побывать, и если мне можно будет провести зиму за границею, то это будет именно в Италии. Сегодня опять ясная погода; у нас предполагается прогулка в шарабанах, - самим править лошадьми и ехать по правому берегу озера. Вчера мы ездили в Ferney в очень дурную дождливую погоду, и съездили понапрасну, потому что нас не пустили осматривать комнату Вольтера, так как было воскресенье. Мои мальчики уедут отсюда с братом Александром и поедут на Париж, где остановятся дня на четыре посмотреть выставку. Мой Сашок очень большой натуралист и собрал премиленькую коллекцию бабочек и жуков в Браилове; руководит этим M. Grandclement, гувернер Макса и Миши. От Лиды я имею хорошие известия: она и дети, слава богу, здоровы. Маленького, новорожденного, назвали Max, Wilhelm. Она также собирается за границу. Музыкою я тут еще совсем не занималась: в таком содоме и гоморе невозможно, - а ноты привезла с собою.

До следующего письма, мой милый, бесценный друг. Будьте здоровы и не забывайте всем сердцем горячо любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

На конверте посылаю Вам Ваш любимый цветок.

178. Чайковский - Мекк

Вербовка,

2 августа 1878 г.

1878 г. августа 2-5. Вербовка.

У меня как будто было предчувствие, дорогая моя Надежда Филаретовна, что к 1 августа я не попаду еще в Браилово. В последнем письме моем я изложил Вам причины, почему должен отложить поездку, а в самый тот день, когда я прежде предполагал выехать, прибавилось еще одно препятствие к выезду: я простудился и заболел. У меня жестоко болела спина, так что два дня и две ночи я провел очень мучительных, ибо тщетно пытался найти положение, в котором боль была бы менее чувствительна. Вчера мне стало лучше, а сегодня я здоров или почти здоров. Таким образом, теперь мне предстоит исполнить ту программу, о которой я Вам писал в предыдущем моем письме, т. е. в субботу 5-го уехать отсюда с Модестом в Киев, в понедельник прибыть в Сумы, провести там дня два и уже потом ехать в Браилово. Так как я до сих пор еще не имел никаких известий от Вас, то не знаю, дойдет ли это письмо до Вас, если я его по-прежнему адресую в Женеву. Лучше подожду Вашего письма. Если таковое уже имеется в Браилове, то Марсель пришлет мне его. Я узнал вчера из газет, что концерты Рубинштейна состоятся 7, 14 и 21 сентября по новому стилю, - примите это к сведению, милый друг.

У нас в Вербовке стало тише и менее людно. Племянница Анна уехала в воскресенье 30-го, и вместе с нею уехала также очень милая девушка, племянница моего зятя, гостившая здесь. С ней приключился маленький роман, героем которого невольно явился мой брат Анатолий. Девушка эта - невеста одного очень милого юноши. Они помолвлены уже три года тому назад, но свадьба не может состояться до тех пор, пока он не кончит своего образования. Положение это для пылкой хорошенькой молодой девушки очень щекотливо. Она ждет уже три года, и придется ждать еще. Случилось так, что она без всякого повода со стороны брата влюбилась в него, но так как совесть терзала ее сердце, то она не придумала ничего лучшего, как откровенно написать об этом жениху. Тот пришел в отчаяние, написал ей исполненное упреков письмо. Ей стало и стыдно и жалко... словом, произошел целый маленький роман, к счастью, не кончившийся разрывом. Можно надеяться, что ее увлечение пройдет и что жених простит и утешится. Но были минуты очень неприятные; она едва не заболела.

Погода здесь наступила превосходная, совсем летняя. Дай бог, чтобы она продержалась до моего прибытия в Браилов. Вчера вечером я сыграл своим сожителям всего “Онегина”. Впечатления их были самые для меня благоприятные. Мне совестно признаваться в этом, но не скрою от Вас, что я сам наслаждался не менее их, и были минуты, когда я должен был останавливаться от волнения, а голос отказывался петь вследствие приступа слез к горлу. Но зато чем более я думаю об, исполнении этой оперы, тем более убеждаюсь, что оно невозможно, т. е. такое исполнение, которое соответствовало бы моим мечтам и замыслам. Особенно Татьяна и Ленский меня ставят в тупик. Поэтому я склонен думать, что, за исключением консерваторского исполнения, на которое я смотрю как на пробу и ученическое упражнение, опера моя никогда не увидит сцены. Я никогда не буду хлопотать о постановке ее, ибо в случае моей инициативы дирекция по своему обыкновению обставит оперу кое-как. Если же дирекция будет просить у меня этой оперы, то требования мои будут очень велики.

В корректуре еще множество ошибок; придется сделать еще две корректуры, но к половине или к концу сентября опера будет готова.

Останавливаюсь пока. Буду продолжать это письмо по получении от Вас каких-нибудь известий и адреса.

4 августа 1878 г.

Известий о Вас все еще нет, и поэтому я еще подожду отсылать Вам это письмо. По обычаю своему вечно о чем-нибудь беспокоиться и чем-нибудь терзаться я теперь сокрушаюсь, что не попал в Браилово вовремя, т. е. тотчас после того, как Вы уехали. Боюсь, что это причиняет беспокойство Вашим слугам, что это сопряжено с какими-нибудь неудобствами. Но что мне было делать?

Хотел бы я, чтоб кто-нибудь объяснил мне, что означают и от чего происходят те странные вечерние припадки обессиления, о которых я Вам однажды писал и которые в большей или меньшей степени повторяются со мной ежедневно. Я не могу на них особенно жаловаться, так как в последнее время обычным следствием их бывает какой-то глубокий почти летаргический сон, а крепкий сон - одно из величайших благ и наслаждений. Тем не менее, самые припадки очень тягостны и неприятны, особенно та неопределенная тоска о чем-то, желание чего-то, охватывающее всю душу с невероятной силой и оканчивающееся совершенно определенным стремлением к небытию, soif du neant! [жаждой небытия!]. А вероятнее всего, что причины этого психологического явления самые прозаические; это совсем не болезнь души, а, как мне кажется, следствие дурного пищеварения и остатки моего желудочного катара. Увы! заблуждаться нельзя насчет влияния плоти на дух. Весьма часто лишний соленый огурец имеет непосредственное влияние на самые высшие отправления нашей духовной деятельности. Простите, друг мой, что надоедаю Вам сетованьем на здоровье, которое тем более неуместно, что, в сущности, я совершенно здоровый человек, т. е. говоря относительно, ибо те маленькие бобо, на которые я жалуюсь, не заключают в себе ничего серьезного. А что я нуждаюсь в отдыхе, так это верно. И в Браилове я его, конечно, найду. Господи! как меня тянет в этот милый дом, в это милое место! Между тем, жаловаться на Вербовку я никак не могу. Мне здесь очень хорошо, и нельзя себе представить для меня более приятного общества, как здешнее. Но в том-то и дело, что от времени до времени нужно быть без всякого общества.

Мы выезжаем завтра.

5 августа.

Простите, что доканчиваю карандашом. Получил из Браилова Вашу женевскую телеграмму. Адресую письмо это в Hotel National. Через час еду на железную дорогу. Дней через пять или шесть буду в Браилове. До свиданья, мой друг. Я рад, что Вы здоровы и все благополучно.

П. Чайковский

179. Чайковский - Мекк

Ст. Ворожба,

Курско-киевской ж. д.

1878 г. августа 8. Ворожба.

Дорогая Надежда Филаретовна! Пишу Вам только несколько слов со станции Ворожба, где я с братом ожидаю поезда на Сумы. Я выехал, как предполагал, из Вербовки в субботу 5-го числа, 6-е и 7-е до вечера провел в Киеве, который в это время года не представляет никакой особенной прелести. Я очень вздыхал по Вербовке, по чистому воздуху, тишине и т. д. Через два часа поезд отправляется. В четверг я выеду и, минуя Киев, приеду в пятницу вечером в Жмеринку, куда я просил по телеграфу Марселя прислать мне лошадей. Из телеграммы, которую я получил от него по почте в день выезда из Вербовки, я усматриваю, что теперь уже меня должно ожидать в Браилове письмо Ваше. Мне очень грустно, что я получу его не во-время вследствие невольной задержки моей поездки к Вам, но я очень рад был знать, что Вы здоровы и что все благополучно.

Какое мрачное время мы переживаем! Какая ужасная вещь убийство Мезенцова! Страшно заглядывать в будущее! Воображаю, как злорадствует иностранная пресса по поводу этого трагического происшествия.

До свиданья, друг мой.

Ваш П. Чайковский.

180. Чайковский - Мекк

Браилов,

12 августа 1878 г.

Наконец я в Браилове, моя милая, добрая хозяйка. Я решительно не в состоянии сказать Вам, до чего я хорошо, легко, тепло себя чувствую здесь. Я приехал вчера вечером. Разумеется, при свойственной мне болезненной застенчивости, я сначала чего-то конфузился и чем-то стеснялся. Мне совестно было, и что Ефим меня приехал встретить, и что весь дом был освещен ради моей особы, и что я один среди этой роскошной обстановки, и что для меня приготовлен un festin de Balthazar, и т. д. и т. д. Точно так же было и в первый раз, только гораздо сильнее. Тем не менее, я наслаждался сознанием того, что я в Браилове, что я у Вас, что мне предстоит провести несколько чудных дней. От волнения и, может быть, усталости я долго не мог заснуть, раскрыл окно своей милой комнаты и то наслаждался тишиной великолепной ночи, то сидел на знакомом Вам диване, мечтал и думал. Потом заснул крепким хорошим сном и, проснувшись сегодня, почувствовал себя дома, как будто я и не уезжал отсюда. После купанья и кофе я долго бродил по саду, а теперь сел писать Вам.

Невозможно передать Вам сущность тех чудных ощущений, которые я испытываю. Гуляя сейчас, я старался дать себе отчет, почему мне так хорошо здесь. Во-первых, это потому, что здесь есть много прелести в самой местности, в доме и в обстановке; во-вторых, потому, что я один, и, в-третьих, потому, что я сознаю себя у Вас. Да, друг мой, нигде так ясно, как в Браилове, я не чувствую, с какой силой я люблю Вас, не сознаю все значение того счастья, которое доставляет мне Ваша дружба. Я нисколько теперь не раскаиваюсь, что так долго откладывал приезд мой сюда. В настоящую минуту к счастливым ощущениям моим нисколько не примешивается грусть от разлуки с братьями, которая в первое время после расставания всегда бывает довольно жгучая и мучительная. Я не грущу о Модесте, потому что он соскучился о своем питомце и с радостью возвращался домой. А Анатолия я увижу в конце августа в Петербурге, куда я хочу ехать на один или два дня, чтоб повидаться с отцом и с ним. День сегодня чудесный. Я сижу на балконе, выходящем в сад, и пишу Вам в виду массы распустившихся георгин, великолепных роз, еще кое-где красующихся между массой других цветов. В первый мой приезд была весна; цвели сирени и пели соловьи. Это - чудное время. Но и теперь хорошо.

Хотя тепло, но осень уже дает себя несколько чувствовать; на деревьях кое-где появляется желтизна, в воздухе чувствуется несколько осенняя свежесть. Я люблю осень почти так же, как весну. Одиночеством своим я в полном смысле слова упиваюсь. Как ни хорошо жить среди дорогих и близких людей, но от времени до времени жить одному необходимо. Я с гораздо большим основанием, чем Глинка, могу назвать себя мимозой. Насколько видно из его мемуаров, он некстати дал себе такое прозвание. В обществе он был, как рыба в воде. Я же живу настоящей, полной жизнью, наслаждаюсь не отрицательным, а действительным счастьем только тогда, когда безусловно обеспечен от соприкосновения с людьми, что однако же нисколько не мешает мне любить нескольких представителей человеческой породы больше собственной жизни.

Я нашел здесь Ваше первое женевское письмо, мой дорогой друг. Очень радуюсь, что лица моих родных понравились Вам. Прибавлю, что у них лица - зеркала душ их. Сестра моя - чудесная женская натура, а дети ее - чудные дети. Юрию минуло два года 24 апреля. Ах, что это за чудный, восхитительный ребенок, как он обворожительно болтает, какой он умный, добрый! Он самый младший из детей сестры. Если я не ошибаюсь, у Вас полный состав их. Старшая - Таня, потом идут Вера, Анна и Наташа и затем три мальчика: Митя, Володя и Юрий. Все эти милые существа живут дома, за исключением Анны, находящейся в Петербурге, в Патриотическом институте, и приезжающей летом на каникулы. Сестре было очень тяжело расставаться с ней, но обстоятельства заставили ее предпочесть институтское образование домашнему; эта же участь предстоит и Наташе. Старшие две учились в женском высшем училище в Женеве, где сестра провела несколько лет по причине слабого здоровья своего и одного из мальчиков, Мити, который в детстве не мог переносить каменского воздуха и климата. При первой возможности я пополню Вашу коллекцию их портретов карточкой зятя.

К величайшему моему сожалению, я не могу Вам дать никаких известий насчет программы русских концертов. Юргенсон не имеет насчет этого точных известий, но нет сомнения, что в каждом из них будет что-нибудь мое. Перемены в устройстве браиловских комнат великолепны. Я очень доволен, что мальчика Вашем кабинете теперь виднее. Какая прелесть эта статуэтка! Не насмотришься на нее. Как хороши две Ваши комнаты. Как я люблю сидеть в них и живо представлять себе моего несравненного друга среди этой обстановки. Как жаль, что так недолго приходится Вам жить в Браилове. Если Вы решитесь зиму провести в Италии, то побываете ли все-таки в Москве? Останется ли Александра Карловна в Швейцарии на осень и зиму? Если да, то не наняла ли бы она виллу Pишeльe в Clarens? Смело беру на себя ответственность за рекомендацию. Нельзя себе представить более удобного, приятного и покойного жилища.

Я буду предаваться в Браилове праздности. Порядок будет такой же, как и в мае. Я нашел Марселя Карловича очень бледным и худым. Он жалуется на нездоровье. Я опять не могу не отозваться с самой теплой благодарностью о теплом гостеприимстве, которое он мне оказывает от Вашего имени.

Я ужасный, страстный любитель купанья. Сегодня в первый раз я познакомился с браиловским купаньем и остался в совершенном восторге от него. Это прибавило еще новую прелесть моему пребыванию здесь.

Бедные Ваши мальчики! Читая в письме Вашем о их возвращении в Училище, я живо вспомнил свои ощущения, когда с каникул возвращался в заведение. Надеюсь, что ко времени прихода этого письма Вы уже будете иметь известие об удачной переэкзаменовке Вашего сына. До свиданья, дорогая, милая моя! Я буду здесь вести дневник и отошлю Вам его в конце будущей недели.

Ваш П. Чайковский.

181. Чайковский - Мекк

Браилов,

13 августа 1878 г.

Праздность, когда она оправдывается необходимостью отдыха, когда она заслуженная награда за прилежную работу, - очень приятная вещь, а особенно когда к этому присоединяется полная свобода относительно распределения времени. Весь вчерашний день я посвятил брожению по дому, по саду, заходил и в Мариенгай, где однако ж мне на сей раз не понравилось, так как какие-то неизвестные личности находились там и шумели. Довольно много играл. К нотам, уже известным мне, прибавилось только, если не ошибаюсь, несколько романсов. Из них я проиграл четыре очень плохих - Hаправника, шесть очень хорошеньких - Давыдова. Я нашел также гамбургскую контрафакцию моих романсов с плохим немецким переводом текста. Есть лейпцигское издание моих романсов, очень хорошее. Между прочим, я замечу, что киевские музыкальные торговцы делают очень незаконное дело, выписывая заграничные издания русских авторов. Закон строго запрещает нарушение прав художественной собственности.

Неоднократно посещал я Ваши собственные апартаменты и сидел в них то с книгой в руках, то просто мечтая, соображая и строя воздушные замки. Между прочим, я все стараюсь вооружиться мужеством для предстоящего мне водворения в постылой Москве и придумываю способы устроить жизнь как можно лучше. Я пришел к заключению, что лучше всего, если я сразу изолирую себя и по возможности буду жить один. Я мечтаю понемногу составлять себе библиотеку, ибо, чем становлюсь старше, тем более убеждаюсь, что сообщество книги приятнее и беседа с ней полезнее, чем сообщество и беседа людей. Беседа приятна только с такими людьми, отношения к которым не обязывают к разговору, т. е. с близкими, а таких, т.е. дeйствительно близких, в Москве, кроме Вас, у меня нет. С Вами я буду беседовать письменно, разговор же обязательный, т.е. занимание гостя, есть всегда переливание из пустого в порожнее. Величайший враг мой есть мой гость. Я всегда их избегал по мере возможности. Теперь буду неумолим. Сегодня утром получил Вашу депешу из Интерлакена. В 1870 г. я провел целое лето в этом прелестном месте. Непременно побывайте, дорогой друг, на Sсheinnige Platte и в Murren. Это два грандиознейших вида из всех мной виденных. Я очень рад, что Вы там. Не будете ли Вы пить petit-lait? [сыворотку?]. Это очень хорошее лечение. Вчера я отправил Вам письмо в Женеву (poste restante). Надеюсь, что Вы его получите. Приказание Ваше я исполнил, т. е. сообщил в Управление Ваш адрес. Сегодня погода очень неблагоприятная. С утра дует холодный, почти осенний ветер. Я совершил огромную прогулку пешком в лес, находящийся по ту сторону железной дороги, и нашел несколько прелестных мест. Возвратился домой около шести часов и, к изумлению, увидел, что Ефим с экипажем ожидает меня. Оказалось, что я забыл отменить распоряжение, сделанное Марселем еще утром, в надежде, что к вечеру погода поправится. Нечего делать! Несмотря на холод, пришлось поехать на скалу, но я нисколько не раскаиваюсь. Там я пил чай, защищенный от ветра лесом, и с величайшим удовольствием погулял по берегу речки. Кстати о речке. Я не могу достаточно нахвалиться здешним купаньем, и если б я не боялся переступить должную меру, то, кажется, купался бы пять раз в день. Ограничиваюсь двумя купаньями: одно утром прямо с постели, другое перед обедом. В заключение опять не могу не поблагодарить Вас за наслаждения, которые доставляет мне Браилов. Я - один из людей, которые очень нечасто могут сказать про себя в данную минуту: я счастлив. Здесь я могу это сказать: да, я счастлив dans toute la force du terme [в полном смысле слова]. До свиданья, милый, горячо и нежно любимый друг.

Ваш П. Чайковский.

182. Чайковский - Мекк

1878 г. августа I4-17. Браилов.

Браилов,

14 августа [1878 г.]

Вчера целый день дул несколько осеннего характера ветерок, а сегодня льет дождь с небольшими перерывами, которыми я пользуюсь для прогулок по парку в галошах. Разумеется, было бы лучше, если б небо очистилось и выглянуло солнышко, но я мирюсь и с таким пасмурным днем. Материалу для чтения бездна. Я привез с собой несколько хороших книг и в том числе “Histoire de ma vie” George Sand'a. Написана она довольно небрежно, т. е. без последовательности, как рассказывает умный болтун, беспрестанно увлекающийся воспоминаниями, забегающий вперед и кидающийся в сторону. Но зато много искренности, совершенное отсутствие рисовки и необыкновенно талантливое воспроизведение личностей, среди которых она провела свое детство. В Ваших шкафах тоже немало книг, от которых с трудом отрываюсь, когда, усевшись на полу около шкафа, принимаюсь за пересматриванье их. Между прочим, я нашел у Вас превосходное издание Musset, одного из любимейших моих писателей. Сегодня, перелистывая эту книгу, я увлекся драмой “Andre del Sartо” и так и просидел на полу, пока не прочел всю пьесу. Я до страсти люблю все драматические вещи Musset. Сколько раз я мечтал сделать либретто из какой-нибудь его комедии или драмы! Увы! по большей части они слишком французские, немыслимые и теряющие всю свою прелесть, будучи переведены на чужой язык, например, “Le chandelier” или “Les caprices de Marianne”. Te же, которые менее локальны, например, “Саrmоsine ” или “Andre del Sartо”, лишены драматического движения или слишком переполнены философствованиями, как, например, “La coupe et les levres”. Не постигаю, каким образом французские музыканты до сих пор не черпали из этого богатого источника.

Моему собаколюбию здесь обильная пища. Вчера, гуляя по парку, я был сопровождаем девятью собаками, и сегодня повторилась та же история. Одна из них особенно назойливо следует за мной и даже беспрестанно через отворенные окна проникает в комнаты, а ночью она ложится около окон, пищит и царапается, желая спать в моем сообществе. Оказалось, что эта милая собачка (белая с черными пятнами) принадлежит Коле. Не бойтесь, друг мой, за мебель. Я ее, т. е. собаку, упорно, упорно выгоняю каждый раз, как она с чисто собачьей назойливостью появляется в комнатах.

Мне очень хорошо, весело, покойно на душе. Немножко огорчило меня только письмо от Анатолия, который хандрит, тоскует и предается меланхолии. Он очень нервен, но нехорошо то, что он недостаточно берет на себя и распускается в слезоточивых припадках неопределенной тоски. Я ему написал маленькое назидание. В сущности, ему нет никакой серьезной причины тосковать. Любовь его к m-lle Панаевой давно испарилась. Все его близкие здоровы, благополучны, дела его идут хорошо. В конце месяца мы с ним увидимся, и я много буду говорить ему по этому поводу. Я убежден, что человек может побеждать в себе нервную чувствительность. И хотя я в этом случае грешу не меньше брата, хотя я не менее его лишен способности побеждать в себе подобного рода припадки, но он десятью годами моложе меня, и ему легче бороться со своей натурой.

15 августа, после обеда.

Сегодня утром по дороге к купальне я встретил одного из моих друзей собачьей породы (борзой пе.с, принадлежащий, кажется, Ивану Ивановичу) с окровавленною мордой. Бедная собачка была заперта в комнате, захотела выскочить через окно, сломала стекло и сильно себя поранила. К счастью, глаз цел, но я боюсь, чтоб она его не лишилась, если рана около глаза разболится.

Погода несколько лучше; по временам солнце вылезает из туч, и есть надежда, что к вечеру разъяснится. Я должен покаяться перед Вами, милый друг мой. Мне так захотелось утром набросать эскиз оркестрового скерцо, что я увлекся и часика два поработал. Таким образом, я нарушил слово посвятить браиловское пребывание безраздельно отдыху. Но это меня очень мало утомило. Тем не менее, воздержусь от дальнейших авторских поползновений.

16 августа, вечером.

Погода вчера к вечеру разгулялась так, что можно было совершить столь любимую мной поездку в Тартаки. Это поистине очаровательное место, особенно одна тропинка по берегу оврага, с ручейком в глубине его. Пил чай на том месте, где Вы последний раз обедали. Возвратившись домой, я заметил, что потерял взятое с собой пальто. Нужно быть рассеянным, как я, чтоб потерять часть своего костюма. Сегодня Ефим ходил в лес и отыскал его.

Я опять возвращаюсь к Alfred'y Musset. Пере чтите, друг мой, его “Comedies et proverbes” (они изданы отдельно, и Вы найдете их, наверное, в Интерлакене). Особенно обратите внимание на “Caprices de Marianne”, “Il ne faut pas badiner avec l'amour” и на “Сarmosine”. Скажите, не просится ли все это на музыку? До чего все это полно мыслей, остроумия; до чего все это глубоко прочувствовано; как это изумительно изящно! И, тем не менее, читая его, Вы чувствуете, что все это писалось легко, не ради идеи, заранее насильственно вложенной в художественный материал и парализующей свободное развитие действия, характеров и положений. И потом, как мне нравятся эти чисто шекспировские анахронизмы, допускающие разговор об искусстве певицы Грози при дворе какого-то фантастического Баварского короля, принимающего у себя герцога Мантуанского. Тщетной погони за локальной правдой у Мюссе вовсе нет, как и у Шекспира, но зато у него столько же общечеловеческой, вечной и не зависящей от эпохи и местности правды, как и у Шекспира. Только рамки его уже и полет несколько ниже. Но в общем едва ли кто из авторов, писавших для сцены, так близко подходил к Шекспиру. Особенное впечатление сделала на меня пьеса “Les caprices de Mariann e”, и сегодня я целый день думаю о том, как бы ее приладить к оперному сценариуму. Вообще мне необходимо будет остановиться на каком-нибудь оперном сюжете. К “Ундине” я охладел. “Ромео и Юлия” очень пленяет меня, но, во-первых, это ужасно трудно, а во-вторых, Гуно, написавший на этот сюжет посредственную оперу, все-таки пугает меня.

Вследствие ли того, что я так люблю Браилов, или оттого, что я пользуюсь отдохновительным одиночеством, но только здоровье мое как-то особенно хорошо. Я чувствую себя бодрым, полным свежих сил, отлично сплю и не страдаю нисколько теми вечерними припадками de prostration [уныния], о которых я Вам писал.

Я еще ничего не говорил Вам о некоторых переменах, сделанных Вами в убранстве дома. Они превосходны.

17 августа, вечером.

Вчера я ездил кататься во Владимирский лес и пил чай у того самого дерева, у которого и Вы сидели в последний раз. Было, к сожалению, пасмурно и холодно. Сегодня совершилась прогулка в зверинец, невполне удавшаяся, так как совершенно неожиданно налетела туча и страшно промочила меня. Зато потом небо очистилось, в воздухе пронеслись какие-то благоухания, и я, несмотря на сырость, все-таки провел там часа два. Видел Ваших серн и любовался новыми рогами у тех самых козлов, которых в мае я видел безрогими. Кстати о козах. Сегодня Марсель за обедом угощал дикой козой, убитой лесничим. Я в первый раз в жизни вкушал это великолепное мясо.

У Вас есть здесь альбом, наполненный портретами Вашего семейства. Я очень часто в подробности изучаю все эти лица людей, столь близких моему сердцу и в то же время в действительности неизвестных мне. Мне очень нравятся лица детей Ваших, но особенно симпатичны Милочка и младший из правоведов. Кстати, выдержал ли он экзамен? Из взрослых Ваших детей мне особенно нравится своим чисто русским складом лица графиня Беннигсен. Я очень люблю такие лица.

Завтра я уезжаю и считаю лишним говорить, что уезжаю не потому, что хочется уехать, а потому, что надо. Я должен пробыть несколько дней в Вербовке, несколько дней в Петербурге и успеть устроить в Москве всю процедуру переезда на новую квартиру. Отныне потрудитесь, милый друг мой, адресовать в Москву, в консерваторию. С нетерпением ожидаю письма Вашего. Благодарю Вас за Браилово. Я не прощаюсь с ним. Я еще буду здесь, не правда ли?

Я все-таки не могу сообщить Вам программы русских концертов. До свиданья, неоцененный, милый друг.

П. Чайковский.

183. Мекк - Чайковскому

Интерлакен,

14 августа 1878 г.

1878 г. августа 14-18, Интерлакен.

Вчера получила Ваше письмо от трех чисел, мой милый, бесценный друг, и благодарю Вас от всего сердца, что Вы не оставляете меня без известий о себе, не отнимаете у меня самого большого моего удовольствия - получать Ваши письма. Меня же простите, пожалуйста, мой добрый друг, за неточное соблюдение нашего уговора, от которого хотя Вы и освобождали меня, но я-то желала непременно исполнять его. Но, действительно, в путешествии, да еще с такою огромною компаниею, это оказывается невсегда возможным; в особенности теперь, когда мы переехали в Интерлакен, мы не сидим ни одной минуты дома.

17 августа.

Я не окончила еще последней фразы, когда меня оторвали от письма, и до конца дня я не могла присесть за него, а на другой день рано утром мы уехали в горы, к подошве Blumlisalp, в Kandersteg, и теперь только что вернулись, и я нашла здесь Ваше письмо из Ворожбы, мой дорогой друг.

События у нас в России меня приводят в отчаяние. Я не вижу средств против этих негодяев, нарушителей порядка и чужого спокойствия, так как полиция даже в Петербурге оказалась мифом. Меня невыразимо возмущает, что убийца Мезенцова до сих пор не пойман; вот, это оправдание и аплодисменты г-же Засулич приносят свои плоды очень быстро. Я всегда нахожу, что правительство без помощи общества ничего не может делать, а что в настоящее время у нас само общество покровительствует революции, бессознательно, конечно, потому что ведь наше русское общество именно отличается неясностью сознания, отсутствием системы; поэтому мы всегда и перехватываем через край, а как гром грянет, тогда принимаемся креститься. Так и тут. Засулич на руках вынесли из окружного суда, а теперь, как убили Гейкинга и зарезали Мезенцова, так принялись адресы писать, а ни того, ни другого не надо, а просто общество само должно презирать и уничтожать всяких Засулич и подобных ей, а она теперь благодушествует в Женеве. Рошфор при ее приезде устроил ей манифестацию, прославлял ее подвиг, и ей живется там отлично, в то время когда в России льется кровь невинных жертв ее геройства и беспечности русского общества. Когда же мы возьмемся за ум, перестанем пошличать и станем серьезнее! Но этот Петербург, этот чухонский город, как я его ненавижу! Вообще не тянет теперь в Россию и страшно за близких, которые там находятся.

Что это Ваше здоровье все нехорошо, дорогой мой? Вы совершенно верно определяете, что желудок играет в нем огромную роль, и Вам бы надо очень обратить на него внимание. Что бы Вам в Киеве обратиться к доктору Мертингу? Он очень сведущий врач и очень хороший человек, я его весьма уважаю и доверяю ему. Он без необходимости не будет Вас начинять лекарствами, а даст только то, что будет несомненно Вам полезно. Я из экскурсии на Kandersteg приехала с насморком, больным горлом и головою. Погода ужаснейшая, а пережидать ее невозможно, потому что она все лето такая. Также у нас хворает в настоящее время маленький Маня желудочком, и Саша, конечно, в больших заботах. Она теперь после потери других детей еще больше боится за единственного пока сына, не оставляет его без себя ни на одну минуту, так что мы ездили в горы без нее.

Мы пробудем в Интерлакен, вероятно, до 24 августа. Тогда Беннигсены должны вернуться в Россию, и мы или поедем их провожать до Кельна и оттуда в Париж или прямо в Париж из Интерлакен, но вернее первое. Адресовать Ваши письма прошу Вас, мой милый друг, еще сюда, потому что мне перешлют их по месту нахождения. Мои мальчики уже в Петербурге; сейчас я получила от них телеграмму о приезде. Меня очень беспокоит Колина переэкзаменовка; я еще не знаю, когда она будет. Теперь с ними пробудет некоторое время брат мой Александр, а потом, до приезда Саши, они останутся на попечении старой графини Беннигсен, матери моего зятя. Швейцария не так хороша в нынешнем году, потому что погода бессовестно дурна, хотя все-таки Rheinfall и освещение Giessbach'a бенгальскими огнями произвели на меня восторженное впечатление. А Вы теперь в Браилове, дорогой мой. Боже мой, как бы я хотела очутиться там же! Вчера я получила письмо от Ивана Ивановича, в котором он мне пишет о Вашем приезде. Теперь я попрошу Вас поклониться моему милому Браилову, который мне еще милее и дороже с тех пор, как Вы его посещаете, мой несравненный друг. Я покупаю здесь картины, виды Швейцарии и другие вещи для Браилова и с особенным удовольствием думаю, что Вы будете смотреть на них. Как меня интересует Ваша литургия, мой милый друг, а также и “Онегин”! Скажите, Петр Ильич, может исполняться Ваша литургия при богослужении в церкви, и есть ли какой-нибудь обязательный стиль, правила для сочинения православной церковной музыки? Все существующие до сих пор, кажется, одного стиля, одного характера, и это очень однообразно и неинтересно; то ли дело католические Stabat mater'ы, messes solennelles, requiem'ы и вся церковная музыка, - там фантазия свободна.

Извините, дорогой друг мой, за такое испачканное письмо, но мое простудное состояние тому причиною. До свидания, дорогой, несравненный мой Петр Ильич. Дай бог, чтобы Вы были здоровы и спокойны. Не забывайте всем сердцем любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Из того маленького романа, который Вы мне описываете, милый друг мой, я вывожу такое заключение, что было бы хорошо, если бы Анатолий Ильич также почувствовал симпатию к той девице, которая в него влюбилась, и соединились бы они на вечное счастье и любовь, а то зачем же ей выходить за одного, когда у нее в сердце другой. Пусть лучше будет хорошо двоим, а одному временно дурно, чем двоим всегда дурно и одному тоже нехорошо с безнадежною любовью. Нигде так математика не может быть полезна, как в любви: сейчас можно сделать выкладку и получить правильный вывод, а философия, в особенности такая, как у князя Влад. Мещерского, приводит только к круговому страданию и производит прогрессию пустых коробочек. Я буду очень рада, когда узнаю, что Анатолий Ильич излечился от своей любви к m-lle Панаевой, если в ней явится надежда. А Модест Ильич молодец, что продолжает свою повесть; это также не под влиянием ли любви?

Еще раз до свидания, мой милый, хороший друг. Не получали ли Вы писем от известной особы? Не забудьте, пожалуйста, написать мне Ваш адрес.

18 августа.

Я еще не запечатала своего письма к Вам, как получила Ваше из Браилова, мой бесподобный друг. Нельзя выразить того глубокого впечатления, какое на меня производит Ваше расположение к Браилову и выражения дружбы ко мне. Читая их, я чувствую такую страстную привязанность к Вам, Вы так милы и дороги мне, что слезы выступают у меня на глазах и сердце дрожит от восторга. Боже мой, как я благодарна Вам за такие минуты, как светлее и теплее стала для меня жизнь, как многое вознаграждает мне Ваше отношение, как многое искупает такая натура, как Ваша! Зачем Вы не можете так согревать себя, как греете чужую жизнь; кому бы и быть счастливым, как не тому, кто может доставлять столько счастья другому. Однако Вам нет счастья, - .фатум, фатум! Где бы я ни была, нигде не проходит дня без того, чтобы я не думала много о Вас. Теперь же, когда Вы в Браилове, моя мысль неотступно при Вас, мое сердце неотлучно с Вами, я живу также в Браилове. Как бы мне хотелось, чтобы Вы подольше-подольше там пожили. Катаетесь ли Вы на лодке? Это одна из любимейших забав моя и Юлина. Погода здесь продолжает быть очень дурная. Как я рада, что Вам нравится браиловское купанье, - я считаю его весьма полезным для здоровья; как бы мне хотелось, чтобы Вы совсем поправились здоровьем. Если я останусь на зиму в Италии, то приехать в Москву мне будет нельзя, потому что это будет опасно для моего здоровья, а так как это пребывание в Италии вообще есть только вопрос здоровья, то и нельзя рисковать. Саша не останется в Швейцарии, потому что на их попечении мои мальчики, и они возвратятся в сентябре в Петербург.

До свидания, бесценный мой, безгранично любимый друг.

Жму Вам обе руки. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

184. Мекк - Чайковскому

Телеграмма.

1878 г. августа 19.

Интерлакен.

Envoie lettre a Brailow. Tout va bien chez moi, reste encore huit jours Interlaken [Посылаю письмо в Браилов. У меня все благополучно, пробуду еще восемь дней в Интерлакене].

Meck.

185. Мекк - Чайковскому

Интерлакен,

22 августа 1878 г.

1878 г. августа 22-23.

Интерлакен.

Милый мой, несравненный! Хочу на этот раз написать Вам коротенькое письмо (и поэтому беру большой лист, можете Вы мне заметить, но это именно для того, чтобы ограничиться одним письмом), потому что сейчас мы собираемся идти на Scheinige Platte, и я боюсь опоздать.

Вчера я получила Ваше письмо в форме журнала, милый друг мой, и оно доставило мне несказанное удовольствие. Жаль, что погода была дурна при Вас; это многое портит, и окружающую природу и расположение духа самого человека. Собака, которая к Вам так привязалась (Cara), действительно принадлежит Коле и есть весьма любящее существо. Она была так привязана к Коле, что, когда он уезжал кататься, она визжала все время без него, и часто приходилось ее брать с собою на лодке, потому что она ни за что не хотела оставаться. Какое невыразимое наслаждение для меня представлять себе Вас на тех же самых местах, где с такою любовью, с такою сладкою тоскою сиживала я во Владимирском лесу и в Тартаках. Какую двойную прелесть имеет для меня Браилов теперь! Если бы я могла на Вас сердиться, и если бы предмет Вашего греха не был так дорог моему сердцу, то я бы пожурила Вас за то, что Вы не выдержали полного отдыха в Браилове, но я как подумаю, как должно быть хорош тот оркестровый Scherzo, для которого Вы согрешили, так мне хочется приласкать Вас, а не бранить, мой дорогой.

Однако я все не прихожу к главному предмету моего письма. Это вот что. Вам надо искать в Москве новой квартиры, то не хотите ли Вы, друг мой, взять ее у меня, в виде всего дома, на Рождественском бульваре, в пятьдесят две комнаты, со всеми роялями, органами, картинами, фарфорами и проч. и проч., одним словом, не хотите ли быть моим милым, дорогим гостем в Москве (как были в Браилове) на все время моего отсутствия из Москвы? Для специального обитания я предлагаю Вам мое отделение комнат в левом флигеле дома с роялем Steinway и прекрасным видом на озеро Lecco. Я живу в этих комнатах периодически, потому что ужасно их люблю, они такие уютные. Знаете что, мой милый: сходите ради прогулки в мой дом и посмотрите, не будет ли Вам там удобно на некоторое время. Эти комнаты во флигеле я приказала уже приготовить на всякий случай для Вас и сделала распоряжение к знакомому Вам Ивану Васильеву о том, что если бы Вы пришли в дом, то чтобы никто Вас не беспокоил сопровождением по дому. Но главный дом Вы найдете на летнем, положении, хотя скоро и его приведут в порядок. Если Вы поселитесь в моем доме, то Вы будете там в таком же уединении, как в Браилове. В московском доме у меня есть Иван Васильев, который есть то же, что Марсель в Браилове; он очень честный, приличный и спокойный человек, и Вы будете иметь дело только с ним, и больше никто к Вам не будет заглядывать, и Вы будете пользоваться всем домом. А если к Вам последует вопрос от Рубинштейна, каким образом случилось Ваше поселение в моем доме, то Вы скажете ему, что брат мой Александр предложил Вам это, так как дом пустой в настоящее время; но никак не надо перед ним выдавать наше знакомство. а то пойдут интриги. Итак, мой милый, дорогой, я буду очень рада, если Вы примете мое приглашение - московский дом также получит новый свет и прелесть для меня. В настоящее время поедет в Браилов на несколько дней с семейством мой сын Володя, а в конце сентября будет там проездом за границу Лида с семейством. Я, вероятно, уеду отсюда 25-го, в субботу.

23 августа.

Я все-таки не успела кончить Вам этого письма вчера. Поэтому могу сегодня очень, очень поблагодарить Вас, милый друг мой, за совет идти на Scheinige Platte: это очаровательная прогулка, и погода была самая удачная. На Murren мы не успеем съездить, и мне это очень жаль. За время нашего пребывания в Интерлакене мы были на Giessbach, на Wengernalp через Lauterbrunnen и сошли в Grindelwald, потом в Kandersteg и у подошвы Blumlisalp и на Scheinige Platte. Кроме того, каждый [день] делали прогулки в самом Interlaken, на Harder, на Heimwehfluh к Chateau Unspunnen, к Goldswyl и Ringgenberg и по самой долине. Я много раз бывала в Interlaken и всегда с удовольствием приезжаю сюда.

У меня, славо богу, все здоровы. Отсюда мы едем в Heidelberg, через Базель, потом по Рейну до Кельна, где я и расстанусь с Сашею; они поедут в Петербург, а мы в Париж. Прошу Вас, дорогой мой, адресовать Ваши письма в Париж, poste restante. В Heidelberg мы остановимся дня на два, потому что моему зятю этого хочется. Он окончил свое образование в Гейдельбергском университете, и ему хочется показать своей жене город, в котором он воспитывался.

До свидания, милый мой, хороший друг. Если Вы примете мое приглашение, я буду очень рада. Всем сердцем Вас любящая.

Н. ф.-Мекк.

186. Чайковский - Мекк

Вербовка,

25 августа 1878 г.

Мне так странно и неловко писать Вам, друг мой, после целых восьми дней, прошедших со времени последнего письма, писанного в Браилове. Я так привык обращаться к Вам часто, что мне чего-то недостает в те дни, когда я не писал. Не писал же я так долго потому, что ждал известий от Вас о том, долго ли Вы пробудете в Интерлакене, куда едете оттуда и куда адресовать письма. Наконец вчера я получил по почте из Браилова Вашу телеграмму, из коей узнаю, что Вы писали мне в Браилов, предполагая, что я'там пробуду дольше, чем это случилось. Письма этого я еще до сих пор не получил, но на всякий случай посылаю этот листочек в Интерлакен, в том предположении, что если оно и не застанет Вас, то будет переслано к Вам.

Я уже около шести дней в Вербовке и по причинам, которые изложу ниже, не заметил, как время прошло. Каждый день с некоторым страхом и трепетом собираюсь выехать, но до сих пор меня удерживали разные обстоятельства. Во-первых, погода до того хороша, что нет сил покидать деревню для города. Во-вторых, я не в силах был оторваться от работы... Да! мой милый, мой лучший друг, предписывавший и советовавший мне отдых, я нарушил данное Вам обещание посвятить несколько времени отдыху. Я уже писал Вам, что в Браилове мне пришлось отметить на бумаге эскиз оркестрового скерцо. Как только я это сделал, у меня в голове зародился целый ряд пьес для оркестра, из которых должна образоваться сюита на манер Лахнера. Приехавши в Вербовку, я почувствовал, что решительно не в состоянии противиться своему внутреннему побуждению и поэтому поспешил положить на бумагу эскизы этой сюиты. Я работал с таким наслаждением, с таким увлечением, что буквально не замечал, как текли часы. В настоящее время три части этой будущей оркестровой пьесы готовы, четвертая слегка намечена, а пятая сидит в голове. Я нисколько не утомлен, как это всегда бывает, когда работал без всякого усилия над собой, а по сердечному влечению. Мне кажется, что я не вправе противиться своей натуре, когда она загорается огоньком вдохновения, и поэтому прошу Вас не пенять на меня за неисполнение данного Вам обещания. Сюита будет состоять из пяти частей: 1 ) Интродукция и фуга,-2) Скерцо, 3) Andante, 4) Интермеццо (Echo du bal), 5) Рондо. Так как, сочиняя эту вещь, я беспрестанно думал о Вас, на каждом шагу спрашивал себя, понравится ли Вам то или другое место, затронет ли Вас та или другая мелодия, то никому иному, как моему лучшему другу, посвятить ее не могу. Или я поставлю на ней тот заголовок, который будет стоять на симфонии, - или, если хотите, ничего не поставлю, т. е. посвящение это будет только нам двоим известно.

Я еду завтра прямо в Петербург для свидания с отцом и с Анатолием и проведу там дня два или три. Затем в Москву. Немножко страшно, немножко грустно, немножко противно мне предстоящее время. Отныне, друг мой, адресуйте мне в Москву. Как бы то ни было, но я возвращаюсь в Москву человеком нормальным и здоровым совершенно, и этим я обязан Вам и никогда ни на секунду этого не забуду.

До свиданья, дорогая и милая моя Надежда Филаретовна.

Ваш П. Чайковский.

Я надеюсь письмо Ваше получить завтра. Если же нет, то мне пришлют его в Москву.

187. Чайковский - Мекк

Вербовка,

28 августа [1878 г.]

Я все еще здесь, дорогой мой друг! Третьего дня, в день получения Вашего письма, я простудился и заболел так, что пришлось еще отложить поездку. Я очень боялся, чтоб это маленькое нездоровье не разыгралось в серьезное. Мой бедный Толя, ожидающий меня с нетерпением в Петербурге, пришел бы в совершенное отчаянье, если б ему пришлось давать знать, что я по нездоровью откладываю поездку. Он бы сейчас вообразил, что я в опасности, что я умираю и т. д. Он очень расположен в последнее время видеть все en noir [в мрачном свете]. Вообще состояние его души ненормальное, и это меня сильно беспокоит. К счастью, сегодня я уже чувствую себя гораздо лучше и во что бы то ни стало вечером уеду. Благодарю Вас, дорогая моя, за Ваши заботы о моем здоровье. В сущности, я человек с необычайно крепкой и здоровой организацией. У меня две слабости: нервы и желудок. Что касается первого, то кто же в наше время обладает здоровыми нервами? А болезнь моего желудка состоит, по выражению одного врача, в излишке здоровья. Я страдаю излишеством пищеварительных соков, вследствие чего со мной часто бывает так называемая изжога ит.п. явления. Конечно, это все-таки неприятное болезненное явление, но против этого существует превосходное средство, т.е. воздержание. К сожалению, несмотря на всю мою готовность быть воздержанным, это возможно только до некоторой степени. Например, для моего желудка безусловно вредно вино; но, с другой стороны, без вина вовсе обойтись я не могу, ибо оно мне необходимо для известных нервных состояний. Например, от бессонницы, от нервных вздрагиваний меня лечит только стакан вина. Что касается Вашего совета обратиться к Mepтингу, то простите меня, друг мой, но я им не воспользуюсь. Я Вам, кажется, писал уже, до чего я питаю суеверный ужас к врачам, когда эти врачи являются передо мной только в этом качестве, а не как известные мне и знающие меня люди. Опыт доказал мне, до чего эти знаменитые врачи, претендующие по первому визиту и по нескольким расспросам узнать натуру больного, ошибаются. Вообще, чтобы покончить на этот раз о моем здоровье, я скажу, что физически я все-таки здоровый человек, но психически скорее больной, чем здоровый, и хотя то и другое находится в непосредственной связи, но про себя я могу сказать, что все-таки у меня душа влияет на тело больше, чем наоборот, т. е. я замечал, что когда я покоен, тогда я и здоров. В пример приведу Вам Браилово, где я оба раза чувствовал себя особенно хорошо, потому что там я нахожу сочетание всевозможных условий для покоя. К сожалению, обстоятельства так складываются, что я не мог там остаться в последний раз подольше. Близость Москвы, необходимость побывать в Вербовке, ненормальное состояние Анатолия, ожидающего меня в Петербурге, предстоящая мне суета по поводу устройства жилища, все это заставило меня покинуть Ваше милое Браилово прежде, чем все эти причины для беспокойства не охватили меня. Когда я почувствовал, что уже не могу отдаться весь отдыху, т. е. уйти в самого себя и забыться, я уехал. Оба мои пребывания в Браилове останутся для меня сладкими снами, и я буду теперь утешаться надеждой и ожиданиями, что это наслаждение еще предстоит мне в будущем.

Я читал и перечитывал письмо Ваше с величайшим наслаждением множество раз. Ваша дружба есть величайшее благо для меня, и как я ни привык ощущать сознание этого счастья, но каждое новое выражение и изъявление этой дружбы причиняют мне много, много радости. Одно только меня смущает немного, и это я скажу Вам без всякой ложной скромности, в полном сознании правды моих слов. Вы гораздо лучшего мнения обо мне, чем то, которого я, в сущности, заслуживаю. Пишу я Вам это не для того, чтобы получить в ответ новые доказательства Вашего высокого мнения обо мне как о человеке. Ради бога, не отвечайте мне на это ничего. Уверяю Вас, дорогой друг мой, что я очень жалкого мнения о себе и что целая пропасть разделяет мой идеал человека от моей собственной особы. К счастью, я не подавлен сознанием своего ничтожества только потому, что природа наделила меня музыкальным дарованием, в которое я верю, в котором я не сомневаюсь, которым я горжусь, хотя бы только оттого, что моя музыка доставляет таким людям, как Вы, утешение и удовольствие.

Я очень расположен беседовать с Вами, но меня парализует мысль, что это письмо не дойдет до Вас. Неприятно адресовать письмо в Интерлакен, когда из письма Вашего я вижу, что 24-го Вы уже оттуда уехали. Отчего Вы не дали мне своего парижского адреса? Где это письмо настигнет Вас? Отчего Вы не сказали мне, какие Ваши ближайшие планы, т. е. где Вы намерены провести сентябрь, октябрь? Впрочем это, вероятно, потому, что Вы сами не решили этого.

На некоторые вопросы Вашего письма я буду отвечать Вам позднее, когда определится Ваше местопребывание.

Я буду Вам писать теперь уже не раньше как из Москвы, где я надеюсь узнать точнее, где Вы будете находиться.

До свиданья, мой друг. Я с большою грустью буду сегодня расставаться с милыми вербовскими обитателями. Вообще мне невесело ехать на север. Будьте здоровы, - это главное. Как жаль, что в Швейцарии Вас преследовала дурная погода.

Ваш П. Чайковский.

188. Мекк - Чайковскому

Париж,

6 сентября 1878 г.

Мой милый, несравненный друг! Прежде всего я скажу о том, о чем мне больше всего хочется говорить: о концерте Русского музыкального общества в Париже. В субботу я была во втором концерте. Зала была полна сверху донизу, аплодировали очень много, но, как видно из отзывов, эта глупая парижская публика ошиблась в ожиданиях. Они думали, что их все время будут потешать трепаком и сереньким козликом, а вдруг встретили серьезную симфоническую, да и еще совсем новую музыку, а известно, как французы тупы в музыкальных прогрессах; им надо полстолетия вбивать их в голову, для того чтобы они вошли во вкус. Я очень жалею, что не была в первом концерте и не видела, как приняли Ваш концерт с Рубинштейном; говорят, очень хорошо. Вообще и во втором концерте царем праздника был Рубинштейн; это и неудивительно.

Посылаю Вам, милый друг мой, несколько вырезок из газет, которые мне попались. Если будут еще, то пришлю также. В этих отзывах мне больше понравилось выражение об Вас: musicien de race [прирожденный музыкант], - хоть это они поняли. Во втором концерте шла Ваша “Буpя”; публика аплодировала ей очень много.

Теперь скажу Вам свое впечатление, мой милый друг. Когда мы вошли в сени, я была в сильном нервном волнении, беспокойстве. Мне так хотелось, чтобы наша русская музыка вообще, а Ваша в особенности, распространялась и оценилась в Европе, что я ощущала страх за впечатление ее в Париже. Первая шла увертюра Рубинштейна к “Иоанну Грозному”. Оркестр и резонанс привели меня в отчаяние, и я с ужасом думала о том, что они сделают с Вашею “Бурею”, этою Бурею, которая первая произвела на меня такое неизгладимое впечатление, так очаровала меня, так дорога мне всячески. Но когда раздались первые ее звуки, я забыла всех и все. В зале царствовала мертвая тишина; казалось, что все притаили дыхание. Когда послышался этот аккорд с задержанием, у меня все нервы задрожали, а дальше... дальше я уже забыла совсем Париж, глупую публику, патриотическое тщеславие и весь мир, - передо мною была только “Буря”, любовь и их невидимый автор, разливающий широкие, роскошные звуки, способные наполнить весь мир, доставить человеку счастие, добро, наслаждение. О, боже мой! я не могу Вам передать, что я чувствую, когда слушаю Ваши сочинения. Я готова душу отдать Вам, Вы обоготворяетесь для меня; все, что может быть самого благородного, чистого, возвышенного, поднимается со дна души. Как я в особенности люблю, когда Вы, после некоторого копирования природы, характеров людей, заговорите от себя, да так красноречиво, так увлекательно, что хотелось бы все слушать, слушать без конца. Такое место есть в “Буре”, которое по программе относится к “Ile enсhantee” [“Волшебный остров”]. Это места, в которых Вы пускаете все скрипки в ход; что за роскошь, что за наслаждение, и как жаль становится, когда это кончается. Я была вне себя, когда кончилась “Буря”, мне хотелось, чтобы играли Четвертую симфонию, мне хотелось Сербского марша, мне хотелось, чтобы только и играли Ваши сочинения. Публика осталась довольна.

В субботу будет третий концерт. Я, вероятно, поеду опять. Но я надеялась, что будут играть нашу симфонию, но, говорят, нет, а будет только играть Барцевич Ваш вальс и серенаду. Вообразите, милый друг мой, что у меня до сих пор нет этого вальса. Я забыла в прошлом письме сказать Вам, что Пахульский переписал все Ваши три браиловские сочинения и послал Вам в Москву, в консерваторию. Получили ли Вы их, друг мой? Смотрели ли Вы также квартиру у меня в доме? Теперь должно быть готово то отделение, которое я Вам предлагаю. А мне все приходится Вас благодарить, мой милый, бесценный друг. Ваше намерение посвятить мне Вашу сюиту чрезвычайно мне приятно и дорого, и я попрошу Вас обозначить его так же, как на нашей симфонии, если Вы сами ничего не имеете против этого. Мне же хочется доставить себе наслаждение видеть эти дорогие слова и думать, что они ко мне относятся. Благодарю Вас, благодарю, мой дорогой, сердечный друг.

В Париже в настоящее время отвратительно. От выставки эти французы совсем ошалели, в Hotel'ях несносно, на выставке невыносимо; нигде ничего не устроено для удобства публики, а дороговизна невообразимая. Я жду только третьего концерта и тогда сейчас вон из Парижа. Письма Ваши, милый друг, адресованные в Interlaken, я все получила, и Вы никогда не беспокойтесь о них: я так устраиваю, чтобы все получить. Как ни скучно мне долго не получать Ваших писем, но теперь на некоторое время не пишите мне, друг мой, потому что я еще не знаю, куда поеду из Парижа, - вероятно, в Женеву, а оттуда или на Lago di Como или в San Remo, куда меня тянет, потому что Вы там были. Во всяком случае, я Вам буду телеграфировать из Парижа, куда мне адресовать. Саша завтра уезжает в Петербург. Мне очень скучно, хотя, с другой стороны, я рада за моих мальчиков, а то им скучно без своих.

Вернусь еще к концерту. Мне говорили, что в Вашей “Буре”, именно, в том аккорде, который меня так восхищает, произошел такой скандал, что трубач настроил свою трубу полутоном ниже. Я не знаю, насколько это справедливо, но аккорд этот меня восхитил. До свидания, милый мой, расхороший. Жму Вам обе руки. Всем сердцем Ваша

Н. ф-Мекк.

Перо у меня ужаснейшее и переменить некогда.

189. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

4 сентября.

1878 г. сентября 4 - 10. Петербург - Москва.

Я уже четвертый день в Петербурге, милый, добрый друг мой. Если я давно не писал Вам, то, боже мой, как часто, как много я обращался к Вам мысленно! Вы и не подозревали, какое ежеминутное, постоянное участие Вы принимали в моей жизни за последние дни. Я сейчас объясню Вам почему.

Неделю тому назад я выехал из Вербовки, и с той минуты в голову мою начала закрадываться и постепенно в ней утверждаться мысль о том, что я утратил теперь всякую способность жить иначе, как в деревне или на чужбине, вообще подальше от прежней сферы деятельности. Я не в состоянии подробно исчислить Вам все случаи, которые послужили к утверждению во мне этой мысли, - пришлось бы исписать целые дести бумаги, - но упомяну о двух, с которых начался строй охвативших меня мыслей, неотступно теперь преследующих меня и днем и ночью. Я выехал из Вербовки в понедельник вечером, ровно неделю тому назад. В Фастове, где нужно долго ждать брестского поезда, я взял в руки газету, в которой нашел статью о Московской консерватории, - статью, полную грязных инсинуаций, клеветы и всякой мерзости, в которой встречается и мое имя, где немножко и мной занимаются. Не могу сказать Вам впечатления, которое эта статья произвела на меня: точно меня по голове обухом ударили! Я - человек, питающий величайшее, непреодолимое отвращение к публичности вообще и к газетной в особенности. Для меня нет ничего ужаснее, ничего страшнее, как быть предметом публичного внимания. Избравши деятельность артистическую, я, разумеется, должен быть готов всегда встретить в газете свое имя, и как это мне ни тяжело, но я не в силах помешать тому, чтобы о моей музыке печатно говорили. К сожалению, газеты не ограничиваются артистической деятельностью человека, - они любят проникать дальше, в частную жизнь человека и касаться интимных сторон его жизни. Делается ли это с сочувствием или с явным намерением вредить, для меня одинаково неприятно быть предметом внимания. Много раз прежде мне случалось терпеть от руки невидимых друзей, изображавших печатно меня как человека, достойного всякого сочувствия, или от руки невидимых врагов, бросавших грязью в мою личность посредством газетной инсинуации, но прежде я в состоянии был терпеливо переносить эти милые услуги, в состоянии был без содрогания принимать и неуместные выражения симпатии к моей личности и ядовитые нападки. Теперь, проведя целый год вдали от центров нашей общественной жизни, я стал невыносимо чувствителен к этого рода проявлению публичности. Между тем, как ни полна лжи и клеветы статья, по поводу которой мне пришлось окунуться в океан общественных дрязг и пошлости, но я не могу в глубине души не сказать, что основная мысль статьи не лишена справедливости. Нельзя не сознаться, что крутой деспотизм Рубинштейна, его ничем не ограниченный произвол не может не встречать протеста. Консерватория делается мало-помалу лакейской. Только тот в ней дышит свободно, кто добровольно стал в положение лакея. Как ни высоко я ставлю многие хорошие стороны энергического характера Рубинштейна, как ни велики его заслуги Москве и русской музыке, но не подлежит сомнению, что он перестал терпеть около себя личностей, осмеливающихся не безусловно подчиняться его каждому слову. Я Вам говорил о той кошке, которая пробежала между нами. Таких кошек еще пробежит много. Нам неловко друг с другом. Рубинштейн видит во мне человека, на которого нельзя кpичать и которому нельзя приказывать, который не изъявляет готовности бесконтрольно и беззаветно внимать каждому слову как непреложной истине. Ну, словом, я глубоко возмущаюсь, когда деспотизм его возбуждает в печати такие нападки, которых он не заслуживает, когда ему приписывают такие низкие, грязные черты и качества, которых в нем нет, но в то же время не могу не согласиться с тем, что мало-помалу он делается чудовищным деспотом и самодуром, беспрестанно нарушающим условия законности. В результате же из всего этого выходит то, что мне тяжело, противно, грустно, скучно гадко вступать снова в свою прежнюю преподавательскую деятельность.

Не успел я несколько оправиться от тяжелого впечатления, произведенного газетной статьей, как случилось одно обстоятельство, снова потрясшее меня до глубины души.

В вагоне, в котором я ехал от Киева до Курска, сидели какие-то господа, из коих один какой-то петербургский музыкант. Разговор шел о разных дрязгах и сплетнях музыкального мира. Наконец коснулись и меня. Говорили не о моей музыке, а обо мне, об моей женитьбе, омоем сумасшествии. Боже мой! до чего я был ошеломлен тем, что мне пришлось слышать. Не буду передавать Вам подробностей. Это целое море бессмыслицы, лжи, несообразностей. Дело не в том, что именно говорили. Мне невыносимо не то, что про меня лгут и говорят небылицы, а то, что мной занимаются, что на меня указывают, что я могу быть предметом не только музыкально-критических обсуждений, но и простых сплетен.

Все мое путешествие от Вербовки до Петербурга было рядом несносных страданий от соприкосновения с людьми мне чуждыми, от встреч и пустых разговоров, от неуместных расспросов и неделикатного выпытывания сведений про мою жизнь и т. д. и т. д.

Меня охватила бесконечная, несказанная, непобедимая потребность убежать и скрыться, уйти от всего этого. Меня охватил также невыразимый страх и ужас в виду предстоящей жизни в Москве. Само собой разумеется, что я тотчас же стал строить планы окончательного разрыва с обществом. По временам находило на меня желание и жажда безусловного покоя, т. е. смерти. Потом это проходило, и снова являлась жажда жить, для того чтобы доделать свое дело, досказать все, что еще недосказано. Но как примирить то и другое, т. е. уберечь себя от соприкосновения с людьми, жить в отдалении от них, но все-таки работать, идти дальше и совершенствоваться?! Я стал делать разные предположения, но об этом я поговорю после. Письмо это я пишу не с тем, чтобы послать Вам его сегодня. Я не знаю, где Вы, мой милый друг. Не решаюсь адресовать в Интерлакен и предпочитаю дождаться точных известий. Я проведу здесь еще несколько дней. Мне очень отрадно было свидание с братом Толей и с моим добрым старичком-отцом. Я устроился здесь так, что никого, кроме них, почти не вижу. До свиданья, друг мой. Буду продолжать письмо это завтра или сегодня вечером.

Вечером.

Путешествие мое сюда было полно неожиданностями. В Киеве я не застал поезда, на котором должен был. продолжать путешествие, и вследствие этого мне пришлось остаться сутки в Киеве. Вечером я был там в опере и слышал очень порядочное представление “Аиды”. В Москве меня встретил на станции сверх всякого чаяния Модест!! Он ездил в Москву по делу Колиной матери, и случилось так счастливо, что мы там съехались. Хотя у меня был билет прямого сообщения в Петербург, но я решился остаться на один день в Москве ради Модеста, а Анатолию послал письмо с одним общим знакомым, ехавшим в Петербург. Я просил передать это письмо брату на петербургской станции, где он должен был меня встретить. Я провел в Москве вечер, ночь и утро и, проводивши Модеста, в два часа отправился в Петербург с почтовым поездом. Я застал по приезде в Петербург Анатолия в ужасном состоянии нервов. Письмо, посланное из Москвы, не дошло до него накануне. Не встретивши меня на станции и не получив от меня по телеграфу никакого объяснения, он вообразил, что со мной случилось что-нибудь ужасное, и провел целый день и ночь в сильнейшей тревоге. Увидевши меня, он так обрадовался, что я насилу успокоил его истерические рыдания. Тем не менее, я нашел его поправившимся, здоровым и бодрым. Вообще натура его - совершеннее подобие моей, т. е. здоровая и крепкая, но снабженная в высшей степени раздражительными и чуткими нервами. Мы поселились с ним в пустой квартире моего старшего брата Николая, уехавшего в деревню, и я решился провести с Толей несколько дней, во-первых, для того, чтобы дождаться пока моя московская квартира, нанятая и устраиваемая Алешей, будет готова, а во-вторых, чтобы несколько оправиться от неприятных впечатлений путешествия и приготовиться к предстоящей жизни в Москве.

Знаете, дорогая моя, чего я боюсь? Я боюсь, что московская жизнь, ощущения которой я уже предвкусил дорогой, что консерватория с ее несимпатичной средой и убийственно раздражающими меня классными занятиями, что приступ мизантропической хандры, которая неминуемо обуяет меня как только я войду в свои обязательные профессорские и иные отношения к людям, - что все это охватит меня с такою силой, которую побороть я не смогу. Не то чтоб это грозило моему здоровью, - оно такое все-таки крепкое, что много может перенести. - Я боюсь апатии, боюсь отвращения к труду, а если последнее случится, то я сделаюсь никуда негодным меланхоликом. Даю Вам слово, что я распускать себя не буду, что я буду бороться. Но Вы мне можете оказать огромную услугу в этой борьбе своими советами и указаниями. Обдумывая свое положение, я беспрестанно прихожу к мысли о Вас, спрашиваю себя: “Что скажет, что посоветует мне Н[адежда] Ф[иларетовна]?”. Ответьте мне, дорогой друг мой, на один вопрос.

Что бы Вы сказали, если б через несколько времени я без шума и незаметно удалился навсегда из консерватории? Что, если бы еще год, еще два года я продолжал бы жить далеко от бывшей арены моей деятельности? Мне до сих пор все казалось, что я как бы обязан ввиду недостаточности людей, способных посвятить себя преподаванию моего предмета, оставаться в консерватории; что как это дело ни антипатично инстинктам моей натуры, но следует приносить себя в жертву. Между тем, в последнее время на меня нашли сомнения насчет этого долга моего. Во-первых, я всегда был и всегда буду дурным преподавателем, хотя бы уже оттого, что я привык на каждого ученика и каждую ученицу смотреть как на заклятых врагов моих, предназначенных для моего мучения и терзания. Во-вторых, не обязан ли я все свое время, все свои силы отдавать тому делу, которое я люблю, которое составляет весь смысл, всю суть моей жизни? Вы, может быть, спросите, где и как я бы устроился, если б мог решиться на оставление своей преподавательской деятельности? В настоящую минуту, когда еще не установились мои отношения к окружающей среде, я не могу с точностью сказать, где бы я хотел основаться прочно и навсегда. Ни в каком случае не в Петербурге и не в Москве. Петербурга я никогда не мог переносить; Москву я люблю с какой-то болью и горечью в сердце. Я люблю ее как место, как стены, даже как климат, но Вы знаете, почему именно Москва всего менее может теперь удовлетворить меня. Я бы хотел жить большую часть года в деревне то у сестры, то в Браилове, если позволите мне-веской и осенью проводить там несколько времени. Я бы хотел также проводить по несколько времени в таких местах, как Сlarens или как Флоренция. Словом, я бы несколько времени вел такую же кочующую жизнь, как в истекшем году. Боже мой! какое бы было раздолье для работы, как я бы был счастлив, наслаждаясь свободой, как бы много и хорошо я стал писать, как бы я был покоен духом вдали от отвратительных дрязг прежней жизни. Наконец, есть еще одно соображение. Только в деревне, только за границей, только будучи свободным переменять по произволу свое местопребывание, я огражден от встреч с личностью, близость которой роковым образом будет всегда смущать и тяготить меня. Я говорю об известной особе, об этом живом памятнике моего безумия, которому суждено отравлять каждую минуту моей жизни, если я не буду от него подальше.

Итак, друг мой, что бы Вы сказали, если б я ушел из консерватории? Я вовсе еще не решился это сделать. Я поеду в Москву и попытаюсь сжиться с нею. Но мне нужно непременно знать, как Вы смотрите на все это. Ни за что в мире я бы не хотел поступить не согласно с Вашим советом и указанием. Пожалуйста, ответьте на этот вопрос.

7 сентября.

Петербург производит в настоящее время самое давящее, тоскливое действие на душу. Во-первых, погода ужасная: туман, бесконечный дождь, сырость. Во-вторых, встречаемые на каждом шагу казачьи разъезды, напоминающие осадное положение; в-третьих, возвращающиеся после позорного мира войска, - все это раздражает и наводит тоску. Мы переживаем ужасное время, и когда начинаешь вдумываться в происходящее, то страшно делается.С одной стороны, совершенно оторопевшее правительство, до того потерявшееся, что Аксаков ссылается за смелое, правдивое слово, с другой стороны - насчастная, сумасшедшая молодежь, целыми тысячами без суда ссылаемая туда, куда ворон костей не заносил, а среди этих двух крайностей равнодушная ко всему, погрязшая в эгоистические интересы масса, без всякого протеста смотрящая на то и на другое. Счастье тому, кто может скрываться от созерцания этой грустной картины в мире искусства! К сожалению, в настоящую минуту я не имею возможности посредством работы забыться и скрыться. Несмотря на общество брата, отца, мне здесь невесело, непривольно, грустно. Во-первых, по поводу происходящих теперь в Париже русских концертов про меня часто пишут в газетах, про меня говорят, а я более чем когда-либо охвачен страхом публичности. Мне все хочется от кого-то и куда-то спрятаться, убежать. Во-вторых, я решительно не могу ни с кем из посторонних видеться и встречаться без душевного терзания, а так как в Петербурге масса людей, меня знающих, то, чтобы избегать встреч, я днем скрываюсь, а вечером решительно избегаю публичных сборищ. Таким образом, жизнь моя похожа на жизнь скрывающегося преступника. Ужасным я стал мизантропом, друг мой. Мне кажется, что я совсем потерял способность жить с людьми. Впрочем, Вы понимаете это лучше, чем кто-либо. Были ли Вы в русских концертах? Я не могу добиться правды: по одним газетным известиям мои сочинения имели большой успех, по другим - никакого. По поводу всего, что пишется в здешних газетах об этих концертах, я без удивления, но не без горечи вижу, как много у меня недоброжелателей. Не странная ли это вещь? Я никогда не занимался интригами, я всегда старался держаться в стороне от партий, я могу с уверенностью сказать, что никогда не делал сознательного зла никому в мире, и, между тем, у меня есть враги, радующиеся моим неудачам, умаляющие и отравляющие всякий мой успех. Есть минуты, когда мне не только хочется жить вдалеке и в стороне, но когда мне хочется даже перестать писать, вообще чем бы то ни было принимать участие в общественной деятельности. Разумеется, ощущение это временное. Стоит мне попасть в среду, где я огражден от столкновений с людьми мне чуждыми, и я буду работать. Но я опять заговорил о себе. Мне грустно, что я не имею об Вас известий. Виноват в этом я сам. Мне следовало в Москве распорядиться о призылке сюда всех писем, которые придут за это время в Москву. Теперь уже поздно. Послезавтра я еду в Москву и, без сомнения, найду там если не письмо, то телеграмму Вашу. Письмо это, которое грозит быть очень длинным, я Вам отошлю уже из Москвы, когда узнаю Ваш новый адрес. Здоровы ли Вы? Как Вы решили провести зиму?

9 сентября.

Сегодня я уезжаю в Москву. Третьего дня я провел вечер у Давыдова, здешнего директора консерватории, и вынес очень приятное впечатление. Это единственный дом в Петербурге(кроме отцовского), в котором я чувствую себя в симпатичной и родственной сфере. Одно только неприятно: я должен был выслушать целую серию всякого рода сплетен из музыкального мира. Между прочим, между Ник. Рубинштейном и Давыдовым летом произошла крупная ссора, вследствие которой они разошлись навсегда. В ссоре этой Н[иколай] Гр[игорьевич] является, как всегда, самодуром, создающим себе без всякой надобности врагов. А сколько их у него теперь! В здешних газетах по поводу парижских концертов на него пишутся (особенно в “Новом времени”) громоносные статьи. Досаднее всего то, что из-за невыгодных качеств его характера забывают его несомненные и замечательные достоинства. Бедный Ник[олай] Григ[орьевич], он и не подозревает, до чего его здесь не любят и как все радуются, когда какой-нибудь пошлый борзописец бросит в него грязью! Если Вы хотите, я Вам расскажу о предложениях, которые мне делают уже давно и которые теперь возобновляют с большой настойчивостью. Я теперь отказался от них так же решительно, как отказывался прежде. Интересно это обстоятельство оттого, что оно ярко обрисовывает характер отношений Рубинштейна ко мне и мое положение как профессора в Московской консерватории.

Оставляю следующую страничку, чтобы докончить письмо уже в Москве, где я надеюсь найти от Вас известия. Меня очень беспокоит, что Вы, вероятно, удивляетесь моему непривычному молчанию. Утешаюсь тем, что, получив обстоятельные сведения о Вашем местопребывании, я буду телеграфировать Вам завтра из Москвы. А пока до свиданья, мой милый, мой дорогой друг. Много, много и часто, очень часто я о Вас думаю.

Москва, 10 сентября.

Только что приехал в Москву и получил Ваше письмо. До чего Вы добры, заботливы, мой лучший, бесценный друг! Благодарю Вас тысячу раз за предложение поселиться на время у Вас. Но по многим причинам я не воспользуюсь им. К тому же, квартира моя готова, и Алеша устроил ее очень мило. Живу я на Знаменке, против Александровского училища, дом Сергеева, кв. № 13.

Я въехал в Москву с одним очень твердым убеждением: уехать от сюда как можно скорее. Свидание с Давыдовым (директором консерватории в Петербурге) еще более укрепило во мне мысль не оставаться здесь. Я объясню Вам в следующем письме почему.

Посылаю это письмо в Париж на poste r estante. Надеюсь, что оно Вас застанет там.

До свиданья, милый, чудный, добрый друг. Буду с нетерпением ожидать Вашего ответа на мой вопрос.

Ваш П. Чайковский.

190. Чайковский - Мекк

Москва,

10 сентября 1878 г.

Тотчас по получении телеграммы о Вашем отъезде в San Remo.

Сегодня утром я приехал в Москву, где меня ожидало письмо Ваше, милый друг мой. Я вам на него вкратце ответил в большом моем письме, начатом в Петербурге и сегодня оконченном. Так как из письма Вашего я не мог заключить с достоверностью, куда следует адресовать, то послал его в Париж, в той надежде, что в случае отъезда Вы распорядитесь, куда парижской почте препровождать письма на Ваше имя. Кроме того, я телеграфировал Вам тоже на poste restante. В случае если Вы позабыли сделать по почте распоряжение, то потрудитесь, дорогая моя, написать в Париж о доставке Вам моего, письма. Это для меня весьма важно, ибо, кроме простого желания, чтобы письма не пропадали, в моем последнем письме к Вам я прошу Вас ответить на один очень существенный вопрос, состоящий в следующем.

Я приехал в Москву с отвращением, с тоской и с неудержимым, непобедимым желанием отсюда вырваться на свободу. Я хочу начать хлопоты и предпринять меры к мирному, тихому, но вечному разрыву с консерваторией, к которой не питаю ничего, кроме того чувства, какое узник питает к своей темнице. Все это очень нелепо, очень легкомысленно. Зачем было обещаться приехать и занять прежнее положение? Зачем было не обдумать раньше, что после всего случившегося я н e могу жить в Москве, не могу ни одного часа чувствовать себя здесь иначе, как несчастным?

И тем не менее я решился. Но прежде чем я начну предпринимать меры, мне нужно знать, что Вы на это скажете, что посоветуете. Я знаю, что Вы не захотите стеснять мою свободу и что средства свободной жизни, которые Вы мне даете, останутся при мне и где бы я ни был. Но мне хочется знать Ваше мнение, и не стесняйтесь, ради бога, мне его высказать. Если Вы скажете, что все-таки нужно остаться, я, разумеется, останусь и поборю в себе, может быть, безумную, но страстную, бесконечную жажду свободы.

Завтра напишу Вам поподробнее.

Ваш П. Чайковский.

191. Чайковский - Мекк

1878 г. сентября 13. Москва.

Москва,

12 сентября 1878 г.

2 часа ночи.

Мне не спится, и я принимаюсь беседовать с Вами, бесценный, милый друг. Сейчас от меня вышли люди (Ларош и Кашкин), общество которых когда-то было мне приятно. Отчего я скучал сегодня с ними до того, что даже не имел силы скрыть этого, и они оба несколько разделали замечания в этом смысле? Отчего три дня, проведенные мною здесь, кажутся мне тремя длинными, бесконечными годами? Отчего мне все здесь тошно, гадко, постыло? Отчего вчера и сегодня я выбегал из консерватории как ошеломленный или как человек, которому пришлось несколько времени прожить без воздуха и света, счастливый, что он может, наконец, насладиться и тем и другим? Отчего вообще то, что прежде казалось мне хотя очень скучным, ненормальным и неизбежным, теперь представляется невыносимым и невозможным?

Не оттого ли, что “там хорошо, где нас нет”? Однакож был же я безусловно счастлив в Браилове, было же много хороших минут в Вербовке, чувствовал же я себя привольно и весело во Флоренции и Швейцарии? Даже Петербург, который был мне всегда ненавистен, теперь сравнительно представляется мне очень соблазнительным; все-таки там живут люди, которых я в самом деле люблю, близость которых согревает меня. Я не могу не прийти к тому убеждению, что нужно бежать отсюда. Вся моя внутренняя жизнь сосредоточилась теперь в одной мысли, в одном чувстве: уехать отсюда во что бы то ни стало. Какая-то пропасть образовалась между моим прошедшим и будущим, и я должен или перешагнуть ее или провалиться в омуте тоски, скуки, отвращения к жизни.

Я хотел рассказать Вам о моем разговоре с Давыдовым. Не буду вдаваться в подробности. Сущность в том, что здесь я должен был до сих пор иметь не менее двадцати шести, двадцати семи часов в неделю, что начальству нашей консерватории никогда не приходило в голову, во внимание к моим композиторским трудам, уберечь меня от утомления и дать мне возможность посвящать больше времени любимому труду. Оно никогда не выделяло меня из сонмища других преподавателей. Давыдов со слезами на глазах говорил мне, что если б я решился перейти в Петербург, я бы имел только четыре часа и получал бы почти вдвое больше вознаграждения. Он бы устроил мне класс высшей теории, т. е. свободного сочинения, и даже не требовал бы, чтобы я давал эти четыре часа в стенах консерватории. Я бы мог их давать дома. Он не хотел верить, что я до сих пор, в течение двенадцати лет, занимался преподаванием гармонии и был обязан двадцать шесть, двадцать семь часов в неделю отдавать консерватории. Косвенные предложения перейти из Москвы в Петербург мне делали неоднократно прежде. В первый раз было сделано прямое предложение. Разговор этот произвел на меня большое впечатление. Перемена службы меня мало соблазняет. Как ни выгодны сравнительно условия, предлагаемые Давыдовым, но они все-таки не дают мне свободы. Да наконец, я ни за что не решился бы из-за большей платы за меньший труд дать переманить себя и нанести чувствительное огорчение Рубинштейну, сделаться врагом его на всю жизнь. С другой же стороны, разговор с Давыдовым на многое открыл мне глаза и содействовал к укреплению во мне твердого намерения бросить антипатичную деятельность в городе, где жизнь стала для меня немыслима. Вы можете себе представить, как мне приятно теперь четыре часа сряду (как сегодня) преподавать законы сочетания трезвучий сорока девицам, ничего не понимающим и не хотящим понимать, когда я знаю, что в другой консерватории я бы имел дело только с двумя или тремя талантливыми учениками, дошедшими до высшего класса, и посвящал бы на это всего четыре часа в неделю.

Много по этому поводу я бы мог припомнить и рассказать, но это было бы и длинно и скучно. Скажу одно. Хотя в тайне души я всегда несколько страдал от мысли, что московская дирекция никогда не хотела ни на одну линию выделить меня из общего состава преподавателей, но только теперь я понял, до какой степени мало здесь заботились о поощрении меня к композиторской деятельности.

Я ни слова не скажу обо всем этом Рубинштейну. Во-первых, это поведет только к недоразумениям между ним и Давыдовым. Во-вторых, это оскорбит его амбицию считать себя всеобщим благодетелем. В-третьих, незачем, решившись во всяком случае бежать отсюда, отравлять и без того уже несколько отравленные наши отношения. В-четвертых, бедному Рубинштейну до такой степени теперь достается от газетных фельетонов, ополчившихся на него с невероятною злобою, что мне его жаль {он очень чувствителен к газетным отзывам). В-пятых, я и в самом деле многим обязан ему как энергическому пропагандисту моих сочинений и очень бы не желал расстаться с ним иначе, как дружески. Резюме из всего этого то, что мне одинаково невозможно и оставаться здесь и переходить в Петербург. Остается одно: без огласки, без шума отказаться от профессорской обязанности и сделаться если не навсегда, то хоть еще на два, на три года свободным, как птица. Боже мой! неужели это счастье возможно! Неужели скоро может наступить эта блаженная, чудная минута! С большим нетерпением, с сердечным трепетом буду я ожидать, что Вы скажете на это. Мне так бы хотелось живо, правдиво, убедительно доказывать Вам основательность моего решения уехать из Москвы, я так боюсь, что Вам оно не понравится, но вместе с тем чувствую, что и это стремление убедить Вас и этот страх излишни. Вы с полуслова, по одному намеку умеете читать в моем сердце. Мне кажется, что Вы одобрите меня. Боже мой, как я нескладно и глупо пишу сегодня ! У меня сильно раздражены нервы. Мне хочется сказать Вам так много, а слов не хватает. Ах, друг мой, дорогая, милая моя, как мне хочется куда-нибудь подальше отсюда, как здесь все противно и скучно! О работе теперь и думать нечего. Пока я окончательно не приду к какому-нибудь решению, пока я не буду иметь возможности назначить срок своего отъезда и считать дни и часы, оставшиеся до счастливой минуты, я не успокоюсь.

13 сентября, пополудни.

Итак, Вы в Сан-Ремо! Мне очень приятно воображать Вас среди столь знакомой местности. Напишите мне, дорогая моя, в каком отеле Вы остановились, как Вам понравилось вообще это место. Позвольте Вам рекомендовать две прогулки: 1) в Colo (кажется, так), маленький городок в горах, с замечательной картинной галереей, и 2) Faggiа, очень милое местечко. Мне кажется, что Вы должны сильно страдать от неумеренной жары. Я не сохранил особенно приятного воспоминания о San Remo, хотя жить там все-таки было покойной приятно благодаря моим милым сожителям.

Вчера получил я письмо Ваше из Парижа. Благодарю Вас, друг мой, за сочувственные, теплые слова Ваши по поводу “Буpи”. Вы не можете себе представить, какое благодетельное действие имеют на меня подобные отзывы в устах таких людей, как Вы, и если бы Вы знали, как редко мне приходится их слышать! Я так счастлив, что моя музыка увлекает и трогает Вас. Никто и никогда не говорил Мне того, что Вы мне часто говорите о моей музыке. Теперь, что бы я ни писал, я всегда имею Вас в виду и заранее представляю себе, что Вас затронет, к чему Вы отнесетесь хладнокровнее. Какой-то знаменитый актер говорил, что он всегда из всей публики выбирает одно симпатичное лицо и играет для него. Я пишу для Вас.

Сейчас я должен был провести три часа у Фитценгагена, добродушного и любящего меня, но скучного и мелочного немца. Каждый день мне приходится насиловать себя, говорить и даже посещать людей или скучных или несимпатичных. Что делать, с волками жить - по-волчьи выть... но чего все это мне стоит! До свиданья.

Ваш П. Чайковский

Пьесы скрипичные я получил. Спасибо Вам и Пахульскому.

192. Чайковский - Мекк

Москва,

19 сентября 1878 г.

Милый друг мой! Прошла уже неделя моего пребывания здесь. Она показалась мне вечностью. Образ жизни моей совершенно небывалый. Я ощущаю постоянное желание от кого-то и куда-то спрятаться. Дни были очень хорошие. В назначенные часы я являлся в консерваторию, проходил прямо в класс, высиживал свое время и потом как стрела бросался к извозчику и ехал куда-нибудь за город: или в Нескучный сад, или в Кунцево, или в Сокольники. Только там я находил успокоение. Я очень благодарен москвичам за то, что они чужды наслаждениям природою. Во всех этих местах я находил полное уединение, особенно в Кунцеве, где однажды я пробыл с десяти часов утра до шести часов вечера, не встретив в чудных аллеях парка ни одной живой души. По вечерам я запирался дома или бродил по отдаленным закоулкам Замосковоречья, предавался самым грустным размышлениям. Хуже всего то, что я решительно не в состоянии работать, и поэтому мне приходится убивать время. А как его убить! Да и жалко видеть, как часы улетают один за другим без пользы для меня, без смысла. Не буду Вам рассказывать всех трагикомических эпизодов моего убегания от людей. А было несколько очень курьезных случаев. Я, например, три дня сряду слышал из своей спальни, как певец Кор-сов, очень антипатичный человек, ругал моего Алексея и меня самого за то, что получал на вопрос: “Дома Петр Ильич?” ответ: “Дома нет”. Наконец мы с ним встретились. Оказалось, что ему нужно, чтоб я написал сейчас же вставную арию для его роли. Я отвечаю, что мне некогда, что я не расположен, что ничего хорошего написать не могу. “Так что ж, - возражает он, - коли Вы напишете дурно, я заставлю Вас переделывать до тех пор, пока не выйдет хорошо”. Если б не было уголовных законов, я, кажется, в состоянии был бы нанять какого-нибудь bravo [подкупленного убийцу], который из-за угла убил бы этого нахала. А сколько подобных ему!

В консерватории я чувствую себя гостем; все там происходящее стало мне чуждо. Я даже перестал, как прежде, кипятиться и горячиться и отношусь с тупым отвращением ко всему тому, что прежде так болезненно раздражало меня. Я чувствую, что все это не надолго, что так продолжаться не может, что я из Москвы уеду. Скажу Вам откровенно, что если б не эта мысль, если б не уверенность, что так или иначе, но скоро я буду свободен, то осталось бы одно: неумеренно и более часто, чем бы следовало, прибегать к крепким напиткам.

Ах, друг мой, если бы Вы знали, как мне тяжело и совестно наводить на Вас уныние своими жалобами, своим недовольством жизнью! Вы так много делаете для моего счастья, для моего спокойствия, а я все жалуюсь, все не могу найти ни прочного счастья, ни постоянного спокойствия, для того чтобы постоянно работать. И к чему было ехать сюда! Как я не предвидел всего этого? К чему было устраиваться здесь, не убедившись предварительно, могу ли я дышать московской атмосферой? Увы! оказалось, что не могу.

Я все собираюсь сходить в Ваш дом на Рождественском бульваре, но представьте, что у меня до сих пор не хватало решимости. Боюсь, что Вы не поверите этому, но я Вам скажу, что я до сих пор ни разу не был в той части города дальше консерватории. Я исключительно ограничился своей улицей и Замоскворечьем. Страх встреч обратился в какую-то манию. И в самом деле, я не что иное, как маньак.

Сейчас я получил Вашу депешу. Буду с величайшим нетерпением ждать Вашего письма. Потрудитесь, друг мой, все Ваши письма адресовать ко мне на квартиру: Знаменка, против Александровского военного училища, дом Сергеева.

Через несколько дней приедет Рубинштейн. По прочтении Вашего письма я тотчас же составлю план действий и начну приводить его в Исполнение.

До свиданья, дорогой, милый друг. Телеграмма Ваша совершила значительное просветление в моей душе. Всякая весточка от Вас приносит мне бодрость, силу, надежду.

Ваш П. Чайковский.

193. Мекк - Чайковскому

1878 г. сентября 20. Сан-Ремо.

Вчера я получила пересланное мне из Парижа Ваше письмо, дорогой мой, несравненный друг, и спешу отвечать Вам на Ваш вопрос, что я буду чрезвычайно рада, если Вы оставите консерваторию, потому что я давно уже нахожу величайшим абсурдом, чтобы Вы с Вашим умом, развитием, образованием, талантом находились в зависимости от грубого произвола и деспотизма человека, во всех отношениях низшего от Вас; это противоестественно, нелогично. Я не позволяла себе давать Вам никаких советов по предмету Ваших занятий в консерватории, но искренно желаю, чтобы Вы бросили место, соединенное с подчинением нашему общему другу. Что касается пользы, которую Вы принесли бы грядущим поколениям Вашим преподаванием, то я нахожу, что Вы гораздо больше приносите им ее Вашими сочинениями, а не зачеркиваниями квинт и октав. Для этого есть много таких, которые ни для чего другого не годны, Вы же оставляете в искусстве такие памятники, которые будут служить наилучшим руководством, образцом для учащегося юношества. Одним словом, мне-то вполне симпатично и соответственно моим взглядам и всей моей жизни тот акт, чтобы бросить то положение, которое несообразно с достоинством и способностями человека. Поэтому я вполне благословляю Вас на этот шаг, мой дорогой друг, и надеюсь, что Вы не пожалеете о нем.

Вот и я в Сан-Ремо. Как это странно: полгода назад Вы писали мне из Сан-Ремо в Москву, а теперь я пишу Вам оттуда и туда же. Но только я ошиблась в своем представлении Сан-Ремо. Он не нравится мне. Здесь так тесно, природа такая сухая, камни такие белые, что глазам трудно, некуда ни пойти, ни поехать, море не только не имеет ни прилива, ни отлива, но даже волн так мало, что его можно принять за Женевское озеро. Так что я переменила намерение нанять здесь виллу и долго прожить, а пробуду от двух до двух с половиной недель и тогда, вероятно, все-таки на Соmо; там гораздо лучше. Здесь я ездила специально к Pension Joly, чтобы видеть то место, где жил дорогой мне человек, где родилось столько [пропуск в копии] музыки. Я обошла весь Hotel кругом, но чувствовала, что Вас в нем нет, потому что мое сердце было далеко, около Вас.

Когда я много раз думала о том, что Вам бы следовало бросить консерваторию, то именно так и распределяла Вашу жизнь, чтобы часть времени Вам быть в деревне, в России, а другую часть за границею, и я очень радуюсь, что и в этом сошлись наши мысли. Я, вероятно, проведу зиму за границею. Приезжайте куда-нибудь поближе, мой милый друг, - как бы я была рада. Приезжайте на Lago di Como, там ужасно хорошо и есть много мест, кроме Bellagio, по берегу озера. Как было бы славно, если бы мы жили на расстоянии одной или двух верст или на двух берегах озера.

Здесь мы устроились в Hotel'e великолепно. Я имею отделение в три комнаты, Юля в две, Соня и Милочка также две, Макс и Миша со своим французом три, так что только один Пахульский имеет одну комнату, ну, да ему довольно. [Пропуск в копии] то урок музыки Соне он дает в других комнатах. Ах, кстати, друг мой, Пахульский переписал и послал Вам в Москву, в консерваторию, Ваши браиловские сочинения; получили ли Вы их? Он послал еще из Интерлакена.

Я еще не принималась за музыку, но, вероятно, сегодня уже начну с Вашего скрипичного концерта и маленьких браиловских пьес. В Браилове и Женеве Пахульский очень усердно учил Ваш концерт, но за это время в переездах отстал в музыке. Как-нибудь в своем письме расскажу Вам и по поводу его подвига доброго сердца Ник[олая] Григорьевича].

Я была и в третьем русском концерте в Париже. Зала опять была полная. Из Ваших сочинений, друг мой, как Вы и увидите из программы, исполнялись Барцевичем серенада и вальс, и публика очень много аплодировала. Вообще для Парижа я скажу, что Ваши сочинения были весьма хорошо приняты публикою, а что, по-моему, главное - обратили на себя большое внимание музыкантов. Это несомненно, и это меня очень радует. Ваша серенада меня всегда приводит в восторг, а вальс я слышала в первый раз. Это красивое, блестящее, эффектное произведение. Барцевич исполнил очень хорошо, как и следовало ожидать от такого способного мальчика. Посылаю Вам,, друг мой, еще рецензии из “Gazette Musicale” и программу третьего концерта. Музыкальный магазин “Durand” обещал мне прислать статьи и о третьем концерте, но еще не прислал. У меня здесь абонированы два пианино, очень недурные.

Сегодня моя мелкая публика начинает свои уроки. Жаль их, а делать нечего. Саша (Беннингсен) доехала благополучно до Петербурга; я рада за старших мальчиков. А мой бедный Володя недавно был болен возвратною горячкою и теперь для восстановления сил поехал в Ялту. Это и для его жены полезно, потому что у нее грудь слабая. В Париже я виделась со своею старшею дочерью Лизою, которая замужем за Иолшиным. Они два года уже живут за границею. У них есть мальчик, очень слабенький, но очень миленький и развитой.

В Париже я измучилась. Там теперь такой шум, такой хаос и такой бессовестный грабеж, что я все время возмущалась и рада была, когда вырвалась оттуда. Мой адрес в San Remo; Hotel Victoria.

Теперь здесь совсем пусто. Так как зимний сезон начинается только с 1 октября (н. с.), то еще никого и нет, и благодаря этому я и могла так хорошо устроиться.

Я очень радуюсь, мой милый друг, что Вы хорошо устроились с квартирою в Москве, но мне очень жаль, что Вы не взяли ее у меня. Но уж если не хотите жить у меня в доме, то мне бы очень хотелоcь, чтобы Вы, по крайней мера, сходили ко мне в дом ради прогулки и посмотрели бы его весь, весь. Мне бы очень хотелось, чтобы Вы имели понятие и о моем московском жилье, и если пойдете, мой милый друг, то обратите внимание на те комнаты, которые приготовлены для Вас, это очень миленький уголок. Вы бы никого не увидели в доме, потому что туда дано приказание Ивану Васильеву, чтобы в то время никого не впускали и никто бы Вас не сопровождал. Так что я была бы рада, если бы Вы там посидели, покурили, посмотрели картины, поиграли на, роялях. Там у меня есть два Erards в зале, один Бехштейн и один премилый Steinway. Соберитесь, мой дорогой, и прогуляйтесь.

Погода здесь очень жаркая, это великое достоинство Сан-Ремо: в тени 18° по Реомюру, на солнце 29°. Я наслаждаюсь, но зато москиты меня замучивают, не дают мне ночи спать, и в особенности они нападают на меня, Юлю и -Милочку; мы совсем пестрые от их укусов. Вчера мы ездили кататься в Бордигеро. Это городок и железнодорожная станция. Высокое место над морем. Вообще прогулок здесь мало.

Вы меня ужасно огорчили известием, что Аксаков сослан. Я нигде этого не читала и не слыхала; за что же? А что касается той молодежи, которую теперь ссылают, то этих мне не жаль. Им мы обязаны тем тяжелым положением нашей родины, при котором не хочется и вернуться на нее. Это лентяи, проповедующие коммуну под фирмою социализма. Я не люблю их.

Я, вероятно, до декабря пробуду в Италии, а в декабре к нашим праздникам предполагаю поехать в Вену, чтобы моим из Петербурга было ближе приехать ко мне на праздники.

До свидания, дорогой мой, бесподобный друг. Жму Вам руку. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

194. Мекк - Чайковскому

Сан-Ремо,

20 сентября [1878 г.]

Утро.

Только что я окончила свое письмо к Вам, как мне подали Ваше от 12 сентября. Предложение Давыдова Вам меня чрезвычайно радует, мой дорогой Петр Ильич, потому что я вижу из него,что есть люди, которые умеют ценить Вас. Но я также нахожу, что принять его не следует, тем более, что нет риска потерять выгодное условие. Я совершенно убеждена, что Вы можете получить их всегда и во всей Европе, но Вам как композитору с такою богатою фантазией необходима полная свобода и достаточно времени для отдыха. Вы совершенно верно сказали, милый друг, что я с полуслова понимаю то, что Вы чувствуете. Я скажу Вам даже больше этого, - что я поняла Ваше настоящее положение и необходимость перемены его раньше, чем Вы сами это почувствовали. Я давно хочу, чтобы Вы были вполне свободны.

Что Рубинштейн вернулся в Москву? Когда я уехала из Парижа, то слышала, что предполагался и четвертый концерт Русского музыкального общества. Как жаль, что в этих концертах не участвовала Лавровская, - музыка Глинки имела очень неудовлетворительных толковательниц в г-жах Белохи и Велинской.

А я и в Париже не могла достать Вашего скрипичного вальса. Вообще у Брандуса почти ничего нет из Ваших сочинений, а больше гораздо я нашла у Durand, y которого я обыкновенно покупаю ноты. По Вашей рекомендации, друг мой, мы сегодня собираемся съездить в Taggia, a на днях и в Colo. От жары я не страдаю никогда, напротив, я все ищу тепла на свете, а вот от москитов страдаю ужасно. Я поджидаю ответа на мою телеграмму о том, куда адресовать lettre chargee, но так как его до сих пор нет, то я посылаю одно письмо, а по получении ответа пошлю только paquet charge. До свидания, мой дорогой, милый друг. Приезжайте на Como, - как будет хорошо!

Ваша Н. ф.-Мекк.

195. Мекк - Чайковскому

Сан-Ремо,

22 сентября 1878 г.

Ждала, ждала от Вас ответа на мою телеграмму с вопросом, куда адресовать lettre chargee, но до сих пор не дождалась. Думаю, что она не дошла до Вас, и не хочу терять времени на повторение вопроса, поэтому посылаю прямо lettre chargee в Москву. Надеюсь, что оно найдет Вас еще в Москве, тем более, что, пожалуй, Рубинштейн еще не вернулся из Парижа, так как был и четвертый концерт.

Сейчас мне прислал Durand из Парижа газету с отчетом, о третьем русском концерте, который и посылаю Вам здесь, мой милый Друг. Насчет г-жи Белохи Вы не верьте этому отзыву. Эта певица вот какая: голос у нее очень приятный по тембру, contralto, но очень малый; музыкальное исполнение хорошо, но выражения никакого, холодно и вяло поет до несносности, а для арии Рогнеды, при шумной оркестровке Серова, у нее совсем уже не хватало силы. Я надеюсь получить от Durand отчет и о четвертом концерте. Мне почему-то кажется, что в нем играли нашу симфонию; если это так, то мне будет ужасно досадно, что я не была. Отчего Рубинштейн не дал спеть ни одного из Ваших романсов? Как они хороши. Вчера я играла Ваши браиловские пьесы, - что за прелесть! Что наша симфония печатается? Здесь продолжает стоять летняя жара, начинают прибывать путешественники в Hotel; это очень скучно. До сих пор мы были одни, так как осенний сезон начинается только с 1 октября нового стиля. Третьего дня мы ездили в Taggia; это очень интересный город. Мы там гуляли, были в Cathedrale, обошли все кругом и вернулись домой. Я довольна своею жизнью здесь: удобно, покойно, тихо, в особенности после этого гадкого Парижа. Приезжайте на Соmо, дорогой мой. Вы увидите, что там очень хорошо. Там-то можно сочинять хорошие вещи. Нельзя представить себе лучших условий климата и природы, как там. До свидания, бесценный мой Петр Ильич. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

196. Чайковский - Мекк

Москва,

24 сентября [1878 г.]

Милый, дорогой мой друг! Я все ждал вашего письма, чтобы, сообразовавшись с Вашими советами, принять какое-нибудь положительное решение. Но письмо Ваше все еще не дошло до меня, хотя я и знаю, что, судя по Вашей первой телеграмме, оно должно быть близко. Между тем, произошли обстоятельства, о которых мне хочется рассказать вам сейчас же. На этой неделе приехал Рубинштейн. Я очень обрадовался его приезду, так как мне хотелось поскорее начать подготовления его к принятию известия о предстоящей моей отставке. Ему был устроен в консерватории торжественный прием, и в тот же день был дан обед в Эрмитаже, на котором и я присутствовал. Рубинштейн в ответ на первый тост, провозглашенный в его честь, сказал спич, смысл которого тот, что он особенно осчастливлен успехом моих сочинений в его концертах, что я - высокодаровитый композитор, что консерватория должна почитать себя счастливою, обладая такою знаменитостью, и т. д. все в том же роде. Речь окончилась тостом и овацией моей персоне. Нечего Вам говорить, как неприятно подействовала на меня эта речь и эти овации. Я почувствовал, что удрученному игом благодарности за сделанную честь мне будет неловко тотчас после всего этого заговорить с Рубинштейном о моих планах уехать отсюда. Я возвратился домой в совершенном отчаянии. Мне казалось, что после несомненных услуг, оказанных мне Рубинштейном в Париже, после устроенной им на обеде овации, с моей стороны будет черной неблагодарностью нанести ему чувствительную неприятность перспективой близкого моего удаления из консерватории.

На другой день однако ж случилось так, что я высказался ему почти вполне. Он попросил у меня позволения интимно побеседовать. Я согласился. Беседа началась вопросом: почему я так мрачен, как я себя чувствую, что делаю? Само собой разумеется, что я не мог отвечать ему ложью и вводить в заблуждение. В сильнейшем волнении я ему высказал, до чего моя теперешняя жизнь невыносима, до какой степени меня безраздельно охватила мизантропическая мания, и предварил его, что во всяком случае долго здесь не останусь.

Представьте себе мое удивление! Я воображал, что Н[иколай] Гр[игорьевич] сокрушится, рассердится, станет меня уверять, что для моего счастья мне лучше оставаться. Ничуть не бывало. Рубинштейн выслушал все это с улыбкой человека, внимающего речам капризного и взбалмошного ребенка, и не выразил особенно сожаления. Он сказал только, что, лишившись моего имени, консерватория утратит много престижа, как бы намекая этим, что, в сущности, от моего удаления польза учеников нисколько не пострадает. Положим, что он совершенно прав и что я действительно очень плохой, раздражительный и неумелый учитель, но все-таки я ожидал большего упорства удержать меня при консерватории. Вы поймете, друг мой, до чего мне приятно было увидеть, что мое предстоящее удаление не особенно сердит и огорчает Рубинштейна. Не стану углубляться в причины этого равнодушия, тем более для меня непонятного, что накануне в его речи я как бы прочел убедительную с его стороны просьбу оставаться. Как бы то ни было, но у меня гора с плеч свалилась. Я ожидал бурных неприятных сцен, оказывается, что все кончится очень мирно и тихо. Я не назначил покамест срока отъезда и вообще не сказал ему ничего решительного, но предварил, что ему нужно подумать о том, кто меня заменит, в случае если я исчезну. При этом я предложил ему одного очень талантливого петербургского теоретика, Бepнгарда. Но от него он решительно отказывается, так как Бернгард учился в Петербургской консерватории, с которой он не желает иметь ничего общего. Мы расстались совершенно дружески. Сегодня я с ним виделся и с удовольствием заметил, что он продолжает быть, как был в день приезда, веселым и нимало не огорченным. Не думает ли он, что я блажу (как он выражался про меня в прошлом году) и что эта блажь пройдет?

Увы! если так, то он сильно ошибается. С каждым часом, с каждой минутой я все более и более убеждаюсь, что блажь никогда не пройдет. Всего хуже то, что я решительно не могу здесь заниматься, а без этого жизнь теряет для меня всякий смысл. Бывают минуты ужасно тяжелые. К счастью, теперь, когда Рубинштейн уже извещен, я могу быть покойнее. Чтобы окончательно успокоиться, насколько это будет возможно, пока я здесь останусь, мне нужно только получить Ваше письмо. Я заранее чувствую, что Вы не станете советовать мне идти наперекор своей натуре. Но, тем не менее, мне нужно Ваше письмо как нравственная поддержка, с которой я все могу вытерпеть. Во всяком случае, впрочем, я никогда не сделаю чего-нибудь несогласного с Вашим советом и указанием.

Известная особа изобрела новую тактику напоминать о себе. Она очень добросовестно исполняет поставленное мною условие субсидии: или переехать в другой город или устроить так, чтоб я никогда ее не видел. В настоящую минуту я даже не знаю, здесь она или куда-нибудь переехала. Но зато мать ее бомбардирует меня письмами с изъявлениями нежнейшей любви, с приглашениями навещать ее и даже с просьбой быть посаженным отцом на свадьбе ее младшей дочери, говоря, что мое благословение принесет ей счастье (!!!!). Она уговаривает меня также в одном письме жить с известной особой и обещает мне полное счастье. Ах, боже мой, как хорошо быть вдалеке от всего этого. До свиданья, мой добрый, дорогой друг.

П. Чайковский.

Вчера получил Вашу вторую телеграмму. Спасибо Вам, дорогая моя.

197. Чайковский - Мекк

Москва,

29 сентября 1878 г.

Вчера я, наконец, получил Ваше письмо, мой лучший, мой беспредельно добрый, милый друг! Я заранее был уверен, что Вы во всяком случае не посоветуете мне насиловать свою природу, жить в среде, сделавшейся мне антипатичной, оставаться в таком положении, которое поневоле делает меня праздным, бессмысленно проводящим жизнь маньяком. Но только прочтя Ваши дорогие строки, я почувствовал себя вполне покойным. Счастью моему решительно нет пределов. Я не могу оставаться в этой атмосфере, я положительно задыхаюсь здесь, я считаю минуты, оставшиеся мне до вожделенного дня отъезда.

Пишу Вам только несколько строк, чтобы поблагодарить Вас sa то, что Вы, в качестве моего доброго гения, даете мне возможность вырваться из ненавистной неволи. Я безмерно счастлив. Как я буду работать, как я буду стараться теперь доказать. себе самому, что я в самом деле достоин того, что Вы для меня делаете! Часто, очень часто меня давит мысль, что Вы слишком много даете мне счастья. Вообще, как только я не пишу, не работаю, я начинаю презирать себя, впадать в несколько преувеличенное отчаяние от мысли о своем ничтожестве и недостойности, находить, что Ваше представление обо мне и мое действительное я безмерно далеки друг от друга. Когда я работаю, когда я доволен работой, тогда бездна наполняется, и я дорастаю до высоты Вашей доброты и Вешей симпатии ко мне, а работать я буду - это верно. Боже мой, что за счастье свобода! Я схожу сегодня в Ваш дом. До свиданья, милый друг мой.

Ваш П. Чайковский.

Я очень одобряю Ваше решение уехать из Сан-Ремо. Место это очень мало симпатично. Чудный климат, но скучная и серая природа.

198. Чайковский - Мекк

Москва,

30 сентября 1878 г.

Я был, наконец, вчера в Вашем чудесном доме, дорогая моя. Иван Васильев принял меня с большим радушием и дал мне полную свободу бродить по комнатам одному. Я провел два часа в Вашем жилище и осмотрел все весьма подробно. Нечего и говорить, что я остался в совершенном восторге от великолепной залы и других парадных комнат, но всего более мне пришлись по сердцу Ваши собственные апартаменты, а также те комнаты, в которых Вы предлагали мне поселиться. Эти последние я нашел вполне приготовленными для принятия жильца. Что это за чудный уголок! С каким наслаждением я бы пожил в этих столь же уютных, сколько и роскошных комнатах! К сожалению, это невозможно. Находясь профессором консерватории и имея обязательные отношения к людям, я не могу спрятаться в Вашем милом уголке. Мой адрес должен быть известен, а чего бы ни стали говорить, если б я поселился в Вашем доме! А между тем, ничего более подходящего нельзя себе представить для меня в настоящую минуту, как уголок Вашего дома, никому недоступный. Несмотря на перспективу близкого освобождения, несмотря на предвкушение счастья, которое я ощущаю с тех пор, как получил Ваше письмо, меня все-таки не оставляет странное, болезненное, острое и несносное неопределенное ощущение какого-то страха и жуткости, заставляющие меня избегать человеческого общества, преследующие меня даже дома, всюду и постоянно. Только у Вас я провел два часа вполне свободный от этого ощущения; да еще за городом я отдыхаю. Картины Ваши мне очень нравятся. Особенно все те, которые в Вашем доме. “Inganо e amоre” [“Обман и любовь”] нравится мне больше по рисунку и колориту, чем по несколько мелодраматическому сюжету. Но все, что в вашей спальне и в смежных комнатах - очаровательно. Одной заинтересовавшей меня картины я не мог хорошо рассмотреть по ее невыгодному положению. Между тем, она обратила на себя мое особенное внимание, потому что это как бы иллюстрация к первой части моей Первой симфонии. Картина эта изображает большую дорогу зимой. Хороша она! Что за прелесть голова старика над дверью! Я играл на Ваших инструментах; и Бехштейн и Steinway прекрасны. Орган Дебена очень хорош и как инструмент и как мебель. Я заключил первый осмотр Вашего дома тем, что попросил Ивана Васильева показать мне весь дом до величайших подробностей. Я перебывал во всех комнатах и был даже в Вашей чудесной бане. В настоящую минуту в доме работают обойщики. Ива[н] Вас[ильев] весьма усердно приглашал меня прийти еще раз, когда все будет готово. Само собой разумеется, что я буду; мне так хорошо и тепло было у Вас! Отчего дом приводится в полный порядок, несмотря на то, что Вы остаетесь зиму в Италии?

Теперь скажу Вам вкратце, что я порешил. Я объявил Рубинштейну, что останусь здесь не более месяца. В начале ноября я поеду в Петербург под предлогом семейных дел, без всяких провожаний, прощаний и т. п. Затем через две недели я напишу оттуда письмо, что болезненное состояние мешает мне возвратиться. Между тем, Рубинштейн уже принял меры к замещению меня, и я могу уехать с весьма утешительным сознанием, что меня заменит человек, который не хуже меня умеет отыскивать квинты и октавы. Человек этот - Танеев. Покамест, дабы предотвратить толки, Рубинштейн пригласил его в качестве фортепианного преподавателя, но как только я уеду, он примет мои классы, кроме инструментовки, которую будет преподавать сам Н[иколай] Г[ригорьевич]. В Петербурге я хочу прожить недели две-три, чтобы провести все это время неразлучно с братьями, и затем поеду в Сlarens. Меня очень привлекает этот милый уголок главнейшим образом потому, что там мне раздолье работать. Когда посредством работы и уединения я приведу в порядок свои расшатанные нервы и вообще успокоюсь, тогда поеду дальше и непременно побываю на С о m о, вблизи от Вас, мой несравненный, мой лучший друг. Итак, мне остается провести здесь месяц. Много ли времени - месяц, а между тем я содрогаюсь от мысли об этом бесконечном периоде времени! Каждый месяц, проводимый здесь, кажется мне вечностью. Я попытаюсь в течение этого месяца поработать, но весьма сомнительно, чтоб это удалось. Меня утешает то, что в половине октября приедет сюда из деревни Модест, который хочет остаться у меня вместе со своим Колей несколько дней.

Мне было приятно увидеть из письма Вашего, что и Вам San Remо пришелся не по вкусу. Чудный климат, но местность мало привлекательная. Позвольте рекомендовать Вам поездку в экипаже по Соrniche и до Ниццы. Невообразимо чудная прогулка! Впрочем, весьма вероятно, что Вы уже этой дорогой приехали в San Remo. Я нигде не бываю и почти никого не вижу, но каких трудов мне стоит отделываться от приглашений, приставаний, навязываний! Как мог я прежде переносить эту жизнь! Погода все еще стоит удивительная. Я все свободное время провожу за городом. Только вне Москвы, в лесу, где-нибудь подальше я могу дышать свободно. Мне необходимо остаться еще месяц, чтобы дать время Танееву приготовиться к моей замене, а также чтобы мое нынешнее бегство из Москвы не было буквальным повторением прошлогоднего.

До свиданья, друг мой. Благодарю Вас тысячу раз за письмо Ваше, воскресившее меня. Что поделывает мой друг Милочка?

Передайте ей мой поцелуй.

Ваш П. Чайковский.

199. Чайковский - Мекк

Москва,

2 октября 1878 г.

Дорогая моя! Вчера вечером меня осенила следующая мысль. К чему мне тут без надобности оставаться целый месяц? Жизнь моя до того теперь бессмысленна, что и месяца трудно выдержать. Я хотел остаться по двум причинам: 1) дать Танееву время приготовиться заменить меня и 2) 3 ноября состоится первый концерт Р. М. О., на котором Рубинштейн собирается играть для меня мой фортепианный концерт.

Что касается первой причины, то оказывается, что высшие классы гармонии примет на себя не Танеев, а Губерт, которому готовиться нечего. К первому же курсу гармонии Танеев совсем готов. В концерт я все равно ни за какие блага в мире не пошел бы, следовательно, и без того не слышал бы исполнения Рубинштейна. Меня удерживали здесь еще некоторые другие соображения и преимущественно какая-то деликатность относительно консерватории. Мне не хотелось быстрым отъездом показать, до чего мало я ценю своих здешних soi-disant [так называемых] друзей. Но, во-первых, я имею причины не быть особенно деликатным, а во-вторых, все эти соображения падают перед тем, что жизнь моя теперь - столь вопиющая бессмыслица, столь несносна, столь невыносима, что даже и месяца я не могу выдержать. Не скрою от Вас, что я постоянно должен был прибегать к вину, чтобы поддерживать себя. Ну, словом, j'ai precipite les evenements [я ускорил события]. Сегодня я сказал Рубинштейну, что уезжаю в конце недели.

Итак, друг мой, менее чем через неделю я свободен. Планы мои следующие. Октябрь я проведу в Петербурге, а в начале ноября поеду за границу, в Сlarens.

Я устрою отъезд свой незаметно, без всяких прощаний и чествований. Вот мой адрес в Петербурге: Новая улица, на углу Невского проспекта, д. № 75, кв. № 30, Анатолию Ильичу Чайковскому, для передачи и т. д. Lettre chargee, вероятно, получу сегодня или завтра. Спасибо Вам, друг мой.

Ваш П. Чайковский.

200. Мекк - Чайковскому

Сан-Ремо,

3 октября 1878 г.

Как я рада, мой милый, бесценный друг, что Вы уже освободились от татарского ига нашего почтенного и несомненно заслуженного друга, но от которого все-таки лучше быть подальше и избегать личных с ним сношений. Я также рада, что он не обазартился на Ваш отказ, потому что худой мир лучше доброй ссоры. Мне почему-то кажется, что на Вашу кафедру был бы непрочь поступить Ларош,а сам Рубинштейн, вероятно, посадил Калиновского. Ну, да это нам все равно; слава богу, что Вы-то вырвались. Теперь Вам остается вытерпеть одну пытку, это официальные проводы, обед, спичи, прослезение и т. п.

Я все звала Вас в Bellagio, а сама изменила свой маршрут, потому что мне сказали, что в Bellagio 15 октября н. с. кончается сезон, и погода там дурная. Так.я еду во Флоренцию, где намереваюсь нанять виллу месяца на два, а оттуда в Вену, чтобы там пробыть праздники. Скоро должна приехать за границу моя дочь Лида с семейством и, вероятно, прямо к нам. Теперь они, должно быть, в Браилове. Я очень довольна San Remo за его невозмутимую теплоту и ясность. Вообще здесь благодатный климат, но гигиенические условия жизни, как во всех городах Италии, а в особенности в старых, очень дурны: воздух в улицах ужаснейший, вода не фильтруется и т. п. неблагоустройства. Мы с Вами жили на двух противоположных концах города: Вы на западном фланге, мы на восточном. На днях мы были у Pension Joly, и мне ужасно хотелось знать, в которых окнах Вы жили. Я вспомнила набеги, которые на Вас делали и генерал, ругающий Россию, и Азанчевские, и все это так живо мне представилось.

А теперь приезжайте во Флоренцию, мой милый друг, опять слушать “Pimpinella”; ведь Вам там нравится? Как бы Вам добыть которого-нибудь из братьев пожить с Вами за границею, а то я боюсь, что Вам долго одному будет скучно. Может быть, Конради опять пошлет своего мальчика за границу? Хорошо бы. Я боюсь, что это письмо не застанет Вас уже в Москве и не дойдет до Вас. Я предполагаю выехать во Флоренцию в четверг 5 октября вечером, следовательно, быть во Флоренции 6-го утром, и прошу Вас, дорогой мой, адресовать мне теперь во Флоренцию, poste restante, пока, а потом я Вам дам подробный адрес.

Сейчас ко мне прибежала Милочка. Я ее спросила, что написать Вам от нее, она отвечала: кланяться Вам и рассказать, как они на ослах катались, и сказать что она за границей est un petit peu contente [очень мало довольна.] Это означает то, что ей очень хочется в Москву, а хочется этого потому, как она говорит, что там остались ее маленькие часы и маленькая собачка Ренци. Вчера она, сидя с работою у Юли в комнате, говорит ей: “Il faut pourtant penser serieusement si je dois me marier ou non” [“Надо, однако, серьезно обдумать, должна я выходить замуж или нет”]. Прогулкою здесь на ослах она чрезвычайно довольна. В первый раз мы ездили все на ослах в этот городок Colo, который Вы рекомендовали, Петр Ильич, и она есть самая храбрая наездница из всей мелкой публики. Второй раз, на днях, мы ездили в экипаже, а их я отпустила опять на ослах в гору к Madonna delia Guardia. Это хорошенькое место, высокое, где стоит церковь над морем. Мы ни разу не съездили ни в Ниццу, ни в Монако; проездом видели, что они очень красиво лежат, но что природа такая же, как в Сан-Ремо, и нам лень поехать. Кстати, посылаю Вам вырезку из газеты с описанием театра в Lugano и в Ницце нашего русского - фон-Дервиза. Я когда-то хорошо знала его, он был компаньоном моего мужа по постройкам железных дорог, но теперь мы не встречаемся, так как я разошлась с людьми.

Так как я не уверена, что это письмо дойдет до Вас, то и не пишу много. До свидания, дорогой мой Петр Ильич. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

201. Чайковский - Мекк

Москва,

7 октября 1878 г.

Вчера я дал свой последний класс. Сегодня я уезжаю в Петербург. Итак, я человек свободный. Сознание этой свободы доставляет неизъяснимое наслаждение. И как хорошо, что к наслаждению этому не примешивается никакого неприятного чувства, никакой неловкости. Совесть моя совершенно покойна. Я уезжаю в полнейшей уверенности, что консерватория нисколько не пострадает от моего отсутствия. Меня радует также мысль, что я не оказываю никакой неблагодарности, хотя не сомневаюсь, что некоторые обвиняют меня в этом. Хорошо припоминая всю мою консерваторскую службу, я не могу не прийти к заключению, что никогда не было сделано ничего, чтобы облегчить и поощрить ту сторону моей деятельности, которая единственно придает смысл и цену моей жизни. С другой стороны, я уезжаю примиренный с Москвою. Я с благодарностью буду помнить, что здесь развернулись мои артистические силы, что здесь судьба столкнула меня с человеком, которому суждено было сделаться моим добрым гением.

Я получил вчера lettre chargee. Как эти вещи делаются просто за границей и как все это сложно и хлопотливо у нас. Между прочим, сообщу Вам, друг мой, что посылку эту я получил в следующем виде. Мне выдали большой конверт с адресом, написанным Вашей рукой; в конверте этом не было ничего, но к нему был привязан и припечатан множеством печатей обвернутый тряпкой пакет, в котором и находились деньги. На пакете этом было написано: Russie, Brody, Moscou. Kaikovsky. Как странно это!

Спасибо Вам, дорогой друг.

Я должен извиниться перед Вами. Я не понял, что Вы хотели телеграфического ответа на Ваш вопрос, куда адресовать письма, и оттого заставил Вас дожидаться ответа.

Я был вчера еще раз в Вашем доме и на этот раз видел его в том самом виде, в каком он бывает при Вас. Я еще раз обстоятельно рассмотрел все картины. Какие прелести есть у Вас! Какие милые акварели имеются в Ваших альбомах! Если б я ходил туда каждый день, то все еще оставалось бы каждый раз много нового и интересного. Но лучше всего Ваши три комнаты; как в них тихо, уютно, хорошо! Чудный дом.

Я уезжаю сегодня вечером с курьерским поездом в Петербург, где останусь недели две-три у брата Анатолия. В начале ноября предполагаю выехать за границу и хочу около месяца провести в Clarens, где мне удивительно удобно работать. После того я непременно побываю на С о m о и в свое время попрошу Вас, друг мой, посредством комиссионера узнать, можно ли устроиться в Menaggio или же в другом месте. Вот мой петербургский адрес: Новая улица, на углу Невского, д. № 2/75, кв. № 30, ан. Ильичу Чайковскому, для передачи П. И.

До свиданья, добрый мой гений.

Ваш П. Чайковский.

Я высылаю Вам “Евгения Онегина”, который готов. Клавираусцуг нашей симфонии печатается. Задержал Танеев.

202. Чайковский - Мекк

Петербург,

10 октября 1878 г.

Пишу к Вам уже из Петербурга, мой бесценный, милый друг. Я поселился на одной лестнице с братом Толей в небольшом меблированном апартаменте, очень покойном и удобном. Нечего и говорить, что мне приятно было увидеться с братом, отцом и несколькими друзьями. Тем не менее, я останусь здесь как раз столько, сколько нужно, чтобы Алеша успел устроить сдачу моей квартиры и достать себе заграничный паспорт, что сопряжено с некоторыми затруднениями, так как он близок к возрасту, в который бывает призыв к исполнению воинской повинности.

В день отъезда я обедал с некоторыми из приятелей, а именно: с Рубинштейном, Альбрехтом, Юргенсоном, Кашкиным и Танеевым. Несмотря на всю радость желанного освобождения, я испытал некоторое грустное чувство, расставаясь с людьми, в среде которых прожил более двенадцати лет. Они все казались очень опечаленными, и меня это тронуло.

Мне очень бы хотелось здесь немного заняться, а именно, докончить эскизы начатой в Браилове сюиты и решить выбор сюжета для моей следующей оперы. К сожалению, случилось обстоятельство, которое покамест препятствует мне приступить к работе. У одного моего друга, товарища по Училищу, с которым я сохранил дружеские отношения до сих пор, случилось большое семейное несчастье, повергшее его в глубокое горе. Это случилось в день моего приезда. Большую часть времени я провожу теперь у него. Не скрою, что эта катастрофа и на меня влияет настолько сильно, что омрачает радость свидания с близкими сердцу и сладкое ощущение свободы. Судьба любит отравлять всякие мои радости. Хотя я ни у кого, кроме близких, не был, но на улице встретил уже множество людей с неделикатными расспросами, с завываньями и т. д. Скажу, чтобы не распространяться, что я рад буду очутиться далеко и в одиночестве.

В Москве до самого моего отъезда держалась чудная летняя погода. Петербург я нашел уже погруженным в осеннюю слякоть, туман и сырость. Как город, Петербург всегда был 'и всегда будет мне несимпатичен.

Через дней пять приедет Модест. Писал ли я Вам из Москвы, что еще раз был и провел чудных два часа в Вашем доме?

До свиданья, милый друг. Думаю, что письмо это уже не застанет Вас в San Remo.

Ваш П. Чайковский.

203. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

13 октября 1878 г.

Милый мой, несравненный друг! Благодарю Вас очень, очень за ваши дорогие письма, которые я получаю в полной исправности и которые всегда доставляют мне несказанное удовольствие. Я очень рада, что Вы не остались долго томиться в Москве бесцельным пребыванием: Вы опять утомлены душою, и Вам надо скорее отдохнуть. Огорчает меня только вот что, мой милый, дорогой, - это способ успокоения, к которому Вы прибегаете в последнее время. Я очень хорошо знаю то состояние, в котором это становится почти необходимым, но я также хорошо знаю и тот страшный вред, который это приноносит всему организму человека; вся его физическая и психическая стороны платят впоследствии жестоко. Поэтому, дорогой мой, хороший, если вы меня хоть немножко любите, если хотите что-нибудь для меня сделать, удержитесь от этого разрушительного паллиатива, поберегите Ваш талант, поберегите себя для других людей. Ваше назначение на земле так высоко, что стоит для него отказаться от минутного облегчения гнетущей тоски, тем более, что против этой же самой тоски лучшим средством было бы то же самое занятие, которым Вы выполняете это избранное назначение. Послушайтесь, бесценный мой.

Очень, очень Вас благодарю за исполнение моей просьбы побывать у меня в доме, но мне очень жаль, что Вы не были тогда, когда он совсем готов, - от этого он много терял. Ваше замечание о мелодраматичности сюжета картины “Amore e ingano” вполне совпадает и с моим отношением к нему. Этот сюжет так пуст, что я затруднялась покупать картину, но прелесть работы подкупила меня; я купила ее в Милане, в Galleria la Brera. Мое отделение во флигеле было приготовлено для Вас, мой милый друг; это мои любимые комнаты.

Я очень рада, что Вы теперь в Петербурге: туда письма идут скорее, а в Москву ужасно долго. Но еще больше я буду рада, когда Вы приедете за границу; я с большим удовольствием буду жить там. Да, Вы спрашивали, друг мой, для чего готовится дом в Москве, - то на всякий случай, если бы я уж очень стосковалась по Москве, то чтобы могла в каждую минуту вернуться и найти все готовым. Я за границею чувствую всегда ужаснейшую тоску по родине. Здесь погода не такова, как в Сан-Ремо: хотя температура так же высока, как и там, но дождей много. Я наняла здесь дачу, Villa Oppenheim, a la Viale dei Colli. Я не знаю, друг мой, знаете ли Вы эту дорогу, на которой расположены дачи по обе стороны. Это прелестная платановая аллея с красивыми скверами, эспланадами и т. п., по обе стороны которой, в начале ее от города, расположены дачи. Villa, которую я наняла, великолепна, т. е. самая вилла, потому что сад небольшой и не особенный, но помещение - верх роскоши. Я предполагаю пробыть здесь до начала декабря, а потом в Вену, чтобы успеть также приготовить квартиру и устроить хозяйство к нашим праздникам и приезду моих из Петербурга.

Что Анатолий Ильич, как его нервы? Возьмите-ка его с собой в Clarens; это будет для него очень полезно и Вам очень приятно. А куда же теперь приедет Модест Ильич? Что милые обитатели Каменки? Здоровы ли все? Какова свекловица у Льва Васильевича? А у меня в Браилове опять неудача по хозяйству: свекловица в поле была великолепная, ожидали огромного урожая, а теперь, когда приступили к копке, то оказалось очень мало, а это самый важный продукт в имении. В настоящее время в Браилове гостит Лида со своим семейством, а оттуда она также едет за границу, где мы и увидимся. Меня очень радует это ожидание. Как жаль, что я не могу Вам показать виллу, которую мы наняли, - она очень хороша. Если бы я была богаче, то купила бы ее, а теперь не могу, потому что хотят 650 тысяч lire; это очень большая сумма. В настоящее время мы еще живем в городе, в Hotel d' Italie, потому что на даче не все еще устроено для принятия нас. Прошу Вас адресовать, друг мой, на. Viale dei Colli, Villa Oppenheim.

Здесь развелось очень много певцов: в один день по несколько хоров приходят, а того мальчика с его “Pimpinell,eй” нет. Я получила из Москвы ноты Вашего скрипичного вальса и теперь выписываю оттуда концерт скрипичный. На дачу я абонирую великолепный рояль Эрара. До свидания, мой милый, бесценный друг. Жму Вам руку. Всем сердцем любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

204. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

14 октября 1878 г.

Получил вчера письмо Ваше, дорогой друг мой. Я очень рад, что Вы поселяетесь во Флоренции. Город этот оставил во мне самое поэтическое и милое воспоминание. Я, с своей стороны, тоже мечтаю пожить там, но предварительно все-таки поеду в Clarens, в милую виллу Ришелье, которая соединяет в себе все условия для тихой и благоприятной работе жизни. На Соmо я надеюсь все-таки побывать весною, перед отъездом в Россию. Таким образом, планы мои следующие: месяц. или полтора в Clarens, месяц-два во Флоренции, поездка на Сотой возвращение в Россию. Как бы я этого ни желал, но ни один из братьев со мной ехать не может. Очень может быть, что я несколько поскучаю после разлуки с ними, но в виду свободы и возможности во всякую данную минуту переменить местопребывание, грусть по ним не может быть. такой жгучей и острой, как была в прошедшем году, когда я находился в ненормальном состоянии и когда обстоятельства, а не собственная воля, принуждали меня жить вдали от них. Зато какое благо для меня жизнь свободная от обязательных сношений с посторонними! К числу посторонних я отношу родных. Имеете ли Вы многочисленную родню, друг мой? Кажется, нет. У меня родство огромное, и все мои родные живут в Петербурге. Это очень тяжелое иго. Несмотря на узы крови, люди эти по большей-части мне совершенно чужды, и сообщество их, кроме тягостной необходимости казаться довольным в. то время, как никакого удовольствия не испытываешь, мне ничего не приносит. Я завален просьбами и приглашениями этих родных. И так как весьма неприятно огорчать людей без причины, то поневоле приходится ежедневно платить тяжелую дань скуке. Всего невыносимее то, что все они считают долгом говорить со мной о музыке и просить меня что-нибудь новенького сыграть. Между тем, тех, кого хотелось бы видеть часто, видишь мало. Моего чудного по ангельской доброте отца я вижу только урывками. Милый старичок каждый раз плачет от радости, когда посещаешь его. Он очень утешает нас. Здоровье его хорошо, и вчера он провел вечер в театре, что нисколько его не утомило.

Модест приехал. Нечего и говорить, что свидание с ним и с Колей доставило мне большую радость. Повесть его близится к концу. Коля сделал огромные успехи в выговоре и в понимании чужой речи. Он теперь свободно говорит со всеми.

Я не слышал здесь никакой музыки. Сегодня назначен экстренный концерт Музыкального общества с участием Антона Рубинштейна. На концерт этот я не пойду во избежание встречи с лицами, принадлежащими к музыкальному миру. В опере я тоже не был ни разу. “Вакула” стоял на репертуаре, но ни разу не шел вследствие того, что тенор Коммиссаржевский каждый раз, как назначается опера, объявляет себя больным. Он делает это потому, что в роли этой не нравится: она требует сильного, свежего голоса, а у него какие-то жалкие остатки голоса. Меня уговаривают хлопотать и просить, чтобы роль Вакулы отдали другому. Но хлопотать и просить есть для меня. невыносимая мука. Опера эта не имела успеха в смысле аплодисментов и восторженных оваций, но она делала отличные сборы, и, следовательно, дирекции следовало бы самой озаботиться о благоприятном распределении ролей.

Меня несказанно радует, что Вы проведете зиму в Италии. Я убежден, что это в высшей степени хорошо повлияет на Ваше здоровье. Еще более мне приятно, что Вы выбрали своим местопребыванием Флоренцию, которую я крепко полюбил в прошлом году. Я радуюсь, что мы некоторое время будем жить в одном городе с Вами.

Я пробуду здесь еще две недели. Как обидно, что курс на наши деньга все падает и падает! И, кажется, нет причин ожидать повышения. Скорее, наоборот. До свиданья, милый друг. Передайте Милочке мои приветствия.

Ваш П. Чайковский.

205. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

18/30 октября 1878 г.

Получили ли Вы, милый друг мой, “Онегина”? Он был адресован в Сан-Ремо. Черновую же рукопись я покамест оставил в Москве, но написал Алексею, чтобы он привез мне ее сюда. Я приведу в порядок эти разрозненные листы и тетради и возьму с собой, а во Флоренции, где я непременно рассчитываю •быть в одно время с Вами (т. е. в декабре), я Вам доставлю ее. Пожалуйста, друг мой, напишите мне, в каком месте находится Ваша вилла и вообще как Вы устроились. Я чрезвычайно радуюсь, что Вы именно Флоренцию избрали своим местопребыванием, но боюсь, чтоб Вы не страдали от холода. Все же климат Флоренции не такой теплый, как на Riviera Роnente.

Я продолжаю пользоваться гостеприимством моих многочисленных здешних родственников. Все эти люди оказывают мне самый теплый прием, но я немало страдаю от сознания ложности моего положения относительно их. Они мне все или почти все вполне чужды, а между тем, кровные узы обязывают к интимности. Приходится играть маленькую комедию, и это меня очень тяготит. Мне также чрезвычайно неприятно, что все они постоянно просят меня играть, затем распространяются насчет музыки и, наконец, допытываются узнать, когда же я буду произведен в директора консерватории. Это все чиновный люд, и на меня они смотрят как на музыкального чиновника, несколько обойденного и пораженного несправедливостью высшего начальства, не догадавшегося произвести меня в директора.

Только наедине с братьями и в уютном уголке моего дорогого старичка-отца я отдыхаю и почерпаю силы вести скучную, петербургскую жизнь. Если б не эти немногие милые мне до бесконечности лица, то, конечно, я бы никогда не показал носа в великолепной, но несимпатичной северной столице. Я бы не задумываясь уехал отсюда сейчас же, если б не братья и не отец. К сожалению, я мало наслаждаюсь сообществом их. Во всяком случае, не позже 1 ноября я уезжаю.

Моя отставка от профессорской должности и появление “Онегина” произвели некоторую сенсацию в здешнем музыкальном мире. Обо мне много говорят и фантазируют на все лады. Все убеждены, что я добиваюсь профессорства в Петербурге. О! как они далеки от истины! Из музыкантов я виделся только с Давыдовым, где целый вечер был посвящен ознакомлению с “Онегиным”, который, по-видимому, нравится.

Само собой разумеется, что писать я ничего не могу. Вот я поневоле и отдохнул теперь от занятий, так как уже около двух месяцев ничего не делаю. До свиданья, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

На будущей неделе пойдет, говорят, “Вакула”.

206. Чайковский - Мекк

Петербург.

20 октября 1878 г.

Получил Ваше дорогое письмо из Флоренции, мой милый друг! Прежде всего скажу Вам насчет паллиатива, к которому я неумеренно прибегал в Москве, что только в самых крайних случаях, когда решительно нет мочи,я обращался к этому средству. Вы совершенно правы, говоря, что средство это в данную минуту хоть и успокоительно, но зато действие его на организм a la longue [в конце концов] убийственно для организма. Вино в умеренном количестве мне вовсе не вредно, но при малейшем злоупотреблении оно всегда отзывалось на общем состоянии здоровья весьма вредным образом. Я это отлично сознавал всегда и, тем не менее, в тех крайних случаях, о которых я говорил, я имел слабость переходить за должные пределы. Я даю Вам самое, положительное обещание отныне обращаться мысленно к Вам, когда придется бороться с искушением, и в Вашей дружбе почерпать силы, дабы устоять против соблазна. Впрочем, теперь, когда я достиг величайшего из благ - свободы, я не думаю, чтобы когда-нибудь я имел причины падать духом до того, чтобы в вине искать забвения. Теперь для моего счастья и спокойствия нужно только одно: чтобы те несколько близких и дорогих существ, которых я люблю, быть может, больше самого себя, были спокойны и счастливы.

Много, много мне бы хотелось сказать Вам. Я хотел, например, поговорить с Вами насчет брата Анатолия, но моя сумасшедшая петербургская жизнь мешает мне вести с Вами обстоятельную беседу. Знаете ли, друг мой, что я невероятно утомлен этою жизнью, что я, несмотря на все наслаждение часто видеться с братьями и отцом, уехал бы сломя голову и сию же минуту, если б не боялся этим огорчить братьев и особенно Анатоля, которому я обещался остаться до 1 ноября. Откладываю мои излияния до того времени, когда одиночество и ровная, покойная жизнь приведут меня к нормальному состоянию. Этот шум, эта вечная суета, эти ежедневные свидания с многочисленными родственниками утомили меня до последней степени. Вообще месяц или три недели, которые я проведу в ненавистном Петербурге, суть жертва братской любви. Но могу ли я жаловаться? Эта же братская любовь составляет утешение и силу для моего существования.

Мне в высшей степени приятно воображать Вас теперь во Флоренции, в городе, который оставил во мне неизгладимо приятное впечатление. Я или не помню или не знаю той местности, в которой находится Villa Oppenheim, но вообще окрестности Флоренции мне показались очень симпатичны.

Я не могу последовать Вашему совету взять Анатолия с собой за границу. Это по многим причинам невозможно. Но об Анатолии я поговорю с Вами в близком будущем подробно. Он меня беспокоит немножко. Что касается Модеста, то, к сожалению, и ему нельзя будет в этом году уехать отсюда. Каменские обитатели здоровы и благополучны, но младшие дети выдержали недавно дифтерит, этот вечный бич Киевской губернии. Меня очень тянет туда, и я бы с удовольствием провел перед отъездом за границу несколько дней среди милых людей, но боюсь, что все эти переезды отдалят мой полный отдых, для которого нужно одиночество. Дела по хозяйству хороши. Как мне грустно слышать, что в Браилове опять неудача.

О, милый Браилов! Как люблю я вспоминать чудные дни там проведенные! Теперь, когда уже обе мои поездки отдалились в прошедшее, я с большим удовольствием вспоминаю первую, когда цвела сирень, пели соловьи, деревья только что оделись свежей листвою, когда Москва была еще далеко впереди...

Я получил сейчас известие, что Н. Г. Руб[инштейн] приедет сегодня в Петербург. Нужно будет повидаться с ним.

Не помню, писал ли я Вам, что для замены меня в консерваторию приглашен Танеев, который возьмет на себя классы первой гармонии. Высший класс гармонии будет у Губерта, а инструментовка и свободное сочинение у Рубинштейна. Последний хотел пригласить Балакирева, но получил отказ.

На будущей недели пойдет “Вакула”. До свиданья, дорогая моя. Сейчас отправляюсь узнать, приехал ли Н[иколай] Гр[игорьевич]. Передайте мое нежное приветствие Милочке.

Ваш безгранично любящий

П. Чайковский.

207. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

21 октября 1878 г.

Дорогой Друг!

Я говорил Вам в последнем письме, что сестра очень уговаривает меня приехать погостить в Каменку. После того я получил еще письмо оттуда, где все милые каменские обитатели самым красноречивым образом доказывают необходимость моей поездки к ним. Они предлагают мне вновь отстроенный флигелечек, в котором хотят устроить для меня удобное и покойное помещение, снабженное даже инструментом. Я соблазнился этими предложениями и сегодня написал туда, что приеду погостить на месяц, а может быть, и до рождества. Тотчас после рождества сестра, зять и старшие племянницы едут в Петербург месяца на два, и тогда, совершенно успокоенный и оправившийся, я поеду за границу, прямо в Италию, где и останусь до лета. Братья мои в восторге от этого изменения в моих планах. Признаюсь Вам, что и мне чрезвычайно приятно будет пожить среди милых, близких людей.

Таким образом, я начал свою новую, свободную жизнь тем, что выказал значительную изменчивость и непоследовательность. Мне кажется, что Вы одобрите мое намерение освежиться и нравственно оправиться в деревне. Что я не буду скучать в Каменке и что там я найду успокоение и новое рвение к работе, в этом нельзя сомневаться. Быть может, переход от моих московских и петербургских треволнений к заграничной изолированности был бы слишком резок, но, как у всех нерешительных и слабохарактерных людей, теперь, когда решение уже окончательно принято, я все-таки нахожу повод к некоторым сомнениям. Как бы то ни было, но в Каменку я еду и именно около 1 ноября. Прошу Вас, милый друг мой, писать мне, следовательно, в Каменку.

Я еще не совсем понял из Ваших писем, куда Вы намерены отправиться после Вены. Вероятно, опять в виллу Oppenheim? Мне чрезвычайно приятно будет быть во Флоренции в одно время с Вами.

До свиданья, моя дорогая.

Ваш П. Чайковский.

Вчера я виделся с Н.Г. Рубинштейном. Встреча была дружеская.

208. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

22 октября 1878 г.

Милый мой, дорогой! Пишу Вам только несколько слов, потому что не уверена, чтобы мое письмо застало Вас в Петербурге, а раньше никак не могла написать, потому что переезжала на дачу и устраивалась, а Вы понимаете, каково это устраиваться с большим хозяйством, да еще в чужой стране, где все не так, как у нас, начиная с самого расположения комнат. В Италии все дома строят на английский лад, т. е. в первом этаже, в rez-de-chaussee [первом этаже], находятся только парадные залы, столовая, биллиардная и т. п, а все спальни во втором этаже. Комнаты же-нижнего этажа до того высоки, что во второй этаж надо взойти сорок восемь ступеней лестницы, что для меня убийственно. Высоких лестниц я не выношу, но делать было нечего, пришлось поместиться во втором. К тому же холодно, а я страдаю от холода невообразимо; для меня ничто не может быть хорошо, если мне холодно. Для хозяйства хотя я и имею отличную исполнительницу в моей Юле, потому что она очень хорошо знает хозяйство, так как и в Москве им занимается, и говорит по-итальянски, но я мучилась, глядя на то, как ей много хлопот. Теперь, наконец, понемножку устраивается все.

Как бы мне хотелось, мой милый, хороший, чтобы Вы немножко изменили Ваш маршрут, а именно приехали бы сперва во Флоренцию месяца на полтора, а потом в С1аrens, потому что я пробуду до начала декабря, а потом в Вену, как я Вам уже писала, а мне было бы ужасно приятно пожить с Вами в одном городе за границею. Если бы Вы решились приехать во Флоренцию сейчас, я бы вам приготовила в городе квартиру, так что Вам не надо было бы в эти полтора месяца ни о чем заботиться и только заниматься тем, что дорого и Вам и мне, - музыкою. Приезжайте, дорогой мой. На Женевском озере теперь, наверно, погода хуже, чем здесь, потому что в Швейцарии всегда много дождей, а теперь, конечно, еще больше, а здесь хотя их много, но все же через день ясная погода, светит и греет солнце, и тогда очень хорошо. Для вдохновения есть прелестные места в том районе, где мы живем. Природа еще совсем зеленая, трава как бархат, деревья почти все покрыты листьями, цветов много. Как бы я хотела Вас соблазнить Флоренциею!

Вчера я получила из Москвы печатный экземпляр фортепианного переложения Вашего “Евгения Онегина” и вчера же немножко проигрывала его. Что за восхитительное сочинение. В особенности из того, что я успела проиграть, сцена поединка и письмо Татьяны это верх прелести! Боже мой, какое благо на земле для человека музыка. Сколько горького, печального врачует она, сколько отрады, наслаждения доставляет тем, которые ни в чем другом уже этого найти не могут. Нет слов для выражения того, что ощутится, послушавши такую музыку, как Ваша. Забьется сердце, мысли устремятся куда-то, во всем существе разольется ощущение чего-то высокого, ощущение своего собственного человечества, и хотя хочется плакать, но чувствуется так легко. Благословенны Вы, который доставляет такие минуты страждущим, больным душою; велико Ваше назначение на земле! Я получила также из Москвы Ваш вальс для скрипки, но еще не играла его, а концерт и браиловские пьесы играю постоянно, и постоянно они меня восхищают. Кстати о скрипке. Хотелось бы мне ужасно дать на Ваш суд моего protege Пахульского, хотелось бы мне узнать Ваше мнение, может ли из него когда-нибудь выйти композитор и как ему надо поступать со своими музыкальными способностями, чтобы направить их к композиторству. По моему мнению, он непременно должен быть композитором, потому что у него чрезвычайно богатая фантазия.

Он целый день может играть на фортепиано, как я их определяю, симфонии, оратории, оперы, и можно слушать с большим интересом. Но надо же сказать, что у него совсем нет фортепианной техники и достаточных, вернее сказать, законченных теоретических познаний, хотя он понимает музыку очень глубоко и отличается весьма верными критическими способностями. Между тем, Рубинштейн при каждом удобном случае твердит ему, что из него композитор не выйдет, и это, конечно, обескураживает, опечаливает его, а мне было бы весьма жаль, если бы пропал его творческий талант и столько богатых фантазий. Если Рубинштейн судит по его классным задачам, то, мне кажется, это слишком поверхностное суждение. Они, конечно ничего не стоят, но, я думаю, никто из тех, кто писал впоследствии симфонии, не отличался классными задачами, потому что для них рамки слишком тесны. Для серьезного и добросовестного композитора, мне кажется, прежде всего нужен такой материал, как фантазия, - без нее будет техничесская работа, а не творчество. Одним словом, всему этому консерваторскому ареопагу я не верю ни в одном слове, потому что они понимают немногое и у всех действуют мелкие страстишки, зависть и т. п. милые свойства. Рубинштейн, например, терпеть не может Пахульского. [Конец письма не сохранился.]

209. Чайковский - Мекк

С.-Петербусг,

24 октября 1878 г.

Вторник.

Представьте себе мою досаду, мой милый друг! Вчера вечером, вынимая из своего кармана разные бумаги, я нашел и два написанных и запечатанных три дня тому назад письма моих, из коих одно к Вам. Я забыл их бросить в ящик тогда же!!! Вообще я начинаю делаться очень рассеян и забывчив и ежедневно теряю то палку, то зонтик, то калоши, то портсигар. Таким образом, Вы тремя днями позже узнаете об изменении моих планов и о предполагаемой поездке в Каменку до заграничного путешествия. 1 ноября я еду в Каменку через Москву. В последней я намерен провести сутки incognito. Мне нужно будет распорядиться насчет моей квартиры, которая осталась по контракту за мной до будущего августа и которую мне непременно нужно будет сдать. Рубинштейн говорил мне, что одна дама непрочь занять мою квартиру вместе с моей мебелью. Кроме того, мне нужно будет сделать корректуру сонаты, двенадцати фортепианных пьес и литургии. Скрипичные пьесы, посвященные Браилову, тоже печатаются.

Я намерен провести в Каменке весь ноябрь, а если заниматься окажется удобным, то и декабрь, вплоть до рождества. К этому времени туда прибудет Анатолий для свидания со мной, и тотчас после праздников я отправлюсь в Италию. Так как у меня теперь есть деньги и так как в Каменке жизнь мне ничего не стоит, то я прошу Вас, друг мой, не присылать мне в Каменку lettre chargee. У меня, во всяком случае, хватит денег доехать до того места за границей, где я поселюсь, а поселюсь я, вероятно, в милой Флоренции и в том же милом отеле, где стоял в прошлом году.

Я продолжаю вести здесь ту совершенно праздную жизнь, которая обусловливается моими отношениями к бесконечному количеству родственников и общим строем петербургской жизни. Нет сомнения, что если б судьба не толкнула меня в Москву, где я прожил двенадцать слишком лет, то я бы не сделал всего того, что сделал. Не могу при этом случае не помянуть добрым словом опостылевшую мне вследствие частных обстоятельств, но все-таки милую Москву. Как мне нравится, что Вы даже среди прелестей Италии, которую так любите, все-таки испытываете по временам тоску по родине! Как я понимаю хорошо, почему Вам невыносима мысль об опустелом доме на Рождественском бульваре и зачем Вам понадобилось, чтобы дом был во всякую минуту дня готов принять Вас.

В субботу я не надолго был в концерте Музыкального общества и нашел на хорах темный уголок, где меня никто не видал. Прослушал я скрипичный концерт Гольдмарка, весьма недурной, и отрывки из “Arlesienne” Bizet, автора “Carmen”. Эти последние очаровательны.

Сегодня брат Анатолий нездоров, и мне немножко грустно. Ему нужно было вчера присутствовать при обыске в квартире лиц, заподозренных в политическом преступлении, и при его болезненной впечатлительности это так подействовало на него, что он заболел.

До свиданья, дорогой друг.

П. Чайковский.

210. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

27 октября 1878 г.

Получил сегодня утром письмо Ваше, бесценный друг мой, и в ту же минуту решил изменить свои проекты. Достаточно того, что Вам желательно, чтобы я пожил во Флоренции теперь, когда и Вы там, дабы я всем сердцем стал стремиться в этот город. Независимо от этого, и я, со своей стороны, ни за что не хочу пропустить случая быть в течение некоторого времени вблизи Вас. Наконец, Вы так соблазнительно описываете прелести Флоренции, которую я и без того люблю, что меня так и тянет в соседство Viale dei Colli. Но, чтобы не уехать из России с неприятным сознанием, что я не привел в исполнение своего намерения побывать в Каменке, где меня с нетерпением ожидают, я решаю поступить так, как телеграфировал Вам сегодня, т. e. 1 ноября выеду отсюда, проведу в Каменке неделю и уже оттуда поеду во Флоренцию.

Благодарю Вас, дорогая моя, за предложение заранее распорядиться о моем помещении. Я буду, разумеется, очень счастлив приехать в готовое помещение, но боюсь, что это обеспокоит Вас.

Мне нужно небольшое помещение, но, главное, я бы желал быть обеспеченным насчет тишины. Меня до крайности раздражает среди занятий посторонняя музыка, и поэтому, уж если Вы будете так добры, что поручите комиссионеру приискать мне квартиру, то желательно было бы, чтобы у меня не было музицирующих соседей. Со всяким другим шумом во время работы я мирюсь охотно, но музыка для меня невыносима. Простите, что так бесцеремонно излагаю свои условия благоприятной для меня обстановки.

Я с величайшей охотой и удовольствием займусь решением интересующих Вас вопросов насчет музыкальной натуры Пахульского. Я помню очень хорошо, что он обладает несомненною музыкальностью, но есть ли у него композиторское дарование, об этом я пока ничего не знаю. Приехавши во Флоренцию, я увижусь с ним и тогда, после обстоятельного ознакомления с характером его таланта, скажу Вам свое откровенное мнение.

Нечего и говорить, до какой степени я радуюсь, что “Онегин” Вам нравится. До свиданья, милый, добрый, дорогой друг. Завтра напишу Вам о “Вакуле”.

Ваш П. Чайковский.

211. Чайковский - Мекк

Петербург,

30 октября 1878 г.

Я очень хорошо помню, дорогой друг мой, что в последнем письме моем, посланном еще три дня тому назад, я сказал Вам, что напишу завтра. Однако же три дня я тщетно искал получаса, благоприятного для задушевной беседы. Чем ближе конец моего пребывания в Петербурге, тем более меня терзают и рвут во все стороны. Вообще все мое пребывание здесь есть лютое, ужасное мученье. Это жертва братской любви. Она мне стоит сильного нервного расстройства. Но что же делать! В ближайшем будущем я непременно хочу обстоятельно поговорить о брате Анатолии, который и есть собственно виновник моего чрезмерно долгого пребывания здесь. Это чудное, идеально доброе и любящее существо составляет и усладу и отраву моей жизни, а почему - об этом коротко говорить нельзя.

Я еду завтра вечером. Останусь день в Москве (incognito), неделю в Каменке, откуда и поеду в милую Флоренцию. Телеграмму Вашу получил сегодня утром. О, мой чудный, лучший друг! Вы же виновница моего счастья, моего благополучия, моей свободы и Вы же меня благодарите!!!

“Вакула” прошел так же, как и в первое представление, т. е. гладко, достаточно чисто, но рутинно, бледно и бесцветно. Есть один человек, на которого я во все время сердился, слушая эту оперу. Этот человек - я. Господи, сколько непростительных ошибок в этой опере, сделанных никем иным, как мною! Я сделал все, чтобы парализовать хорошее впечатление всех тех мест, которые сами по себе могли бы нравиться, если б я более сдерживал чисто музыкальное вдохновение и менее забывал бы условия сценичности и декоративности, свойственной оперному стилю. Опера вся сплошь страдает нагромождением, избытком деталей, утомительною хроматичностью гармоний, недостатком округленности и законченности отдельных номеров. C'est un menu surcharge de plats epices [Это меню, перегруженное острыми кушаньями] В ней много лакомств, но мало простой и здоровой пищи. Я очень чутко сознаю все недостатки оперы, которые, к сожалению, непоправимы. Но из нового прослушания я вынес хороший урок для будущего. Мне кажется, что “Евгений Онегин” - шаг вперед. Я ужасно рад, что он Вам нравится. Я писал эту вещь с искренним увлечением.

Многое мне хочется сказать Вам, но я недостаточно покоен для последовательной беседы. Только во Флоренции я буду в состоянии высказать Вам все, что накопилось в сердце.

Скоро я буду очень близко от Вас, дорогая моя, и мысль эта меня бесконечно радует. Из Москвы или из Каменки напишу Вам.

Ваш П. Чайковский.

212. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

30 октября 1878 г.

Villa Oppenhtim.

Что за чудный Вы человек, что за бесподобное у Вас сердце, мой дорогой, несравненный друг! Всякий искренний сердечный призыв находит всегда отголосок в Вашем благородном, нежном сердце. Ваша готовность приехать во Флоренцию меня трогает до глубины души, но принять ее безусловно мне запрещает Ваша собственная доброта и великодушие, с которым Вы готовы доставить другому все доброе и хорошее. Поэтому я прошу Вас убедительно, бесценный друг мой, я требую, чтобы Вы нe приезжали во Флоренцию, если Вам хоть немножко нe захочется. Когда Вы приедете в Каменку, в круг милых и любимых Вами людей, нельзя захотеть ехать в какую-нибудь чуждую даль, в одиночество, как бы там ни было хорошо. Но ведь и поговорка есть: “От добра добра не ищут”, и я прошу Вас, я обязываю Вас словом, - я имею на это право, потому что Вы хотите это сделать для меня же, - н e приезжать во Флоренцию, если Вам захочется остаться в Каменке, тем более, что и братьям Вашим это будет приятно. Благодарю Вас безгранично зa Вашу доброту и дружбу ко мне, но чем более я ими пользуюсь, тем менее имею права принимать жертвы от Вас, мой несравненный друг.

Ваша телеграмма пришла в то время, когда я была чрезвычайно расстроена разными неприятностями, которые периодически подносит мне жизнь, и, когда я прочла ее, слезы любви и благодарности к Вам выступили у меня на глазах, мне стало так хорошо, так легко, я подумала, что когда есть хотя один такси человек на свете, как Вы, так жизнь может быть хороша. О, как Вы мне дороги, как я люблю Вас, как благодарна Вам! Теперь Вы уже в среде Вашего семейства, Вам тепло, хорошо. Вероятно, скоро приметесь за работу. В каком положении Ваша сюита, Петр Ильич? Очень, очень благодарю Вас за ноты, дорогой мой. “Евгения Онегина”, посланного Вами в Сан-Ремо я не получила. За черновые рукописи я также в страхе: их вез сюда, получивши от Вашего Алексея, мой Иван Васильев, но они лежали в кофре, в котором находились также папиросы для меня же, и в Вене этот кофр из-за папирос задержали и сказали, что пришлют его на другой день, но вот три дня его все нет. Я выписала из Москвы свою гувернантку-немку, Ивана Васильева и еще одну горничную, так что у меня из московской прислуги здесь два лакея и три горничных, и здешних людей три человека, разных помощников буфетчику, поварам и т. п., два повара и два кучера. Надо Вам сказать о такой личности у меня в семействе, как эта гувернантка, потому что она находится при нас уже пятнадцать лет. Зовут ее Юлия Францовна, и каждый знает ее под этим только именем. Она немка, уроженка Риги, хотя и австрийская подданная. Прежде жила у меня в доме совсем, потом я нашла удобнее, чтобы она жила отдельно, и теперь она живет на квартире и каждый день с самого утра и на целый день приходит к нам и занимается детьми. Нравственности и правил она безукоризненных, но характера немножко тяжелого, но вполне предана всему моему семейству, и я вполне доверяю ей детей. Я говорю Вам о ней потому, что она есть непременный член моего дома, так надо же, чтобы Вы знали, что за Юлия Францовна. Она играет на фортепиано, и я иногда играю с нею в четыре руки. Так вот она-то теперь и приехала сюда, и я ей очень обрадовалась, так же как и Ивану Васильеву, - мне казалось, что я вижу кусочек Москвы.

Вы спрашиваете, друг мой, много ли у меня родных, - то очень много, но я с ними не схожусь, даже с родною сестрою, которую я очень люблю, но понятия, взгляды, отношения к людям и жизни у нас совсем различны, и мы не видимся. Она ведет очень светскую жизнь со своим семейством. Муж у нее прекрасный человек; они живут в Петербурге. Детей у нее семь человек, все взрослые. Из моих родных я близка только с двумя братьями, Александром и Владимиром, из которых Александра, которого Вы знаете, я люблю не только как брата, но и как человека, которого я глубоко уважаю; к нему я имею безграничное доверие. Он занимается и всеми моими делами. Он женат и имеет четырех сыновей, из которых два старшие учатся в гимназии и отлично идут и вместе с тем отчаянные меломаны, знакомы со всею консерваториею, учатся оба на скрипке, и один еще и на фортепиано, и постоянно вертятся в музыкальном кружке, что мне не нравится, потому что общество консерваторских учеников я нахожу для них не полезным. Брата Владимира я тоже люблю и дружна с ним. Он недавно купил себе маленькое именьице и в настоящее время сидит там и хозяйничает. Затем у меня масса cousins и cousines, с которыми я никогда не схожусь, а, кажется, все в России Потемкины, Энгельгардты, Челищевы и Лесли мне родственники; моя мать была рожденная Потемкина. Я Вам почти всю свою генеалогию расписала.

Вы спрашиваете, милый друг мой, где находится наша вилла? Она находится на прелестнейшей круговой дороге, называемой Viale dei Colli, которая выходит позади Palazzo Pitti, из городских ворот с заставою (octroi [Застава, у которой взимается пошлины на съестные припасы]) идет дефилеями по возвышенностям, проходит около церкви Сан-Миньято, у которой есть огромная эспланада с великолепным видом на Флоренцию, которая вся расстилается у подножья этой террасы. Там же стоит статуя Михаила-архангела. Дорога эта чрезвычайно красива, это есть аллея из платановых и каштановых деревьев с гротами по бокам, цветниками, уступами, террасами и т. п. По обе стороны этой дороги расположены дачи, наша близко к городу. В настоящее время здесь находится король Гумберт со своею Маргаритою и наследником, и город чрезвычайно оживлен. Вчера мы были в Cascino. Там каталась королева, и народу и экипажей было такое громадное множество, что можно было подумать, что они собрались со всей Италии сюда. Погода была великолепная, сегодня хмурится. Несколько уже раз были морозы, но трава зеленая, большая часть деревьев и все кустарники покрыты листьями, в садах цветы. Вы совершенно угадали, милый друг мой, что я очень страдаю от холода, потому что Вы знаете, как в Италии плохо устроены нагревательные средства; во многих комнатах у нас нет ничего, ни даже каминов. Если Вы все-таки решите приехать скоро во Флоренцию, то, я думаю, было бы хорошо, чтобы Вы к праздникам все-таки поехали в Каменку. Отсюда недалеко от Киевской губернии, из Браилова письма ко мне приходят на третий день. И если Вы решите приехать, дорогой мой, то, пожалуйста, телеграфируйте мне о дне Вашего приезда. Я Вам все приготовлю здесь, - доставьте мне это величайшее удовольствие заботиться о Вас. К тому же, такой приезд Ваш я принимаю как в гости ко мне и имею полное право воспользоваться своими обязанностями хозяйки. Не правда ли, милый? До свидания, бесценный, дорогой. Жму Вам руку. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

213. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

4 ноября 1878 г.

Viale dei Colli, Villa Oppenheim.

Милый, несравненный друг! Третьего дня я получила Ваше письмо и вторично испытала то чувство невыразимого счастья и благодарности к Вам за Ваш? доброту и дружбу ко мне: Вы не только готовы приехать туда,где я нахожусь, но еще со свойственною Вам деликатностью уверяете меня, что Вам самому очень захотелось этого. Я глубоко ценю Вас и несказанно благодарна Вам, мой бесподобный друг, но повторяю то же, что уже писала Вам, что чем добра Вы ко мне, тем более совесть запрещает мне пользоваться этою добротою, и я опять убедительно прошу Вас. дорогой мой, нe приезжать во Флоренцию, если Вам захочется остаться дольше в Каменке. Будьте уверены, что я ни малейшего укора к Ванне почувствую. Но так как этот предмет все-таки составляет еще вопрос, то я прошу Вас, друг мой, сообщить мне на всякий случай, какое местопребывание предпочли бы Вы во Флоренции: в городе или за городом, на Viale dei Colli? Прошу Вас при этом не стесняться нисколько и никакое мыслью, потому что квартиры у меня есть и там и тут. В городе у меня есть помещение в Hotel'е на Via Vittorio Emmanuels, - это есть продолжение Lungarno, и за городом у меня есть квартира на Viale dei Colli, в полуверсте расстояния от нас, и эту-то квартирку я хочу Вам описать, так как Hotel'ные расположения и условия Вам известны. Квартира эта находится в расстоянии от города одной версты, приблизительно в полуверсте от нашей виллы; состоит она в одном restaurant (Bonciani), в котором теперь, конечно, никто не бывает, хотя и стоят столики и стулья перед рестораном. При домике довольно большой сад, но, главное, прелестная прогулка по самой Viale: здесь сейчас лежит монастырь и Campo Santo. San Miniato - очаровательное место. Несмотря на теперешнюю мертвую природу и ненастную погоду, я каждый раз восхищаюсь этим местом, когда там бываю. Представьте себе, Петр Ильич, огромную террасу, на середине которой стоит очень высокая фигура Михаила-архангела, окруженная тремя другими фигурами (копия с такой же статуи Микельанджело). Внизу этой террасы, у ног зрителя расстилается Флоренция и другие окружные селения, позади которых высятся Апеннины. На другой стороне террасы находится очень красивое здание с колоннами, греческой архитектуры, которое, к сожалению, есть ничего более, как restaurant, a над ним возвышается монастырь San Miniato, к которому ведет широкая каменная лестница. Все это окружено группами прелестнейших кипарисов. В некотором отдалении от монастыря, но также на высоте, стоит другая церковь и при ней очень красивое Campo Santo, расположенное на нескольких каменных террасах, возвышающихся одна над другою. Это такая прелесть, это место, что на-днях мы приехали туда кататься в отвратительную погоду, довольно поздно вечером, и то приходишь в такой восторг, что слезы выступают. Эта лежащая у ног Флоренция, с мириадами огней сквозь туман, с шумящею Арно, этот величественный монастырь, огромная площадь с громадною фигурою - это такая картина, которая никогда приглядеться не может, она всегда и во всякой обстановке восхитительна. Здесь же также близко стоит башня Галилея, с высоты которой, говорят, вид великолепный. Я не рискую всходить до самого верха, но ее интересно видеть и самое. Тут же недалеко и вилла, в которой он, т. е. Галилей, жил, и вообще прогулок очень много и очень красивые. На самой Viale отличные широкие тротуары и великолепное шоссе, так что можно гулять хотя бы сейчас после дождя, что нам приходится очень часто делать. Мы постоянно идем гулять в одиннадцать часов, перед завтраком, если только не идет дождь в ту минуту. Квартирка, о которой я Вам говорю, весьма не роскошна, но в ней есть все, что необходимо, и я думаю, что в ней будет вполне тихо. Я прилагаю Вам здесь планик размещения и состава квартиры. Время пользования квартирою необязательно, ее можно оставить во всякую минуту, если окажется неудобною. Обе резиденции, в городе и за городом, имеют свои pour et contre [за и против]. В городе, конечно, веселее, оживленнее, но прогулки здесь приятнее, виды красивее, и во многих отношениях обе стороны имеют свои преимущества и недостатки, и Вам решить, милый друг мой, что Вы предпочитаете, и я прошу Вас известить меня об этом письмом или телеграммою из Волочиска, с таким расчетом времени, чтобы я имела дня два до Вашего приезда сюда. Неудобства относительно квартир не произойдет никакого, если Вы и не приедете.

Благодарю Вас тысячу раз, бесценный друг мой, за рукописную партитуру “Онегина”, которую я, наконец, получила только вчера. Это такой подарок, который я буду хранить как величайшую драгоценность. Это сочинение продолжает восхищать меня, я каждый день понемножку играю его и не дошла еще до конца не потому, чтобы я разыгрывала так плохо, - напротив, я читаю ноты очень легко, - но потому, что я стараюсь понять все, прислушиваюсь даже к инструментовке, которая всегда так восхитительна у Вас. А нот, посланных Вами в San Remo, я и до сих пор не получила. Мы хотели на-днях съездить в Рим, но там наводнение: Тибр залил не только нижние части города, но опасаются, что вода дойдет до Корсо и Piazza Navona; железные дороги все расстроились, так что поездка в настоящее время невозможна. У нас Арно также неспокойна. Городской синдикат делал вопросы по ее берегам о состоянии воды и получил неуспокоительные ответы, так что каждый вечер pompiers [пожарные] находятся на набережной, но я думаю, что у нас ничего не случится, потому что дожди не так сильны, как в Риме. Да и, во всяком случае, на Viale dei Colli безопасно: это высокое место.

У меня, слава богу, все здоровы. Мелкая публика учится, бегает в саду, играет в крокет, ездим кататься, ходим гулять. В комнатах у нас теперь тепло, и я довольна. Спрашивала Милочку, что она поручила Вам сказать. Она поручила передать, что ей “здесь очень хорошо и что она очень желала бы, чтобы Вы приехали сюда”. У нее здесь есть очень большой друг, сторожевая собака Murasko, которая, в свою очередь, очень привязана ко всем нам, во всех прогулках и катаньях бегает за нами, и нет возможности удержать ее дома, и мы часто имеем с нею хлопоты. И здесь к нам приходят хоры с театра Pagliano, и вчера явились с букетами и стихами. Король и королева уехали, и в городе стало тише. В театре мы еще не были, потому что Вы, вероятно, знаете, Петр Ильич, итальянский обычай давать целый месяц сряду одну и ту же оперу, и теперь все идет тот “Salvator Rosa”, которого я не имела терпения дослушать до конца и в первый раз, когда была.

До свидания, мой милый, дорогой, хороший друг. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

214. Чайковский - Мекк

Каменка,

6 ноября 1878 г.

Третьего дня я приехал сюда, а вчера получил Ваше чудное письмо, мой милый и бесценный друг. Предполагая, что мне здесь хорошо, Вы просите меня не стесняться обещанием и оставаться в Каменке до января. Мне здесь действительно хорошо, и впервые после выезда из Вербовки, в конце августа, я испытал теперь чувство спокойствия, которого тщетно искал хоть на мгновение в Москве и Петербурге. Да, в кругу семейства сестры, среди этих превосходных людей и милых детских лиц я отдохнул душою, я как бы проснулся от тяжелого кошмара, душившего меня в течение двух долгих как вечность месяцев. Бесчиcленная масса лиц, с которыми я волей-неволей сталкивался, представляются мне теперь фантасмагорическими явлениями. Я снова нахожу самого себя, я как будто опомнился. И все-таки я Вас на этот раз не послушаюсь, все-таки через неделю я выезжаю отсюда и направляюсь во Флоренцию. И пожалуйста, дорогая моя, не думайте, что я приношу ради исполнения Вашего желания какую-нибудь жертву, хотя на последнее я готов во всякую минуту жизни. Хотя мне здесь хорошо и тепло, но ведь и во Флоренции сознание моей близости к Вам будет согревать и лелеять меня. Если б я послушался Вас и остался здесь, то мысль, что Ваше желание не исполнилось, отравила бы мне мое спокойствие. Между тем, поездка во Флоренцию, и помимо высказанного Вами желания и помимо того благоприятного обстоятельства, что я буду находиться близко от Вас, не заключает в себе ничего для меня неприятного. Во-первых, для занятий мне теперь лучше всего одиночество; во-вторых, Флоренцию я очень люблю; в-третьих, я свободен, и если мне уж очень захочется повидаться со своими, то ничто мне не помешает в январе съездить в Каменку. Впрочем, я не знаю, следует ли мне поддаваться безусловно потребности частого свидания с братом Анатолием, и я сейчас объясню Вам почему.

Вам уже известна хорошо та исключительная привязанность и дружба, которые соединяют меня с двумя младшими братьями. В последнее время любовь ко мне брата Анатолия приняла какой-то острый и болезненный характер вследствие особого рода нервного возбуждения, которое сказывается во всем, что он теперь делает. Вся его жизнь за последнее время состоит в вечном трепетании за меня, в постоянном страхе за мое благополучие, и эта трогательная братская привязанность выражается в самых ребяческих формах. Ввиду этого не лучше ли, чтоб он привыкал к моему отсутствию? Жить вместе мы не можем, так как в Петербурге я могу жить менее чем где-либо, а ему из Петербурга выехать нельзя, потому что условия его успешной служебной карьеры требуют его пребывания в столице. Вообще, как я уже писал Вам, брат Толя есть в настоящее время единственная тучка на моем светлом горизонте. Служба его идет хорошо, он пользуется всеобщей любовью, здоровье его, за исключением свойственной всему моему семейству нервозности, отлично, в любви он счастлив, все близкие ему люди, начиная с меня, благополучны, а между тем он очень недоволен и не удовлетворен жизнью, он вечно хандрит и вечно раздражен. Я тщетно отыскиваю причины этого странного, болезненного состояния души. Если б, подобно мне, он страдал мизантропией, то я бы тогда понимал причину его недовольства. Между тем, он совсем не мизантроп, он очень любит свет и общество. Сестра и другие родные очень желали бы, чтоб он женился. Я далеко не разделяю этого желания, потому что трудно найти в девушке такого сочетания условий, которое могло бы обеспечить счастье Анатолия. Притом же, он очень непостоянен в любви к женщинам; он столь же быстро увлекается ими до самозабвения, как и быстро разочаровывается в них. О Панаевой он теперь вовсе не думает, тогда как еще весной он с ума сходил от любви. Вообще, повторяю, для меня совершенная загадка мой бедный, милый, добрый и до бесконечности любящий Толя, и я решительно становлюсь в тупик, когда начинаю соображать о средствах помочь ему выйти из странного, болезненного состояния души, в коем он находится. Иногда мне приходило в голову, что тайная причина его недуга есть, неудовлетворенное самолюбие. Выше я сказал Вам, что служба его идет хорошо, но, будучи товарищем прокурора в столичном окружном суде, он не из тех, которые приобрели громкую известность красноречием. Он никогда об этом не говорит, и я никогда не хотел задевать эту струнку, потому что по опыту знаю, что то, о чем всегда умалчивается, не должно быть затрагиваемо. Не оттого ли он хандрит, что самолюбие его не удовлетворено? Может быть, но в таком случае я бессилен помочь ему. Толя - молодой человек очень неглупый, обладающий замечательным тактом в общении с людьми, одаренный от природы большою симпатичностью, сердцем изумительно нежным и любящим, но в нем нет задатков для знаменитости, в нем нет тех блестящих качеств иногда и поверхностного ума, в нем нет той способности изящного краснобайства, которые потребны для приобретения известности. Если б он был предметом несправедливого притеснения со стороны его начальства, то я бы мог ему сказать, что следует презирать несправедливость и выжидать благоприятного оборота. Но этого нет. Все его начальники всегда его любили, никто никогда не оказывал ему несправедливости по службе. Он просто оттого не выделился из среды своих двадцати пяти товарищей, как некоторые другие, что в нем нет данных для приобретения знаменитости красноречием. Наконец, если он и не знаменит, то все-таки положение его очень почетно, и на неуспех в службе он жаловаться, не может. Он бы мог сделать чрезвычайно блестящую карьеру, если б продолжал службу в канцелярии министра юстиции, где он был до своего поступления в окружной суд. Для такого рода канцелярской, чиновнической службы у него были все данные. Он обладает способностью нравиться высокопоставленным людям без искательства и лести, и благодаря этой способности он был на пути блестя щей. карьеры. Но мысль, что. служа в министерстве, он не приносит пользы, побудила его проситься в прокурорский надзор. Желание его исполнилось, и пользу он действительно приносит. Ему, например, поручено следить за содержанием в тюрьме политических преступников. Можно себе представить, до чего один вид его доброй, мягкой, симпатичной личности утешителен для этих несчастных! Нечего и говорить, что в дозволенных пределах он. делает для них все, что можно. Но все-таки ему не удалось и, к сожалению, не удастся никогда выделиться из уровня хорошего и честного прокурора в качестве знаменитости. Может быть, это его мучает. Он действительно очень самолюбив. Но, повторяю, наверно определить этим способом его недовольство жизнью я не могу, так как никогда, даже мне, он этого не высказывает.

Засим я решительно не знаю, чем еще можно объяснить ту крайнюю возбужденность нервов, в которой он находится и вследствие которой он все видит en noir. И вот это незнание, как помочь моему нежно любимому брату, терзает меня. Видит бог, что я готов сделать все для его счастья, но как, чем - не знаю. Между тем, его болезненное состояние отражается и на его отношениях ко мне. Представьте, что он ревнует меня ко всем, кого я люблю, и что ревность эта высказывается иногда довольно резко и странно. Кроме того, он вечно боится за меня. Ему вечно мерещутся какие-то грозящие мне опасности. Он бывает совершенно покоен и счастлив, только когда я около него. Но как мне сделать, чтобы жить всегда вместе? Это невозможно. Да он и сам бы не захотел покидать Петербург; он понимает также отлично, что я жить в Петербурге не могу. Между тем, без меня он тоскует и беспокоится обо мне. Не знаю, вполне ли ясно я разъяснил Вам состояние брата? Он страдает неопределенною тоскою и недовольством. Я лишен возможности вывести его из этого состояния, ибо не знаю даже настоящих причин его недуга, и вот это незнание постоянно беспокоит меня. Я заметил однако ж, что только время и привычка врачуют его тоску по мне. Вот почему я и думаю, что, может быть, мне не следует обещать ему нового свиданья в близком будущем. Во всяком случае, я ему не обещал ничего верного, и потом, судя по письмам его, я приму то или другое решение. А покамест я.приеду во Флоренцию и поживу вблизи от Вас.

Я выеду отсюда около 12-го числа, остановлюсь на один день в Вене, откуда буду Вам телеграфировать о дне моего приезда во Флоренцию. Благодарю Вас, дорогой друг, за намерение приказать приготовить для меня помещение. Не потрудитесь ли Вы послать в Hotel de Mila n, где я жил в прошлом году и где мне было хорошо? Он находится в улице Cerretani. Мне нужно только соблюдение одного главного условия, это, чтобы около меня не играли и не пели. Нет ли в этом отеле, хотя бы и очень высоко, такого помещения, где бы я был застрахован от музыкальных звуков? Еще я попросил бы Вас, дорогая моя, приказать приискать для меня инструмeнт, так чтобы тотчас по приезде я мог удобно заниматься. Фортепиано не есть необходимое условие для работы, но это хорошее вспомогательное средство, и иметь его под рукой для пишущего музыку очень приятно.

Вы спрашиваете, в каком положении моя сюита? Она не подвинулась ни на волос. Ни в Москве, ни в Петербурге я работать не мог. Наша симфония печатается. Мне ужасно совестно перед Вами, что она до сих пор не-готова. Виноват не Юргенсон, а Танеев, очень долго возившийся над клавираусцугом. Соната тоже печатается, так же как и литургия, детские пьесы, двенадцать других пьес, романсы и т. д. Все это будет готово в непродолжительном времени.

С черновой рукописью “Онегина” вышло недоразумение. Я хотел сначала привести ее в порядок, но мой Алексей, на основании надписи “Над. Фил. ф.-М.”, распорядился отнести ее к Вам. Во Флоренции я попрошу Вас всю рукопись прислать мне для приведения в порядок. Ответ на это письмо я получу уже во Флоренции.

Погода здесь стоит превосходная, и в саду до сих пор цветы растут! У меня на столе стоит только что сорванный букет резеды и левкоя.

Вчера я был нездоров вследствие дорожного утомления. Я очень устаю от железной дороги и поэтому на пути во Флоренцию остановлюсь два раза: в Вене и в Венеции.

Я столько же наслаждался Вашим письмом, сколько и удивлялся Вашей несказанной доброте. Вы меня благодарите за то, что я дал себе труд приехать во Флореницию! Да разве это представляет хотя бы отдаленное подобие какой-нибудь жертвы? Разве для меня не величайшее наслаждение быть там, где Вы желаете, чтоб я был? Уж если пошло на благодарность, то мне следует благодарить Вас ежеминутно, всегда. Но уверяю Вас, беспредельно добрый друг мой, что каждое мгновение моей жизни проникнуто любовью и благодарностью к Вам, бесконечным удивлением Вашей изумительной доброте и самым искренним душевным стремлением хоть чем-нибудь быть полезным и нужным для Вас. Не только во Флоренцию, которую я люблю и где мне всегда приятно быть, но и в самый отдаленный конец мира я бы поехал с величайшей охотой, если б Вам этого захотелось.

Я виделся в Москве с Рубинштейном. Мне очень жаль его. С некоторого времени он стал предметом преследования нескольких газет, и он имеет слабость оскорбляться этим. Разумеется, следует стоять выше этих анонимных газетных инсинуаций. Но я допускаю, что наконец не хватит терпения. Какие бы ни были недостатки Рубинштейна, но он все-таки личность, достойная всякого уважения за свою энергическую и полезную деятельность, и борзописцы, старающиеся теперь выставить его сумасбродом и бесчестным общественным деятелем, достойны величайшего презрения. Он очень огорчен и обижен этим упорным газетным преследованием. Дела Музыкального общества идут превосходно: у них две тысячи членов-посетителей и сто двадцать действительных. В первом концерте Н[иколай] Г[ригорьевич] играл опять мой фортепианный концерт.

Боже мой! какое счастье быть свободным и не поправлять ежедневно шестьдесят задач, гармонических и инструментальных!

До свиданья, дорогой друг мой.

Ваш П. Чайковский.

215. Чайковский - Мекк

Каменка,

13 ноября 1878 г.

Дорогой, милый друг мой!

Я должен был, как писал Вам, уехать завтра утром, 14-го числа. Но случился следующий неожиданный казус. Вчера, в воскресенье, я принимал участие в большой охоте на волков, коз и лисиц, устроенной моим зятем в лесу. Оттого ли, что пришлось рано встать, оттого ли, что перед этим я несколько дней сряду страдал припадками дизентерии, но только часов около двенадцати я почувствовал необыкновенную слабость и сильную боль в обоих глазных яблоках. Так как не представлялось возможности уехать одному домой и так как я надеялся себя пересилить, то, несмотря на все увеличивавшуюся слабость и боль, я перемогался и остался на охоте до пяти часов. Приехавши домой, я ощутил такую невыразимо жестокую боль во всей голове, тошноту и слабость, что должен был слечь, а затем со мной сделался самый ужасный нервный припадок, какой когда-либо случался. Мне казалось, что я умираю. Не помню, как и когда, я заснул, но спал очень крепко и долго, и хотя проснулся сегодня здоровый, но очень слабый и с ломотой во всем теле. Мне нечего объяснять Вам, что это было нз что иное, как мигрень, но только в очень резкой и странной форме. Как бы то ни было, но я решился завтрашний день пробыть еще здесь и уеду таким образом в среду, 15-го. В пятницу я приеду в Вену, где останусь сутки. В Венеции я тоже останусь отдохнуть, так как вообще я очень утомляюсь дорогой и с трудом переношу длинные переезды. Во Флоренцию я приеду около 20-го числа. Я буду телеграфировать Вам из Вены и из Венеции. Думаю, что моя венская телеграмма придет все-таки раньше этого числа.

Я получил сегодня письмо Ваше. Тысячу Вам благодарностей, несравненный друг мой, за заботы обо мне. Из двух предложенных Вами жительств я позволю себе выбрать то, которое на Viale dei Colli. Я в восторге, что это за городом, что ничто не будет мешать мне работать и что я буду близко к Вам. Будьте здоровы, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

Сколько могу понять, вид из ресторана Воnсiani должен быть чудесный.

216. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

20 ноября 1878 г.

Porta Romana, Villa Oppenheim.

Здравствуйте, мой милый, дорогой, несравненный друг! Как я рада, боже мой, как я рада, что Вы приехали! Чувствовать Ваше присутствие вблизи себя, знать те комнаты, в которых Вы находитесь, любоваться теми же видами, которые и у Вас перед глазами, ощущать ту же температуру, как и Вы, это такое блаженство, которого никакими словами не выразишь! Как бы я желала, чтобы Вам понравилось помещение, которое я выбрала, - soyez y le bienvenu, mon delicieux ami [добро пожаловать туда, мой очаровательный друг]. Теперь Вы мой гость, мой милый, дороге и моему сердцу гость. Но если Вам будет что-нибудь немножко неудобно, то прошу Вас непременно и сейчас же мне об этом сообщить; я не связана никаким сроком и могу каждый день разойтись.

Вообразите, какая случайность, что Вы приезжаете одним поездом с дочерью моею Лидою. Мы очень давно уже ждем их, и как раз вышло так, что она приезжает в один день с Вами. По этому случаю мне пришлось послать Вам навстречу Пахульского, потому что Иван Васильев, который знает Вашу квартиру, должен ожидать с чаем приезда Лиды со станции, а другой мой человек, француз, встречает их на станции, чтобы получить багаж. А я стеснялась посылать Пахульского, чтобы не сделать Вам беспокойства в дороге. Пожалуйста, мой дорогой, хороший друг, если Вам что-нибудь понадобится: экипаж, книги, наконец, что бы там ни было, обращайтесь прямо на Vill'у Oppenheim как в свой дом и будьте уверены, что это будет только дорого и приятно мне. Юля вспомнила, что здесь чай очень дурной, а у нас всегда с собою есть московский чай, мы заграничного нигде не пьем; поэтому мы и Вам приготовим московского, пусть Алексей хозяйничает с ним. Вероятно, он у Вас fort dans le menage [мастер хозяйничать].

Из прогулок рекомендую Вам близкую от Вас и самую прелестную, это монастырь, Campo Santo и Piazza San Miniato; это очаровательное место. Идти туда надо все по нашей Viale. Мы аккуратно гуляем каждый день, несмотря ни на какую погоду, и всегда выходим в одиннадцать часов и идем немножко дальше Bonciani, ныне Вашей резиденции, мой бесценный друг. Там мы поворачиваем назад тою же дорогою и возвращаемся в двенадцать часов, прямо к завтраку.

Я положила Вам газеты и журналы и рекомендую Вам прочесть некоторые статьи, а именно в “Отечественных записках” “Торжество Джинго”. Это очень верная, бойкая и беспощадная сатира на Биконсфильда. Затем в “Московских ведомостях” выписки из немецкого сочинения: “К характеристике князя Бисмарка”, в “Голосе” статью Лароша и еще в “Московских ведомостях” “Музыкальные новости”. В этих обеих статьях Вы найдете воспоминания о себе. Кроме этих книг, все наши газеты и журналы к Вашим услугам.

До свидания, мой милый, несравненный друг Петр Ильич отдохните хорошенько от дороги. Меня очень беспокоит, что Вы все хвораете. Дай бог, чтобы здешнее пребывание было на пользу Вашему здоровью. Сердечно жму Вам руку. Всею душою Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

217. Чайковский - Мекк

Флоренция,

21 ноября/3 декабря 1878 г.

Я решительно не приберу выражений, милый друг мой, чтобы выразить Вам мое полное очарование от всего, что меня здесь окружает. Нельзя себе представить более идеальных условий для жизни. Вчера я долго не мог заснуть и бродил по своему прелестному помещению, наслаждаясь чудной тишиной, мыслью, что под ногами у меня симпатичный город Флоренция, наконец, сознанием того, что я вблизи от Вас. Сегодня утром, когда я открыл ставни, очарование еще удвоилось. Я так люблю своеобразную характерность флорентийских окрестностей! Что касается самой квартиры, то она имеет лишь тот недостаток, что слишком хороша, слишком удобна и поместительна. Боюсь избаловаться. Одно из самых драгоценных свойств квартиры это то, что у меня огромный балкон, по которому ничто не мешает мне гулять и наслаждаться чистым воздухом, не выходя, так сказать, от себя. Для меня, страстного любителя чистого воздуха, это имеет капитальное значение. Вчера я долго пользовался этой чудесной прогулкой и не могу Вам высказать всю чарующую прелесть ощущения абсолютной вечерней тишины, среди которой издали слышится только шум где-то падающей или по скату текущей воды Арно. Погода была чудесная, но сегодня, к сожалению, она испортилась; я привез Вам дождь и ненастье.

Благодарю Вас, мой безгранично добрый друг, за блаженство, которое Вы мне доставляете. У меня нет слов, чтобы выразить Вам полноту моего очарования. Я не воспользуюсь Вашим предложением в случае надобности обращаться в Villa Oppenheim с просьбой о лошадях и экипаже. Я большой любитель пешего хождения и очень рад, что посещение города сопряжено с прогулкой. В случае усталости я всегда могу взять из города домой экипаж (городской). Вообще мне нечего желать, кроме того, что уже есть в моем помещении и обстановке. Насколько моя переездка из Каменки в Вену была неприятна и утомительна, настолько переезд от Вены до Флоренции был приятзн. Всю дорогу до Вены я протомился от зубной боли, флюса и общего маленького нездоровья. В Вене я отдохнул и раздумал заезжать в Венецию. Италия на этот раз приняла меня так приветливо. Погода была совсем летняя, солнце, так весело озаряло местности, воздух был так прозрачно чист и мягок!

Сегодня я намерен хорошенько отдохнуть с дороги, осмотреться и установить порядок жизни, а с завтрашнего числа начну заниматься. Пахульского я буду ожидать завтра около двух часов. Пока Вы здесь, я непременно хочу познакомить Вас хотя отчасти с новой сюитой моей или, лучше, нашей (как и симфония), и потому некоторые ее части аранжирую в четыре руки, укажу Пахульскому tempo и пришлю Вам. Но мне необходимо получить сначала оставленную мною в Петербурге рукопись.

Как странно, что я ехал в одном поезде с Л[идией] К[арловной] и не узнал ее! Я видел только какую-то русскую нянюшку с ребенком и еще одного русского господина, но дочери Вашей не видел, иначе, вероятно, я узнал бы ее по портрету.

Я буду Вам крайне обязан, дорогой друг, если от времени до времени Вы будете посылать мне русские газеты. Будьте здоровы. Тысячу благодарностей.

Ваш. П. Чайковский.

218. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

21 ноября 1878 г.

Villa Oppenheim.

Не могу Вам выразить, мой бесценный Петр Ильч, как я счастлива, что квартира Вам понравилась и что мы находимся так'близко друг от друга. Мне даже мои комнаты кажутся теперь лучше со вчерашнего вечера, прогулка еще приятнее. Сегодня я проходила около Вашего жилища, смотрела во все окна и хотела угадать, что Вы поделывали в ту минуту. Ужасно мне жаль, что погода сегодня так дурна, но это не Вы ее привезли, мой дорогой, а почти все время она такова. Но завтра или послезавтра наверно будет солнце, и тогда у нас очень хорошо. Не знаю, как благодарить Вас за удовольствие, которое Вы мне хотите сделать нашею сюитою. Боже мой, сколько прелести в этом слове “нашею”, сколько счастия иметь с Вами что-нибудь общее, - а в настоящее время у нас много общего, - как это хорошо! Когда будете гулять, милый друг мой, пройдите как-нибудь и около нашей дачи, взгляните, где я живу. Теперь у меня переполнено народом. У Лиды двое детей, но только при них нет русской няни, а три немки, считая с кормилицею-чешкою. Напишите мне, мой дорогой друг, все Ваше распределение времени. Я только что играла со скрипкою Canzonett'y из Вашего скрипичного концерта и приходила в такой восторг, что и передать невозможно. Я получила печатный экземпляр из Москвы. Еще получила сегодня же второй экземпляр “Онегина” и “Вакулу” для фортепиано.

Тепло ли у Вас, милый друг мой? Какой температуры Вы придерживаетесь? Я все боялась, что будет холодно, и приказывала топить камин. Чрезвычайно Вам благодарна, мой несравненный Петр Ильич, за Вашу готовность обратить внимание на моего protege Пахульского; во всем этом я вижу доказательства Вашей бесценной для меня дружбы. До свидания, мой дорогой сосед. Теперь я буду Вам писать короткие письма, но часто. Газеты завтра пришлю, сегодня не было. Всем существом Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

219. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

21 ноября/3 декабpя 1878 г.

11 часов вечера.

Я получил письмецо Ваше, дорогой друг мой, во время обеда. Случилось, что Ив[ан] Вас[ильев], искавший Алешу, попал прямо ко мне, и папиросы, которые Вы приказали ему отдать Алеше, были приняты мной. Боже мой, как Вы бесконечно заботливы и добры, бесценная и дорогая моя! И как странно, что за пять минут до появления этих папирос я думал, что запас мой невелик и что, пока я получу заказанные для меня Анатолием папиросы, придется обратиться к Вам. Едва я это подумал, как уже с неба свалились на меня папиросы, да еще какие чудные!

После завтрака я ходил с Алексеем в город, во-первых, чтобы получить на poste restante письма, во-вторых, чтобы взять ванну, и, в-третьих, чтобы посмотреть на Флоренцию вообще и милую Via Cerretani - в особенности. Письма получил от обоих братьев и очень приятного свойства. Но бедный Толя мой неисправим. Он встретился на вечере с Панаевой и, по-видимому, опять увлекается ею. Зато он весел и в хорошем расположении духа. Модест жалуется, как и я, на наших бесчисленных родных, мешающих ему заниматься и доканчивать повесть.

Прогулка, несмотря на неблагоприятную погоду, была чрезвычайно приятна. В город мы шли через San Miniato, где я наслаждался чудным видом, а возвращались через Porta Romana, и на этот раз я во всей подробности видел Вашу чудную виллу. Что за вид у Вас! Что за милый сад, из которого мне слышались детские голоса, вероятно, Ваших мальчиков, звавших, как мне показалось, какого-то Александра. Как странно мне было думать, что в этой вилле живет так близко от меня мой лучший и ближайший друг. Как приятно было сознавать близость к Вам, которую я привык воображать далеко от меня!

Распределение времени моего будет следующее. Вставать в восьмом часу и после кофе заниматься до завтрака. После завтрака гулять часов до двух-трех и потом до обеда опять работать. Вечером читать, играть, писать письма, наслаждаться природой, одиночеством и тишиной, а иногда, может быть, и “ театр сходить.

У меня очень тепло. В отношении потребности в теплоте я прямой Ваш антипод. Я боюсь излишнего тепла и в России хлопочу всегда, чтобы топили меньше. Здесь же я охотно мирюсь даже с вовсе нетопленными комнатами, если есть камин. У меня есть теперь и то и другое, т. е. и камин и отопление посредством отдушин, греющих как раз настолько, что больше не нужно для меня. Вообще вся моя обстановка не оставляет ничего желать. Если б Вы знали, какое для меня благодеяние подобная тихая, ровная, уединенная жизнь, да еще вдобавок в местности, столь мне симпатичной и в частом общении с Вами. Брат Толя пишет мне, что рукопись найдена и на днях мною получится. Я с тем большим рвением займусь инструментовкой сюиты, что меня начинает сильно манить один новый оперный сюжет, а именно “Орлеанская Дева” Шиллера. 'Мне кажется, что на этот раз я уже не шутя примусь за намеченный сюжет. Мне помнится, что вскоре после открытия новой парижской оперы там была поставлена опера “Jeanne d'Arc” композитора Mermet. Опера провалилась, но, сколько помню, очень хвалили ловко и сценически составленное либретто. Я справлялся сегодня у Riсоrdi, была ли эта опера напечатана. Мне не дали решительного ответа, но сказали, что едва ли она имеется в печати. Я надеюсь на возвратном пути в Россию побывать в Париже и добыть себе это либретто. Кроме того, нужно будет прочесть несколько сочинений, касающихся жизни Jeanne d'Arc. Мысль написать на этот сюжет оперу пришла мне в Каменке при перелистывании Жуковского, у которого есть “Орлеанская Дева”, переведенная им с Шиллера. Для музыки есть чудные данные, и сюжет еще не истасканный, хотя им уже и воспользовался Верди. Я достал в Вене вердиевскую “Giоvannа d'Arсо”. Во-первых, она не по Шиллеру, во-вторых, она до крайности плоха, но все-таки я рад, что достал ее. Полезно будет сравнить его либретто с французским. Я уже и прежде иногда думал об этом сюжете и даже в последнее пребывание в Петербурге однажды мечтал о нем, но теперь начинаю увлекаться серьезно.

Пожалуйста, не давайте себе труда отвечать на каждое мое письмо. Я ведь знаю, как трудно Вам найти время для этого. Я же буду писать Вам почти ежедневно. Когда Вы едете в Вену? Покойной ночи Вам, чудный друг мой.

Ваш П. Чайковский.

220. Чайковский - Мекк

Флоренция,

22 ноября/4 декабря 1878 г.

10 часов вечера.

Сообщу Вам, милый друг мой, свое мнение о Пахульском. Он имеет три хороших данных для побеждения всех трудностей сочинительской техники, а именно: 1) несомненные музыкальные способности, 2) большую любовь к музыке и авторское рвение, 3) смирение и скромность. Он не собирается удивить с первых шагов мир оригинальностью творчества и постиг уже теперь одну непреложную истину, именно ту, что красота в музыке состоит не в нагромождении эффектов и гармонических курьезов, а в простоте и естественности. Все это прекрасно. Однако же, если Вы меня спросите, есть ли в нем задатки сильного и самобытного творчеств а, то на этот вопрос я теперь не сумею Вам ответить. Самобытность редко сказывается в очень молодом человеке, особенно в таком, который, как Пахульский, еще не совладал с техникой. Так как я не хочу ни на волос покривить душой, то я скажу Вам откровенно, что у меня бывали ученики с более блестящими задатками композиторского таланта. В их ученических опытах было больше легкости изобретения, гармонической красивости и инстинктивного понимания формы. Эти многообещавшие юноши были Давыдов (скрипач, ученик Лауба) и Танеев. Я возлагал на них огромные надежды, и нужно правду сказать, что до настоящего времени надежды эти не оправдались. Давыдов уже четыре года изучает медицину в Иенском университете и бросил музыку, а Танеев вместе с большим дарованием одарен несчастною чертою недоверия к себе, и это недоверие, выражающееся в том, что во всякой своей мысли он усматривает повторение чего-то уже написанного, парализует его. Но главная причина того, что оба они не удались, состоит в том, что таланты их не согреты внутренним огнем. У них нет внутренней потребности высказываться посредством музыки. Таланты эти, так сказать, поверхностные, т. е. они по заказу могут написать все, что угодно, и напишут интересно, но собственной авторской инициативы у них нет. У Пахульского она есть, и это очень благоприятное обстоятельство. Очень может быть, что скромность, неуверенность в себе и недостаток техники мешают ему выказать свои способности более ярко. Как бы то ни было, но во всем, что он мне показал, я усмотрел несомненные, хотя непоразительные музыкальные способности, и вместе с тем из беседы с ним я вывел то заключение, что он будет иметь терпение и мужество победить массу трудностей и самых колючих терний, предстоящих всякому обрекающему себя на суровую школу композиции.

В результате я не могу неприйти к заключению, что следует всячески поощрять и помогать ему учиться. В течение этих трех недель я имею в виду короче познакомиться с его музыкальною индивидуальностью и при расставании скажу ему, каким путем, по моему мнению, ему следует идти, чтобы скорее добиться цели. А покамест укажу на одно обстоятельство, имеющее капитальную важность. Ему необходимо приобресть фортепианную технику. Композитор должен быть пианистом настолько, чтобы свободно разбирать и играть всякую музыку, за исключением виртуозно-концертной. Пусть как можно больше играет и добивается техники.

Вот покамест все, что я могу сказать Вам о Пахульском. Между показанными мне вещами весьма недурен марш (по основной мысли), но он очень плох по форме, что нимало неудивительно, так как это лишь один из первых опытов. Я просил его переделать марш согласно моим указаниям. Это будет для него полезным упражнением, хотя и не лишенным трудностей. Тут опять приходится пожалеть, что он плохой пианист. Вы не поверите, друг мой, до чего пианисту легче все это дается!

Я принялся за инструментовку и работал весьма усердно до завтрака и немножко до обеда. Но что за чудная погода была сегодня от часу до пяти! Как обворожителен вид, открывающийся с некоторых пунктов Viale dei Colli на город и на всю долину! Это до сумасшествия красиво. Историческая правда требует, чтобы я хотя вкратце передал о немалом волнении, испытанном мною сегодня, когда Вы и Ваши проходили сегодня мимо меня. Это так ново, так необычно для меня! Я так привык видеть Вас только внутренним взглядом. Мне так трудно уверить себя, что моя невидимая добрая фея была хоть на одно мгновение видима! Точно волшебство какое-то!

Я Васине благодарил еще, добрая фея, за чудный инструмент. Вообще я часто себя упрекаю за то, что недостаточно благодарю Вас. С другой стороны, боюсь наскучить Вам выражениями благодарности. Да и как ее выразить!

Я открыл отличный способ быстрого сообщения с городом. От Porta Romana ходят омнибусы до площади и наоборот; это очень удобно и приятно.

Будьте здоровы, друг мой.

Ваш П. Чайковский.

221. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

23 ноября 1878 г.

Porta Romana, Villa Oppenheim.

Извините, дорогой мой, милый Петр Ильич, что я вчера не писала Вам в ответ на Ваше письмо, но у меня есть одно время в дне, в которое я могу писать, это именно утром, только что вставши с постели, потому что тогда, после письма, я делаю душ из холодной воды в глазные нервы, и это предупреждает головную боль. Если же я пишу среди дня, то у меня разбаливается голова, а я так боюсь этой боли, потому что она у меня никогда не бывает меньше трех дней и расстраивает меня надолго.

Я опять должна много, много, безгранично благодарить Вас, мой милый, дорогой сердцу друг. Вы так добро и внимательно отнеслись к моей просьбе в лице Пахульского, что я уже боюсь, чтобы Вас не беспокоили его приходы. Вы только что отделались от консерватории, а тут опять приходится толковать о гармонических несообразностях и мелодических требованиях: Пожалуйста, мой милый, добрый, хороший Петр Ильич, не стесняйте только себя нисколько. Если Вам вчера надоело это занятие, то бросьте его сегодня, если надоест в субботу, то бросьте в воскресенье. Для меня прежде всего и важнее всего Ваше здоровье, мой бесценный друг, и сохрани боже, чтобы что-нибудь ему вредило. Если же он еще будет приходить к Вам, то я очень бы желала, чтобы он осмелился перед Вами поиграть на фортепиано свои импровизации, потому что в них более всего видно обилие фантазии, а мне кажется, что это-то и есть главный задаток композиторства. Знание и технику можно приобрести, а фантазия дается только природою. Я знала многих чрезвычайно способных музыкантов-исполнителей по обеим сторонам музыки, и теоретических и практических, т. е. они умели писать очень хорошенькие сочинения, когда им давали их как задачи в консерватории, но им самим, так сказать, по доброй воле никогда никакие мысли в голову не приходили. Такие музыканты не есть композиторы по призванию, по вдохновению, это композиторы по выучке, технике. У него же такая богатая фантазия, что если он сядет пять раз в день к роялю, то он может по два часа сряду играть премилые фантазии; все они оркестрового свойства. Но для изложения у него еще, мне кажется, нет достаточно средств, и я думаю, что он легко приобретет их, если будет работать.

Я очень рада, дорогой мой, что Вы получили хорошие письма из Петербурга. Я не так счастлива, как Вы. Я это время получаю все очень тяжелые письма, так что когда мне подают пачку, так у меня сердце обмирает, и в таком душевном состоянии для меня еще большим благом служит Ваша музыка, в ней я нахожу и утешение и примирение. А теперь еще Ваше присутствие здесь это такое благодеяние для меня, за которое я не знаю как Вас и благодарить, мой несравненный друг. Что касается Анатолия Ильича, то, слава богу, что он весел, пусть порхает от одного цветка к другому, лишь бы не скучал, а женить его не следует, потому что тогда уж он совсем распустится и будет безвыходно тосковать. Я знаю много таких мужчин, способных тосковать и ныть ни о чем, и женитьбы для них были пагубны, потому что тогда уж нечем было забавляться, нечего ждать, не для чего поддерживать, и это ужасное положение для бедных жен - видеть никогда ничем не довольного, вечно ноющего мужа, да и для самого невесело, потому что помочь уже ничем нельзя. А пока человек не женился, его постоянно поддерживает и забавляет мысль о такой будущности, а такой влюбчивый юноша, как Анатолий Ильич, он двенадцать раз в году может мечтать о. женитьбе и хандрить, вероятно, только тогда, когда не влюблен. Вы не беспокойтесь о его хандре, милый друг мой, когда она на него нападет, и не выказывайте слишком много в ней участия, - это положительно вредно с такими натурами. Чем больше с ними няньчиться, тем больше они размокают, а, напротив, надо заставлять его больше самого справляться со своею хандрою, потому что ведь это не горе, утешать не в чем и помочь нечему. А бедный Модест Ильич, он, должно быть, так же как и мы с Вами, не охотник до общества, и удовольствие родственных связей не совсем ему кстати. Хорошо, что он продолжает свою-повесть, а то я думаю, что у него, пожалуй, терпения не хватит.

Вы спрашиваете, дорогой мой, когда я еду в Вену. Предположено у меня выехать 9 декабря нашего стиля (я здешнего не хочу знать), но мне ужасно жаль теперь уезжать отсюда, пока Вы здесь. Разве и Вы поедете, быть может, также в Вену и оттуда в Каменку на рождество? Напишите мне, дорогой мой, какие-планы у Вас на будущее. Я очень рада, что Вы имеете намерение побывать в театре, потому что у меня уже был взят билет для Вас на представление в Pergola. А Вы знаете, конечно, что на этом театре, как на всех казенных в Италии (San Carlo, Scala etc.), представления бывают очень редки, и в этот раз довольно интересно посмотреть. Будет итти опера “Ilviolino del diavolo”, написанная для певицы Carolin'bi Ferni, которая в то же время есть и скрипачка и покажет публике в этой опере оба свои таланта, и вокальный и инструментальный. Билет я посылаю здесь.

Скажите мне, дорогой мой, хорошо ли Вас кормят. Подают ли Вам фрукты за обедом? Что касается папирос, то заказанных для Вас Анатолием Ильичом Вы или очень нескоро получите или совсем не получите, друг мой. Я уже это испытала за границею: один транспорт в тысячу штук, посланный из Москвы, я совсем не получила, а другой в три тысячи штук, посланный теперь через Юлию Францовну, я едва-едва получила. Ей совсем задержали весь кофр в Вене из-за этих папирос, и она приехала без них, и уже отсюда я их вытребовала. Поэтому, дорогой мой, прошу Вас обращаться постоянно ко мне за папиросами, у меня большой запас из самого лучшего турецкого табаку. А Вы знаете, конечно, что меньше всех вреден турецкий табак: он меньше всех других содержит в себе никотина. Я пришлю Вам три сорта, и Вы мне скажете, который Вам лучше понравится. Один из них прямо привезен из Турции одним нашим родственником, гвардейским офицером, и табак великолепный, но Вы, быть может, найдете его слишком ароматичным, слишком нежным, - мужчины не всегда любят такой. Мне очень приятно, что Вы видели мою дачу; она очень красива внутри. Если бы Вы захотели посмотреть ее, то Вам стоит только зайти и приказать вызвать Пахульского, и тогда Вы обошли бы всю дачу, не встретив нигде ни одной души, а мне было бы это очень приятно. Детские голоса, которые Вы слышали, вероятно, именно звали Александра, Это один из наших итальянских кучеров, которого все дети очень любят, это тот, который привез Вас со станции. Мы давно его знаем, он служил у нас на даче на Fiesole пять лет назад и всегда ездит с нами, когда мы бываем во Флоренции. Около Вас, друг мой, есть интересная прогулка на башню Галилея. Надо пройти немного по нашей Viale в направлении к San Miniato, тогда будет дорога направо в гору, у которой стоит столб с какою-то надписью, вероятно, указывающей, куда ведет дорога, то там надо повернуть, и здесь будет сперва вилла Галилея, а потом и его обсерватория. Потом рекомендую Вам, милый друг, прогуляться к Poggio Imperiale. Это женский институт, от которого идет очаровательная аллея из пирамидальных тополей до самой Porta Romana, так что можно сделать круговую прогулку. С башни Галилея также можно сойти другою дорогою. На Certosa также можно ехать через Poggio Imperiale, а в воскресенье всегда интересно проехаться в Caseine. Там бывает гулянье от трех до пяти часов; мы каждое воскресенье ездим. Там ездит один чудак англичанин на двенадцати лошадях, запряженных по две,одна перед другою (цугом) в шарабане. Он несколько лет составляет такой выезд, все прибавляя по две лошади. Я очень люблю его встречать.

В субботу мы также будем в Pergola на том представлении, в которое я посылаю и Вам билет. Вчера вечером мы проезжали около Вас, милый друг мой. У Вас была освещена столовая и кабинет, из чего я заключила, что Вы обедаете. Не знаю, заметили ли Вы, дорогой мой, что я немножко изменила распределение комнат, - это для того, чтобы спальня была на солнечной стороне. Довольны ли Вы инструментом, друг мой? Прочтите, Петр Ильич, в “Московских ведомостях” дело, разбиравшееся в окружном суде, француженки Жюжан, в котором возмутителен донельзя факт оправдания этой личности, которая, будучи наставницей детей, своего воспитанника, четырнадцатилетнего мальчика, сперва развратила, а потом отравила, и присяжные заседатели оправдали ее! Это меня возмущает до глубины души. Неужели между этими присяжными не было ни одного отца, которого бы чувство возмутилось таким поступком? А уже нечего и говорить, как низко пала общественная нравственность у нас в России; меня это в ужас приводит. Однако, видно, мне не судьба писать Вам короткие письма. До свидания, мой дорогой, бесценный. Заверните как-нибудь посмотреть нашу дачу. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

222. Чайковский - Мекк

1878 г. ноября 23. Флоренция.

Четверг, утром.

Пожалуйста, дорогой друг, не беспокойтесь насчет моих занятий с Пахульским. Он настолько музыкант, что мне вовсе не утомительно с ним беседовать. В следующий раз я попрошу его пофантазировать, но заранее чувствую, что он будет при мне стесняться, и с этой стороны я не узнаю его так хорошо, как Вы. Нужно очень большое и интимное знакомство, для того чтобы не стесняться при фантазировании. Я еще ничего не знаю относительно своих предположений на будущее, навряд ли на праздники поеду в Россию. В следующем письме объясню почему. Мне очень хочется побывать в этот раз в Неаполе, хотя не надолго, и, может быть, вскоре после Вашего отъезда я бы решился предпринять туда поездку. Впрочем, об этом напишу Вам в другой раз. А пока мне здесь так хорошо, что и не хочется думать об отъезде.

Благодарю за билет. Непременно воспользуюсь им. Кормят меня отлично. Вообще я очень доволен прислуживающим мне синьором Гектором. Он очень мил и предупредителен. Благодарю еще раз за письмо и билет. Книги и газеты я возвращу Вам завтра. Будьте здоровы, дорогая моя. Как меня огорчает, что Вы получаете невеселые известия из России.

П. Чайковский.

Папирос у меня покамест вполне достаточно.

223. Чайковский - Мекк

1878 г. ноября 23. Флоренция.

Четверг, 12 часов ночи.

Я хочу просить Вас, добрый и милый друг мой, не стесняться обязательными ответами на каждое письмо мое. Мне очень было бы неприятно, если б Вы подвергали из-за меня утомлению глаза Ваши. Мне очень хорошо известно, до чего занят и полон Ваш день. Я отлично понимаю, что и Ваши многочисленные семейные отношения и разнообразные деловые переписки занимают и без того у Вас много времени. Ну, словом, я ни мало не претендую получать от Вас ответ на каждое письмо мое. Ради бога, берегите свое зрение и пишите мне как раз настолько, чтобы не делать никакого усилия над собой. Я до крайности благодарен Вам, дорогая моя, за приглашение побывать в Вашей вилле. Но простите меня чудака.Я не воспользуюсь этим приглашением, пока Вы здесь. Я знаю, что, пришедши в виллу, я, как Вы пишете, не встретил бы ни души. Но это меня стесняло бы я конфузило. Меня угнетала бы мысль, что из-за меня все скрываются. Я предпочел бы побывать на вилле Oppenheim тотчас, как Вы уедете, и попросил бы Вас сделать распоряжение в этом смысле. Пожалуйста, не сердитесь на меня за это уклонение от Вашего предложения. Я бы хотел посетить Вашу виллу с таким же отрадным и ничем не смущаемым чувством общения с Вами, какое я испытывал в Браилове и в московском доме Вашем.

Так как я заговорил об отъезде Вашем, то кстати поговорю и о том, что я предполагаю делать после того, как Вы уедете. Сегодня я довольно много думал об этом и решил, что так как я хочу много работать, то мне нельзя будет ехать ни в Рим, ни в Неаполь. Оба эти города слишком обильны интересом. Нельзя жить в Неаполе и не бродить целый день по фантастически-чудесным его окрестностям. Нельзя жить в Риме и сидеть дома. Поэтому я желал бы, оставшись здесь после Вас еще два или три дня, поехать в Париж, чтобы собрать там многочисленные материалы для “Jeanne d'Аrс” и особенно либретто Mermet. A далее я еще не знаю, что бы я сделал, но, во всяком случае, на праздники в Россию не поеду. Сестра с семейством весь декабрь и январь проведет в Петербурге, и, следовательно, в Каменку меня ничто привлекать не будет. Таким образом, ранее начала весны я вряд ли возвращусь в Россию. Нужно будет поискать после Парижа тихого уголка для работы, а потом уже через Петербург вернуться надолго в Россию.

А покамест мне необходимо хорошенько заняться инструментовкой сюиты, чтобы, покончив с ней, вполне отдаться опере, Ах, друг мой.. как у меня много материала накопляется для этой оперы и с какою любовью я весь отдамся ей, как только кончу теперешнюю работу. Я должен каждый день делать усилие над собой, чтоб удержаться от новой работы, пока первая еще не готова.

Я много гулял сегодня и был, между прочим, на вилле Галилeя.

Покойной ночи Вам, милый друг.

Ваш П. Чайковский.

224. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

24 ноября 1878 г.

8 часов утра.

Villa Oppenheim.

Приношу Вам тысячу благодарностей, мой милый, бесподобный друг, за сообщение мне Вашего мнения о Пахульском. Ваш отзыв меня весьма порадовал, а Вашим словам ведь я верю,. как евангелию. Вы находите в его способностях совсем то же самое, что и мне в них казалось. Я также в его фантазиях не вижу ни оригинальности, ни своеобразности и так же, как Вы, думаю, что это, быть может, потому, что он слишком молод, слишком наивен еще во всем, - в музыке, как и в жизни. Но, быть может, у него и никогда не будет этих свойств, и все-таки он может быть хорошим композитором. Ведь нет же вовсе оригинальности в музыкальном отношении у Антона Рубинштейна, - у него есть самобытность, так сказать, физиологическая, эта страстная нервность, беспокойство, с которыми его сочинения очень нравятся. А кроме его, господа Брамсы, Раффы, Кили и целая фаланга немецких композиторов, также не обладающих никакою оригинальностью, пишут, сочиняют, и их играют, и они нравятся. Ведь такие единицы, как Вы, мой дорогой, весьма редки. Вас нельзя сравнивать ни с кем. Вас можно определить только так, что в Вас заключается все лучшее от самых лучших -композиторов. Все, что есть восхитительного в Mendelsohn'e, Schuman'e, Глинке, есть и в Вас, с прибавлением своих, оригинальных, самобытных свойств, с которыми Вы так обособляетесь от всех существующих доныне талантов,что и сравнивать Вас даже ни с кем нельзя. Хотя Шуман в своей немецкой породе также выделяется, как и Вы, яо племенной характер в нем другой и не представляет ничего оригинального, так как почва для него давно была уже разработана его предшественниками, такими же немцами, как и он. Вы же не только самобытный, но и свежий талант. Для Вас не много было подготовлено, Вы шли по едва намеченной тропинке, и Вы разработали ее в прекраснейшую своеобразную дорогу. Теперь уже в русской музыке никто и ничего больше не может сделать, - Вы соединили в ней все стороны ученой со всеми свойствами характерной музыки. У Вас могут быть последователи,но реформаторов не может быть. Я думаю,что Вы совершенно угадали, что Пахульский не осмелится фантазировать перед Вами. Для меня он играет свободно, потому что не считает меня за музыканта, Вы же для него божество, перед которым он прежде всего трепещет. Так уже где же решиться фантазировать, разве уж очень увлекся бы. Ваши занятия с ним, мой несравненный друг, есть такое благодеяние для него, которое будет иметь самое огромное значение для всей его музыкальной карьеры.

Каков туман сегодня! Я боюсь, что мы, выйдя гулять сегодня, не найдем дороги до Villa Bonciani. Я очень довольна, что Вас кормят недурно, мой милый друг, и что Вы довольны Вашим Signor'ом Hettor'ом; a все-таки Вы мне не сказали, дают ли Вам фрукты к столу. Мне очень досадно, что так долго нет солнца. Я очень рада, что Вам нравятся виды с нашей Viale. Я теперь пять недель смотрю на них в день по два раза и каждый раз любуюсь с восторгом. Дорогой мой, побывайте -в городе на выставке картин от Societe Artistique. Там есть очаровательные картины новых художников. Находится она на дороге, которая ведет на Fiesoli, на Viale Principe Eugenio, № 18. Это довольно далеко, но стоит поехать. За вход там не платится, но можно-покупать картины, хотя это вовсе не обязательно. Вы ездили брать ванну в город, а у Вас есть на Villa Bonciani, в Вашем помещении. Мое общество каждый день после завтрака ездит в город, а я каждый день после обеда езжу кататься: один день в город, другой до San Miniato. У Лиды второй ее мальчик, Макс, такое миленькое созданьице, что всех забавляет. Она теперь в хлопотах прививать ему оспу: ему пять месяцев. Милочка ужасно рада своим племянникам, все свободное время проводит с ними. Знаете, что она постоянно напевает Вашу колыбельную песнь. Юля и Лида разучивают теперь Ваш дуэт из “Евгения Онегина”. Лида очень хорошо поет; я жалею, что Вы не можете слышать ее. У нее премилый mezzo-soprano, с тою густотою, сочностью и страстною вибрациею в горле, которыми отличается и так действует на нервы голос певицы Лукки; Вы, вероятно, слыхали. А певица, которую мы будем слушать завтра, быть может, не лучше ли известна Вам по своему прежнему имени - Teresa Milanullo? A Ferni - ее имя по мужу. До свидания, дорогой мой. Вся Ваша

Н. ф.-Мекк.

225. Мекк - Чайковскому

1878 г. ноября 24. Флоренция.

Утро.

Только что отдала я свое письмо к Вам, бесценный мой Петр Ильич, как мне подали Ваше. Пожалуйста, не думайте, чтобы я принуждала себя писать Вам. Я пишу из собственной потребности, потому что мои мысли и все мое существо целый день полны Вами, и понятно, как меня тянет поговорить с Вами. Насчет моего приглашения Вам побывать у меня на даче я уже и сама подумала, мой милый друг, что предлагала Вам несообразность с данными обстоятельствами, так как теперь есть маленькие дети Лиды, да и вообще их присутствие здесь сделало невозможным убрать всех куда-нибудь. Поэтому я буду очень рада, дорогой мой, если Вы побудете здесь по нашем отъезде.

Как меня радует, что в Вашем воображении создается опять опера. Сюжет у Вас будет всякий хорош, мой милый друг, но что за богатое творчество у Вас: только что одна опера готова, да и какая, как уж другая задумывается! Пошли Вам бог сил и здоровья, а творчество Ваше все идет вверх.

Я не знаю, милый друг, читали ли Вы в “Отечественных записках” статью Карновича “Самозванные дети”? Если не читали, то рекомендую Вам прочесть, - это очень интересно. Посылаю и вторую часть этого сочинения.

Пока я писала Вам два письма, туман рассеялся, выглядывает солнце. Через полчаса мы будем проходить около Вас.

Ваша Н. ф.-Мекк.

226. Чайковский - Мекк

Villa Bonciani.

Пятница,

1878 г. ноября 24. Флоренция.

9 часов вечера.

Какую чудную погоду обещало сегодняшнее утро, и как мало эти обещания исполнились! Я, тем не менее, совершил значительную прогулку, т. е. был на башне Галилeя, на которую однако же за отсутствием custode [сторожа] не входил, а потом через San Miniato спустился в город, получил два письма на poste restante и вернулся домой все-таки пешком.

Одно из писем от Юргенсона. Он сообщает мне, что, кроме концерта, уже вышли из печати мои шесть романсов, виолончельная пьеса (исполненная в прошлом году Фитценгагеном) и детский альбом. Все эти вещи я поручил Юргенсону тотчас же прислать мне, и по их получении я их Вам доставлю. Полагаю, что детский альбом пригодится для Милочки. Впрочем, я не знаю, музыкантша ли она у Вас. Для Сони они слишком легки. Альбом этот я посвятил моему племяннику Володе, который страстно любит музыку и обещает быть музыкантом.

А симфония наша все-таки не готова. Мне ужасно перед Вами совестно, друг мой, за эту симфонию. Уже год как она готова, а клавираусцуг благодаря медлительности Танеева до сих пор еще не появляется. Однако ж Юргенсон обещает сделать все возможное, чтобы он скорее был награвирован и напечатан.

Я с большим удовольствием прочел сатиру на Биконсфильда. Как я рад, что назло этому ненавистному еврею англичанам порядочно достается в Афганистане. К сожалению, сегодня в “Gazzetta d'Italia” имеется благоприятное для англичан известие с театра войны.

Я прочел также непостижимое, загадочное дело Жюжан. Впрочем, оправдательный приговор присяжных нисколько не удивил меня. Разве не сплошь да рядом присяжные, а в особенности петербургские, выносят вердикты, оскорбляющие не только чувство справедливости, но и здравый смысл? Официально суд присяжных у нас называется справедливым, скорым и милостивым. Он действительно в сравнении с прежним скор и милостив, но ни в каком случае не справедлив. Не заходя далеко, вспомним процесс Засулич. А оправдание докторши Ковальчуковой, устроившей убийство мужа и оправданной в Харькове?. Дело Жюжан интересно не только как возмутительный уголовный роман, но и как курьезная бытовая картина. Не удивляют ли Вас эти непостижимые родители, знавшие об особенности отношений сына к гувернантке и все-таки не выгоняющие ее, эта мать, по показанию Жюжан, вечно проводившая вечера в клубе, оставляя детей на досмотр гувернантки-проходимки и кухарки? Бедный мальчик! Слезы выступают, когда подумаешь, что виною всего не его странная натура, не безумная и ненормальная страсть гувернантки, а недостаточная заботливость отца и матери.

Освещение у меня великолепное, и поэтому я отказался от предложенных Ив[аном] Вас[ильевым] свечей. Господи, до чего меня трогает Ваша бесконечная заботливость и доброта ко мне! Спасибо Вам, дорогой, милый друг.

Вчера я долго не мог решиться идти спать, до того была хороша лунная ночь. Я ходил по балкону, упивался воздухом и наслаждался ночным безмолвием.

Ваш П. Чайковский.

227. Чайковский - Мекк

1878 г. ноября 25. Флоренция.

Суббота. Утром.

Друг мой, пришлите мне, пожалуйста, черновую рукопись “Онегина”, мне хочется привести ее в порядок.

Я все забываю ответить Вам насчет фруктов. Мне подают их очень аккуратно и в большом изобилии. Вообще кормление превосходное, и если есть недостаток, так это излишнее количество кушаний.

Вчера вечером я много занимался музыкой, т. е. просмотрел обе сюиты Риса и концерт Lalo. Последний мне вовсе не нравится и не идет в сравнение с “Symphonie espagnole”. Сюиты же очень милы; написаны без претензий, но мило, изящно, хотя, как у всех современных немцев, мало свежести. Кстати о свежести в музыке. Рекомендую Вам оркестровую сюиту покойного Bizet “L'Arlesienne”. Я слышал ее в Петербурге. Это в своем роде chef-d'oeuvre. Если не ошибаюсь, она издана в четыре руки. Имеете ли Вы понятие о “Roi de Lahore” Massenet?

Дождь лил весь вечер, и я уже не наслаждался ночной свежестью на балконе, как накануне.

До свиданья, милый друг мой.

Ваш П. Чайковский.

Я уже кончил четвертый номер сюиты и принимаюсь за пятый.

228. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

26 ноября 1878 г.

Воскресенье. 8 часов утра.

Дорогой мой друг! Пишу Вам сегодня несколько слов только для того, чтобы сказать, что у меня очень голова болит, и поэтому я не буду писать Вам такого письма, какое хотела, т. е. очень длинного. Я, вероятно, даже гулять не пойду, а только поеду кататься в три часа в Cascine. Дурная погода начинает меня сердить; мне так хочется, чтобы Вам было здесь хорошо, а такая погода сплин нагоняет. Прежде у нас было солнце через день, потом через два дня, а теперь уже дней шесть его нет. Это ретроградное движение в природе совсем некстати, да и не в моде: теперь все стремится вперед, хотя бы и в помойные ямы попасть, но все-таки лететь вперед. Но, видно, от зимы нигде не уйдешь, хотя я все-таки здешнему климату весьма благодарна за то, что могу каждый день пользоваться воздухом.

Очень, очень благодарю Вас, милый друг мой, за обещание прислать мне вновь вышедшие Ваши сочинения. К сожалению, детский альбом для Милочки не может быть употреблен, она еще не учится, а для Сони, я думаю, будет слишком труден: у нее музыка идет очень плохо. А он, вероятно, как раз будет подходящ для меня. Известия об успехах англичан идут ведь из английских источников, и полагаться на них вполне нельзя. Если Вы читаете здешние газеты, друг мой, то не хотите ли французских? Мы получаем “Italie”, римское издание, и “Touriste d'Italie”, флорентийское издание. Вы говорите по-итальянски, друг мой, или знаете его только по сходству с французским? Только что я бранила погоду, как в эту же минуту ярко выглянуло солнце, - вот это так хорошо. Мне кажется, что Иван Васильев не совсем верно передал Вам мое предложение, дорогой мой. Я предлагала a bas jour [абажур] на лампу или свечи с абажуром, потому что с ними легче заниматься по вечерам. Мне очень жаль, что Вам не понравился концерт Lalo, потому что мне он очень нравится. Мне кажется, что он очень оригинален своими странными гармониями, неожиданными последованиями, красивыми мелодиями (в особенности одна), с очень изящными аккомпанементами, резкими ритмами. Мне очень нравится Испанская симфония, но то народно-характерное сочинение, которое выдержано весьма хорошо и красиво в музыкальном отношении; концерт же, так сказать, индивидуальное произведение весьма оригинального таланта и написан так легко, без всякой тенденции, а просто по свойству натуры. Он везде верен себе, и слышен тот же человек, который написал и Испанскую симфонию. Я не знаю оперы Massenet “Roi de Lahore” и вообще имею только общее понятие о Massenet. Французы его ужасно почитают, ставят его наравне с Gounod и очень поклоняются ему, но по тем немногим его произведениям, которые были у меня в руках, мне кажется, что он сухой писатель: мало жизни в его сочинениях; впрочем, я не стою на этом ни одной минуты. Сюиту Bizet я непременно выпишу. Как Вы скоро работаете, мой несравненный друг: уже за пятый номер сюиты принялись в четыре дня времени.

Опять записалась на двух листах. До свидания, дорогой мой. А мне ни разу не удалось Вас увидеть через окошечко. Да, впрочем, это и невозможно: я так близорука, что в пяти шагах не различаю знакомых. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

По поводу процесса Жюжан и высказанного Вами мнения о родителях я напишу, когда голова перестанет болеть. Газет вчера не было.

229. Чайковский - Мекк

1878 г. ноября 26. Флоренция.

Дорогой друг! Если Вам сегодня концерт Lalo не нужен, то не пришлете ли мне его?

Ваш П. Чайковский.

230. Чайковский - Мекк

1878 г. ноября 26. Флоренция.

Посылаю Вам, друг мой, телеграмму об успехе нашей симфонии. Я ужасно рад!

Ваш П. Чайковский.

231. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

26 ноября/8 декабря 1878 г.

Воскресенье, 8 часов.

Villa Bonciani.

А дождь продолжает упорно лить. Не скажу, чтобы я радовался этому. Италии вообще как-то не идет ненастье; на то она и Италия, чтоб небо было вечно синее. Но я охотно мирюсь с этим. В моих комнатах так уютно, так светло, на сердце у меня так спокойно. Я так глубоко наслаждаюсь и отдыхаю от двух ужасных месяцев, проведенных в Москве и Петербурге, что могу не без некоторого удовольствия внимать тихому шуму падающего дождя и при этом думать, что я под теплым Вашим крылышком защищен от всяких скучных и несносных столкновений со светом. Давно я не находился в таком сладком и очаровательном состоянии совершенного удовлетворения.

Как Ваше здоровье? Ничего не может быть несноснее головной боли. Если и сегодня у Вас боль продолжается, то надеюсь, что Вы не напишете ни одной строчки. Я по опыту знаю, до чего писание увеличивает головную боль.

Телеграмма Модеста была для меня очень приятным сюрпризом. Я не знал, что симфония должна была быть исполнена теперь. Успеху, о котором он извещает, можно вполне верить-Во-первых, Модест знает, что я вовсе не люблю, когда меня тешут преувеличенными известиями об успехе. Во-вторых, Скeрцо было повторено, а это уж несомненный признак успеха. По случаю этого известия я сегодня целый день погружен в нашу симфонию. Распеваю ее, вспоминаю, где, как и под каким впечатлением было написано то или другое, переношусь за два года назад и с каким-то отрадным чувством снова обращаюсь к настоящему. Сколько перемен! Как много совершилось в эти два года! Когда я начинал эту симфонию, Вы были мне еще очень мало знакомы. Но я отлично помню, что я писал ее для Вас. По какому-то предчувствию я знал, что никто так чутко, как Вы, не отзовется на мою музыку, что души наши очень сродни, что многое высказанное в этой симфонии понятно Вам более чем кому-либо. Я ужасно люблю это детище свое, оно принадлежит к числу тех, в которых я не боюсь разочароваться.

В третьем часу я, взявши Алексея, отправился в город и в Caseine. В Caseine мы пришли как раз, когда дождь из мелкого и как будто скоропреходящего обратился в упорный. Убедившись, что надежды на ясное небо нет, я вернулся домой.

Я непременно побываю на выставке новых картин. В прошедшем году я был на ней, но она была на другом месте. Там была одна “Римская матрона” поразительной красоты, и мне приходило тогда в голову, что если б Вы увидели эту картину, Вы бы, может быть, приобрели ее.

Кроме того, я не уеду из Флоренции, не побывав в Uffizi, в Pitti, в San Lorenzo. Любите ли Вы здешний Duоmo [собор]? Я его люблю до страсти; мне нравится его суровая простота, и потом, я в архитектуре не знаю ничего пленительнее Campanile. Вообще я очень люблю Флоренцию. Есть ли здесь теперь хорошая драматическая труппа? Если бы не было дождя, я, может быть, отправился бы сегодня ради воскресенья в театр. Но дома лучше. Сейчас примусь за Lalo, если Алексей, посланный к Вам, принесет его. Будьте здоровы, бесценный друг.

Ваш П. Чайковский.

В следующем письме напишу об Lalo.

232. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

26 ноября/8 декабря 1878 г.

Воскресенье.

С величайшим удовольствием прочел вчера повесть. Карновича, которой начало, к сожалению, мне неизвестно. Но что в особенности интересно, так это статья доктора, лечившего Некрасова от его предсмертной болезни. Статья эта помешала мне заснуть, до того мучительно было читать о бесконечных, невероятных страданиях его и в особенности о той, по выражению доктора, животной жизни, на которую обрекла его болезнь. Ради этих страданий я простил Некрасову все, что имел против него как человека.

Пришел Ив[ан] Вас[ильев]. Не думайте, дорогая моя, что дурная погода сильно огорчает меня. Уверяю Вас, что я давно не чувствовал себя так хорошо, как теперь, во всех отношениях. Вчера вечером мне даже приходило в голову, что, вероятно, это не к добру. Я очень суеверен, и как только благополучие мое нравственное и физическое переходит за обычные пределы, я начинаю бояться. Это очень напоминает Собакевича в “Мертвых душах”, который, пользовавшись сорок лет вожделенным здравием, говорит Чичикову, что это не к добpу.

Я еще раз должен просить Вас, друг мой, не давать себе труда писать мне, если Вы нездоровы. Мне немножко неприятно, что при головной боли Вы все-таки написали мне.

Пожалуйста, пришлите мне при случае еще раз концерт Lalo. Я просмотрел внимательно одну первую часть, которая мне показалась жиденькой. Теперь, после того, что Вы-написали о ней, мне захотелось еще раз внимательно прочесть концерт.

Я оттого отказался от предложения Ив[ана] Вас[ильева], что у меня три лампы, и одна из них с превосходным абажуром. Она-то и освещает меня, когда я пишу или читаю вечером.

По-итальянски я совершенно свободно читаю, но говорю довольно плохо, хотя говорю. Когда-то я учился и говорил недурно. Это было во времена увлечения Ристори.

Massenet я ставлю ниже Bizet, Deslibes и даже St. Saens, но и в нем, как во всех современных французах, есть тот элемент свежести, которого недостает немцам. За “Italie” буду Вам очень благодарен.

Мне очень грустно, что Вы нездоровы, мой добрый друг. Я же здоров, покоен, благополучен. Я тоже отправлюсь сегодня в Cascine.

Ваш П. Чайковский.

Я кончил четвертый номер и начал пятый - сюиты, но ведь первых трех у меня до сих пор еще нет. Работы еще много.

233. Чайковский - Мекк

Villa Bonciani,

27 ноября/9 декабря 1878 г.

1878 г. ноября 27 - 28. Флоренция.

Понедельник.

Позвольте мне, милый друг мой, сделать критическую оценку концерта Lalo, который я проиграл несколько раз и, кажется, теперь порядочно знаю. Прежде всего скажу, что Lalo очень талантлив, - об этом спору нет. Но или он очень молодой человек, потому что все его недостатки сводятся к какой-то невыработанности стиля, свойственной молодости, или же он далеко не пойдет, т. е. я хочу сказать, что если он уже зрелый человек, то недостатки его суть органические, неизлечимые. Я нахожу, что концерт гораздо слабее Испанской симфонии. Все, что в этой последней я объяснял себе преднамеренно вложенным в музыку характером несколько дикой и бессвязной рапсодичности, все те странности, которые в ней я приписывал восточно-мавританскому строю испанской мелодии, находится и в концерте, который однако ж не испанский. Разберем первую часть концерта. Она состоит не из двух тем, как обыкновенно бывает, а из нескольких, а именно из пяти.

Во-первых, это слишком много. Всякое музыкальное кушанье должно быть удобоваримо, а для этого не должно состоять из слишком большого количества ингредиентов. Во-вторых, из тем этих вполне удачна только пятая. Остальные или сами по себе бесцветны или, как например вторая, не вполне высказаны, состоят из органически несвязных кусочков и страдают неопределенностью рисунка. В-третьих, во всех этих темах, за исключением опять-таки пятой, встречается однообразный прием, уже с излишеством употребленный в Испанской симфонии, т. е. смешение трехдольного с двухдольным ритмом. Уж если человек не в состоянии удержать своего вдохновения ради равновесия формы, то, по крайней мере, пусть старается разнообразить темы ритмом, а между тем ритмически-то именно темы очень однообразны. Не буду говорить о недостатках формы, о деланности, которая замечается в последовании отдельных эпизодов, - это повело бы слишком далеко. Перехожу к гармонии. Концерт преисполнен самых странных, диких гармоний. Уже не говоря о том, что в скромном скрипичном концерте не место этим пряностям, я не могу не заметить, что все они имеют какой-то школьнический характер, ибо не вызваны сущностью музыкальной мысли, а навязаны насильно, как бравада ученика перед учителем. Другие имеют характер тоже школьнической, так сказать, неопрятности. Например, к чему это два раза встречающаяся музыкальная грязь, a la Мусоргский. Ведь если сыграть это дикое сочетание осьмыми, то выйдет вот что.

Это безобразно и вовсе не нужно, ибо ровно ничем не вызвано и я сначала думал, что это опечатка. Не думайте, друг мой, что во мне заговорил учитель гармонии, педант. Я очень люблю, мотивированные и кстати употребленные диссонирующие комбинации. Но есть известные пределы, за которые никому переходить не дозволяется. Чтобы не вдаваться в технические подробности, скажу только, что всякое нарушение гармонического закона только тогда красиво, как бы оно ни было резко, когда оно происходит под влиянием давления мелодического начала. Другими словами, диссонанс должен разрешиться или путем гармоническим или мелодическим. Если нет ни того, ни другого, то происходит просто безобразие a l a Мусоргский. В приведенном примере я бы мог помириться с оскорбляющим ухо диссонансом; если б в следующем такте каждый голос шел бы мелодически плавно. У Lalо этого нет. У него безобразие ради безобразия.

Теперь, наругавшись, скажу и кое-что хорошее. Хотя связи мало, но отдельные части написаны тепло, много красивых гармонических и мелодических подробностей. В общем же характере его музыки есть общее всем современным французам свойство изящной пикантности, хотя это далеко не так элегантно, как у Вizet, например. Вот у кого бездна гармонических смелостей, но сколько вкуса и прелести во всем этом Если б я не знал Испанской симфонии, то концерт мне бы понравился втрое больше. Но я ожидал от Lalo такого мастерства, которого в концерте не нашел, и вот это разочарование и причина того, что я отозвался так неодобрительно. С другой стороны, я нисколько не удивляюсь Вашему хорошему мнению. Вас подкупает талантливость, беспрестанно сказывающаяся в подробностях. Я же, кроме талантливости, ищу прогрессивного мастерства технического и вот мастерства-то этого я, против ожидания, и не нашел. О второй части могу сказать, что она тоже какая-то недосказанная и притом написана под слишком заметным влиянием “Berceuse” Шопена.

Третья часть, кажется, очень и пикантна и мила. Но я ее еще мало знаю и очень буду благодарен Пахулъскому, если он принесет в среду скрипку.

Простите за скучную и придирчивую критику. Она тем более некстати, что Вы нездоровы. Меня очень огорчает Ваше нездоровье. Это, очевидно, migraine. Хотя этой болезнью я страдаю редко, но все-таки она мне знакома. Письмо это я отправлю к Вам только тогда, когда узнаю, что Вы совсем выздоровели. Я очень понимаю, что во время мигрени не до Lalo и вообще не до музыки. Тут нужен покой и покой. Выздоравливайте, милый, добрый друг. Мысль, что Вы страдаете в то время, когда я вожделею и благоденствую, мне тяжела. А погода сегодня чудесная. Я гулял и после завтрака и вечером. Заход солнца был великолепный.

Последняя часть сюиты приближается к концу, а рукописи все еще Анатолий мне не посылает. А мне бы очень хотелось отделаться от этой работы до Вашего отъезда. Впрочем, нет сомнения, что не сегодня-завтра получится. Я хочу еще успеть сделать клавираусцуг Andante и еще одной части для Вас. Будьте здоровы, ради бога, милый друг мой.

Ваш П. Чайковский.

Вторник.

Получил Ваше письмо. Ужасно рад, что боль Ваша прошла. Попрошу Пахульского захватить скрипку завтра. Будьте здоровы.

234. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

28 ноября 1878 г.

8 часов утра.

Villa Oppenheim.

Сегодня у меня не болит голова, и я спешу воспользоваться этим. Безмерно радуюсь, дорогой друг мой, успеху нашей симфонии и твердо убеждена, что успехи Вашей музыки будут идти crescendo до тех пор, пока Вы будете писать, потому что у публики есть весьма вероятные инстинкты, а музыкальная критика им разъясняет их и укрепляет. Как бы мне хотелось. еще послушать эту божественную симфонию, да где? Отсталой Италии далеко до такой музыки, она не сумела бы и понять ее, так же как не сумела оценить “Жизнь за царя”, а Бюлов ставит эту оперу в Ганновере. Он молодец, умеет оценить и пропагандирует русскую музыку. А наши московские Симфонические собрания как изобилуют солистами в нынешнем сезоне. Из них меня очень интересует Sarasate; я жалею, что не услышу его. Им также Бюлов очень восхищается.

В прошлом Вашем письме по поводу процесса Жюжан Вы затронули, друг мой, вопрос, который меня чрезвычайно волнует и в котором я совершенно не согласна с Вашим мнением, так же как и с мнением всего общества. Всеми принято валить ответственность за свои и чужие грехи на воспитание родителей. Я не удивляюсь, друг мой, что так говорите Вы. Вы так счастливы, что не имеете детей и Вам не приходится нести нареканий за Ваши же страдания, за Ваше горе, но я не понимаю, как поднимается рука бросать камень обвинения в родителей у тех людей, которые сами имеют детей и полную возможность додуматься до истины. Но вот беда в том, что у нас думать-то не любят, да и не очень хочется сознать то, что каждый человек виноват своими понятиями не перед своими детьми только, а перед всем юношеством, настоящим и грядущим, - так легче уже отвечать только за своих детей, авось-либо особенно дурного и не случится ничего. Я не признаю воспитания домашнего, воспитания родительского, - я знаю воспитание обществом, средою, в которой вырастают дети и в которой родители имеют наименьшую долю участия, во-первых, потому, что практически невозможно избежать учителей, гувернанток, нянюшек, гимназии, гостей, театров и т. д., и, во-вторых, потому, что, как только дети поднялись на ноги, в особенности мальчики, им уже каждое требование родителей, как бы оно ни было законно и рационально, кажется излишним стеснением и стремлением родителей видеть своих детей совершенствами, чему они, конечно, не берутся удовлетворить. Почему винить родителей, когда эти же самые родители в свое время были также детьми и за их взгляды и понятия также отвечают их родители? Таким образом, этою цепью мы доберемся до того, что виноват Адам во всех наших пороках и грехах. Я нахожу, что до известного возраста виновато все общество в безнравственности людей, а с известного возраста, когда человек вырос и явились собственные понятия, он сам отвечает за себя; родители же только в той мере, в какой они составляют часть общества. Скажите, если бы такое преступление, развращение, только без отравления, было совершено с десятилетнею девочкою (возраст, соответствующий у мальчика четырнадцати годам), общество пришло бы в ужас, и присяжные без колебания приговорили, бы такого негодяя к каторжной работе? Почему же никто не возмутился тем, что наставница, девица, развратила четырнадцатилетнего мальчика? Это было только придаточным вопросом, за него никакому наказанию и не думают подвергать; а это потому, что каждый говорит себе: “С мальчиком это все равно рано или поздно случилось бы”. Так вот, так же рассуждали и родители; так же, как и все общество, они больше боялись того, чтобы он не сделался пьяницей, а ведь ожидать, предугадать это отравление нельзя было. Следовательно, виновато общество за то, что оно воспитывает мальчиков так, что раньше или позже они должны приняться за известную великую деятельность, чем и дают полный простор таким проходимкам, как Жюжан, развращать безнаказанно ребенка, а другим - еще спекулировать таким развращением, женить на себе, яко на обольщенных. Отравление явилось последствием этого зла, а им никто не возмущается. Чем же виноваты родители, что они отнеслись к этому акту так же, как и все общество, и что они боялись последствий от разрыва, которые всеми признаются хуже самого факта связи? Я находилась в таком же положении, как родители Познанского, и поступила совершенно противоположно им: я сейчас же прогнала личность, желавшую развратить моего также четырнадцатилетнего сына. Но я никогда не скажу, что те родители, которые не поступили так, меньше меня любили или заботились о своих детях, - нисколько. У них другие понятия, чем у меня, и они совершенно правы в своих понятиях, потому что это есть то же, что и у всего общества, тогда как мои совсем противоположны им: я не выношу того, к чему общество относится очень снисходительно, даже часто симпатично. Я уничтожаю зло (по моим понятиям) сейчас, как только вижу его, не думая ни о каких последствиях; другие не находят такого зла в том, в чем я его вижу, и благоразумно обдумывают последствия. Ни те, ни другие не виноваты, а вот виноват тот, кто, сознавая вполне зло, которое он делает, все-таки делает его, доходит в нем до апогея, как m-lle Жюжан. Она ведь знала, что ей как девице неприлично, безнравственно заводить связь с кем-нибудь, она ведь знала, что лишать жизни человека есть преступление против совести, и она все это сделала. Так вот она и виновата, и я не понимаю, для чего искать вины в несчастных родителях,-когда так ясно виновата Жюжан, на почве, данной обществом. Бедные, бедные родители! Им же горько, больно сверх сил, и в них же бросают грязью, их же обвиняют. Извините, милый друг мой, если я немножко горячо вступилась за этих родителей, но вспомните, что у меня одиннадцать человек, и скажу Вам, что при всех одинаковых домашних условиях между ними нет двух сходных между собою. Но довольно об этом.

Отвечу Вам теперь на Ваш вопрос о драматической труппе, что в настоящее время нет никакой, кроме той, в которой производит фурор маленькая девочка Gemma (joyau [драгоценность]) Cuniberti, дочь содержателя труппы. Играют они в Teatro Salvini, бывший Loggi, но играют на тосканском наречии. Сейчас Юля мне сказала, что на днях приехала труппа, которая играет на Teatro Rossini; а в Teatro Nuovo дают operas comiques, и очень хвалят одного певца; имени его я не помню. В Италии есть замечательная драматическая труппа Belloti Bon, в двух отделах. Эту труппу я очень люблю и всегда езжу смотреть, но теперь второй номер ее играет в Турине, а первый не знаю где. Как мне жаль, что прогулка в Cascine была так неудачна. Мы также были там в четвертом часу, под дождем. А вчера была великолепная лунная ночь. Мы были в городе; мне надо было Вашего хозяина. У него два Hotel'я в городе, но ни в одном мы его не нашли. Я надеюсь, дорогой мой, что Вы не имеете никакого дела с хозяином, потому что это только мое дело и вдвойне его вести не следует. Вы спрашиваете, милый друг, люблю ли я здешний Duomo, - то нет, он мне совсем не нравится. Я бываю в сумасшедшем восторге от Миланского собора и св. Петра в Риме, а после их мне ужасно понравился собор в Пизе и в особенности Baptistere [часовня для крещения] при нем же. Там такое замечательное эхо, что стоит за тысячу верст приехать послушать его. Вообразите, Петр Ильич, что на один данный звук Вы получаете в ответ целый септаккорд; это волшебно, восхитительно. Еще там Campo Santo очаровательно и кривая Campanile изумительна.

Не забудьте, друг мой, что сегодня представление “Ilviolino del diavolo”. Если последует перемена, я пришлю Вам сказать. Напишите мне, желаете ли Вы, чтобы Пахульский принес скрипку завтра к Вам.

Теперь уже десять часов. Мой кофе простыл, пока я с Вами болтала. Скоро я Вам пришлю весьма интересные письма Екатерины II к Гримму. Теперь мне их читают. У меня постоянным чтецом Пахульский; я сама не могу читать, у меня голова разбаливается.

До свидания, мой бесценный, хороший мой. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

235. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

28 ноября/10 декабря 1878 г.

Вторник.

Вечер в Pergоlа произвел на меня грустное впечатление. В каком глубоком упадке музыка в Италии! Какая банально пошлая и вместе полная претензий музыка! Какое непозволительно дурное исполнение со стороны оркестра и хоров. Последние по составу, как всегда в Италии, отличны, голоса сильные и свежие, но поют так же, как и играет оркестр, - все сплошь ff, без оттенков, площадно, глупо. Самая опера маэстро Merсuri балаганно нелепа и вместе с тем скучна. Наконец, и внешняя обстановка в высшей степени мизерная. Такие декорации в городе, где жили Рафаэль и Микель-Анджело, - это даже непонятно. Поведение публики возмутительно. Как ни плоха опера, но говорить во время музыки, на это только итальянцы способны. Единственное, что было хорошо, это игра Ferni. У ней много апломба, виртуозности, хотя вкуса мало и еще меньше той величавой простоты, с которой я привык слушать исполнение этой пьесы Вьетана. Ведь ее нередко играл когда-то Лауб и как играл!

С величайшим интересом прочел Ваше письмо. То, что Вы говорите об условности общественного отношения к добру и злу, вследствие которой один и тот же факт то является преступлением, то нимало не предосудительным поступком, смотря по тому, какого пола и возраста субъект и объект преступления, совершенно верно. Но, обращаясь к делу Жюжан, все-таки невольно приходится сетовать на родителей. Погиб умный, хороший юноша, которому, может быть, предстояла хорошая будущность, и погибель эту они могли предотвратить. Камня в них я бы не бросил, ибо вина их до некоторой степени невольная и, во всяком случае, отрицательная, но я скорблю, что они поступили не так, как Вы в подобном случае. Еще я скажу по этому поводу, что Вы не совсем справедливы к обществу, говоря, что оно сваливает все на родителей, оправдывая Жюжаи. Модест пишет мне, что все глубоко возмущены вердиктом присяжных. В том-то и дело, что у нас присяжные почти никогда не бывают представителями мнения общества, хотя это должно бы было быть. Впрочем, Жюжан, во всяком случае, наказана, и бог знает, что лучше для нее: пойти в Сибирь и нести достойное наказание или, оставшись на свободе, быть предметом презрения'и отвращения. Присяжные ее оправдали, но подозрение с нее не смыто, и жизнь ей предстоит ужасная, гораздо худшая той, которую ведут на каторге. Столкновения с людьми для нее невозможны, ибо и самый снисходительный и христиански добрый человек в глубине души никогда не простит ей того преступления, в коем она обвинялась и в которое общественный голос верит.

Сколько хлопот я приношу Вам, мой добрый друг! Как мне совестно, что Вы даете себе труд сами ездить искать синьора Воnсiani. Нет конца Вашим одолжениям и заботам.

Ваш П. Чайковский.

236. Мекк - Чайковскому

Среда.

1878 г. ноября 29. Флоренция.

8 часов утра.

Драгоценный мой! C большим удовольствием вчера прочла Вашу критику Lalo и все в ней готова принять безропотно, но сравнение с Мусоргским меня огорчило чуть не до слез. Мусоргский мне просто противен, это даже не шарлатан, а музыкальный паяц, фигляр, a Lalo такой изящный писатель, хотя и дикий, но мне эта дикость и нравится в нем, потому что она своеобразна и естественна, но вполне цивилизованна. Вы говорите, что концерт написан не по форме. Я это почувствовала по первому разу, как сыграла его, но мне-то и нравится, что ни на что не похоже. Вы говорите, милый друг, про одно сочетание звуков, что в восьмых оно вышло бы так, - но ведь он и не сделал его в восьмых, а в синкопах; это звучит совсем иначе. Одним словом, я сделала такой вывод из Вашего отзыва о Lalo, что Вы слишком музыкант для того, чтобы он мог Вам нравиться. То ли дело, когда я не знаю ни формы, ни требований мелодии, ни правил гармонии, - мне то и хорошо, что нравится, а я люблю Lalo больше Bizet. Того музыка очень мила, изящна и свежа, но не оригинальна, а у Lalo она прежде всего оригинальна. Вы говорите, друг мой, что его Andante - это “Berceuse” Chopin. Но, вероятно, она так изменяется гармонией, что в ней ухо совсем не узнает Chopin; я, по крайней мере, играя Lalo, совсем далека, от воспоминания о Chopin. Французы уверяют, что Lalo француз, но я им не верю. Я его считаю испанцем. Он уже человек лет сорока, женатый, и, кажется его жена певица в Париже. Я все-таки прошу Вас, мой добрый, милый друг.мой, иметь терпение проиграть концерт Lalo и первую часть также. Мотивы ее очень певучи, пластичны, так сказать, и на фортепиано дурно передаются; для них необходима скрипка.

Тысячу благодарностей за желание доставить мне огромное удовольствие Вашей сюитою, бесценный друг мой, но мне совестно, чтобы Вы теряли Ваше дорогое время для меня, и потому прошу Вас убедительно [окончание не сохранилось].

237. Чайковский - Мекк

Среда,

1878 г. ноября 29. Флоренция.

9 1/2 часов.

В пылу своего критического задора я действительно слишком резко отозвался о Lalo, и вчера меня целый день мучила совесть. Между Вашим и моим мнением нужно избрать середину, т. е. концерт Lalo - вещь очень талантливая и милая, но с далеко не безукоризненной техникой. А так как во мне все-таки упорно сидит профессор гармонии, двенадцать лет ежедневно-поправляющий ошибки, то я более чем кто-либо чуток к этим ошибкам. Во всяком случае, я никогда не сравню Lalo с Мусоргским; только в некоторых подробностях он почти дошел до. Мусоргского. Француз по природе своей не может дойти до тех геркулесовых столбов, которые доступны широкой и бесшабашной русской натуре.

Я отлично Вас видел вчера в театре, и нечего Вам говорить,, как это было мне радостно, особенно в виду того, что еще накануне Вы были нездоровы. Я сделал то же, что Вы, т. е. после второго акта уехал. Я сидел именно там, где меня Вы видели, как раз около труб и тромбонов, которым дела много в опере.

Я давно обратил внимание на Ваши чудесные бумажки, но, признаюсь, не решался думать, что это от руки. Они великолепны. Дай бог, чтобы сегодня было так же хорошо, как вчера. Значительную часть дня вчера я просидел на террасе, устроенной на крыше виллы Bonciani. Чудный вид, и виллу Oppenheim-видно.

А рукописи сюиты все еще нет. По этому случаю я вчера принялся за клавираусцуг, и пятая часть уже почти готова. Я надеюсь здесь успеть сделать еще, по крайней мере, две части-До свиданья, дорогая моя. Простите мне резкость к Lalo.

П. Чайковский.

238. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

29 ноября/11 декабря 1878 г.

Среда.

Милый друг мой! Я сегодня был очень, очень порадован работой, которую сделал для меня Пахульский. Признаюсь, я даже не ожидал, чтобы он мог сразу вполне удачно удовлетворить всем моим требованиям. Рондо его оказалось вполне безупречной задачей. Отдельные части логически последовательно следуют одна за другой, ничего лишнего, все складно и ладно, а в этом-то и была вся цель задачи. Нет никакого сомнения, что у него есть чутье и инстинкт формы, а это дается очень трудно тому, кто вступает на поприще сочинителя. Искусство, с которым он сумел исполнить вполне точно все, чего я потребовал от задачи, выказывает восприимчивость музыкального организма, которая служит очень хорошим предзнаменованием.

Я сегодня беспрестанно думал о том, как Вы должны страдать от холода. Какой ужасный день! Нет ничего бесполезнее, как сожалеть о чем-либо не сделанном, но я все-таки скажу, что Вам следовало нанять виллу не во Флоренции, а где-нибудь между Генуей и Ниццей. Флоренция удивительно хороша позже, в феврале. В прошлом году я имел счастье попасть как раз. в лучшее для нее время года. Ведь главная Ваша цель, т. е. избегнуть холода, не достигнута. Все это я пишу на тот случай, что Вы и в будущем году проживете эту часть года не в России. Несомненно, что разница в климате между Флоренцией и Riviera Ponente огромна и что к Вашим требованиям всего лучше подходит та сторона. Извините, дорогая моя, что-я навязываюсь Вам с советами и бесплодными сожалениями. Впрочем, в Вене Вы будете меньше страдать от холода; там в хороших отелях отопление отличное.

Я получил письмо от Модеста. Бедный мой повествователь повергнут в отчаяние. Ларош, с которым он очень дружен и который в его глазах литературный авторитет, пристал к Модесту, чтобы он прочел ему повесть. Повесть была прочтена, и Ларош раскритиковал ее в пух и прах, так что Модест не хочет кончать. Я написал ему, чтобы он во что бы то ни стало кончил. И Ларош не отрицает в нем таланта, а что первый труд не вполне удачен, так.это неудивительно. Но ничего нет хуже, как поддаваться недоверию к себе и оставлять неоконченным хотя бы и относительно слабое сочинение. Со стороны Лароша это просто безжалостно и бестактно. Я не менее Лароша чувствовал многие недостатки Модестиной повести и в особенности растянутость. Но нужно было, сделавши замечание, все-таки поощрить. Но, будучи критиком по профессии, он счел долгом отщелкать бедного новичка. Меня это ужасно сердит.

А от Анатоля писем нет. Ах, друг мой, до какой степени верно все, что Вы мне сказали о нем в последний раз! Из письма Модеста я вижу, что он здоров и весел, следовательно, я все-таки спокоен на его счет.

Будьте здоровы, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Я и забыл сказать про то, что концерт Lalо мы с Пахульским сыграли и что хотя я остаюсь при прежнем мнении (только сожалея об излишней резкости выражений), но, подобно Вам, начинаю, по мере ближайшего ознакомления, любить его. Ради его милых качеств я сегодня снисходительнее отнесся к недостаткам. Впрочем, это относится только к первой части. Andante мне вовсе не нравится, а финал, при исполнении с оркестром, должен иметь не мало юмора и пикантности. (Последнее слово очень противно, но как подыскать подходящее русское выражение?)

Клавираусцуг финала сюиты готов, но так как он написан партитурой и так как я не хочу посылать его Вам отдельно, то подожду, пока готовы будут одна или две другие части, которые все-таки придется сначала отдать переписать. Всего вероятнее, что я просто попрошу Пахульского отдать в Вене переписать мое маранье и оригинал послать к Юргенсону. Наученный горьким опытом симфонии, я хочу на этот раз, чтобы клавираусцуг был готов в одно время с партитурой, так чтобы ко времени исполнения сюиты он уже был напечатан.

239. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

30 ноября 1878 г.

8 часов утра.

Villa Oppenheim.

Поздравляю Вас с зимою, мой милый, бесценный друг, хотя вовсе не радуюсь ей. Вид снега мне потому только и приятен, что напоминает мою милую Москву, но холод, при нем состоящий, мне невыносим, и природа положительно имеет ко мне личности, она преследует меня своею зимою: я бежала от нее из Москвы в Италию, но и здесь не могу избавиться. Еще если бы у меня была здесь моя тройка и разукрашенные сани, то можно было бы подивить флорентийскую публику, проехавшись в них, а они так пусты и мелочны, что об этом написали бы в газетах. Ах, кстати, видели Вы англичанина на двенадцати лошадях?

Но это все болтовня, а вот я заметила сейчас дельное, это то, что я вчера по поводу Lalo возражала Вам совсем не на то, в чем Вы его обвиняли, и законы самолюбия требуют, чтобы я это поправила. Вчера у меня не было в руках концерта Lalo, и я не поняла того, что Вы говорили. Сегодня я взяла посмотреть и увидела, какую чушь я написала. Дело вот в чем. Signor Lalo обвиняется в нарушении правил благозвучия, приравнивающем его Мусоргскому и состоящем в следующем диссонансе, которое, если сыграть восьмыми, то выйдет безобразие. Я совершенно согласна с тем, что если этот диссонанс повторить восемь раз, то это будет хуже Мусоргского, но в этом-то и состоит чувство меры у Lalo, что он не повторяет даже двух раз этого дикого сочетания (la и sol #). У него напечатано так, тогда как Мусоргский, - на таком кушанье у него есть где-то sol, sol # - держит слушателя на трех тактах так, что тошно делается, не знаешь, куда деваться. Ну, теперь и довольно. Не думайте, мой бесценный, чтобы я имела претензию обратить Вас к Lalo. Не такой невежде в музыке, как я, и не с таким музыкантом, как Вы, можно иметь такую претензию, а мне просто только по моему обожанию к Вам хотелось бы, чтобы и Вам нравилось все то же, что и мне, но я тут же сейчас понимаю, что это невозможно, что Вы и я - это свет и тьма.

Скажите мне, дорогой мой, довольны ли Вы Вашим староновым учеником, поддерживается ли надежда, что из него что-нибудь выйдет? Я Вам благодарна за него бесконечно.

Как ли ни холодно здесь, как ли ни неприветно, а мне все-таки не хочется уезжать отсюда; близость Вас - это неисчерпаемое блаженство для меня. Вставая утром, первая мысль есть о Вас, и в продолжение всего дня я не перестаю чувствовать Вашего присутствия; мне кажется, что оно носится в воздухе. Боже мой, как я люблю Вас и как счастлива, что узнала Вас! Вчера у нас было так холодно в комнатах, что мы даже кататься не ездили после обеда: неаппетитно было. Да, я и недосказала Вам, что собираюсь несколько отложить мой отъезд, т. е. уехать вместо 8-го 15-го или 16-го. Ведь Вы не уедет раньше меня, дорогой мой?

Посылаю Вам письма Екатерины, о которых я уже говорила Вам, милый друг мой. Я нахожу их очень интересными, потому что они проливают новый и весьма хороший свет на Екатерину. Газету также посылаю. Не хотите ли Вы, друг мой, читать других журналов? У меня есть “Дело”, “Вестник Европы”, “Отечественные записки” и “Русский вестник”. Левисы пробудут у меня до нашего отъезда и тогда поедут в Рим на продолжительное время. Из Петербурга к праздникам приедут только Коля и Саша с братом Александром и гувернером-немцем. Беннигсены не приедут, потому что поедут на праздники в свое новое имение; оно очень забавляет -их, и я очень этому рада. Вот, кстати, еще к вопросу о воспитании детей вообще, а мальчиков в особенности. Вчера мне пишут из Петербурга, что англичанин, который дает уроки Коле и Саше и дежурит у них по воскресеньям, оказался таким негодяем, который внушает детям разные неприличные вещи. Его, конечно, сейчас прогонят, но доля вреда уже принесена. А как предупреждать такой вред, ведь без учителей и гувернанток нельзя обойтись! Вот и в том случае, о котором я Вам писала, бывшем у меня, соблазнительницею Коли явилась няня младших мальчиков, девица из Саксонии, лет тридцати и совсем некрасивая, которая жила у меня уже три года, и я вполне доверяла ей детей, потому что, по всем моим наблюдениям, она вела себя вполне хорошо, и к тому же она застала вначале Колю одиннадцатилетним ребенком, который был на руках у такой же няньки, как она, но француженки, и вот она, когда Коле минуло четырнадцать лет (он очень большого роста и сильно развит), вздумала соблазнять его. Но хорошо, что я узнала об этом очень скоро и разогнала их всех до того, что случилось бы что-нибудь дурное. Но у меня никогда сердце не спокойно за мальчиков. У себя в доме я постановила не брать молодых не только нянек и гувернанток, но даже и горничных, и тем же обязала и Беннигсенов, и все-таки этого всего слишком мало.

До свидания, дорогой мой, хороший. Через два часа я буду проходить около Вашего жилища, - как это приятно! Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

240. Чайковский - Мекк

1878 г. ноября 30. Флоренция.

Четверг, утром.

Настоящая зима. Мне досадно за Вас, мой бедный, зябкий друг! Я не боюсь холода, на мои нервы он хорошо действует и в особенности очень благоприятно влияет на сон. Сейчас принимаюсь за переложение четвертой части.

Ваш П. Чайковский.

Алексей с этим письмом шел к Вам, но встретил Ив[ана] Вас[ильева] с Вашим. Я буду отвечать на Ваше письмо вечером, мой бесконечно милый друг.

241. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

30 ноября/12 декабря 1878 г.

Четверг, вечером.

Villa Bonciani.

Я очень рад, милый друг мой, что Вы несколько продлите свое пребывание здесь. Если позволите, и я останусь у Вас в гостях до дня Вашего отъезда. Я решился прямо отсюда поехать в Париж, во-первых, чтобы добыть то, что мне нужно, дабы приступить к опере, а во-вторых, чтобы послушать музыки. Если я найду возможным устроиться там в какой-нибудь тихой квартирке (а не в гостинице), то, может быть, проведу там недели три или около этого. Если же нет, то вероятнее всего отправлюсь оттуда в Clarens, а в самом начале весны в Россию. Что в Париже, как и во всяком большом городе, где нет ни родных, ни знакомых, можно работать, это я знаю по опыту, потому что в 1868 году я провел там три месяца и написал за это время большую часть моей первой оперы.

О Пахульском я уже писал Вам, но еще скажу, что успех, с которым он исполнил необыкновенно трудную задачу, свидетельствует о весьма замечательном инстинктивном понимании музыкальной формы. Вы не поверите, до чего молодые люди, проведшие два или три года на гармонических и контрапунктических упражнениях, затрудняются, когда им в первый раз приходится думать уже не об одновременных комбинациях звуков, а об взаимном отношении тем и симметрическом их расположении. Прилежные, но мало способные ученики встречают тут камень преткновения, тут уж нельзя взять одним умом и прилежанием, тут необходимо чутье. И у кого его нет, тот дальше бесцельного и бесплодного, хотя для техники необходимого переливания из пустого в порожнее, которым занимаются в классах гармонии и контрапункта, не пойдет. Для меня теперь несомненно, что Пахульский писать может. Внесет ли он в свое творчество что-нибудь свое, это другой вопрос, на который теперь еще ответить нельзя. Это покажет время.

Рискуя быть обвиненным в упорстве, я все-таки возвращусь к Lalo. Мне очень хочется опровергнуть Ваш аргумент в пользу того места, о котором мы спорим. Если б концерт был написан с аккомпанементом фортепиано, то Вы до некоторой степени были бы правы. Звук фортепиано в сравнении с оркестром, так сказать, мертворожденный, и если для фортепиано написана целая нота, то, конечно, в конце такта о ней сохраняется лишь воспоминание. В оркестре не то. В то время когда г. Саразате будет выделывать свою трель на lа, оркестр будет держать целую ноту sоl #, причем этот последний будет в конце так же реален, как и в начале, в противоположность фортепиано. Впрочем, замечу, что я нападаю не на самую комбинацию этих двух звуков, - если порыться, то можно найти тысячу примеров, где она встретится, не оскорбив слуха, - а на то, что диссонанс этот не имеет никакого разрешения. Диссонанс есть величайшая сила музыки: если б не было его, то музыка обречена была бы только на изображение вечного блаженства, тогда как нам всего дороже в музыке ее способность выражать наши страсти, наши муки. Консонирующие сочетания [Консонанс - слияние нескольких тонов в объединяющий созвук.] бессильны, когда нужно тронуть, потрясти, взволновать, и поэтому диссонанс имеет капитальное значение, но нужно пользоваться им с уменьем, вкусом и искусством.

Когда мы спорим о чем-нибудь музыкальном, ради бога, не думайте, дорогой друг, что я становлюсь на пьедестал патентованного артиста и могу только вещать, не унижаясь до выслушиванья мнений антагониста. Я, конечно, не нахожу удовольствия слушать нахальную и невежественную болтовню о музыке людей, отрицающих в своей слепоте все, что выше их понимания, и решивших раз навсегда, что все, что не Оффенбах,. есть ученая музыка, результат математических выкладок. Но спорить и толковать с Вами, т. е. с личностью, не только дорогой для меня по своим человеческим качествам, но по родственности наших музыкальных натур, мне в высшей степени приятно. Кроме того, скажу Вам, что я совсем не такой поклонник непогрешимости музыкантов-специалистов. Они очень часто односторонни. Их знание часто парализует их чуткость: следя за техникой, они часто упускают из виду самую сущность музыки. Такой любитель, как Вы, т. е. одаренный необычайною чуткостью и пониманием, есть собеседник, вполне достойный всякого самого тонкого и ученого музыканта. Поэтому, дорогая моя, никогда не стесняйтесь говорить мне все, что Вам вздумается, о музыке. Вы никогда не можете произнести какого-нибудь оскорбительного для моего профессорского достоинства суждения. Многие Ваши музыкальные характеристики замечательны, оригинальны и интересны. Например, скажу Вам, что никто так верно не определял, как Вы, музыкальную личность Антона Рубинштейна. Присяжные критики, вроде Лароша, поют ему вечный хвалебный гимн и никогда не указывают его настоящего места среди сочинителей. Очень часто мы с Вами не сходились во мнениях, например, хотя бы о Моцарте. Но что же из этого следует? Есть множество очень авторитетных музыкантов по ремеслу, разделяющих Ваш взгляд на Моцарта.

Очень благодарен Вам за “Русский архив”. Я не откажусь. от “Русского вестника” и других свободных журнальных книжек. Благодарю Вас за материалы для чтения, мой бесконечно заботливый друг. С собою у меня, кроме “Жизни животных” Брэма, ничего нет, но какая славная эта книга Брэма! Я ужасно большой любитель животных и вчера с величайшим восторгом прочел его статью о собаках.

Ваш П. Чайковский.

242. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

1 декабря 1878 г.

8 часов утра.

Villa Oppenheim.

Что за чудный Вы человек! Что за сердце и доброта у Вас! С какою теплотою Вы можете относиться к человечеству, с каким участием к низшей братии! Эта фраза во вчерашнем письме: “Я сегодня был очень, очень порадован работой, которую сделал для меня Пахульский” привела меня в такой восторг, что если бы Вы были здесь, я бы не выдержала, чтобы не броситься к Вам на шею и прижать Вас к самому сердцу. С какою искренностью, с какою мягкостью и теплотою Вы радуетесь успеху другого, совсем Вам чужого, даже мало знакомого человека; с каким неподдельным участием и снисходительностью Вы стараетесь поощрить на предстоящую ему дорогу! Такие люди, как Вы, рождаются на счастие другим, а сами им не пользуются, потому что на свете жить хорошо только эгоистам. Я не благодарю Вас на этот раз, потому что благодарить человека за то, что он такой славный, нельзя, - можно только удивляться ему, восхищаться им и любить без меры, как я это и делаю, мой дорогой, несравненный друг. Вот и меня Вы жалеете так искренно, что мне сразу стало тепло, прочевши Ваше письмо, и вообще, пока я их получаю, меня жалеть не надо. Вы не можете себе представить, какое это наслаждение для меня каждый день получать Ваше письмо. С тех пор как Вы приехали сюда, я сделалась равнодушнее ко многим весьма тяжелым неприятностям, которые это время так сыпают на меня. Когда мне больно и холодно от эгоизма, неблагодарности и бесчувственности других, я вспоминаю о Вас, и мне становится так тепло и так хорошо на сердце, что я все другое прощаю и забываю. С какою грустью я думаю, что это счастье продлится недолго, что через две недели надо уехать, а как было бы хорошо, если бы всегда было так. Я не жалею, что не нахожусь на Riviera Роnente, потому что здесь Вы, а я не знаю, были бы Вы там.

Меня также очень рассердил этот нахал Ларош. Вот если бы все люди посту пали так, как Вы, с начинающими карьеру, никому не было бы горя, как бедному Модесту Ильичу, и таланты не затирались бы. Напишите ему, дорогой мой, чтобы он не слушал этих газетных болтунов и что никто не написал вполне хорошего, не написавши посредственного. Да и что за судья Ларош; пусть себе пишет свои остроумные музыкальные критики, а в деле общей литературы он некомпетентный судья.

Скажите мне, дорогой мой, откровенно, не мешают ли мои письма Вам заниматься, так как Вы именно занимаетесь в то время, когда я их присылаю, то тогда я буду их позже посылать. Завтра я напишу Вам только несколько слов, потому что у меня много лежит писем к ответу. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

243. Чайковский - Мекк

1878 г. декабря 1. Флоренция.

Пятница. Утром.

С огромным наслаждением читаю письма Екатерины. Что за умная, пленительная женщина! Болтая так весело с Гриммом, она в то же время держала в страхе всю Европу.

Будьте здоровы.

244. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

1/13 декабря 1878 г.

Пятница.

Буду писать Вам сегодня как можно короче, чтобы не вызвать Вас на ответ и не отвлечь от переписки с Россией. Ради бога, милый, добрый друг, не откладывайте из-за меня Ваших деловых и других многосложных письменных сношений.

Я только что из театра. Не буду говорить о спектакле подробно, так как Юлия и Лидия Карловны расскажут Вам о том, что происходило. Я остался очень доволен. Boltera в своем роде замечательное явление. Он не только отличный певец, но хороший актер в жанре буфф и, кроме того, играет на фортепиано и на скрипке с шутовством, но и с замечательною, небывалою для певца виртуозностью. Сюжет “Дон-Бучефало” очень забавен. Я очень много смеялся, особенно в сцене, где он сочиняет арию. Репетиция оперы тоже необыкновенно забавна.

Посылаю Вам “Онегина”, приведенного в порядок.

Я до сих пор не получаю от Анатолия ни посылки, ни писем, из коих можно было бы узнать, в чем задержка. Если и завтра ничего не будет, я буду телеграфировать.

Спасибо Вам, бесценный друг мой, за выражение дружбы ко мне. Нет слов, чтобы выразить, до чего они мне дороги, как я счастлив, читая их! Я бы сказал, что не стою их, да не хочется употребить столь банальное выражение скромности. Лучше скажу, что люблю Вас всем сердцем, всей душой, всеми силами. Ваш П. Чайковский.

Благодарю за книги и газеты.

245. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

2 декабря 1878 г.

8 часов утра.

Villa Oppenheim.

Вообразите, бесценный друг мой, что мне надо сегодня писать в Испанию, в Англию, в Швейцарию, в Смоленскую губернию и в Москву; вследствие этого я пишу к Вам для того только, чтобы иметь право получить от Вас письмо, без которого мне было бы очень печально провести день. Как мне совестно перед Вами, дорогой мой, за журналы. Я сделала Вам предложение, не справившись вперед о возможности его исполнения, и по справке оказалось, что, так как журналов набралось уже очень много, их отослали все в Москву. Так уже извините, милый друг мой, что на этот раз ничего не посылаю, но на днях должны прийти ноябрьские книжки.

Ваш последний аргумент по поводу Lalo и его неразрешившегося (смешное выражение) диссонанса я совсем поняла и вполне убедилась им, милый друг мой. Да кого Вы не убедите! Ваша доброта, терпение и снисходительность действуют так благотворно, так приятно, что каждого человека Вы ставите tout a fait a son aise [[в такое положение, что] он не стесняется], что, впрочем, мне не мешает нисколько сознавать Ваше превосходство надо мною. До свидания, драгоценный мой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

246. Мекк - Чайковскому

10 часов утра.

1878 г. декабря 2. Флоренция.

Суббота.

Посланный мною к Вам Иван Васильев встретил Вашего Алешу и вернулся с ним, соображая, что может понадобиться ответ. Благодарю Вас еще и бесконечно, дорогой мой, милый друг, за “Евгения Онегина”; я буду хранить его как величайшую драгоценность. Мне совестно, что Вы доставляете себе еще беспокойство из-за меня. Пожалуйста, мой хороший, не лишайте меня Ваших писем из-за того, чтобы не принуждать меня к ответу. Я пишу к Вам потому, что приятно писать.

Вся Ваша Н. ф.-Мекк.

247. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

2/14 декабря 1878 г.

5 часов.

Villa Bonciani.

Милый друг мой! Оба утренние письма Ваши вместе со вложением я получил и принял с бесконечной благодарностью.

Я согласился на милое предложение Пахульского ради погоды, обещавшей быть особенно хорошей, отложить нашу музыкальную беседу на завтра и потом раскаивался, так как совершил прогулку очень неудачную, хотя и утомительную. Узнав из “Бедекера”, что на Certosa можно попасть, взяв вправо от Poggio Imperiale, я отправился по этой дороге. Шел ^ шел, пока не пришел в какую-то находящуюся на значительной высоте деревню с церковью, называемую Pozzolatico. Тут какая-то нищенка до того неразборчиво разъяснила мне дальнейший путь, назвала столько различных местностей, что, не видя перед собой хотя бы вдали Certosa, я решился возвратиться, так как устал. Дорога все время была неинтересная и грязная.

Представьте, друг мой, что от Анатолия опять ни письма, ни посылки нет. Я начинаю и сердиться и беспокоиться и после обеда отправляюсь в город, чтобы телеграфировать. Собственно говоря, беспокоиться нечего, так как из писем Модеста видно, что он здоров. Тем не менее, я смущен и удивлен его необычным молчанием и неисполнением поручения.

С большим интересом прочел несколько статей “Русского архива”. Одна из них навеяла на меня грусть. В статье о библиографе Соболевском упоминается несколько раз князь Одоевский. Это одна из самых светлых личностей, с которыми меня сталкивала судьба. Он был олицетворением сердечной доброты, соединенной с огромным умом и всеобъемлющим знанием, между прочим, и музыки. Только читая эту статью, я вспомнил, что в будущем феврале исполнится десять лет со-дня его смерти. А мне кажется, что еще так недавно я видел его благодушное и милое лицо! За четыре дня до смерти он был на концерте Музыкального общества, где исполнялась моя оркестровая фантазия “Fatum”, очень слабая вещь. С каким благодушием он сообщил мне свои замечания в антракте! В консерватории хранятся тарелки [Ударный инструмент.], подаренные им мне и им самим где-то отысканные. Он находил, что я обладаю уменьем кстати употреблять этот инструмент, но был недоволен самым инструментом. И вот чудный старичок пошел бродить по Москве отыскивать тарелки, которые и прислал мне при прелестном, хранящемся у меня письме. Грустно и потому, что его нет, грустно и потому, что время летит так быстро. Мне вдруг показалось, что, в сущности, в эти десять лет я мало ушел вперед. Это я говорю, дорогой друг, не для того, чтобы вызвать с Вашей стороны уверения в противоположном, но дело в том, что как тогда, так и теперь я еще не удовлетворен самим собой. Я, например, не могу сказать про себя, что хоть одна из моих вещей есть безусловное совершен с т в о, хотя бы самая маленькая! Во всякой я вижу все-таки не то, что я могу сделать. А может быть, это и хорошо! Может быть, это и есть стимул к деятельности. Кто знает, не потеряю ли я энергию к работе, когда, наконец, останусь безусловно доволен собой! Все это я говорю так, к слову. Не отвечайте мне на это. Ведь я отлично знаю, что, несмотря на мои несовершенства, Вы все-таки всегда будете своим сочувствием ободрять и поддерживать меня. Правда и то, что я теперь привык сочиняя всегда иметь Вас в виду. Когда выходит что-нибудь удачное, мне так отрадно думать, что это Вам понравится, что Вы отзоветесь на мою мысль! Ну, словом, я не написал бы, мне кажется, ни единой строчки, если б у меня не было в виду, что кто что бы ни говорил, а мой друг все-таки услышит и поймет, что я хотел сказать.

Заметили ли Вы маленькую музыкальную заметочку Дюбюка в “Московских ведомостях”?. Она довольно знаменательна. Дюбюк уже несколько лет дуется и фрондирует против Рубинштейна. Но неприличный тон, с которым московская пресса (за исключением “Московских ведомостей”) принялась говорить о Рубинштейне, даже и его задел за живое. Все это может кончиться очень грустно. Рубинштейн серьезно начинает помышлять об оставлении консерватории и Москвы. Об этом мне по секрету сообщает Юргенсон, и потому прошу Вас, друг мой, оставить это между нами. Когда Рубинштейн уйдет, тогда с пеной у рта нападающие на него борзописцы увидят, чего Москва лишилась, ибо, несмотря на все свои недостатки, это все-таки человек, положивший всю свою железную энергию на служение музыке в Москве. Он принес громадную и неизмеримую пользу русскому искусству. Весьма жаль, что, стоя на такой высоте и зная, что ни один порядочный человек не сочувствует газетным нападкам на него, он имеет слабость обижаться этими ругательствами. Но правда-и то, что теперь эта злоба на него проявляется с таким упорством и наглостью, что и в самом деле терпение может лопнуть. У нас нет середины. Прежде Н[иколай] Гр[игорьевич] был лицом, которому в газетах расточались только безусловные похвалы. Теперь, наоборот, все накинулись на него с рвением, достойным лучшей цели.

10 часов.

Ходил в город и телеграфировал Анатолию. А знаете, друг мой, что если рукопись пропала, то это будет мне ужасно досадно. Второй раз сочинить одно и то же нельзя. Я помню главные мысли, но это будет уже не то. Покойной ночи Вам, милый и добрый друг.

Ваш П. Чайковский.

248. Чайковский - Мекк

1878 г. декабря 2. Флоренция.

Очень может быть, что по случаю очень хорошего дня Вам хочется прокатиться и Пахульский Вам нужен. Если “да”, то попрошу его прийти завтра. Пожалуйста, дорогой друг, не стесняйтесь из-за меня и не отказывайте себе ради урока в прогулке. Ведь ни он, ни я ничего не потеряем от того, что урок будет перенесен на завтра.

Ваш П. Чайковский.

249. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

3 декабря 1878 г.

8 часов утра.

Villa Oppenheim.

Простите мне, мой милый, добрый друг, что вчера я сделала беспорядок в Ваших занятиях с Пахульским, но погода была так хороша, когда мы вышли гулять, мне так захотелось куда-нибудь проехаться, что я решилась просить Вас нарушить порядок, тем более, что я думала, что и Вам будет кстати воспользоваться хорошею погодою. Я хотела проехаться за город, чтобы сойти из экипажа и полюбоваться видом на Флоренцию, и вдвоем мне с Юлею поехать было бы неудобно, а просить Федора Федоровича нас сопровождать мне не хотелось, потому что он только что на этих днях объезжал все окрестности Флоренции, а я не люблю принимать услуг и жертв от своих зятей, а так как Пахульский по своему назначению у меня постоянно служит нам кавалером, то и понадобилось взять его. Сегодня погода неприятного вида. По Вашему отзыву о представлении в Teatro Nuovo я очень жалею, что не была. Скажите, друг мой, Вы сидели в ложе? Мне говорила Юля, возвратясь, что в одной ложе сидел господин, о котором она непременно сказала бы, что это были Вы, если бы могла думать, что Вы были в театре, то угадала ли она Вас? Письма Екатерины есть еще в одном нумере, и я очень тороплюсь дочитать их, чтобы скорее Вам послать. Но как Вы скоро читаете, мой дорогой, Вы просто поглощаете одно сочинение за другим, и это непостижимо. Вы так много сочиняете, так много читаете, и на все Вам время хватает, оно у Вас точно эластичнее.

В понедельник будет первый концерт Филармонического общества. Я пришлю Вам билет, милый друг мой, но так как его можно получить только в понедельник, то я тогда и пришлю его. Я думаю, что мы не будем в этом концерте. До свидания, мой дорогой. Всею душой Ваша

Н. ф.-Мекк.

Прилагаю программу концерта. Заметили Вы, друг мой, что Ларош начинает писать в “Московских ведомостях?. Да, скажите, дорогой мой, какая есть самая первая Ваша опера:

“Воевода” или другая? И верно, что “Воевода” давался на сцене? Сколько Вам было лет, когда Вы начали писать, должно быть, двадцать пять или двадцать шесть? [Очевидно, конец в копии не сохранился.]

250. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

3/15 декабря 1878 г.

Воскресенье, 8 часов.

Villa Bonciani.

Прежде всего отвечу на Ваши вопросы.

1) В театре N u о v о я сидел как раз под ложей, где были Ваши, следовательно, Юлия Карловна приняла за меня кого-нибудь другого. Я же хорошо видел Ваших, ибо в антрактах выходил в партер. A propos, это самый чистенький и хорошенький театрик из всех мною виденных в Италии.

2) Ларош уже много лет сотрудничает в “Московских ведомостях”, но пишет редко. Его рецензентская карьера началась у Каткова большой статьей о Глинке в “Русском вестнике”, и потом до переезда в Петербург он долго был там музыкальным рецензентом. Со времени переезда в Петербург он пишет только изредка.

3) Про которую жену Лароша Вы спрашиваете, друг мой? Известно ли Вам, что он женился во второй раз в 1876 году? Первая его жена умерла в 1875 году, в мае. Теперешняя его жива и живет вместе с ним в Петербурге.

4) Первая моя опера есть “Воевода”. Она написана на либретто Островского, очень плохо составленное. Музыка в общем чрезвычайно слабая, и я уже лет семь назад предал партитуру сожжению. Она была поставлена в конце января 1869 года в Москве и была дана около десяти раз. Из нее сохранились только танцы.

5) Настоящим образом писать я начал двадцати пяти лет, и первое мое сочинение, исполненное публично, была кантата на текст оды Шиллера. Она была исполнена на публичном акте Петербургской консерватории, под управлением А. Рубинштейна, во дворце в. кн. Елены Павловны, в декабре 1865 года. Вслед за этим я переехал в Москву, и в марте 1866 года на концерте Н[иколая] Гр[игорьевича] игралась моя увертюра, о которой я, кажется, однажды Вам писал, рассказывая историю моих отношений к Рубинштейну.

Вы замечаете, милый друг, что я очень быстро читаю. Это совершенно верно, но это недостаток, одно из проявлений моей нервности. Я все делаю с лихорадочною поспешностью, как будто боясь, что отнимут занимающую меня книгу, ноты или бумагу, на которой пишу. Но спешность эта отражается как на читаемом мной, так и на сочиняемом. Я забываю очень скоро прочитанное, так что моя начитанность не идет мне впрок. Я прямая противоположность Лароша в этом отношении. Он читает не так скоро, но зато с большим выбором и сохраняя все прочитанное в памяти. Память у него феноменальная. Это ходячая библиотека: он все знает, обо всем имеет основательное понятие. На сочиняемом спешность тоже отражается нередко.

За билет в концерт благодарю Вас от души, мой милый друг. Но зачем Вы беспокоитесь посылать за ним? Ведь я могу взять без всяких затруднений при входе. Если Вы еще не посылали, то не трудитесь, дорогой мой друг.

Я нарочно посылаю это письмо с вечера, чтобы Вы не трудились посылать за билетом, тем более, что я еще не решил, пойду ли. Если давно ожидаемая рукопись придет наконец, то я соблазнюсь и засижусь. Впрочем, классический концерт в Италии - это курьезно. Я велел Алеше уйти, не дожидаясь ответа, дабы Вы не писали вечером.

Ваш П. Чайковский.

251. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

4 декабря [1878 г.]

Понедельник, вечером.

Villa Bonciani.

Представьте,дорогой друг,что я не попал в классический концерт. Виною этому погода. Она была так хороша (хотя и холодная), что я загулялся. Сначала отправился на площадь М.-Анджело, потом в San Miniato, оттуда по какой-то тропинке вышел на Via Giramontino и, когда вернулся домой и вспомнил о концерте, то было уже три часа. Но я не особенно сожалею об этом: какой-то тайный голос говорит мне, что это была пародия на классическую музыку. Остальное время, до захода солнца, я провел на крыше нашей виллы, откуда вид бесподобный.

Вы спрашиваете, был ли я в Santa Croce. Был, и не один раз. Вообще я осмотрел во Флоренции все, что выдается, и все замечательные церкви мне известны. В Boboli, Bellosguardo и Certosa я тоже был. Оттого-то я и могу спокойно заниматься во Флоренции, что моя туристская совесть спокойна. В Риме, где я был в первый раз один день, а во второй, в прошлом году, три или четыре дня, я почти ничего хорошенько не рассмотрел. В Неаполе я был раз и провел неделю, но в самую ужасную погоду, так что и там видел мало. Поэтому в обоих этих городах мне бы неудобно было теперь быть, ибо я приехал за границу не для того, чтобы осматривать достопримечательности, а чтобы заниматься, быв вполне застрахованным от всяких посещений, вроде тех, которые в Петербурге отравляли мне жизнь. Условия жизни, в которых я нахожусь здесь, во всех отношениях для меня идеальные, и я давно так не наслаждался, как все это время. Villa Bonciani' оставит во мне на всю жизнь самое теплое и сладкое воспоминание. Как я Вам благодарен, друг мой, за этот чудный месяц! Концерт Godard'a я проиграл не без удовольствия. Он несколькими чинами ниже Lalo, но при его крайней молодости еще нельзя сказать ничего решительного. Мне, как и Вам чрезвычайно нравится физиономия Massenet. Что-то тонкое, породистое, нервное, артистическое есть у него в лице, и все это вместе очень привлекательно. Лицо Lalo преисполнено bonhomie [добродушия], но лишено прелести.

Кстати по поводу лиц. Ошибаюсь я или нет? Мне кажется, что Соня Ваша - прелестная девочка и обещает быть очень хорошенькой барышней.

Я знал, что Вы занимаетесь польским языком, но только теперь, из письма Вашего узнал причину этого. Если я не ошибаюсь, язык этот очень нетруден. Высокого ли Вы понятия о Мицкевиче как поэте и личности? В “Русской старине”, кажется, прошлого года была напечатана переписка польского историка Лелевеля с Булгариным, очень интересная в отношении курьезных литературных нравов той эпохи.

Первое мое напечатанное сочинение были три пьесы, носящие название “Souvenir de Hapsal”. Это издание Юргенсона. Второе - танцы из оперы “Воевода” в четыре руки. Известны ли Вам эти две вещи? Когда-нибудь в России я попрошу Вас прислать мне список имеющихся у Вас моих вещей и все недостающее Вам доставлю. Пусть у Вас будет совершенно полная коллекция моих (впрочем, вовсе не столь многочисленных, как многие думают) писаний. При этом я Вам доставлю, милый друг мой, и такие вещи, которые никогда не были напечатаны по различным причинам.

Не помню, писал ли я Вам, что вчера получил письмо от Анатолия. Из него я вижу, что рукопись моя отослана еще в прошлый вторник, 21-го числа. На телеграмму ответа нет. Что все это означает, не понимаю. Просто, я думаю, беспорядок на итальянских почтах.

До свиданья, бесценный друг. После обеда пойду в город и если есть хороший спектакль, пойду в театр.

Ваш П. Чайковский.

Сегодня минуло две недели моему пребыванию здесь.

252. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

5 декабря 1878 г.

8 часов утра.

Villa Oppenheim.

Я вчера, так же как и Вы, милый друг мой, соблазнилась погодою и поехала после завтрака с младшими детьми (так как Юлю у меня теперь совсем отняли Левисы) в сад Torigiani, где мы прогуляли очень долго. Вернувшись, я еще играла в крокет, - я очень люблю эту игру. После обеда, в начале шестого часа, мы поехали по обыкновению кататься на San Miniato. У Вас было совсем темно, только где-то в углублении, как будто в Вашей уборной, виделся свет. Я думаю также, что мы ничего не потеряли, не бывши в классическом концерте. Я ожидаю много от музыки в Вене. Это очень музыкальный город, там гораздо больше и гораздо лучшую музыку можно слышать, чем в Париже.

Вы не поверите, мой бесценный, как я счастлива, что Вы довольны Вашим пребыванием у Bonciani, и как бы мне хотелось всегда заботиться о Вас и доставлять Вам всякие удобства жизни.

На вопрос Ваш о Соне, милый друг мой, я скажу, что по общим понятиям о красоте она, вероятно, будет красивенькая барышня. Она очень беленькая, нежненькая, совсем блондинка, волосы даже с рыжим оттенком, и при этом глаза карие и с такими длинными и пушистыми ресницами, что они совсем покрывают глаза, когда она опускает их. Но я предпочитаю Милочкино личико. Она в противоположность Соне смуглая брюнетка, как цыганка, но у нее такие ласковые, заглядывающие в душу черные глазки, что ее все хочется целовать, целовать, как в Вашем романсе, друг мой, на перевод Мицкевича. Соня к тому же, к сожалению, под влиянием всех француженок и немок, которые ее постоянно окружают, очень уже знает цену красоте; ей 10 сентября минуло одиннадцать лет, и она в этом возрасте гораздо больше кокетка, чем ее сестры были и есть в двадцать пять лет. Это меня очень огорчает, но я одна ничего не могу против этого сделать, “один в поле не воин”, - надо, чтобы все общество исправилось от пошлости и пустоты. Соня и Милочка обе не обижены от природы умом, но у Сони ее ум постоянно принимает пустое направление, а Милочка гораздо серьезнее, хотя шалунья ужаснейшая. Ее часто одевают мальчиком, вот она и щеголяет en gamin [мальчишкой]; может быть, поэтому и шалит много, но так, что единственное слово, которое мой француз умеет говорить по-русски, это “Милочка - шалюня”. Этим французом я очень довольна как гувернером. Он человек образованный и очень милого характера, но по общим свойствам и занятиям своим он такой смешной, такая баба, что я так жду, что он примется чулки вязать. Ему, как юной девице, ничего нельзя поручить, потому что у него не хватит храбрости исполнить, а человек, обросший черною бородою и усами: он лицом немного напоминает Гамбетту.

Очень, очень Вам благодарна, дорогой мой, за желание пополнить мне собрание Ваших сочинений. Из “Souvenir de Hapsal” у меня есть, кажется, один номер, “Les ruines d'un chateau”; это прелестная картина, соединенная с воспоминанием. Я вижу в ней сперва изображение неподвижных таинственных руин, любуясь на которые человек переходит к воспоминаниям того времени, когда в замке этом пировали рыцари, когда он загорался огнями, оживлялся веселым шумом, был переполнен кипучею жизнью и весельем... а теперь стоит мертвым, молчаливым (опять первая тема). Ах, как это хорошо; меня всегда восхищает эта живая, так сказать, осязательная картина. Затем у меня есть много фортепианных сочинений и все оркестровки и вокальные сочинения позднейшего времени. Я в особенности хотела бы иметь те из Ваших сочинений, которые Вы называете слабыми. Скажите, дорогой мой, разве Вы враг программной музыки, как говорит об Вас Ларош, и что строго называется программною музыкою? По-моему, всякая музыка есть программная, и иной нет, потому что, например, симфонии имеют программу, увертюры тем более, оперы уже конечно. Я знаю бетховенские сонаты, из которых одна изображает движение колеса, а другая - ссору мужа с женою. Так что же есть непрограммная музыка? Камерная? Квартеты, квинтеты, концерты? Просветите меня, милый друг мой, а то уже я совсем запуталась и думаю, что рода программной музыки не существует, а программная есть только та, которой автор дал какую-нибудь программу.

Вы спрашиваете, друг мой, моего мнения о Мицкевиче, то как о поэте я об нем чрезвычайно высокого понятия. Это был такой великий, вдохновенный талант, подобного которому я не знаю. Он напоминает римских импровизаторов, которых венчали в капитолии. Но как человека я его не люблю и считаю его виновником и причиною многих заблуждений и вредных увлечений польской молодежи. Историка Лелевеля я также считаю замечательно умным, образованным и неподкупным человеком, но, во-первых, как русская я его терпеть не могу, и, во-вторых, как польского патриота я считаю его нанесшим огромный вред своему отечеству своими крайними понятиями, резкими суждениями, неразборчивыми средствами. В теперешнее время он был бы причислен к социал-демократам, а я этого народа терпеть не могу. Я читала переписку Лелевеля с Булгариным. Этот, второй, был негодяй. Но есть две личности в польской истории, которые мне чрезвычайно симпатичны, это Косцюшко и Хлопицкий, бывший некоторое время диктатором Польши в 1830 году. Это были не революционеры, как те другие, а патриоты, и притом Хлопицкий - что за благородная, великодушная натура, настоящая славянская.

У нас очень трудно иметь что-нибудь для чтения по польской истории или библиографии - совсем нет сочинений; на русском их не писали, а на польском они запрещены. Я теперь выписала из Парижа “Histoire de la Pologne” на французском языке, но польского автора, имя его не помню. Она у нас также запрещена.

Я в ужасном беспокойстве за н а ш у сюиту, милый друг мой, Скажите, не послал ли ее Анатолий Ильич вместе с папиросами, которые он имел для Вас заказать? Если да, то это очень плохо, потому что папиросы, которые попадают в Австрию, или пропадают совсем или доходят через три-четыре месяца, и это было бы ужасно. Если Вы не знаете, как послал их Анатолий Ильич, то спросите его телеграммою, друг мой, и если он послал их с папиросами, то вам лучше поехать в Вену, чтобы выручить эту посылку, иначе она пропадет, сохрани бог.

Я так увлекаюсь писаньем к Вам, что прерываю kto только тогда, когда почувствую, что Голова у Меня Горит как в огот, как и в эту минуту. Поэтому до свидания, Драгоценный мой. Всем сердцем ваша

Н. Ф.-Мекк.

Р. S. Забыла Вам ответить, что для русского польский язык, конечно, не труден. Все спряжения и склонения очень сходны, конструкция языка почти та же, есть только превращения букв при перемене числа, которые я никак не могла усвоить себе, хотя имела отличное руководство, грамматику Орда на французском языке, парижское издание. Но я на слух справляюсь с этою вещью.

253. Чайковский - Мекк

[Флоренция,]

5/17 декабря 1878г.

4 1/2 часа.

Villa Bonciani.

Милый друг мой! Посылаю Вам телеграмму, из которой Вы усмотрите, что если рукопись и сильно запоздала, то, по крайней мере, цела. И то слава богу! Но почему так вышло, этого я до получения объяснений, обещанных Анатолием, не пойму. Вы знаете, что я очень не люблю приниматься за новую работу, когда еще не готова прежняя. Однако ж, ввиду нескорого прибытия посылки и крайне неблагоприятной погоды, я сегодня просидел все утро и все время после завтрака, до той минуты, что сел писать Вам, за новой работой. Со страхом, с волнением и не без робости я принялся за оперу!... Теперь буду по порядку отвечать на Ваши вопросы.

1) Очень многие из моих вещей я отношу к разряду слабых. Иные из них (меньшая часть) напечатана, другая (большая) не напечатана. Эти последние или вовсе не существуют, как, например” оперы “Воевода” и “Ундина” (никогда не дававшаяся, написанная в 1869 году), симфоническая фантазия “Fatum”, торжественная увертюра на датский гимн, кантата, - или же существуют, и вот эти-то сохранившиеся ради полноты коллекции я Вам со временем достану. Они очень слабы, но найдутся кое-какие эпизоды, кое-какие подробности, которые мне жаль бы считать навеки исчезнувшими, и потому я постараюсь их собрать, и пусть, с Вашего позволения, они хранятся у Вас.

2) Ларош не называет меня врагом программной музыки, но он находит, что я к ней неспособен, и потому говорит, что я антипрограммный композитор. Он при всяком удобном случае, всегда, отзываясь обо мне, жалеет, что я часто пишу симфонические вещи с программой.

3) Что такое программная музыка? Так как мы с Вами не признаем музыки, которая состояла бы из бесцельной игры в звуки, то, с нашей широкой точки зрения, всякая музыка есть программная. Но в тесном смысле под этим выражением разумеется такая симфоническая или вообще инструментальная музыка, которая иллюстрирует известный предлагаемый публике в программе сюжет и носит название этого сюжета. Выдумал программную музыку Бетховен, и именно отчасти в Героической симфонии, но еще решительнее в Шестой пасторальной. Настоящим же основателем программной музыки следует считать Берлиоза, у которого каждое сочинение не только носит известный заголовок, но и снабжено подробным изъяснением, которое должно находиться в руках слушателя во время исполнения. Ларош вообще против программы. Он находит, что - композиторы должны предоставлять слушателям иллюстрировать, как им угодно, исполняемое произведение, что программа стесняет их свободу, что музыка неспособна на изображение конкретных явлений физического и нравственного мира, что программа низводит ее с доступной ей одной высоты до других, низших искусств и т. д. Тем не менее, он ставит высоко Берлиоза и доказывает, что это было исключительное дарование и что хотя музыка его может служить образцом, но тем не менее программы излишни. Если Вы хотите, друг мой, знать мой взгляд на это, то я вкратце изложу его Вам.

Я нахожу, что вдохновение композитора-симфониста может быть двоякое: субъективное и объективное. В первом случае• он выражает в своей музыке свои ощущения радости, страдания, словом, подобно лирическому поэту, изливает, так сказать, свою собственную душу. В этом случае программа не только ненужна, но она невозможна. Но другое дело, когда музыкант, читая поэтическое произведение или пораженный картиной природы, хочет выразить в музыкальной форме тот сюжет, который зажег в нем вдохновение. Тут программа необходима, и я нахожу, что Бетховен напрасно не приложил к тем сонатам, о которых Вы говорите, программы. Во всяком случае, с моей точки зрения, оба рода имеют совершенно одинаковые raison d'etre [права на существование], и я не понимаю тех господ, которые признают исключительно только один из двух родов. Само собой разумеется, что не всякий сюжет годится для симфонии, точно так же как не всякий годится для оперы, но программная музыка, тем не менее, может и должна быть, подобно тому как нельзя требовать, чтобы литература обошлась без эпического элемента и ограничилась бы одной лирикой.

Вчера вечером, после обеда, я ходил пешком в город с намерением пойти в какой-нибудь театр. Оказалось, что спектакль был только в театре Rossini, а так как театр этот плохой, по уверению Signore Hettore, то я возвратился домой, и тоже пешком. Когда Вы, проезжая мимо меня, не замечаете света, то это не оттого, что его в самом деле нет, - напротив, у меня в комнатах очень светло и уютно, - но Hettore перед обедом закрывает наглухо ставни, вследствие чего и кажется, что у меня темно. Каждый день в девять с половиной часов вечера я пью чай (удивительно вкусный) и после того тушу лампу в столовой. Затем перехожу в гостиную и сижу обыкновенно до часу ночи, читая, играя, мечтая, вспоминая и т. д.

Все, что Вы мне пишете про Ваших двух младших девочек, я предчувствовал, судя по лицам. Милочка симпатичнее, но Соня замечательно хорошенькая и, видимо, сознающая это.

Модест пишет мне, что сестра с двумя старшими (из коих самая старшая, Таня, несмотря на необычайно доброе сердце и замечательный природный ум, страдает тем же недостатком, какой у Сони) приехала в Петербург. Она, бедная, очень тоскует по своим младшим, оставшимся в Каменке под надзором отца и теток. Но что делать? Таня такая натура, что невозможно ее оставлять всегда в деревне; она чувствует такую неугомонную потребность людей посмотреть и себя показать, что томить ее нельзя, а без сестры как бы она могла пожить, хоть недолго, в столице? Заметили ли Вы, друг мой, что в последней присланной мне сегодня книжке “Русского архива” есть письмо Давыдова к гр. Самойлову, где идет речь о Каменке?

Иду обедать. После обеда, если.есть малейшая возможность, пойду погулять. Будьте здоровы, бесценный друг!

Ваш П. Чайковский.

254. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

6 декабря 1878 г.

8 часов утра.

Villa Oppenheim.

Благодарю Вас очень, милый друг мой, за присылку мне телеграммы и весьма радуюсь, что наше дорогое детище не пропало, но вполне успокоюсь за него только тогда, когда буду знать, что оно находится уже у Вас в руках. Удалось ли Вам вчера погулять после обеда? Погода была безотрадная, но мы все-таки ездили кататься до San Miniato, и у Вас опять, увы, было темно, но теперь уже я знаю почему это и не буду беспокоиться.

Это, конечно, превосходно, милый друг мой, что Вы принялись за оперу, только я немножко боюсь, что она так увлечет Вас, что Вы не захотите доканчивать сюиту. Сюжет оперы будет Jeanne d'Arc? Отчего Вы чувствуете страх и волнение, принимаясь за эту оперу? И это только при этой опере или было также при каждой? Дай Вам бог найти радость и удовлетворение в своей новой работе. Вчера мне пришла мысль, на которой я и остановилась, это после Вены поехать так на месяц или полтора в Париж. Я предполагаю это сделать в конце января нашего стиля. Вот было бы хорошо, дорогой мой, если бы Вы также немножко переставили Ваш маршрут, поехали бы теперь в Clarens, a к февралю в Париж. Тогда мы опять пожили бы вместе, хотя, конечно, в Париже чувствовали бы себя дальше друг от друга, потому что город огромный и многолюдный, а все-таки это было бы для меня наслаждением.

Знаете ли Вы, друг мой, что к здешнему рождеству приезжает в город Compagnia Belloti Bon № 2, о которой я Вам говорила. В ней есть замечательная артистка, Pia Marchi, и Вы съездите посмотреть их, милый друг мой. Кажется, первое представление будет на самый день рождества, т. е. в будущую среду. Я вижу, что из этой труппы выбыли несколько человек великолепных артистов, но тем не менее одну Marchi стоит смотреть хоть каждый день. До свидания, бесценный мой. Всею душою Ваша Н. ф.-Мекк.

Р. S. Посылаю Вам, милый друг мой, папиросы трех сортов, для того чтобы Вы могли выбрать из них которые Вам больше нравятся и сообщить мне, чтобы я могла оставить Вам некоторый запас до прихода Ваших.

255. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

6/18 декабря 1878 г.

5 1/2 часов.

Villa Bonciani.

Прежде всего скажу Вам, дорогой друг мой, что я с величайшим удовольствием прочел в Вашем письме, что Вы собираетесь в Париж в конце января. Я поступлю со своей стороны так как Вы мне советуете, только с той маленькой разницей, что все-таки поеду в Clarens через Париж и останусь там дня два или три. Видите, почему мне нужно. Я хочу во что бы то ни стало достать либретто оперы “Jeanne d'Arо”, дававшейся пять лет тому назад в Париже. Музыка этой оперы, как оказывается, ненапечатана, но я почти уверен, что либретто напечатано и его можно достать. Если же и оно в продаже не имеется, то я достану себе копию с либретто, которое, как мне помнится из газетных отзывов, -было превосходно составлено. Пока у меня не будет в руках этого либретто, я не могу вполне предаться своей работе. У меня покамест есть только драма Шиллера в переводе Жуковского. Очевидно, оперный текст не может быть основан строго по сценариуму Шиллера. В нем слишком много лиц, слишком много второстепенных эпизодов. Требуется переделка, а не только сокращение, поэтому мне и хочется знать, как поступил француз, всегда одаренный чутьем сцены. Кроме того, я хочу порыться в каталогах и достать целую маленькую библиотеку по части Jeanne d'Arc. Например, есть у Шиллера одна сцена, где Иоанна вступает в борьбу с Лионелем. Мне же, по некоторым соображениям, хотелось бы, чтобы вместо Лионеля тут был Монгомери. Можно ли это? Исторические ли эти лица? Чтобы все это узнать, нужно прочесть две-три книги. А покамест я взял прямо из Жуковского одну сцену, которая, во всяком случае, у меня должна быть, хотя бы я ее и не нашел у Mermet. Это именно та сцена, где король, архиепископы и рыцари признают в Иоанне посланницу свыше.

Итак, вот почему я все-таки съезжу в Париж, а потом с большим удовольствием готов ехать в Clarens, хорошенько там поработать, а после того, к февралю, приехать в Париж, который, разумеется, вдвое будет милее, роднее и приятнее для меня, потому что Вы там будете. Наконец, Вы этого желаете, и этого вполне достаточно, чтоб я желал искренно того же самого. После обеда вчера я ходил в город и был в телеграфном бюро, из коего послал поздравительную депешу Рубинштейну. Это ему доставит большое удовольствие, а мне так бы хотелось его, бедного, всячески утешить. Вообще с той минуты, как я вышел из-под его несколько тяжеловесной ферулы, я стал относиться к нему с гораздо большей симпатией. Кроме того, мне бесконечно жаль его, ибо я знаю, что он имеет слабость жестоко страдать от газетных ругательств.

Я только что из Сasсine, где была огромная масса щегольских экипажей с франтами и франтихами. Американец с двенадцатью лошадьми не катался. Кстати, я имел невежество не отвечать ни разу на Ваш вопрос, знаю ли я его. Знаю, и в прошлом году не только его много раз видел то с швстью то с восьмью, то с десятью и т. д. лошадьми, но в наше пребывание случилось с ним трагическое происшествие, едва не стоившее ему жизни. Около Duоmо он свалился и расшиб себе голову. После того он долго был болен. Какой странный маньяк!

Не бойтесь, дорогой друг, что опера помешает нашей сюите. Никоим образом. Я был бы не покоен и не мог бы как следует заняться оперой, если б не окончил сначала сюиты. Но мне очень досадно, что она запоздала.

Тысячу благодарностей за папиросы. Из них бостанжогловские мне нравятся больше всего. Но теперь мне больше никаких не нужно, ибо запас еще есть, а там придут и заказанные Анатолием. Какая Вы бесконечно добрая! Спасибо Вам, дорогая моя.

Ваш П.Чайковский.

256. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

7 декабря 1878 г.

8 часов утра.

Villa Oppenheim.

Мой милый, безгранично любимый друг! Не знаю, как и выразить Вам мою радость и благодарность за то, что вы опять готовы изменить ваш проект для меня, но только меня уже начинает мучить совесть, я думаю, не слишком ли уже я злоупотребляю вашего готовностью всегда сделать мне добро. Написала вам свое желание без всякой надежды на его исполнение с вашей стороны, и вдруг вы опять готовы меня баловать, но мне так совестно, что, несмотря на то, что мне этого ужасно хочется, я прошу вас, мой милый, добрый друг, если вам будет хоть немножко неудобно, нe приезжайте в Париж к февралю. К тому, я очень боюсь вот чего: я за исполнение своих проектов никогда не могу поручиться, и я боюсь доставить Вам какое-нибудь расстройство и неудобство, если Вы не поживете теперь в Париже, а мне нельзя будет приехать к февралю. Поэтому еще раз прошу Вас, мой бесценный друг, сделайте так, чтобы для Вас не произошло никакого неудобства.

Посылаю Вам, милый друг мой, ту книжку “Отечественных записок”, которая уже была у Вас, но где Вы, вероятно, не прочли рассказы Додэ; но это так хорошо, такие прелестные эскизы, полные поэзии, живости, типичной верности, что их стоит прочесть. Между ними заметьте, друг мой, “Старички”, - ну, это такое представление, которое прямо просится под кисть художника как жанровая картинка.

Я вчера хотела, но потом забыла поздравить Вас с именинами нашего общего друга Ник[олая] Григ[орьевича]. Мне его также очень жаль, и если бы я могла, то готова была бы много сделать, чтобы удержать его в Москве в Музыкальном обществе и в консерватории. А знаете, друг мой, я думаю, он теперь скажет, что и Вас я погубила, потому что он, конечно, знает Ваш адрес и от моего брата легко может узнать и мой, и, сопоставляя их, он со своею подозрительностью придет к гениальному открытию, что это я Вас подстрекнула бросить консерваторию и что я Вас гублю. Я также часто бываю в своем роде козлом отпущения, но все-таки Ник[олая] Григ[орьевича] в известной его деятельности я очень люблю и очень почитаю, а это все недостатки, хотя нельзя сказать - мелкие, но все же свойственные человеческой натуре вообще и при крупных заслугах, какие он имеет, вполне извиняемые.

Теперь я, дорогой мой, денька два не буду Вам писать и прошу Вас сделать то же самое, иначе мне было бы совестно получать Ваши письма. А не буду я писать потому, что это время я так много получала писем и до того много писала сама, что у меня в глазах точно песок насыпан, и необходимо дать им отдохнуть.

Вчера, когда Вы были в Cascine, я наслаждалась Вашею музыкою. Мои дочери под мой аккомпанемент пели Ваш дуэт из “Евгения Онегина”: “Слыхали ль Вы”. Что за прелесть этот дуэт, сколько в нем нежной грации, мечтательности, - восхитительно! Потом пели следующие Ваши романсы:

“О, спой же ту песню!”, Мазурку на слова Мицкевича, Молитву на слова Толстого (это до того хорошо, что я не могу слушать, не ощущая дрожь по всему телу) и “Вечер”. Вы приводите в восторг с различными ощущениями. Да, еще пели одну из арий Натальи в “Опричнике”, от которой я также с ума схожу.

Сегодня я замышляю съездить в Boboli, если погода не разрушит этого намерения; а начало дня некрасиво. Напишите мне, дорогой мой, до какого времени приблизительно Вы предполагаете пробыть здесь. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

257. Чайковский - Мекк

1878 г. декабря 7 - 8 (?). Флоренция.

Друг мой! Я в совершенном восторге от присланной Вами книги. Мне не только в высшей степени интересно, но и в высшей степени полезно будет просмотреть эту чудную книгу. Если позволите, я продержу ее до Вашего отъезда. Не знаю, как и благодарить Вас! Я сегодня целый день писал и очень доволен собой.

Ваш П. Чайковский.

Сейчас принимаюсь за чтение.

258. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

8/20 декабря 1878 г.

Villa Bonciani.

Милый друг мой! В последние дни д. по горло погрузился в свою работу, до того, что не замечаю, как время идет. Я в отличном настроении, и дело идет как по маслу, Завтра у меня будет вполне готова целая большая и капитальная по значению в ряду других сцена. Засим я остановлюсь и буду ждать нашу сюиту, а также читать чудную книгу, присланную Вами. Впрочем, оговорюсь: она чудная как издание, написана же она •хотя и хорошо, но слишком очевидным намерением уверить читателя, что Иоанна и в самом деле водилась с архангелами, ангелами и святыми. Итак, хотя книга Wallon историческая, но с легким оттенком Четьи-Минеи. Тем не менее, я пожираю ее. В конце разбираются все литературные и музыкальные обработки сюжета, причем Шиллеру достается, a M-r Mermet (очень посредственный талант) осыпается похвалами. Тут же приложены два отрывка из его оперы, очень плохо ее рекомендующие. Особенно хор ангелов донельзя плох.

Я прочел с большим удовольствием рассказы Додэ, а также некоторые другие статьи последнего номера “Отечественных записок”. Но все это стирается перед захватывающим интересом писем Екатерины, за которые я чрезвычайно благодарен Вам. Нельзя не удивляться гениальному чутью женщины, которая сумела предсказать Наполеона и вообще так верно отзываться о характере французов, вполне сказавшемся гораздо позже. Как жаль, что письма эти, вероятно, не были в виду у Tain'а, когда он писал свою “Les origines de la revolution”, иначе он не преминул бы отдать справедливость современнице революции, которая своим громадным умом дошла до исторического взгляда на пережитый ее временем факт. Непостижимо также, как она успевала управлять своим царством, входя во всякую мелочь, воспитывать внуков, писать для них руководства, составлять наказы и инструкции и в то же время болтать с Гриммом, Вольтером, m-me Geoffrin и множеством других лиц. Я страстный поклонник этой необычайной женщины.

Вы спрашиваете, милый друг, сколько я здесь останусь. Я бы хотел уехать днем позже Вас. Мне хочется посмотреть виллу Oppenheim, после чего уже ничто меня не будет привлекать к Флоренции, ибо мне грустно будет думать, что Вас уже нет в моей близости.

Какой сегодня был странный день! В комнатах было холоднее, чем на воздухе. По временам веяло каким-то раскаленным ветром, так что не хватало воздуха для дыхания. Тем не менее, я был в городе, как и вчера, пешком туда и обратно. Это хорошая прогулка. В город я иду по Via Romana, а назад через San Miniatо.

Пишу Вам это письмо потому, что как-то непривычно мне проводить здесь дни, не сообщаясь с Вами. Но Вы меня огорчите и обидите, если ответите. Ведь у меня глаза здоровые, и для меня писать Вам - отдых. Ради бога, берегите свои глаза и отдохните хорошенько, милый мой друг. Я буду вполне доволен, если дня через два получу от Вас записочку. Будьте здоровы, милый друг.

Ваш П. Чайковский.

259. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

10 декабря 1878 г.

8 часов утра.

Как я давно не писала Вам, мой милый, бесценный друг! И сегодня могу написать только несколько слов, потому что у меня столько хлопот перед отъездом, а тут еще мне делает неприятности здешний дворник своими нелепыми, невозможными требованиями, - хочет, чтобы я ему на даче все вещи, как то: кровати, комоды разные, переставленные так, как мне этого требовалось, были поставлены на свои места, а также посуда и проч. и проч., и чтобы дача была вся вычищена и т. п., одним словом, не знает, что бы придумать позамысловатее одно другого, чтобы побольше стянуть с меня. От этого у меня сегодня даже голова болит. Но не стоит об этом говорить.

Как я рада, дорогой мой, что у Вас так успешно идет новая работа, а какова она будет, уж это я знаю сама. Пожалуйста, милый друг мой, оставьте совсем у себя книгу, которую я Вам послала, она мне не нужна.

Я не помню, писала ли я Вам, что я уезжаю в четверг. Имея такие неприятности от здешнего дворника, я не хочу его просить, чтобы он после нашего отъезда пустил Вас в дом, друг мой, поэтому если Вы захотите посмотреть виллу, то придите как претендент нанять ее, тогда он Вам все покажет.

Как жаль, что тепло ушло; как мне было хорошо в этом теплом воздухе. Вообразите, что третьего дня вечером было 14° тепла, - ведь это наслаждение. Это потому, что дул сирокко, или, как итальянцы его называют, широкко; они говорят, что этот ветер всегда приносит тепло и дождь. Первое понятно, потому что идет из Африки, а второе - очень жаль.

Очень рада, друг мой, что Вам доставляет удовольствие переписка Екатерины; мне также очень нравится эта женщина. Сегодня предполагаю съездить в Boboli, а потом в Cascine. Что сюита не пришла еще? Теперь напишу Вам последнее письмо здесь перед самым отъездом, т. е, в среду или в четверг. Как мне грустно расставаться с Вами, мой дорогой. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

260. Чайковский - Мекк

Воскресенье утром.

1878 г. декабря 10. Флоренция.

Villa Bonciani.

Представьте, милый друг мой, что моя героиня, т. е. Иоанна д'Арк, виновница того, что вчера я себя чувствовал в ненормально возбужденном состоянии и провел скверную ночь. Во-первых, я был в каком-то настроении подавленности перед громадностью задачи. Во-вторых, несмотря на то, что я с большим успехом окончил начатую сцену, на душе у меня было непокойно. Это со мной всегда бывает, когда мне предстоит большая и увлекательная работа. Очень трудно объяснить это состояние. Хочется поскорее-поскорее писать и писать. Мысли приливают к голове так, что там уж им места нет, приходишь в отчаяние перед человеческой немощью своей, с тоской думаешь о долгих днях, неделях, и месяцах, которые нужны, чтобы все это сделать, обдумать, написать. Так хотелось бы вот тут, сейчас же, одним взмахом пера окончить все разом! Наконец, вечером в этом возбужденном состоянии я принялся за чтение Вашей книги, и, когда дошол до последних дней Иоанны, ее мучений, казни и предшествовавшей ей abjuration [отречения], где силы ей изменили и она признала себя колдуньей, мне до того в лице ее стало жалко и больно за все человечество, что я почувствовал себя совершенно уничтоженным. О сне и думать было нечего. Под утро я выпил стакан вина, и это мне помогло: я заснул и встал сегодня с головною болью, но здоровый. Простите за сообщение этих подробностей, но я ощущаю потребность высказаться перед Вами. Недаром артисты называют свои произведения детьми своими. Смешанное ощущение острой муки, испытываемое при этом, и наслаждения в самом деле может сравниться с муками деторождения, среди которых и страдают и в то же время радостно ожидают свое дитя.

Сегодня день чудный, и я намерен посвятить его исключительно гулянью, чтобы отдохнуть и набраться сил. Нельзя жаловаться на здешнюю зиму. После двух-трех дурных дней она всегда дает в награду такие дни, как сегодня.

Возвращаюсь к книге Wallon. Теперь, прочитавши ее всю, я должен Вам сказать откровенно, что это вещь очень слабая, если исключить превосходное, роскошное издание и бездну интересных facsimile. Вместо того, чтобы постараться объяснить нам все величие факта, героинею которого является девятнадцатилетняя девушка, естественным образом, г. Wallon тщится доказать, что Иоанна в самом деле ежедневно разговаривала с архангелом Михаилом и другими небесными силами и что она говорила и поступала под наитием святого духа. Но тогда отчего же эта могущественная протекция не извлекла ее из когтей инквизиции? В начале процесса Иоанна постоянно говорила, что эти защитники освободят ее из тюрьмы, и даже назначала сроки. Ничего этого не сбылось, и г. Wallon решительно не дает нам объяснения, почему за все ее великие дела архангел Михаил и другие ниспослали ей в награду тюрьму и костер.

Письмо это пишется опять-таки не для того, чтобы вызвать письмо от Вас, мой дорогой и милый друг. Буду терпеливо ожидать, пока Вы хорошенько дадите отдохнуть глазам своим. Будьте здоровы!

Ваш П. Чайковский.

261. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

11/23 декабря 1878 г.

Villa Bonoiani.

Вы не поверите, друг мой, до чего меня злит и возмущает притеснение, причиняемое Вам цербером г. Оппенгейма. Мне досадно, что эта глупая история омрачит Ваши воспоминания о здешней жизни. Случаи, подобные этому, всегда заставляют живо почувствовать себя чужим на чужбине, среди людей, которых как ни ласкай, а они все-таки смотрят на тебя как на пришельца, с которого чем больше сдерешь, тем лучше. Извините, что я навязываюсь Вам с советами, но мне кажется, что самое лучшее нанять туземных людей, исполнить его требование буквально и засим уехать, лишив его той щедрой награды, которую Вы не преминули бы дать этому негодяю, если б он был внимательнее к Вам.

Я очень приятно провел чудный вчерашний день. Утром был на мессе в Santa Croce (что за прелесть этот храм!), а после завтрака ездил в Bellosguardo и в Cascine, где очень долго гулял сначала по далеким аллеям по направлению к памятнику индийского раджи, а потом там, где катается бомонд; это довольно весело. Особенно приятно наблюдать за выражениями лиц катающихся, которые как бы совершают какое-то великое священнодействие, держат себя важно, чинно и стараются показать, что совершенно равнодушны к своей роскоши.

Юргенсон прислал мне обещанные ноты, а я их препровождаю к Вам. Позвольте мне, милый друг, возвратить Вам книгу о Jeanne d'Arc. Я чрезвычайно благодарен Вам за этот подарок, но все-таки я попрошу Вас держать эту книгу у себя и по возможности в Браилове, где мне очень приятно будет встречаться с ней. Книга эта составит украшение для браиловской гостиной, а мне, странствующему номаду, не подобает обладать такою прелестью. Если я когда-нибудь прочно оснуюсь где-нибудь, в Москве или где бы то ни было, то тогда попрошу ее у Вас. Впрочем, если Вам неудобно ее возить с собой, то тогда, если хотите, я с удовольствием возьмусь довезти ее до России и Браилова. На всякий случай посылаю ее Вам и повторяю еще раз, что с величайшим удовольствием принимаю чудный подарок. Я еду в пятницу вечером.

Будьте здоровы, мой дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

262. Чайковский - Мекк

Флоренция,

12/24 декабря 1878 г.

Вторник.

Villa Bonciani.

Я опять начинаю беспокоиться и сердиться по случаю несчастной моей рукописи. Брат Анатолий в прошлый понедельник телеграфировал, что она выслана. Сегодня девятый день, а ее все нет! А между тем сколько часов проходит даром! Ужасно досадно.

Сегодня ровно три недели моему пребыванию в Villa Bonciani. Быстро пролетело время. Дни, проведенные здесь, останутся навсегда в моей памяти светлым воспоминанием. Я был здесь счастлив, покоен, на душе было светло и тепло и близость от моего лучшего милого друга сообщала всему окружающему какую-то особую прелесть. Хотя вследствие задержек с моей бедной рукописью я и не привел в исполнение своего плана уехать отсюда с готовою вполне сюитой, но зато я начал оперу и написал одну из капитальнейших сцен. Таким образом, я все-таки не праздно провел все это время и уеду не только с чудными воспоминаниями о своем милом уголке, но и со спокойною совестью.

Обратили ли Вы, друг мой, внимание на то, что в числе шести романсов моих один есть не что иное, как мелодия, присланная мною Вам в прошлом году в письме из Швейцарии, только слегка переделанная мной и принявшая форму вокального номера для комнаты и концерта. Музыку на “Любовь мертвеца” я написал вследствие того, что Вы однажды упоминали про это стихотворение в одном из писем Ваших. Романс этот я написал здесь, во Флоренции.

В ту минуту, как я пишу Вам, небо разъяснилось, и я хочу воспользоваться этим для прогулки.

После обеда.

Сейчас получил Ваше письмо, мой дорогой друг. Пожалуйста, не бойтесь критиковать “Любовь мертвеца”, и когда Вы в близком будущем проиграете его, то скажите откровенно Ваше мнение. Неужели я могу иметь претензию писать всегда удачные вещи? Вы совершенно правы, говоря, что текст до того силен, что вряд ли музыка может достигнуть этой высоты, но я все-таки дерзнул. Простите.

Меня очень смущает, друг мой, что среди Ваших личных хлопот Вы еще берете на себя заботы обо мне. Что я Вам безгранично благодарен за все это, и говорить нечего. Но не сложите ли Вы на меня часть Ваших хлопот? Не нужно ли мне самому сходить к г. Bonciani и т. д.? Ради бога, не прибавляйте себе из-за меня утомления.

В следующем письме Вашем потрудитесь сказать мне, куда адресовать к Вам письма, т. е. в какой отель.

Я порывался писать Вам и вчера и сегодня утром, но боялся вызвать Вас на ответ и отвлечь от Ваших хлопот. До свиданья, дорогой друг. Спасибо за книгу.

Ваш П. Чайковский.

263. Мекк - Чайковскому

[Флоренции]

13/25. декабря 1878 г.

Villa Oppenheim.

Прощайте, мой милый, несравненный друг. Пишу Вам последний раз с Villa Oppenheim, из дорогого соседства Вашего. Я была бы очень счастлива, если бы еще когда-нибудь повторилось такое счастье. Благодарю Вас, дорогой мой, за все, все хорошее, доброе, что Вы мне Доставляли здесь, и всегда буду вспоминать с восторгом время, проведенное так близко От Вас и в постоянном общении с Вами. Мне грустно, больно до слез, что счастье это кончилось, но я стараюсь утешать себя мыслью, что, быть может, когда-нибудь оно повторится.

Благодарю Вас также безгранично, мой бесподобный друг, за Вашу доброту и участие к моему protege Пахульскому Вы сделали для него столько добра, сколько он никогда и ни в чем не мог бы приобрести. Я надеюсь, мой дорогой, что Вы закончите Ваше доброе дело указанием ему на будущее время чем заниматься, какой системы держаться и что преследовать исключительно. Не знаете ли Вы кого-нибудь, милый друг мой, в Вене, с кем бы он мог с пользою заниматься теориею музыки? Будьте так добры, мой драгоценный, напишите мне все это, а также и Ваше последнее мнение о его способностях. Я очень забочусь об нем, во-первых, потому, что мне это свойственно по натуре, во-вторых, потому, что страстно люблю музыку, и, в-третьих, потому, что хочу всячески перед собою опровергнуть то обвинение, что я гублю музыканта. А так как, ко всему этому, я считаю его исключительно порядочным юношею, то я и хотела бы устроить ему хорошую будущность, которая для него вся заключается, конечно, в музыке.

Благодарю Вас от души, дорогой друг мой, за участие в моих хозяйственных неприятностях, и я бы сейчас же исполнила Ваш.совет, но в том-то и беда, что это невозможно, потому что все перемещенные предметы до последнего дня моего отъезда необходимы мне на тех местах, на которых находятся теперь, так как это кровати и другие предметы спальных комнат. Но я сделала в том же роде, как Вы советовали: приказала спросить его, сколько надо заплатить за постановку вещей назад, и он назначил мне - как Вам это покажется? - шестьдесят lires! Это чтобы поставить несколько кроватей и комодов на свои места. Но, собственно, распоряжение об этом он получил от своего патрона, который написал ему, чтобы вещи были поставлены на свои места и что он не хочет истратить на это ни одного сантима, и это при том, что он взял с меня за т p и месяца по две тысячи lires в месяц, а я прожила неполных два, и сверх того насчитали мне за разбитую посуду двести lires потому что ставили за все жидовские цены, и это делают так же люди которые стоят на самом первом плане в г. Флоренции. Вы, вероятно, имеете понятие о Фензи, здешнем банкире и сенаторе, которому поклоняются и которым гордится вся Флоренция, - патриций нынешнего времени, так как настоящие вывелись. Так вот мой хозяин Оппенгейм, тоже банкир и жид, женат на дочери Фензи и от него получил в приданое нашу виллу с цербером Франческо, и я все сношения по найму имею с Фензи. Так вот какие люди делают какие дела!

Теперь, милый друг мой, позвольте мне поговорить немножко и о другом нашем хозяйстве, у Бончиани. Я думаю, что может случиться, что прибытие нашей сюиты задержит Вас здеcь дольше, чем Вы предполагаете, то именно на этот случай я попрошу Вас, дорогой мой, докончить мои счеты с Бончиани и на этот предмет я прилагаю здесь двести lires. Ему уплачено все сполна до субботы включительно, а для того чтобы Вы видели, сколько ему следует платить в день и в неделю и для того чтобы он не мог вторично от Вас потребовать уплаты за все время, я прилагаю здесь все его счета с его расписками в получении уплаты (acquittes [оплаченные]).

Теперь второе. Быть может, будучи теперь в Париже, Вам вздумается там издать нашу сюиту, то и на этот предмет я прилагаю здесь две тысячи francs французскими бумажками, если же Вы все-таки захотите издать в Москве, у Юргенсона, то их легко перевести: и французские бумажки имеют курс золота.

Но теперь еще раз до свидания, мой милый, дорогой, несравненный друг. Не забывайте всем сердцем горячо и неизменно любящего вас друга

Н. ф.-Мекк.

Адрес мой: Vienne, Hotel Metropole.

264. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

13/25 декабря 1878 г.

Villa Bonciani.

Дорогой и милый друг! Прежде всего благодарю Вас за все: и за чудесные дни, проведенные здесь и за все Ваши бесконечные заботы обо мне, и за теплое дружеское чувство, которое звучит в каждом Вашем слове. Вы - источник и моего материального и моего нравственного благосостояния, и моей благодарности Вам нет пределов.

Сначала поговорю с Вами о моих хозяйственных делах. Я внимательно просмотрел счеты Bonciani, и хотя можно было бы кое к чему придраться, например, к таким статьям, как “Voitures, bagages et fachinо” [“экипажи, багаж и носильщики”] и в особенности к calorifere [духовое отопление], который действовал крайне непоследовательно, т. е. то невероятно грел (особенно в первое время), то вовсе не приносил тепла, а между тем составил очень крупную сумму расхода, но так как уже все уплачено, то говорить об этом поздно. К тому же, в общем, я вполне доволен обстановкой, среди которой жил. Она превосходна.

Что касается присланных Вами денег на издание сюиты и на тот случай, что я здесь засижусь, то это в тысячный раз доказывает Вашу беспредельную доброту и щедрость, но я должен Вам откровенно сознаться, милый друг мой, что этих денег мне не нужно. У меня в настоящую минуту 2700 франков золотом, и этого более чем достаточно, чтобы пропутешествовать в Париж и отличнейшим, роскошнейшим образом прожить где бы то ни было до 1 февраля, т. е. до того времени, когда Вы пришлете мне обычную сумму, вполне обеспечивающую мне не только безбедное, но роскошное существование. На издание денег мне тоже не нужно, ибо я все-таки отдам сюиту Юргенсону и не только не заплачу ему ни копейки, но еще получу скромный гонорарий. На основании всего этого я надеюсь, что Вы простите мне, друг мой, что я решаюсь прислать Вам обратно сегодняшнюю сумму. Уверяю Вас, что, если б мне понадобились деньги сверх тех, которые я имею, я не задумался бы написать Вам об этом. Вообще я совсем не руководствуюсь в моих отношениях к Вам каким-нибудь ложным, условным деликатничаньем. Мне просто достаточно вполне того, что я уже имею благодаря Вам. Очень боюсь, чтобы Вы не рассердились на меня, но даю Вам честное слово, что мне не на что тратить так много денег, а в случае нужды я все равно обращусь к никогда не оскудевающей руке Вашей.

Теперь о Пахульском.

Из ближайшего ознакомления с ним я вынес то убеждение, что это молодой человек, обладающий несомненными музыкальными способностями и большим рвением к делу. У него есть та совокупность условий музыкального сочинительства, которую можно' назвать пониманием, и то смирение, которое ручается нам за его способность к совершенствованию и к труду. Но я скажу Вам прямо, что особенно выдающегося, сильного дарований признать в нем покамест я не успел. Это не такая индивидуальность, про которую с первого шага можно с уверенностью сказать, что ему стоит только работать, не лениться, и результаты будут крупные. Правда, что слабая фортепианная техника, непривычка, неуверенность всегда мешают скромному начинающему музыканту выказать свое дарование во всей своей силе. С другой стороны, большие или меньшие результаты, достигнутые зрелым музыкантом-композитором, зависят не только от силы таланта, но и от характера. Мы на каждом шагу встречаемся с тем фактом, что юноша, подающий самые блестящие надежды, не удается потому, что не хватило выдержки, характера и веры в себя. Наоборот, нередко случается, что сила вдруг скажется там, где ее не предполагали, потому что неуменье товар лицом показать мешало ей обнаружиться раньше. Следовательно, если я не могу поручиться за то, что Пахульский выйдет крупной музыкальной единицей, то никоим образом не могу также предсказать и противоположное. Учиться же ему во всяком случае необходимо, потому что только ученье укажет ему, что он может и чего не может. Вообще, милый друг мой, вся его будущность зависит от него или, лучше сказать, от его характера, и Вам решительно не следует беспокоиться и смущаться наивным обвинением, что Вы его губите.

У Н[иколая] Гр[игорьевича] в этом отношении очень рутинный взгляд, основанный на мысли высказанной Гете в одном из его стихотворений (“Wer nie sein Brot mit Tranen ass”), что для художника необходимо пройти школу лишений и нищеты. А Мейербер, а Мендельсон, а Глинка, Пушкин, Лермонтов? Не голод и холод делают художников-творцов, а внутреннее побуждение к творчеству.

Если я не ошибаюсь, характер в Пахульском есть, есть та общечеловеческая порядочность, о коей Вы упоминаете, есть музыкальный талант во всяком случае. В результате мы, во всяком случае, получим в нем отличного музыканта. Если Вы найдете возможным, то я попросил бы Вас, друг мой, взять ему на то время, что Вы проживете в Вене, учителя, который прошел бы с ним фугу и канон. Это для него необходимо. Я же, со своей стороны, дам ему письмо к Доору, который рекомендует ему учителя. Во-первых, эта будет полезно, a во-вторых, это даст ему возможность при возвращении в консерваторию выдержать экзамен того класса, в котором он бы был, если бы оставался в Москве Я укажу ему, что, по моему мнению, ему следует вообще делать.

Простите, друг мой, я Вас обманул, обещавшись Вам доставить клавираусцуг нескольких частей сюиты, но я не виноват в этом. У меня две последние готовы, но мне их отдельно не хочется посылать Вам. Нужно бы, по крайней мере, еще Andаntе, а его все нет и нет! Все это я пришлю Вам в Вену.

Благодарю Вас за билет. Непременно буду в театре. До свиданья, милый, добрый друг! Никогда не забуду нашего житья на милой Viale dei Colli. Будьте здоровы.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Адрес мой покамест: Paris, poste restante, но я попрошу Вас дождаться, пока я не напишу Вам определенного адреса.

265. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

14/26 декабря 1878 г.

Villa Bonciani.

Не могу удержаться, чтоб не написать еще хотя несколько слов Вам, милый друг мой.

Мне очень понравилась труппа Веllоti Bon. Marchi действительно прекрасная актриса. Не менее ее понравилась мне та, которая играла ее дочь. Вообще женщины хороши в этой труппе, но мужчины, за исключением комика, исполнявшего роль Дуки, показались мне все очень плохими, а главное, непрезентабельными, что составляет громадный недостаток, когда играется пьеса, в которой, кроме графов, маркизов и герцогов, ничего нет. Уверяю Вас, что мой Гектор мог бы с большим правом взять на себя роль аристократа. Пьеса до крайности слаба. Очень жаль, что мы напали как раз на такую. Мне кажется, что здесь было мало простора для такой актрисы, как Marchi. В антракте между первым и вторым действием я наслаждался - знаете кем? - Милочкой. Она так восхитительно, без умолку болтала с Вами! Должно быть, то, что она говорила Вам, было необыкновенно забавно и мило. Вы совершенно справедливо сказали про нее, что ее личико с его прелестным выражением напрашивается на поцелуи, и мысленно она получила их от меня целое множество. Я не знаю в мире ничего прелестнее, как личико милого ребенка. Только вчера я вполне хорошо рассмотрел эту маленькую особу и вполне оценил ее необычайную прелесть. При случае передайте ей, друг мой, что у нее есть большой поклонник и почитатель в моем лице.

Приехавши в Вену, Вы будете прежде всего устраиваться, потом приедут Ваши мальчики с Александром Филаретовичем, потом наступят праздники, и Вам часто придется выезжать, чтобы веселить приезжих. Все это, очевидно, будет до такой степени занимать Ваше время, что писать письма времени Вам не хватит. Поэтому, милый друг, пожалуйста, не смущайтесь моими письмами и не торопитесь отвечать на них. Ваше молчание мне будет совершенно понятно. Напишите мне из Вены, когда Вы вполне устроитесь и когда для переписки хватит свободного времени. Буду терпеливо ждать.

Тоскливая погода усугубляет мое грустное настроение, а грустно потому, что Вы уезжаете, потому, что кончается житье мое на милой вилле Bonciani, вблизи Вас, вдали от всякой суеты. Рукописи все нет, хотя обещанные объяснения Анатоля я получил. Они очень неудовлетворительны. Если и завтра она не придет, я, вероятно, останусь до субботы.

Книги возвращаю, но боюсь, что поздно и что Вам уложить их некуда. В таком случае я могу довезти их до России. Я не жду ответа. Попрошу Вас только, друг мой, решить вопрос с книгами, и если Вам их взять некуда, то Алексей принесет их назад. Будьте здоровы. Доброго пути желаю Вам, бесценный друг мой.

Ваш П. Чайковский.

266. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

15/27 декабря 1878 г.

12 1/2 часов ночи.

Villa Bonciani.

Необыкновенно грустный день! Вы не можете себе представить, дорогой, чудный друг, до чего с Вашим отъездом здесь стало невыносимо грустно. Мне так горько было озаглавить это письмо виллой Bonciani и знать, что оно уже не пойдет в Вашу виллу, а в Вену. Viale dei Colli сделалась невыразимо пуста, скучна, потому что Вас нет. Признаюсь Вам, что я даже не ожидал, чтоб до такой степени с отъездом Вашим жизнь моя здесь утратила всякий смысл, уже не говоря о прелести, а между тем я не мог сегодня уехать, чтобы поскорее переменой места и движением сбросить с себя охватившую меня грусть. Посылка все-таки не пришла. Это немало тоже способствовало к ухудшению состояния моего духа. Что мне делать? Это начинает походить на какую-то насмешку. Я решился подождать до завтра утром, и если ее опять не будет, я уеду, оставивши свой адрес Гектору и почтальону.

Погода дурная: целый день, с краткими перерывами, шел дождь. Я только что возвратился из театра. Давали очень забавную пьесу “Вebe”, перевод с французского, но опять-таки я нашел весь мужской персонал очень слабым. Они все очень пересаливали комические положения. Удовольствия было мало, и мне было грустно сидеть в театре. где еще третьего дня я Вас видел. Возвращаясь назад и проезжая мимо виллы Оппенгейма, я с невыразимой грустью посмотрел на Ваше покинутое жилище. А утром сегодня как странно было не увидеть в двенадцатом часу сначала милую собаку, всегда являвшуюся предвестницей Вашего появления, потом детей, потом, наконец, Вас самих! Пока Вы здесь были, я привык смотреть на Viale dei Colli как на нераздельную принадлежность Вашу и мою. Теперь она сделалась чужой. Я не пойду на Вашу виллу. Во-первых, все переставлено и, следовательно, утратило свою притягательную силу, во-вторых, я боюсь оппенгеймского цербера, и его сопровождение по вилле парализовало бы всякое удовольствие.

От скуки я сегодня пытался заняться - как бы Вы думали чем? - стихотворством и начал сочинять стихотворение, мысль которого уже давно сидела у меня в голове. Увы! кропать стихи для меня во сто раз труднее, чем написать самую сложную фугу! Тем не менее, я хочу непременно докончить эти стихи и пришлю их Вам. Не правда ли, дикая мысль убивать время стихокропательством? Да и вообще убивать врем я - такое непривычное и непривлекательное для меня занятие! Вы теперь в Триесте и спите. Покойной ночи Вам, дорогая моя. Я дождусь двенадцати часов утра, чтобы написать Вам, пришла ли наконец посылка. До свиданья.

П. Чайковский.

267. Чайковский - Мекк

[Флоренция]

16/28 декабря 1878 г.

Суббота.

Посылки нет! Я решаюсь уехать, в надежде, что если судьба будет ко мне благосклонна, то рукопись моя доедет, наконец, и до Парижа.

Я получил письмо от Юргенсона, в котором он сообщает мне музыкальные известия Москвы. В последнем концерте имел большой успех голландский виолончелист Гольман. 6 декабря должны были идти, в виде обычного ежегодного сюрприза, полтора действия моего “Онегин а”, но по болезни певицы, исполняющей роль Татьяны, представление отложено до сегодня, 16-го. Юргенсон слышал, что певица эта, сверх всякого ожидания, оказалась очень хороша и на репетициях приводила всех в изумление: никто не ожидал этого. Мужчины, и в особенности Ленский, плохи. Рубинштейн в разговоре с Юргенсоном отозвался об “Онегине” очень восторженно и сказал, что это лучшая моя вещь.

Погода и сегодня грустная, но это даже меня радует, так переход от итальянского климата к скверному парижскому будет менее чувствителен. Следующее письмо буду Вам писать уже из Парижа.

До свиданья, дорогой друг. Желаю Вам поскорее устроиться и дождаться Ваших мальчиков.

Ваш П. Чайковский.

268. Чайковский - Мекк

Париж,

18/30 декабря 1878 г.

Дорогой мой друг! Сегодня утром я приехал сюда. Путешествие совершилось с совершенно идеальным комфортом. Не знаю, случалось ли мне говорить Вам, что я страдаю болезнью, которую немцы называют железнодорожной лихорадкой. Уже за несколько дней до предстоящей поездки я всегда суечусь, беспокоюсь, и все это оттого, что мне ненавистно путешествие в набитом вагоне, с людьми, которые или смотрят прямо в лицо Вам или вступают в разговор. Я никогда ничего не жалею, чтобы добиться возможности ехать без посторонних. На этот раз я ехал от Флоренции до Турина в купе вдвоем с Алексеем, а от Турина до Парижа в превосходном sleeping car [спальном вагоне]. Прощание с Villa Bonciani было довольно трогательное. Гектор и другие, состоящие при ней, провожали меня с необычайною сердечностью. Уезжать из места, где хорошо жилось, всегда грустно, и у меня при отъезде на сердце было жутко. Но так как, чтобы вполне оценить счастливую эпоху жизни, нужно всегда несколько отдалиться от нее, то только теперь я вполне начинаю понимать, до какой степени неизгладимо приятные следы оставит в моей памяти этот чудесный месяц, проведенный вблизи Вас и среди такой подходящей для моего нрава обстановки. Я не могу без навертывающихся на глаза слез вспомнить о Viale dei Colli. Париж я очень люблю, но как здесь шумно, какая суета! Правда, что по случаю приближающегося Нового года и тысячи расставленных по бульварам лавчонок с etrennes [новогодними подарками] оживление на улицах удвоенное. После той тишины, в которой я жил в вилле Bonciani, меня поражают и даже несколько пугают эти несметные толпы экипажей и пешеходов. Погода весьма неблагоприятная. В Италии, недалеко за Флоренцией, поезд наш вступил в область мороза и снега до такой степени, что ночью мне едва доставало шубы. Но переехавши Модену, мы очутились среди туманной и дождливой оттепели, весьма противной и на каждом шагу приносящей мелкий дождик.

Я останусь здесь несколько дней, во всяком случае не более недели, и поеду отсюда в Сlarens, где с удовольствием проживу до 1 февраля. Итак, милый друг, адрес мой теперь будет прежний (Clarens, Villa Richelieu). Мне очень, очень любопытно узнать, как Вы доехали, как устроились, здоровы ли, и если Вы мне пришлете сюда телеграмму с весточкой о себе, то это мне доставит огромное удовольствие (Rue de la Paix, Hotel de Hollande).

Оперный спектакль сегодня очень неинтересный: дают провалившуюся оперу антипатичного для меня автора, Joncier'a, и поэтому я решился итти в какой-нибудь другой театр.

Ежеминутно думаю о Вас и вспоминаю Флоренцию. Будьте здоровы, бесценный друг.

Ваш П. Чайковский.

269. Чайковский - Мекк

Париж,

21 декабря 1878 г./2 января 1879 г.

Дорогой друг! Пишу Вам с стесненным сердцем, с тоскою и грустью на душе. Причина следующая., Передо мной опять восстал неожиданно убийственный призрак недавнего прошлого. Известная особа опять напоминает о себе. Сегодня я получил письмо от Анатолия. К нему явился какой-то таинственный господин, назвавший себя родственником известной особы. Он сообщил брату, что известная особа обратилась к адвокату и сама теперь хочет требовать развода. Он же, хотя и не облеченный доверенностью, пришел сказать брату, что, убедившись из прочитанных моих писем в моей честности, он пожелал окончить дело миром и желает узнать мои условия.

Право, можно с ума сойти от этого сумбура! То она решительно отказывается от всяких разговоров о разводе, то начинает дело и хочет заставить меня согласиться на то, что составляет самое живейшее мое желание. После краткого обдумания я написал Анатолию следующее. 1) Разговаривать об этом деле с лицом, не облеченным доверенностью, нечего, особенно когда это лицо, как пишет Анатолий, преклоняется перед добродетелями и умом известной особы. 2) На развод я согласен во всякую минуту, но переговоры об этом могу вести только с человеком, получившим ее формальную доверенность. 3) Денег никаких не дам, согласно с тем, что ей было сказано летом, т. е. ей был предложен развод и десять тысяч, а когда она отказалась, было сказано, что, в случае когда она впоследствии сама начнет дело, денег уже в моем распоряжении не будет. 4) Дело можно будет начать не тогда, когда она этого захочет, а когда я вернусь в Россию, возвращение же свое я никоим образом не могу ставить в зависимость от ее капризов. 5) Расходы на ведение дела готов принять на себя.

В сущности, следует радоваться, что известная особа наконец одумалась. Но нет никакой возможности предвидеть и знать, насколько это серьезно, не выкинет ли она какой-нибудь новой штуки. А кроме того, мне просто невыносимо тяжело опять вспомнить! От времени до времени я забываю всю эту историю, и потом, когда призрак неожиданно опять восстанет,-мне в первое время очень тяжко.

В субботу я решился ехать в Сlarens. Хотя все эти дни я веду жизнь, богатую развлечениями, но мне жизнь без дела, в. конце концов, всегда утомительна, и я бы уехал тотчас же, если б не хотелось подождать еще присылки рукописи из Флоренции, а по письмам вижу, что она должна быть там. Был три раза в театре, но музыки еще никакой не слышал. Сегодня иду в музыкальный фестиваль, где будут исполняться сочинения Deslibes, Massenet и Joncieres.

О, как я жалею в эту минуту Viale dei Colli и свой тихий уголок! До свиданья, милый-и добрый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

270. Чайковский - Мекк

Париж,

22 дэкабря 1878 г./3 января 1879 г.

Привыкши на нашей Viale dei Colli ежедневно сообщаться с Вами письменно, мне было очень скучно без известий о Вас, милый друг мой, и потому я несказанно обрадовался вчера телеграмме Вашей, но болезнь Ваша огорчает меня. Надеюсь, что в ту минуту, как я пишу это письмо, Вы уже поправились и. проводите приятные часы в обществе давно не виданных петербургских гостей Ваших. Желаю от души, чтоб Вам было хорошо во всех отношениях.

Жизнь постоянно проходит в чередовании ряда хороших и ряда дурных дней. Во Флоренции мне было удивительно хорошо. Здесь, несмотря на то, что я ежедневно в театре и нахожусь в городе, который по случаю праздников кипит весельем, мне невесело. Грозный призрак, о котором я писал Вам вчера, еще раз промелькнул передо мной. Юргенсон получил от известной особы письмо, в котором она без всякого повода наносит ему целый ряд непостижимых оскорблений. Само собою разумеется, что она получила подобающий ответ, т. е. предупрежденный мною уже прежде Юргенсон просто отвечал ей, что впредь ее письма будут посылаться ей нераспечатанными. Все это, конечно, пустяки, но я вследствие свойственной мне впечатлительности грущу, тоскую и очень мало наслаждаюсь парижской веселостью.

Вчера произошел очень комический эпизод. После обеда я отправился в Hippodrome на музыкальный фестиваль. Оказалось, что вместо “Jeudi 9 Janvier” я прочел “Jeudi 2 Janvier” и ошибся на целую неделю. Вместо музыки пришлось наслаждаться зрелищем наездников и наездниц. Впрочем, мне очень понравилось чудесное колоссальное здание гипподрома и его электрическое освещение. Освещалась ли при Вас Avenue de l'Opera электрическим светом? Я прихожу в восторг каждый раз, как прохожу мимо этой улицы. Из всех театральных представлений, на которых я присутствовал, больше всего мне понравился спектакль в “Comedie Francaise”, где давали две пьесы Мольера и “Andrоmaque” Расина. Все это было превосходно исполнено. Большое удовольствие я испытал также в “Gymnase”, где дается очень милая новая пьеса, “L'age ingrat”. Сегодня пойду в оперу. Дают “Полиeвкта” Гуно.

Погода стоит очень теплая. Вечером посетители кафе сидят на открытом воздухе. Я очень люблю после театра усесться за столиком где-нибудь в уголке и следить за снующими толпами народа. К сожалению, все эти удовольствия имеют цену, когда днем что-нибудь было сделано. Фланировать несколько дней сряду без всякого дела a la longue надоедает. Мне кажется, что я мог бы очень приятно прожить месяц или два в Париже, но занимаясь днем и вознаграждая себя вечерней прогулкой за трудовые часы. Поэтому я очень буду рад приехать сюда опять, но теперь с большим удовольствием еду в свою виллу Richelieu на берегу чудного Лемана. Я напишу еще раз Вам отсюда.

До свиданья, милый, чудный, добрый друг. Сердечно благодарю Вас за телеграмму.

Ваш П. Чайковский.

271. Мекк - Чайковскому

Вена,

24 декабря 1878 г.

Настоящий, наш сочельник.

Никто на свете не доставляет мне столько радости, столько удовольствия, как Вы, мой милый, мой дорогой друг. Мне было ужасно грустно расстаться с Вами и лишиться возможности так часто получать Ваши письма, и, приехавши в Вену, я думала уже на другой день: вот если бы я получила письмо, как бы было хорошо - но сама себя уговаривала, что невозможно же так скоро получить его, и вдруг на следующий за тем день мне подают письмо от Вас. Боже мой, как я обрадовалась. Мне показалось, что я на Villa Oppenheim, что мы не расставались, что письмо принес Алексей, что мне надо послать Вам газеты, и все, все, что было так невыразимо приятно на Viale dei Colli. Благодарю Вас еще бесконечно, безгранично, мой несравненный, хороший друг. Это было такое время, лучше которого и представить себе нельзя.

Простите мне, мой дорогой, что я только теперь пишу Вам, но мне поездка в Вену не повезла. Во-первых, в дороге было ужасно холодно. Мы также около Болоньи нашли такую зиму, как у нас в России бывает, с сугробами снега, с метелью, холодом, но только без теплых вагонов, - кладут под ноги грелки, которые, конечно, очень полезны, но за ночь выстывают, и тогда становится очень холодно. К Триесту зима все делалась легче, и в самом городе внешняя температура была очень теплая, но в комнатах 8 - 9° тепла. В Триесте мы съездили осмотреть большой пароход австрийского Lloyd'a и проехались по городу, а вечером, в половине одиннадцатого, уехали опять, взявши там уже австрийские вагоны. В том вагоне, который заняла я с дочерьми, была затоплена печка. Мне это не понравилось, потому что она была железная, но делать было нечего, и вообразите, что только что мы отъехали от станции, как наш вагон наполнился дымом и начинает что-то гореть. Можете себе представить мой испуг. Мы одни, женщины, я с дочерьми и две горничных, но мы собираем всю воду, какая у нас была, и принимаемся тушить пожар, при этом стучим зонтиками в окно другого нашего вагона, в окно к Пахульскому; тот не слышит за стуком вагона. Это были очень томительные минуты, но, к счастью, он наконец услышал, стал кричать кондуктору, что здесь пожар; тот явился с истопником, и тут же сейчас приехали в Nabresin'y, но мы до того, конечно, водою остановили пожар. Но все-таки в Nabresin'e мы перешли в другой вагон, где и улеглись спать. Но, приехавши в Вену, я почувствовала простуду, лихорадку, головную боль и проч. и уже не могла никак писать в таком состоянии. Теперь немного мне лучше, хотя все еще голова так дурна, что Вы увидите это из первого листка, мой милый друг, который я взяла не тою стороною, за что прошу еще меня извинить. Вчера приехали мои мальчики в пять часов утра, потому что их поезд из Петербурга также опоздал без всякой причины, и они должны были ночевать в Варшаве. Я очень рада их приезду. Вчера уже принялись готовить все для елки, и сегодня она должна состояться, при общем нетерпении всей моей публики. Помещение я нашла здесь для себя вполне приготовленным и очень мило устроенным моим здешним большим приятелем, директором Hotel Metropole. Он очень светский, изящный и любезный джентльмен, говорит со мною не иначе, как на Excellence [“ваше превосходительство”], так что Милочка, увидав его на станции, куда он приехал меня встретить, указывает мне: “Maman, voila Excellence” [“Мама, вот ваше превосходительство”]. Так что я должна была ей сделать внушение, что он может обидеться за это. Так вот этот милый человек приготовил мне двадцать комнат в один ряд и устроил мое отделение очень мило и берет с меня очень умеренно, а именно за помещение две тысячи florins в месяц и за еду, т. е. обед и завтрак, по четыре гульдена в день с особы. Чай, кофе, освещение и дрова я имею на свой счет. Я очень довольна своим устройством здесь, но скучно только то, что я не могу выходить из комнаты, но это, бог даст, скоро пройдет.

Как мне жаль Вас, мой дорогой, бедный друг, что Вас опять тревожат старые раны, но только мне кажется очень хорошим симптомом то, что она заговаривает теперь о разводе, - быть может, это и приведет к нему. Дай-то бог. Мне тогда станет спокойнее на душе, когда я буду знать Вас вполне свободным, а в теперешнем положении она, конечно, не будет Вам давать покоя. Я думаю, что мне не надо повторять Вам, мой дорогой, что если для этого нужны будут средства, то, конечно, мои к Вашим услугам, а я только напомню Вам Ваше недавнее обещание, мой бесценный, в случае надобности в них всегда обращаться ко мне. Прошу Вас только, милый друг мой, не огорчаться никакими ее выходками: ведь она сама не ведает, что творит. Надо уж на нее рукой махнуть и стараться только от нее безвозвратно отделаться.

Сейчас мне подали еще Ваше письмо. Благодарю Вас глубоко и горячо, мой безгранично любимый друг. Мне очень жаль, что Вам испорчено все пребывание в Париже, но, быть может, это вознаградится в феврале. Я также очень люблю Париж, хотя в прошлый раз во время выставки я осталась им очень недовольна; но все-таки вообще он мне нравится. Освещение Яблочкова меня также очень восхищает и возбудило во мне желание устроить его у себя в доме в Москве. Avenue de l'Opera освещалась этим светом и при мне, и у нас в Hotel du Louvre двор также освещался электричеством. Это восхитительный свет, и как дешево такое освещение.

Чуть было не забыла сказать Вам, мой дорогой друг, о нашем общем воспитаннике, Пахульском. Он передал Доору Ваше письмо, которое он принял очень любезно, но относительно занятий Пахульского он так напугал его, что тот не решается приступить к ним, а дает мне слово, что он каждый день усердно будет занииаться сам фугою. Я не настаиваю сама, чтобы он непременно с кем-нибудь здесь занимался, потому что понимаю, что пройти такой ряд испытаний тяжело, да и слишком шумно все это выйдет, а я не хотела бы гневить Ник[олая] Григ[орьевича]. Но вот в чем дело. Доор начал с того, что спросил его, говорит ли он по-немецки, и на отрицательный ответ сказал, что он очень трудно найдет преподавателя, который бы говорил по-французски. Потом заметил, что он удивляется, как Пахульский хочет изучить фугу в один месяц, тогда как он изучал ее в полтора года (хотя я не знаю, кто ему сказал, что он хочет изучить в один месяц; он хотел учиться один месяц в Вене). Наконец, после многих затруднений он сказал ему, чтобы он явился к нему в консерваторию, где он переспросит разных профессоров, кто говорит по-французски и кто может взяться учить, и покажет им Пахульского, и тогда, быть может, что-нибудь устроится. Все это весьма любезно, но слишком тяжело для всякого застенчивого человека. Я сама очень дика с людьми и понимаю всю невозможность вынести такую пытку, когда тебя будут показывать, как дикого зверя. Между прочим, Доор также заметил, помянув о Вас, что как странно, что все замечательные люди уходят из Московской консерватории, что вот он ушел, Лауб также и теперь Вы. При этом Пахулъский ему напомнил, что Лауб ушел совсем со света. Вообще изо всего рассказа об этом визите и разговоре, который продолжался не долее десяти минут, стоя, я вынесла понятие, что г. Доор - человек своей среды, и понимаю, что на того, кто имел благо целый месяц пользоваться Вашею деликатностью, Вашею снисходительностью и добротою, такая личность должна была произвести самое тяжелое впечатление. Поэтому дальше это и не пойдет, а я сказала ему, чтобы послал человека сказать г. Доору, что он извиняется, что не может явиться в консерваторию.

До свидания, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем глубоко и горячо любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

Поздравляю Вас с наступающим праздником. Дай бог Вам провести его в полном здоровье, спокойствии и удовольствии. Около Вас по соседству, в Nancy, живет моя старшая дочь Иолшина.

272. Чайковский - Мекк

Париж,

24 декабря 1878 г./5 января 1879 г.

Дорогой друг! Как-то Ваше здоровье? Поправились ли Вы? Утешаю себя утвердительным ответом и сокрушаюсь, что тысячи верст препятствуют мне иметь о Вас ежедневные сведения. Я повеселел и перестал трагически относиться к известному Вам казусу. Да и нечего много обдумывать это дело теперь. А по возвращении в Россию посмотрим, что делать, Если окажется, что есть шансы повести дело на этот раз серьезно, если я увижу, что известная особа поняла наконец, что развод утверждается консисторией, а консистория имеет свои порядки и формальности, которым нужно подчиниться, то приступлю к скучней, но весьма желанной процедуре. Если же это такая же комедия, как в прошлом году, то на этот раз не позволю водить себя за нос и уеду в деревню, не дожидаясь, пока опять мне не будет предложено обратиться к людям, как это было в прошлом году.

Я теперь уже почти уверен, что рукопись сюиты пропала,. и начинаю свыкаться с этой мыслью. Слабый луч надежды еще остался, и я буду неимоверно счастлив, если она осуществится, но гораздо более вероятия, что рукопись пропала. Во Флоренции я сделал все, что нужно, чтобы в случае ее прибытия ее мне сюда переслали, и нет никакого сомнения, что если сна пропала, то между Петербургом и Флоренцией,. а не между Флоренцией и Парижем. Я имею положительные сведения, что она была выслана по почте 4 декабря. Я уехал из Флоренции 16-го, и, следовательно, сна имела время застать меня там. Если случилась какая-нибудь непостижимая для меня задержка, но рукопись цела, то она дойдет до меня, даже если б пришлось и из Парижа уехать не дождавшись ее. Здесь я приму меры, чтоб ее переслали мне в Сlarens.

В случае пропажи я решился заняться теперь оперой, так как мне невыразимо трудно было бы сейчас же приняться за пересочинение. Впоследствии же, когда пройдут всякие следы огорчения, причиненного пропажей, я в состоянии буду пересочинить утраченное три части, так как темы помню хорошо. Ето, во всяком случае, очень, очень грустно, потому что труд пересочинения очень тягостен.

Слышал я “Polyeucte” Гуно. Я знал по газетным отзывам,. что опера неудачна, скучна, но действительность далеко превзошла мои ожидания. Нельзя себя представить ничего более плоского, бездарного, жалкого, как эта музыка. Даже мастерства никакого нет, точно ее будто написал неопытный и бесталанный новичок. Вообще художественная организация Гуно есть для меня загадка. Невозможно отрицать, что “Фауст” написан если не гениально, то с необычайным мастерством и не без значительной самобытности. Все, что написано им прежде-и после “Фауста”, слабо, бездарно. Ничего подобного история музыки не представляет. Исполнение же и постановка “Полиевкта” выше всякой похвалы. Имеете ли вы понятие о баритоне Lassalle? Это самый чудный баритонный голос из всех когда-либо мною слышанных.

В этом отношении, т. е. по части оперы, Вена далеко все-таки превосходит Париж, начиная с репертуара. Здесь он мало интересен. В течение всей этой недели даются поочередно провалившаяся опера композитора Joncier'a (очень несимпатичного, того, который написал “Дмитрия Самозванца”) и “Полиевкта”. С каким бы удовольствием я послушал одну из старых опер парижского репертуара: “Гугеноты”, “Жидовку”, “Пророка”! Как нарочно их-то и не дают.

Вчера я очень наслаждался в “Comedie Francaisе”. Давали недурную драму Дюма “Le fils naturel”. Но что за чудные исполнители!!!

До свиданья, мой милый, чудный друг. Ради бога, будьте здоровы.

Ваш П. Чайковский.

273. Чайковский - Мекк

Париж,

26 декабря 1878 г./7 января 1879 г.

Я все еще в Париже, дорогой друг мой, и причиною столь долгому пребыванию моему вовсе не прелести Парижа, которые вследствие праздной жизни начинают сильно надоедать мне, а все та же злополучная рукопись. Я получил известке, что петербургский Юргенсон, узнав от брата о неполучении рукописи, сделал справку, по которой оказалось, что посылка отправлена во-время. Возгоревшись новой надеждой, я написал во Флоренцию к Hettore письмо, прося его сходить на почту и узнать, не находится ли посылка там. Хотя я, уезжая, поручил ему хлопоты по этому делу, но счел нелишним напомнить о себе. Ответа его жду завтра, и, во всяком случае, не позже четверга вечером буду уже в Clarens, где, вероятно, меня ожидает дорогое письмо Ваше. Как давно я не видел милого мне почерка, и как мне непривычно столь долго быть без известий о Вас!

Здесь после оттепели наступили морозы, и в комнате ужасно холодно; если б в эту минуту я не сидел у камина, то рука едва ли была бы в состоянии двигаться. Зато на улице ходить чрезвычайно приятно. Небо чисто, солнце светит ярко, асфальт сух, и не приходится, как в первое время, ступать ежеминутно в лужи грязи. Невозможно не восхищаться красивостью праздничного Парижа. Я в совершенном восторге от электрического освещения: в нем есть что-то фантастически-прелестное. Но эта суета, когда ведешь такую уличную и праздную жизнь, a la longue утомительна.

Я, как всегда, был очень несчастлив на музыку. В опере даются все вещи плохие. У Pasdeloup исполнялась оратория какого-то юноши-француза, мало интересная. Фестиваль состоится уже после моего отъезда. С тех пор как я Вам писал, я был два раза в театре и оба раза в Comedie Francaise”. Видел “Le fils naturel” Дюма и “Les Fourchambault” Ожье. Исполнение той и другой пьесы было в полном смысле превосходное, но комедия Ожье далеко не так хороша, как о ней писали в свое время в газетах, и только безгранично тонкое и художественное исполнение спасает ее от неуспеха. Давно мне не приходилось так много бывать в театре, как в эту неделю, и, несмотря на всю мою страсть к этого рода развлечениям, я устал и вчера не пошел никуда.

Запас нужных мне материалов для “Jeanne d'Arc” готов. Я очень рад, что приобрел книгу Michelet. Она даст мне немало полезных сведений. Что касается оперы Mermet, то, в общем, я нашел сценариум этой оперы очень плохим, но есть две-три эффектные сцены, которыми я, может быть, воспользуюсь. В конце концов я пришел к заключению, что трагедия Шиллера хотя и не согласна с историческою правдой, но превосходит все другие художественные изображения Иоанны глубиной психологической правды. Следующее письмо уже буду писать вам из Сlarens, милый друг мой. Как бы мне хотелось поскорее узнать то, что Вы здоровы!

До свиданья!

Безгранично преданный П. Чайковский.

274. Чайковский - Мекк

Дижон,

29 декабря 1878 г./10 января 1879 г.

Дорогой, милый друг!

Вы, вероятно, очень удивитесь, что я пишу Вам из Дижона. Вот как это случилось. Вчера вечером я выехал из Парижа. Так как я сидел в купе вдвоем с Алексеем, то очень скоро заснул и, когда проснулся, то было уже утро, и мы стояли на месте около какой-то маленькой станции. Холод был ужасный, и окна так замерзли, что сквозь стекла ничего не было видно. Отворив окно, я с изумлением увидел, что горы и поля покрыты густым слоем снега. Оказалось, что мы стояли тут уже с четырех часов утра, и стояние это продолжалось до часа пополудни. Так как около поезда не было ни единого кондуктора, то никто не мог объяснить нам, в чем дело. Побуждаемый голодом и холодом, я, подобно нескольким другим пассажирам, отправился по направлению к городку, лежащему около станции, и здесь в первом попавшемся кабачке мы нашли кондуктора, машиниста и кочегара, от которых мы узнали, что вследствие сильнейшей метели и снежных заносов все поезда ждут расчистки пути. В кабачке этом мы позавтракали хлебом и вином. Во втором часу раздался звонок. Мы все побежали к поезду, утопая в снегу, и тронулись скоро в путь. Через час мы доехали до Дижона. Так как здесь на станции никто ничего нам не сказал, то мы продолжали сидеть в вагоне, трясясь от невыносимого холода. Через несколько времени поезд двинулся и, проманеврировавши минут пять, остановился где-то среди массы других пассажирских и товарных вагонов. Тут мы простояли ровно три часа. Начало темнеть, и холод сделался невыносимым. Я вышел из вагона, чтобы узнать что-нибудь про нашу участь. Тут только я с изумлением увидел, что все вагоны пусты. Оказалось, что наш вагон, который при обычном движении прицепляется в Дижоне к новому поезду, был совершенно забыт. Тогда я решился, увязая по колена в снегу, добраться до вокзала, и только тут начальник станции объяснил мне, что все поезда прекращены и что совершенно неизвестно, когда возобновится движение. Беспорядок на станции страшный; никто ничего не понимает. Уже двадцать лет не было у них ничего подобного.

Осталось одно: отправиться в гостиницу и ждать. Так мы и сделали. По крайней мере, я сыт и не мерзну. Придется завтра купить белья, так как все вещи в багаже. Говорят, что мы можем просидеть здесь несколько дней.

До свиданья, милый друг. Когда-то я доберусь до места и получу Ваши письма!

Ваш П. Чайковский.

275. Чайковский - Мекк

Clarens,

30 декабря 1878 г. /11 января 1879 г.

Наконец-то я попал в Clarens, мой милый друг. После моего письма к Вам из Дижона я оставался там еще целые сутки в ожидании поезда, очень страдая от мороза. Наконец вчера ночью, в два часа, поезд двинулся по направлению к Швейцарии. Мы благополучно перевалили через Юpу, и сегодня в двенадцать часов я был уже в вилле Pишeлье. Бедная моя хозяйка очень рада моему приезду. С ноября месяца у нее не было ни одного жильца. Мне решительно непонятно, почему она почти всегда лишена гостей. Дом устроен с комфортабельностью, очень близкой к роскоши, кормит она превосходно, прислуга необыкновенно милая, ну, словом, все данные для привлечения жильцов, а между тем никогда никого нет. Мне очень жаль ее, но я не могу не радоваться тому обстоятельству, что у меня нет соседей, что я обедаю один, что никого здесь не вижу, кроме хозяйки и ее прислуги. Погода здесь гораздо теплее, хотя на улицах лежит снег, и я видел много прогуливающихся на санях жителей Montreux и Clarens. Я занимаю как раз тот апартамент, в котором в прошедшем году жил брат Модест со своим Колей, и мне немножко грустно быть окруженным вещами, которые так сильно напоминают мне их обоих. Но, с другой стороны, это имеет и свою хорошую сторону. Я здесь как дома, и после шумной парижской жизни я очень рад буду отдохнуть в этой тишине. Невыразимое удовольствие доставило мне письмо Ваше, добрый, милый друг мой. Я прочел его с живейшим интересом. Очень радуюсь, что Вы хорошо устроились в Вене и довольны своим помещением. Но какова история с пожаром! Хорошо, что это было близко от станции. Что бы могло выйти, если бы Вы потеряли присутствие духа, страшно и подумать.

Благодарю Вас тысячу раз, мой милый друг, за все утешительное, что Вы говорите по поводу снова возникающего вопроса о разводе. Разумеется, что это было бы самым желанным разрешением всех затруднений. Но в том-то и дело, что при бракоразводном процессе нужно, чтобы обе стороны ведали, что творя т, а она решительно не ведает, и с ней очень страшно приступать к этому очень тяжелому по своим формальностям делу. Ведь и в прошлом году она изъявляла согласие на развод, но что же вышло, когда я, наконец, хотел начать дело? Во всяком случае, до тех пор, пока от имени ее не начнет действовать поверенный, понимающий дело, я не решусь вести серьезные разговоры.

Какой глупый этот Доор! Фуге можно выучиться не только в два месяца, но в две недели. Очень неудачно он привел себя в пример. Его полуторагодовое ученье не принесло плодов, ибо мне достоверно известно, что он и теперь не может на писать фуги. Между тем, я могу указать на многих людей, выучившихся этой хитрой науке в два-три урока.

Я совершенно одобряю решение Пахульского, ввиду всех затруднений, отложить это дело до Москвы. Пусть покамест занимается гомофонными формами и пишет как можно более сонат. Время не пройдет даром.

До свиданья, милый друг. Примите от меня по случаю Нового года пожелания самые искренние. Желаю Вам всякого счастья, мой добрый и безгранично любимый друг.

П. Чайковский.

276. Чайковский - Мекк

Clarens,

31 декабря 1878 г./12 января 1879 г.

Если не ошибаюсь, я ни в дижонском, ни во вчерашнем письме не писал Вам, дорогой мой друг, о повестке, которую я получил в Париже утром в день отъезда. Повестка эта переслана мне из Флоренции. Она не от почтамта, а от администрации железной дороги, и гласит, что на мое имя получен из России пакет, который я могу получить, явившись на железную дорогу и заплативши четыре с половиной лиры. В первую минуту я ужасно обрадовался и решил, что это рукопись. Но потом у меня явилось сомнение. Неужели Юргенсон (петербургский) мог вздумать послать мне три исписанных листка нотной бумаги не по почте, а большой скоростью? Кроме того, местность, из которой отправлена посылка, отмечена в высшей степени неразборчиво, но каракули эти более похожи на “Mosca”, чем на “Pietroburgo”. Как бы то ни было, но теперь представляется вопрос, как получить эту посылку. Не ехать же нарочно для этого во Флоренцию! Посоветовавшись с хозяином Hotel de Hollandе, я решился написать в контору товаров большой скорости во Флоренцию, прося ее переслать мне посылку сюда, в Clarens. Очень сомневаюсь, чтобы контора поспешила исполнить мою просьбу, да и бог весть, исполнит ли. Во всяком случае, я теперь уже не обольщаю себя преждевременными надеждами и решился, не дожидаясь рукописи, всецело предаться опере.

Сегодня я уже начал и написал первый хор первого действия. Сочинение этой оперы будет мне очень затруднено тем, что я не имею готового либретто и даже еще не вполне выработал план сценариума. Покамест я составил подробную программу первого действия и понемножку пишу текст, конечно, заимствуя больше всего у Жуковского, но также и в других источниках, и в особенности у Barbier, трагедия которого на сюжет “Иоанны” имеет много достоинств. Но так или иначе, а все-таки приходится самому кропать стихи, что мне дается с большим трудом. Кстати о стихах. Прилагаю при этом письме стихотворение мое, начатое во Флоренции и конченное в Париже. Дабы Вы поняли его вполне, я должен предпослать маленькое предисловие. Я, кажется, не раз писал Вам, милый друг, о моей страсти к ландышам. У брата Модеста такая же страсть к фиалкам, и мы с ним всегда спорим о преимуществе своих любимых цветов над другими. Я давно уже говорил ему, что непременно когда-нибудь в стихах воспою ландыши. Вот это-то намерение я и исполнил. Я ужасно мучительно и затруднительно корпел над каждым стихом, но в результате вышло стихотворение довольно приличное и внушающее мне большую гордость. Восторг мой перед ландышами воспет несколько преувеличенно и не вполне правдиво. Например, совершенно несправедливо, что “меня не радуют книги, театр, беседа” и т. д. Все это имеет свою цену. Но мало ли чего ни наклеплешь на себя ради стиха! Ради бога, простите, что навязываю Вам чтение моих пиитических опытов, но мне так хочется показать Вам произведение, стоившее мне такого труда и внушающее мне так много гордости!

Через два часа наступает Новый год. Поздравляю Вас, милый, добрый друг. Главное, будьте здоровы.

Ваш П. Чайковский.

1879

1. Мекк - Чайковскому

Вена,

2 января 1879 г.

1/2 9-го часа утра.

Милый, несравненный друг мой! Первый человек, которому я пишу в 1879 году, это Вы, поэтому еще раз поздравляю Вас с этим Новым годом и от глубины души желаю Вам нового счастья, свободы, здоровья и забвения всех прошлых мук! Ваша телеграмма вчера меня очень обрадовала. Я хотела сама Вам телеграфировать мое поздравление, но была почти уверена, что Вас еще нет в Clarens, и очень обрадовалась, когда увидела, что Вы наконец добрались туда и, вероятно, здоровы. Я очень боялась, чтобы Вы не простудились в этом ужасном переезде от Парижа до Dijon. Но какая зима в нынешнем году, положительно природа имеет ко мне личности. Как раз в том году, в который я для опыта решилась провести зиму за границею, порядок пошел au rebours [наоборот]; в россии тепло и нет снега, а на Западе свирепствует зима со всеми северными атрибутами: снегами, метелями, заносами железных дорог и всеми предосудительными вещами, от которых мы не внаем куда деваться и на севере. Бог с нею, эта природа, я на нее очень сердита, тем более, что в настоящее время плачу жестокую дань ее милым шалостям: как только мы покинули милую нашу Флоренцию, с ее благодатным климатом, как только я попала в снег и холод, как простудилась самым безжалостным образом. Целую неделю просидела в комнате, наконец попробовала выехать, но схватила такую ужасную боль в боку, что слегла совсем в постель. Боль эта не новое явление в моем здоровье, я подвержена ей уже года три-должно быть, это ревматизм-но в этот раз она была особенно сильна от резкого перехода от тепла к холоду. Третьего дня я встала с постели, и хотя боли еще продолжаются понемногу, но мне гораздо лучше....

В опере мы были один раз в “Фаусте”. Исполнение слабое, но я люблю здешний театр. Но как мне было скучно, что я не видела Вас внизу, мой дорогой, бесценный друг. Как я вспоминаю нашу Viale del Colli, что за роскошная жизнь была там. Она чувствовалась каждую минуту, каждую секунду, и как хорошо было это сознание такой жизни. Как я была там здорова, там все было хорошо, а здесь только то и хорошо, что мои мальчики со мной, да и это так коротко....

Получили ли Вы нашу сюиту, мой милый друг? Как я боюсь за нее. Какие известия из Петербурга? Что поделывают Анатолий и Модест Ильичи?

В каком настроении первый? Принялся ли опять за свою повесть второй? В Петербурге ли еще Александра Ильинишна? Весело ли проводит время Mademoiselle Таня? Мне очень интересно знать о всех их....

Сегодня концерт Иоахима. У меня есть билеты, и мне очень бы хотелось поехать, не знаю, как будет мое здоровье вечером. Погода сегодня теплая: один градус тепла.

Чем Вы занимаетесь теперь, Милый друг мой? Продолжаете ли оперу?

Сейчас получила Ваше письмо из Clarens. Очень рада, что Вы с удовольствием начинаете Вашу жизнь там; дай бог, чтобы и дальше Вам пожилось там хорошо, чтобы Вы отдохнули и с удовольствием принялись опять за работу.

Как бы я охотно проехалась на санях. До свидания, мой дорогой, бег-ценный мой. Будьте здоровы и не забывайте безгранично любящую Вас

Н. фон-Мекк.

Р. S. Пахульский просил передать Вам его нижайшее почтение и поздравление с Новым годом.

Милочка Вам-un baiser [поцелуй] и поручила сказать que се n'est pas mal a Vienne [что в Вене не плохо].

2. Чайковский - Мекк

Clarens,

3/15 января 1879 г.

Очень был я обрадован ответной телеграммой Вашей, милый друг мой. Я получил ее замечательно скоро после отсылки моей. Всего от отправки моей телеграммы до получения Вашей прошло часов шесть, не более.

Теперь уже порядок дня у меня установился очень твердо. Он отличается от того, который был на незабвенной Viale dei Colli только тем, что обед бывает тогда, когда там был завтрак, а ужин приблизительно тогда, когда был там обед. В сумме я очень доволен здешней жизнью.

На другой же день после приезда я стал прилежно заниматься каждое утро писанием оперы, а после второй прогулки, которая бывает тотчас после обеда, составлением либретто. То и другое значительно подвинулось вперед. Насколько я охотно и радостно принимаюсь за музыкальное сочинительство, настолько трудно дается мне литературное. Но я радуюсь тому, что план сценариума уже теперь вполне обрисовался в моем воображении; остается только шить по канве, но правда, что это далеко не так легко, как шить шерстью. Число слогов, стоп и в особенности рифма там, где поневоле приходится делать стихи рифмованные, все это меня очень затрудняет и утомляет.

Прогулки теперь далеко не так приятны здесь, как это бывает весной и осенью. Высоко в горы подниматься страшно, ибо, того и смотри, случится снежный обвал, а внизу особенной прелести нет. Зима здесь стоит совсем так, как это бывает в России. Говорят, что с 1842 г. ничего подобного не было. Хозяева отелей и пансионов очень жалуются на недостаток приезжих. И в самом деле, я замечаю на улицах такую пустоту, которой прежде не было. Villa Richelieu, в которой всегда бывает .мало народу, на этот раз совсем пустая, и я царю в ней безраздельно. Очень комично, что в час обеда и ужина раздается все-таки звонок к table d'hot'y, на котором я восседаю solo. Это очень забавно. Комфортабельностью помещения, столом, услужливостью и крайней любезностью моей хозяйки я совершенно доволен. Книги у меня есть, каждое утро мне приносят номер “Голоса”; ну, словом, соединились всевозможные условия для того, чтобы покойно, приятно и не праздно провести предстоящий месяц. Засим, если Вы не раздумали ехать в Париж к февралю, и я с удовольствием туда' отправлюсь; если же нет, то я начну подумывать о возвращении в Россию. Париж для меня очень привлекателен, но там я бесконечно менее буду наслаждаться Вашею близостью, чем на Viale.

Воображаю, сколько у Вас было шумного веселья все это время! Хорошенько раздумав, я прихожу к заключению, что Пахульский немного теряет от того, что не нашлось в Вене учителя. Пусть занимается приложением к практике тех некоторых сведений о форме, которые он получил, занимаясь со мной. Чем больше будет тратить нотной бумаги, тем лучше: это набьет ему руку. Фуга же от него не уйдет. Не могу без смеха вспомнить изречение Доора насчет того, что безумно хотеть пройти в два месяца то, что он проходил полтора года . Несмотря на эти полтора года, он все-таки не может написать даже плохой фуги. Дело не в продолжительности занятий, а в природной музыкальности, которой у него нет.

До свидания, мой друг.

Ваш П. Чайковский.

3. Чайковский - Мекк

Clarens,

5/17 января 1879 г.

Получил Ваше письмо, милый друг мой! Мне очень грустно, что Вы все недомогаете и что зима причиняет Вам столько физических страданий! Но я опять-таки не могу удержаться, чтобы не выразить сожаления, что Вы не поселились на зимние месяцы где-нибудь около Ниццы! Буду утешать себя надеждой, что Вы скоро совсем поправитесь и что ко времени переезда в Париж Вы будете вполне здоровы. У нас здесь стоит упорно зима, но погода чудесная; солнце светит приветливо, и в воздухе такая чудесная свежесть. Гулять очень приятно и, пока движешься, не чувствуешь холода, но зато в комнатах приходится постоянно топить камин и садиться к нему поближе. Я на себя наклепал в посланном Вам стихотворении: я очень люблю тлеющих полен в камине тихий треск. Ничто так не располагает к мечтам и сладким грезам, как пылающий камин.

Сообщу Вам, друг мой, о приятном сюрпризе, порадовавшем меня вчера вечером. Совершенно неожиданно явился почтальон и вручил мне-что бы Вы думали?-сюиту! Я просто глазам не верил, когда эти дорогие для меня клочки грязной нотной бумаги очутились, наконец, в моих руках. Оказалось, что Юргенсон послал их не по почте, а большою скоростью, как товар. Я совершенно доволен, однако ж никоим образом не могу теперь приняться за оркестровку. Нет возможности оторваться от оперы, которая теперь завладела всеми моими помыслами. Я должен кончить, по крайней мере, два действия прежде, чем примусь за сюиту. Быть может, я займусь ею в Париже в виде отдыха от работы над оперой.

Из Петербурга я имею самые приятные известия. Старик мой совершенно здоров и безмерно счастлив вследствие присутствия там сестры, которую он любит еще более, чем нас. Сестра уже более месяца находится там с двумя старшими дочками. Она немножко тоскует по младшим детям, но зато племянницы ужасно довольны. Старшая, Таня, несколько раз танцевала и обратила на себя внимание обществ, в которых находилась: оно и неудивительно. Она замечательно красива и при этом немножко... кокетка, впрочем, очень немножко, т. е. без всякого жеманства и тонких ухищрений. Elle se fait valoir [Она умеет показать себя]-не более. Жизнь они ведут самую разгульную: театры, балы, пикники,-все это следует одно за другим непрерывной цепью. Оба брата весьма довольны присутствием в Петербурге этих трех милых личностей, но у обоих несколько страдают занятия вследствие участия во всех увеселениях, которые устраиваются по случаю приезда сестры. Модест несколько запустил свою повесть, а Толя-свои обвинительные акты. Последний в хорошем настроении и почти не хандрит. Про Панаеву он пишет мне, что убедился окончательно, что любовь прошла. Осталась только симпатия к ее таланту. Зато он увлечен теперь разом певицей Мариинского театра Велинcкой и актрисой Савиной. Необыкновенно влюбчивый молодой человек!

“Евгений Онегин” будет исполняться в одном великосветском обществе, а именно, у М-mе Абаза . Распределение ролей следующее: Татьяна-Панаева, няня-Абаза, Ольга-Лавровская, Онегин-Прянишников (артист Мариинского театра), Ленский-Лодий (то же). Аккомпанировать будет великий князь Конст[антин] Конст[антинович]. Я не могу только понять, как это будет исполняться: на сцене и в костюмах или просто в зале. Репетиции уже начались. В Москве шли полтора акта в консерватории, но как?-об этом я не знаю. Никто ни единого слова мне оттуда не написал.

До свиданья, милый и добрый друг. Дай Вам бог быть совсем здоровой. Когда придется Вам целовать Милочку, то поцелуйте лишний раз за меня.

Ваш П. Чайковский.

4. Мекк - Чайковскому

Вена,

7 января 1879 г.

8 часов утра.

Мне скучно, и я пишу к Вам, мой милый, добрый друг. Мои мальчики уехали, слезы выступают мне на глаза каждый раз, кат; я об этом подумаю; мне грустно самой, мне жаль их, бедных-опять за это скучное, убивающее жизнь ученье. Время их пребывания здесь промелькнуло, как один день: приехали, пошумели, оживили весь дом и опять улетели, и теперь так тихо, так пусто без них.

Благодарю Вас очень, очень, мой дорогой друг, за Ваши стихи; они прелестны, и сюжет их очень оригинален. Какие у Вас однако разносторонние таланты; если бы я не боялась за музыку, то я сказала бы, что Вам непременно следует заняться поэзией, но первое я еще больше люблю, чем второе. Если Модест Ильич не преклонится теперь перед ландышем, то, во всяком случае, Ваше стихотворение подстрекнет его также воспеть стихами свою фиалку . Что, Модест Ильич живет в Петербурге с семейством Конради и каждую зиму или только нынешнюю? Вы сказали в Вашем последнем письме, дорогой друг мой, что если я не поеду в Париж, то Вы думаете уехать в Россию, то, пожалуйста, мой бесценный, повторяю опять мою усердную просьбу, не стесняйтесь нисколько моим желанием быть с Вами вместе в Париже, уезжайте прямо из Clarens в Россию. Я понимаю, что Вам это может быть даже очень нужно, в виду желания известной особы освободить Вас от себя. Я еще не изменила намерения поехать отсюда в Париж и даже сегодня буду писать туда о квартире. Мой проект есть такой: 1 февраля быть в Париже, пробыть там до 15 марта (все это по нашему стилю) и тогда в Россию через Петербург, где пробыть дня три-четыре, взять своих мальчиков и святой и поехать в Москву; там пробыть недели две-три и отправиться в Браилов как можно раньше, пробыть там до августа приблизительно и тогда опять за границу, но на самое короткое время....

Теперь расскажу Вам о своих музыкальных впечатлениях, мой милый друг. Были мы это время в двух концертах Иоахима; один был от Музыкального общества в большой зале, другой, его собственный, в малой зале дома Музыкального общества. Во-первых, скажу, что залы эти, в особенности большая, великолепны, отделано все, знаете, этою общею заграничною работою-позолоченным деревом с золочеными фигурами у колонн,- одним словом, очень красиво. Публикою было переполнено, дамы очень были нарядны, мужчины во фраках; на хорах (галерее) было очень мало народу. Иоахим, как исполнитель, восхитителен, пение у него такое, что дрожью пробегает по нервам, о технике и говорить нечего, что она изумительна. Выбором пьес я недовольна. Первое он играл концерт виотти, который хотя и очень хорош, Но скучно уже теперь, неинтересно слушать такое старье; второе было совсем новое сочинение-концерт Брамса, который мне совсем не понравился. Во-первых, какого-то симфонического характера; первой темы я никак не могла поймать, она так запутана, что вся кажется интродукциею. Вторая тема ни с того, ни с сего, без всякого побуждения в предыдущем является воинственною, наконец после Cadenza наступает какой-то сон; оркестр и solo играют ррр, и публике также хочется заснуть. Andante совсем уже бессодержательно: все ждешь, что автор вот-вот что-нибудь скажет, и так до самого конца ничего не дождешься. Последняя часть несколько живее предыдущих, но также нечистая и несвоеобразная: характер вроде венгерского, но но выдержан и производит впечатление разведенного водою вина. В общем этот концерт ничего не стоит, но публика была ему рада. вытребовала своего Brahnra и хлопала ему, не жалея перчаток. Иоахима также приняли отлично. Во втором своем концерте Иоахим устроил квинтет, за что я была очень сердита, потому что такого солиста, как он, интересно и слушать solo; сыграл бы он Ваш концерт, вот была бы прелесть! В квинтете участвовали два Helmesberger'a-папенька и сынок. Я не знаю, друг мой, имеете ли Вы понятие об этих личностях. Папенька-это завистливый интригант, и, попросту говоря, свинья ужаснейшая-так у него и на физиономии написано. Сын-пустейший, смешной фатишка. который носит женскую прическу и всегда и везде заботится только о своем лице. То один вид таких двух личностей у;ке возбуждает тошноту, а когда еще псе время старый Helmesberger топал такт ногою, и когда в одном месте виолончелист одним тактом рано вступил, то он сорвался с своего места и чуть не выцарпал ему глаза,-то уже совсем гадко стало. К тому же, играли квинтет Бетховена прескучнейший-Quintetto C-dur из четырех частей, и, вообразите, друг мой, все части мажорные и. кажется, все в C-dur -может ли быть что-нибудь несноснее этого? Но зато второе он играл Баха Sarabande el bourree для одной скрипки, и этот восхитительный Gavotte Баха, знаете, с вариациями, и, наконец, сыграл Fantasia Schumann'a, op. 131. Это прелестная и дьявольски трудная вещь для скрипки, и сыграл он ее изумительно.

Теперь у меня лежат билеты на два концерта флорентийского квартета (Jean Becker et C-ie). Я не знаю,.знаете ли Вы этого артиста, милый друг мой? Он отличный исполнитель-солист и очень милый писатель, хотя не отличающийся оригинальностью и самобытностью, но в обыкновенном духе он пишет очень мило, но очень мало.

Потом у меня приготовлены места на представления с Луккою; от этой певицы я также всегда прихожу в восторг...

Читали ли Вы в “Голосе”, дорогой мой, музыкальные очерки Лароша. в которых он говорит о Вашем “Евгении Онегине”? Как мне жаль Вас, что Вы должны сами писать либретто к Jeanne d'Arc-это мучительно. Во скольких актах предполагаете Вы ее сделать и как Вы решили насчет замены Lionel'я-Mongomery? Что делается с нашею сюитою?

До свидания, мой милый, несравненный друг. Жму Ваши обе руки. Всем сердцем горячо вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Безгранично благодарю Вас, бесценный друг мой, ва участие и внимание к моему приемышу Пахульскому; я все это принимаю как выражение Вашей дорогой дружбы ко мне. Я ему каждый [день] повторяю Ваши слова, чтобы он марал побольше бумаги.

5. Чайковский - Мекк

Clarens,

8/20 января 1879 г.

Милый и дорогой друг!

Жизнь моя продолжает идти тем же строго установленным порядком. Я очень доволен своей музыкальной работой. Что касается литературной, т. е. либретто, то этот труд наверно отнимет у меня хотя несколько дней жизни. Трудно передать Вам, до чего я утомляюсь. Сколько перьев я изгрызу, прежде чем вытяну из себя несколько строчек! Сколько раз я встаю в совершенном отчаяньи оттого, что рифма не дается, или не выходит известное число стоп, или оттого, что недоумеваю, что в данную минуту должно говорить то или другое лицо. Что касается собственно рифм, то я нахожу, что было бы большое благодеяние, если бы нашелся кто-нибудь, взявший на себя издать словарь рифм. Если не ошибаюсь, такой словарь есть у немцев. Быть может, и русский есть, да мне неизвестный.

Так как необходимо себя от времени до времени освежать и развлекать от работы, то я намерен на этой неделе съездить в Женеву. Там, между прочим, даются от времени до времени симфонические концерты. Не думаю, чтобы они были очень хороши, но я все-таки постараюсь съездить так, чтобы попасть на концерт. Кроме того, мне нужна нотная бумага, которой здесь не достанешь.

Зима продолжает стоять очень упорно, и Вы бы очень страдали здесь от холода. Я же этого не боюсь, и чем холоднее в комнате, тем лучше сплю. Но Алексей мой поплатился. Ему приходится обедать в очень холодной комнате у окна, он простудился и уже три дня болен флюсом, соединенным с маленьким лихорадочным состоянием. Сегодня однако ему гораздо лучше. Часто, гуляя, я вспоминаю Сан-Ремо, в котором как раз в это время был в прошедшем году. Какая огромная разница в климате! В это время, если Вы помните, я собирал там фиалки и посылал их Вам. Днем там бывало так же тепло, как в мае в России. Но, как местность, Сан-Ремо не оставил во мне приятного воспоминания, и я безусловно предпочитаю берега Лемана пресловутым прелестям Riviera Ponente. Зато Модест мой бедный в каждом письме с грустью вспоминает прошлый год. Ему ужасно нравилось и Сан-Ремо и в особенности Флоренция. Вообще вся поездка оставила в нем неизгладимо приятные воспоминания. Дело в том, что он был там со мной, а это для него бесконечно приятнее, чем жизнь с родителями его воспитанника, с которыми он никак не может сойтись по душе. Впрочем, внешние их отношения хороши теперь, и вообще он не жалуется, но пишет, что без стеснения сердца не может вспомнить прошлый год. Мое авторское сердце преисполнено гордости. Модест пишет, что мое стихотворение очень нравится и ему и всем, кому он его читал. О, если б столь же удачно вышло мое либретто!

С большим нетерпением жду известий от Вас, о Вашем здоровье, о том, как проводите время и много ли слышите музыки. Пожалуйста, друг мой, не принуждайте себя писать мне большие письма. Я буду вполне доволен коротенькими, лишь бы знать, здоровы ли Вы и что делаете.

До свиданья.

Ваш П. Чайковский.

Уехали ваши мальчики! Воображаю, как Вам кажется теперь пусто без них!

6. Чайковский - Мекк

Clarens,

10/22 января 1879 г.

Получил Ваше письмо, бесценный и милый друг мой! Как я понимаю тоску Вашу по сыновьям! В ней разве только то хорошо, что ценою этой тоски получается радость свидания. А до свидания Вам ведь не особенно далеко!

Я оттого гадательно и условно писал Вам о Париже, что у меня в голове давно уже сидела следующая мысль: “А что,-думал я,-если Н[адежде] Ф[иларетов]не не хочется ехать в Париж, а между тем она, может быть, по своей бесконечной доброте и деликатности несколько стесняется обещанием, данным мне, пожить там в одно время со мною?” Угнетаемый этой мыслью я и написал о Париже в таком смысле, чтобы Вы вывели заключение о моем равнодушии к этому городу и вследствие того вовсе бы не принимали меня во внимание. Теперь, когда я вижу, что Вы во всяком случае едете в Париж, я могу без всяких уверток сказать Вам, что я поеду туда же с величайшим удовольствием и что мне этого ужасно хочется. В настоящее время, когда у меня такая трудная, такая утомительная работа, мне удобнее всего жить в таком городе, как Париж, но, разумеется, incognito, не якшаясь с музыкантами или соотечественниками, коих там не мало. Дело в том, что, целый день сидя за работой, к вечеру ощущаешь потребность в развлечении, способном совсем отвлечь мысли от “Иоанны д'Арк”, со всеми ее атрибутами. А в Париже такому театралу и такому фланеру, как я, есть масса доступных и вполне подходящих развлечений. Я и здесь посредством разнообразного чтения умею по вечерам развлечь и освежить себя, но чтение есть все-таки деятельность мозга и напряжение, и хотя я себя отлично чувствую, хотя я ранее конца месяца отсюда и не желал бы уехать, но все-таки заранее знаю, что в Париже работа пойдет у меня еще быстрее. Знаете ли, мой дорогой друг, что у меня первое действие уже совсем готово, что первая половина второго действия через неделю тоже будет готова, и таким образом, вместе с тем, что мной написано во Флоренции, я буду на днях иметь два полных действия!!! А уеду из-за границы, имея в своем портфеле добрых три четверти целого! Ну, как мне не быть благодарным и преданным Вам до последнего издыхания? Ведь я Вам обязан этими результатами! Впрочем, с моей стороны несколько самоуверенно радоваться появлению на свет и быстрому росту нового детища. Я всегда увлекаюсь и даже иногда восхищаюсь своим последним чадом и потому совершенно неспособен теперь сказать решительно, есть ли оно крупный шаг вперед. Но мне кажется, что да!

Вы спрашиваете, сколько действий в опере. Если позволите, я Вам, вкратце, расскажу сценариум.

Действие I. Крестьянки украшают венками заветный дуб Донреми и поют хор. Входит Иоанна, ее отец и ее pretendu [жених]. Отец говорит, что не время петь и веселиться, когда Франция погибает. “В такие тягостные времена,-говорит он,-для женщины необходим мужественный защитник”, и он предлагает Иоанне выйти за ее pretendu, который ее любит. Она не отвечает; он усиливает просьбу; жених просит его не принуждать ее. Трио. Наконец Иоанна говорит, что ей богом дано другое назначение. Старик гневается и подозревает (по Шиллеру), что она вошла в сношение с нечистой силой. Он осыпает ее упреками и угрозами. На небе показывается зарево пожара, и слышен набат. Являются бегущие от англичан поселяне с женами и детьми, ищущие спасения и пристанища. Один из прибежавших в кратком рассказе описывает, что случилось и в каком положении Франция. Все считают себя обреченными на погибель. Тут выступает Иоанна и в экстазе пророчествует, что Орлеан будет освобожден и Франция спасена. Все изумлены, и хор говорит, что “в наше время чудес уж не бывает”. “Есть чудеса,-отвечает она,-и одно чудо уж свершилось!” Салисбури (главный и самый страшный вражеский вождь) убит. Никто не смеет верить. Является воин, пробившийся через вражеский стан, и подтверждает известие. Ансамбль и молитва. Все уходят. Иоанна остается одна. Она решает, что час настал и пора исполнить свое призвание. Но вдруг на нее нападает страх и тоска разлуки с родиной. Хор ангелов подтверждает ей повеление. Она просит, чтобы чаша миновала ее. Ангелы внушают ей решительность и мужество. Она приходит опять в свой религиозный экстаз и решается.

Действие II. В замке Шинон у короля. Слабый, но добродушный король занимается, сидя со своей Агнесой, слушанием пения менестрелей. По окончании пения он изъявляет свое удовольствие и велит певцов угостить и “каждому по цепи золотой”. Дюнуа говорит ему, что не только золотых цепей, но ничего нет в казне. Король огорчен. Агнеса уходит, чтобы собрать все свои драгоценности и отдать их на общее дело. Дюнуа внушает королю его долг стать во главе войска и идти сражаться. Король готов и сражаться, но он влюблен в Агнесу, и ему тяжело расстаться с ней. Дюнуа в резких выражениях говорит ему опять о его обязанностях. Дуэт. Король воодушевляется и решается “обратить двор в военный стан”. В эту минуту является один из рыцарей, раненный, и говорит, что сражение проиграно и он пришел умереть в ногах короля и показать ему. что теперь не до песен, а нужно умирать за родину. Но король, потеряв всякую надежду на успех, хочет бежать за Луару. Дюнуа упрекает его и уходит. Король остается один в мрачной задумчивости. Является Агнеса. Она старается ободрить его. Любовное объяснение. Вдруг прибегают Дюнуа, архиепископ, рыцари и рассказывают, что свершилось чудо: появилась чудесная дева, и сражение выиграно. Вслед за тем слышны восторженные клики народа, и затем является Иоанна. Король, чтобы испытать ее, велит на свое место стать Дюнуа, но она не поддается обману и обращается прямо к королю. Потом она рассказывает историю своих видений и как ей было сказано, что она спасет Францию, но с условием, чтобы никакая земная любовь не закралась к ней в душу. Все уверовали в нее. Поется ансамбль и громкий финал.

Действие III. Картина 1. Эту картину я еще не вполне обдумал. Тут она должна встретиться (по Шиллеру) с Лионелем или Монгомери (это все равно) и влюбиться, вследствие чего она не может до конца исполнить свое призвание.

Картина 2. Коронация в Реймсе. Марш. Король всенародно признает заслуги Иоанны и веру в вложенную в нее силу свыше. Является отец ее и говорит, что она всех ввела в заблуждение, что она посланница не неба, а ада, что она колдунья и т. д. “Пусть, если я ошибся, скажет она всенародно, что она безусловно чиста сердцем”,-говорит он. Все требуют, чтобы она оправдалась, но она, считая себя преступной, молчит. Архиепископ троекратно спрашивает ее, и каждый раз вместо ее ответов слышатся удары грома. Все поражены и уходят. Иоанна остается одна. К ней подходит Лионель (или Монгомери), который из любви к ней перед этим перешел на сторону короля [В этом нет натяжки, потому что у Шиллера, согласно с историей, герцог Бургундский, бывший на стороне англичан, переходит к королю. (Прим. Чайковского.)] и хочет следовать за ней повсюду. Она убегает от него.

Действие IV. Картина 1, тоже еще не обдуманная. Она происходит в лесу. Лионель преследует бегущую от него Иоанну. Он влюбился в нее. Когда она проклинает и гонит его, как своего злейшего врага, он, чтобы отомстить, предает ее в руки англичан.

Картина 2. В Руане. Иоанну ведут на костер. Лионель умирает в ногах эшафота, пораженный небесным гневом. Иоанна входит на костер. Народ тут начинает понимать, что взведенные на нее обвинения-клевета, и начинает протестовать. Тогда распорядители поспешают с казнью. Ее возводят на эшафот. Она падает духом, но хор ангелов поддерживает ее. Показывается внизу пламя. Общий крик ужаса, и занавес падает.

Вся эта сцена хорошо обработана у Барбье, и я возьму ее оттуда.

Простите, дорогой мой друг, за то, что я несколько небрежно написал письмо это. Дело в том, что я немножко устал.

В субботу хочу съездить в Женеву, быть вечером в концерте или в театре, ночевать там и возвратиться сюда в воскресенье.

Будьте здоровы, драгоценный друг мой.

Ваш П. Чайковский.

7. Мекк - Чайковскому

Вена.

12 января 1879 г.

1/2 9-го утра.

Милый, дорогой друг мой! Как я рада, что наша сюита отыскалась, но сколько беспокойств доставил этот чудак Юргенсон своим способом посылки, хотя теперь, когда она дошла до назначения, ему можно простить это. Очень меня также радует, что Ваш “Евгений Онегин” будет исполняться в великосветском кругу, радует вдвойне и то,что “Евгений Онегин” имеет такой успех и что наше общество развивается в музыкальном отношении до того, что сумело оценить сейчас и отечественное произведение. Обыкновенно это не в свойствах великосветского общества, оно привыкло восхищаться чужим и не сразу, а после составленной европейской известности. Дал бы бог, чтобы это общество и в интеллектуальном отношении вообще разливалось. А я думаю, лучшей Татьяны, как Melle Панаева, и придумать нельзя.

Я послала Вам, милый друг мой, одну книжку “Русской старины” и еще одно сочинение, которое я выписала из Москвы в двух экземплярах (один специально для Вас), потому что я думаю, что это интересно, -это Военные рассказы о минувшей войне. Если мы съедемся в Париже, я привезу Вам другие русские журналы, а теперь прилагаю здесь в письме статью Бголова с отзывом об Вас. Я отметила карандашом и самую статью и место, относящееся к Вам. Мне ужасно приятно, что он умеет Вас ценить.

Как мне Вас жаль, дорогой мой, что Вам приходится самому составлять либретто. Это ужасная работа, и я очень боюсь, что Вы слишком утомитесь, быть может, для этого Вам было бы лучше уехать в Россию и заказать там?

Я была в первом концерте флорентийского квартета. Беккер-выдающийся квартетист и скрипач, и я очень жалела, что он не играл solo. Играли они очень миленький квартет Baxzini, такой, как я от него не ожидала, и счень хороший квартет Riemann'a. Я хотела его купить, но его еще нет в печати. Сегодня второй концерт это[го] квартета. Мы едем опять....

До свидания, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем глубоко Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

8. Чайковский - Мекк

Clarens,

13/25 января 1879 г.

Благодарю Вас от всей души, милый друг мой, за посылку “Сборника военных рассказов” и относящихся к нему рисунков [а также за “Русскую старину”. (Прим. Чайковского.)]. И в этом случае, как всегда, Вы по какому-то предчувствию исполнили мою мечту. Я уже несколько времени мечтал об этой книге и собирался хлопотать в Петербурге о присылке ее, как вдруг получил посылку Вашу. Не ошибаюсь я, предполагая, что почерк, которым обыкновенно пишутся адресы посылаемых мне Вами книг, принадлежит руке Юлии Карловны? Если да, то потрудитесь, дорогой друг, передать Вашей милой и доброй дочери мою живейшую благодарность.

В прошлом письме я забыл сказать Вам следующее. Вы пишете, что, может быть, мне следует пораньше быть в России, на случай, если пойдет, на сей раз не шутя, дело касательно моей свободы. Но я Вам скажу, что имею основание предполагать, что серьезного и теперь ничего не выйдет. Во всяком случае, я со своей стороны не начну ничего, наученный опытом прошлого года, что никакие втолкования не могут вразумить известную особу и заставить ее понять, в чем состоит ее роль. Она продолжает желать развода, но своим совершенно своеобразным способом. Между тем, тут необходимо с обеих сторон совершенно сознательное отношение к делу, иначе может разыграться очень опасная и неприятная история. Таким образом, я теперь дошел до того, что хотя, говоря абсолютно, для меня развод был бы неоцененным благом, но, говоря относительно, в применении к обстоятельствам и характеру действующего лица,-он меня пугает и страшит, и я только с крайней осторожностью вступлю в это дело, если, повторяю, инициатива будет взята той стороной. Во всяком случае, торопиться ради этого в Россию нечего. Я желал бы быть в Петербурге не ранее 1 марта. Что касается той попытки, о которой мне писал Анатолий в Париж, то, судя по тому, что человек, являвшийся к нему, говорил лишь одни несообразности в pendant [дополнение] ко всему тому, что о разводе говорила известная особа,- на это нельзя смотреть серьезно. Я полагаю, что это скорее всего результат раскаяния о потере десяти тысяч, которые предлагались летом, и робкая попытка узнать, что поделывают эти деньги. Но денег этих она не получит ни в каком случае.

Хотел написать об этом обстоятельстве два слова, а вышли две страницы. Простите.

Ничего нового в моей жизни не совершилось. Все, что не докончено во втором действии, скоро, дня через два, будет готово. Свою поездку в Женеву я отложил до того дня, когда вполне конченные два действия уже будут лежать в моем портфеле. Я намерен провести в Женеве день или два, чтобы хорошенько отдохнуть и освежиться.

Сегодня день чудесный. Снег тает, в воздухе пахнет весной, и вид на озеро и горы ясный, без тумана. Очень красивый уголок земли вся эта местность, хотя я решительно не понимаю, почему сюда посылают на зиму чахоточных. Здесь климат, относительно говоря, суровый. В прошлом году весна началась в конце марта.

У меня теперь набралось много материала для чтения. Я нашел несколько хороших русских книг в здешней библиотеке. Кроме того, я перечитываю один из любимых своих романов “Крошку Доррит” Диккенса, и перечитываю с наслаждением . Как выдохлась “Русская старина”! Что может быть менее интересного, как состав первой книжки на 1879 год?

Алексей мой стал заниматься по Оллендорфу французским языком. Я ему немного помогаю, и дело идет очень изрядно. Будьте здоровы, бесценный друг!

Ваш П. Чайковский.

Не писал ли Вам кто-нибудь из Москвы о том, как шел “Е[вгений] Онегин”? Я ничего не знаю кроме того, что было напечатано в “Голосе”.

9. Мекк - Чайковскому

Вена,

15 января 1879 г.

1/2 9-го часа утра.

Как я рада, мой милый, бесценный друг, что Вы и сами непрочь приехать в Париж, а то я также боялась, чтоб это не было с Вашей стороны только баловством для меня, а быть балованною хотя и очень приятно, но ведь надо и честь знать....

Я была на днях во втором концерте квартета Беккера. Играли очень красивый квартет Rauchenecker'a и виолончельную сонату А. Рубинштейна. Играли ее виолончелист из квартета, имя его не помню, должно быть, венгерец, и какая-то М-mе Франк. Оба они играли посредственно. Эта соната очень милая, но не по силам исполнительнице, хотя у нее техника довольно развитая, mais elle manquait des nerts [но ей недоставало темперамента], которой требует эта соната в разработке тем, и того решительного гордого тона, которого требует сама первая тема. Зала была полна народом, аплодировали очень много. Вчера я была утром в филармоническом концерте Musikfreund Gesellschaft, знаете, под управлением Richter'a. Из всей программы я больше всего хотела слышать “Carnaval” Berlioz'а и только его и прослушала и вернулась домой, потому что ездила без Юли, так как трех билетов нельзя было достать. Публики бывает очень много в этих концертах, но концерты чрезвычайно редки, теперь следующий будет только 2 марта. Увертюра Берлиоза очаровательна. Я нахожу в ней только тот недостаток, что она слишком коротка. Оркестр великолепный, капельмейстер превосходный....

Теперь я играю с большим удовольствием и между прочими сочинениями разных авторов и симфонию Goldmarck'a “Landliche Hochzeit”, которую играли в Петербурге и о которой говорил в своей рецензии Ларош. Мне ужасно нравится этот автор (Goldmarck) и эта симфония, и я совсем не согласна с одним замечанием Лароша о ней, что музыка одного номера, именно, “Im Garten”, слишком мечтательна, поэтична для мужицкой свадьбы,-то, во-первых, неужели музыка, которая изображает крестьянскую свадьбу, должна быть вульгарна и тривиальна, как она есть в действительности? Художник, хотя бы и реалист, но. поэт-реалист, всегда и все передает изящно и грациозно. Я нахожу, что характер наивности сохранен отлично, а тривиальности и быть не должно. Это что касается общего характера. Теперь, говоря о частности, на которую указывает г. Ларош, находя ее слишком мечтательною для сюжета, я смотрю на это так: каждый композитор, который изображает в своей симфонии какую-нибудь картину, имеет полное право передать слушателю и свое собственное впечатление, ощущение при виде ее. Так я понимаю эту тему в “Океане” Рубинштейна.

Ведь это не океан, а чувство человека при виде этого бесконечного пространства, этих неумолкаемых волн, этой неизмеримой глубины, в которой так легко и безвозвратно можно схоронить всякое горе, всю тоску разбитой жизни, обманутых верований, невозможного счастья... В атом мотиве такая же глубокая тоска, как пучина в океане, горе так же безысходно, как его волны, но это человеческое чувство - собственность автора. Так я понимаю и поэтическую задумчивость у Гольдмарка при виде картины, которую он рисует перед слушателем: много, много дум могут пройти в голове человека при этом виде. Эта симфония мне так нравится, что я посылаю ее Вам, мой дорогой. Она в четыре руки, но ведь для Вас это ничего не значит, когда Вы целые партитуры играете на фортепиано a livre ouvert [с листа]. Еще посылаю Вам мелкие пьесы Grieg'a; он умно пишет, хотя натянуто. Также посылаю “Die Konigin von Saba” Гольдмарка и “Carnaval in Paris” Svendsen'a, также игранную в Петербурге в симфоническом собрании. Все эти сочинения я прошу Вас, милый друг мой, не присылать мне назад, потому что у меня есть вторые экземпляры.

Очень, очень Вам благодарна, мой бесценный, за сообщение мне сценариума Вашей оперы. Но, боже мой, как у Вас кипит работа-это поразительно! А только я все-таки и за свое детище-племянницу-хочу у Вас похлопотать, друг мой; не покидайте нашу сюиту, а то уж я начинаю Вас ревновать к опере,-а ведь сюита должна быть очень хороша! До свидания, милый, драгоценный мой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

10. Чайковский - Мекк

Clarens,

15/27 января 1879 г.

Ровно месяц тому назад в этот день Вы уехали из Флореции, милый и дорогой друг! Милая вилла Bonciani! . Очень часто я переношусь мысленно в эти уютные комнаты, где мне чувствовалось так хорошо и покойно!

Получил сегодня письмо Ваше. Вы спрашиваете, друг мой, не лучше ли было бы заказать либретто в России? Во-первых, два действия у меня уже вполне готовы, а остальные два намечены и обдуманы. Во-вторых, я не знаю ни одного человека, которому я бы охотно заказал либретто. Наиболее талантливые стихотворцы гнушаются подобной работой, а если и берут ее на себя, то за огромное вознаграждение, которое далеко не соответствует достоинству вещи, потому что недостаточно быть стихотворцем; нужно знать сцену, а эти господа театром никогда не занимались. Кроме того, каждый свой стих они считают святыней и сердятся, когда музыкант по собственным своим соображениям изменяет, дополняет и сокращает [Я это знаю по опыту, ибо два раза писал на тексты Полонского. (Прим. Чайковского.)], без чего невозможно обойтись при сочинении оперы. Но, разумеется, найдется не мало посредственных писак, которые возьмут на себя за небольшую плату этот труд, но дело в том, что я сделаю наверное не хуже их. Вообще составление либретто самим автором музыки имеет и свои хорошие стороны, ибо он совершенно свободен располагать сцены, как ему угодно, брать те размеры стиха, которые потребны ему в том или в другом случае, но зато такому музыканту, как я, т. е. затрудняющемуся в технике стиха, дело это представляет большие трудности. Трудности эти однако ж не непоборимые, и доказательством этому служит то, что мои первые два действия я сделал же в конце концов!

“Сборник военных рассказе в” я не прочитал, а проглотил. Правда, что зато я три ночи сряду ложился очень поздно. Нечего и говорить, до какой степени в них много самого жгучего, но зато и болезненно -действующего на душу и сердце интереса. Когда читаешь про столько вынесенных мук и когда вспомнишь, какие ничтожные результаты достигнуты ценою их, делается грустно, обидно и больно. Мало того, война эта теперь кажется какой-то донкихотскою нелепостью, ибо что бы ни говорили патриотические и шовинистские газеты, а главный результат все-таки не достигнут, ибо Болгария все-таки не вполне свободна. Вы и я были счастливы в том отношении, что никого не потеряли на войне из близких. Но я часто думаю: а что если бы брат Анатолий был не товарищем прокурора, а штабс-капитаном какого-нибудь армейского полка и был бы на войне убит и, вдобавок, изрезан в куски башибузуками? Как бы я тогда рассуждал о целесообразности войны, последним результатом которой-унижение России, падение ее кредита и кичливое торжество Биконсфильда? Нет, война-ужасное дело!

Я сегодня начал отдыхать. Два действия оперы кончены. Вчера вечером я сыграл все второе действие сполна и имел нескромность восхищаться произведением своей музы. Это, разумеется, еще ничего не доказывает. Кто знает, может быть, это самое второе действие через два-три года будет вызывать на мои щеки краску стыда! Со мной это бывало! Но как бы то ни было, а я остался собой очень доволен, но, как это всегда бывает со мной, стал думать о том, сколько еще предстоит труда, сколько хлопот и стараний, чтобы добиться постановки (опера, не поставленная на сцене, не имеет никакого смысла), сколько мук и разочарований на репетициях от неимения подходящих артистов, упорной тупости дирекции театров и т. д. и т. д. Вследствие всех этих страхов и беспокойств сильнейшим образом расстроил себе нервы и провел плохую ночь . Сегодня утром проиграл вполне первое действие и тоже остался доволен, но так как утро меньше ночи имеет свойство внушать грустные мысли, то расположение духа самое приятное, и большая охота ревностно продолжать начатое.

Завтра я хочу подготовить себе материал, т. е. написать текст первой сцены третьего акта (капитальной по своему значению), в среду уехать в Женеву, быть там в концерте (мне говорили, что симфонические концерты бывают по средам), в четверг вернуться и снова приняться за работу.

Мне будет очень приятно, милый друг, если Вы напишете мне, когда думаете выехать из Вены. Вероятно, и я соберусь в Париж в одно время с Вами.

Вероятно, из Женевы я напишу Вам.

Будьте здоровы, мой милый, добрый друг.

Ваш П. Чайковский.

Милочке передайте, пожалуйста, приветствие. Что делает Пахульский?

11. Мекк - Чайковскому

Вена,

17 января 1879 г.

Вчера получила Ваше. письмо, дорогой друг мой, в котором Вы спрашиваете меня, не имею ли я из Москвы известий о “Евгении Онегине”- то из Москвы я не имею никаких, а вчера прочла в фельетоне “Голоса”, что он совсем не шел, и объясняются причины этому; то я и спешу послать Вам этот фельетон, милый друг мой,-быть может, Вы еще его не читали. Вы увидите в нем заступничество за Н. Г. Рубинштейна, и меня очень радует, когда я слышу голоса за него....

Вы спрашиваете, милый друг мой, Юлею ли надписываются посылки к Вам,-то вы совершенно угадали, что это ее рука. У нее очень дурной почерк, и мой покойный муж всегда бывал в отчаянии, что она так дурно пишет, и хотел, чтобы она брала уроки чистописания, но она так мало придает значения всякой внешности, что отпросилась от этого обучения. Я передала ей Ваше поручение, она посылает Вам поклон и говорит, что ей очень приятно сделать для Вас хотя самую маленькую услугу. Скажу Вам при этом, милый друг мой, что изо всего моего семейства она одна знает о моей переписке с Вами и моей горячей дружбе и уважении к Вам и вполне сочувствует им. другие же все знают меня только как страстную поклонницу Вашего таланта....

А каков молодец Ваш Алексей-по-французски учится! Какая любознательность, и желание образования. В добрый час, это очень приятно видеть. Моя прислуга не так прогрессивна. Иван Васильев очень любит читать газеты, но русские, и другим языкам не чувствует желания поучиться; горничные, те совсем отсталые; француз, ну, этот по-итальянски научился скоро, а немецкий не идет. Я, вероятно, возьму здесь еще одного лакея, венгерца, который уже служил у меня в прошлом году. Я также взяла его из Вены, но не поладил с одним из людей и ушел, а теперь просит, чтобы я его опять взяла; он порядочный человек. Простите, милый друг мой, что я надоедаю Вам такими неинтересными для Вас предметами, как мои хозяйственные дела, а мне приятно говорить с Вами обо всем а livre ouvert [откровенно].

До свидания, дорогой мой, милый. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк

Р. S. Милочка поручила мне передать Вам, qu'elle Vous cnvoie un bon baiser [что она посылает Вам нежный поцелуй].

12. Чайковский - Мекк

Clarens,

Дорогой друг мой!

18/30 января 1879 г.

Вчера перед самым отъездом в Женеву получил письмо Ваше. Как мне благодарить Вас за вечные заботы обо мне? Я несказанно радуюсь нотам, посылаемым Вами мне, ибо они попали как раз в то время, когда мне захотелось, чтобы отвлечься от собственной музыки, поиграть что-нибудь интересное и новое. Одно только досадно, что нет никого, с кем бы можно было поиграть в четыре руки. Придется читать глазами симфонию Гольдмарка и увертюру Свендсена. Как я завидовал Вам, читая про Ваши музыкальные впечатления от квартета Беккера и оркестра Рихтера. Последний есть именно тот, который два года назад исполнял мою увертюру “Ромео и Юлия” и был за эту смелость наказан, ибо увертюра была дружно ошикана. В прошлом году этот же Рихтер хотел играть мою третью симфонию и на репетиции пробовал ее, но члены филармонического общества протестовали. Почему? Не знаю. Как бы то ни было, но в душе моей я питаю невыразимую благодарность к граждански мужественному капельмейстеру, пытавшемуся бороться с предубеждением Европы против всего идущего из ненавистной России.

Поездка моя в Женеву не доставила мне ни малейшего удовольствия. Концерт, на котором я присутствовал, мало интересный по программе (симфония Шпора, танцы из оперы Спонтинии “Эврианта”), произвел на меня, по исполнению и по всей обстановке, впечатление чего-то очень комического. Особенно смешон был капельмейстер, приходивший в такой азарт, что местами с телом его делались какие-то конвульсии. Самый оркестр очень плох. Вообще, насколько я люблю берег Женевского озера, начиная от Веве и кончая Вильневом, настолько мало мне симпатична хорошенькая, но наводящая уныние Женева. В отеле, где я остановился, со мной поступили по-разбойнически, т. е. с горя, что в этот сезон у них мало постояльцев, они набросились на меня с усердием, достойным лучшей цели. Цены непомерные. Я вернулся сюда с новым наплывом любви и привязанности к вилле Ришелье, где мне так хорошо и где между тем так дешево. Я не могу достаточно нахвалиться деликатностью, добросовестностью моей милой хозяйки.

По поводу нашей сюиты я должен у Вас просить прощение, добрый друг! Но клянусь Вам, что я ее окончу и приведу в полный порядок не позже этой весны. Теперь же, ради бога, позвольте мне продолжать оперу. Мне в высшей степени было бы трудно оторваться от нее. Я слишком разбежался, так сказать, и остановить этот бег было бы даже нехорошо для оперы. Я хотел бы не отрываться от нее, пока не напишу двух капитальных и труднейших любовных сцен (первые картины. третьего и четвертого действий), но как только я с ними справлюсь, то тотчас же примусь за сюиту. Ради бога, простите меня, дорогая моя, за то, что я решаюсь немножко отложить ее.

В Женеве мне попалась в руки статья “Нового времени”, где опять нападают на Н. Г. Рубинштейна. Юргенсон пишет мне, что он до крайности раздражен. Я решился со своей стороны сделать что-нибудь для него и с этой целью написал сейчас письмо к Стасову (музыкальному сотруднику), прося его разъяснить редактору Суворину что нельзя с таким упорством и такой злобой преследовать человека, во всяком случае оказавшего показывающего большие услуги русскому искусству.

До свиданья, милый друг мой. Познакомившись с присланными Вамп нотами, я выскажу Вам об них свое мнение.

Тысячу раз благодарю Вас.

П. Чайковский.

13. Чайковский - Мекк

Clarens,

20 января/1 февраля 1879 г.

Мне доставила огромное удовольствие статейка “Голоса”, которую Вы мне прислали, добрый друг мой! Это случилось как раз в то время, когда я находился под впечатлением новой сплетни и новой нападки на бедного Н[иколая] Г[ригорьевича] в “Новом времени” по поводу певца Зильберштейна. Дело в том, что Рубинштейн хотел выгнать этого еврея за то, что он ходил пробовать голоса школу г. Шостаковского. Фельетонисту, конечно, легко выдать этот случай за проявление бесчестного злоупотребления властью, но он не рассказывает читателям того, что этот 3ильберштейн уже несколько лет сряду содержится Н[иколаем] Г[ригорьевичем], т. е. кормится, одевается, отопляется, освещается и т. д. на его деньги. Согласитесь, что нельзя не возмутиться подобной неблагодарностью. Как жаль, что единственный тенор в консерватории-личность столь дрянная, как этот жидок! Между прочим, интересно следующее обстоятельство. Когда я в нынешнем году в конце августа был в Петербурге, то Давыдов (директор) сообщил мне, что Зильберштейн приезжал в Петербург и был у него, предлагая себя в стипендиаты Петербургской консерватории. Давыдов (несмотря на свою распрю с Н[иколаем] Г[ригорьевичем]) был так добросовестен, что решительно отказал ему. Выслушав эту историю, я просил его не распространять ее, дабы Н[иколай] Г[ригорьевич] не выгнал нашего единственного тенора. Приехавши в Москву, я вызвал однажды его из класса, и, сказав ему, что история его поездки мне известна, я объяснил ему всю неблаговидность и низость его поступка и дал слово не говорить ничего Н[иколаю] Г[ригорьевичу], с тем чтобы он оставил свои попытки предательства. Сначала он старался уверить меня, что все это неправда!!! Потом признался и умолял не говорить никому. Таким образом этот негодный лгунишка по моей милости остался по-прежнему в консерватории и продолжал жить на деньги Н[иколая] Гр[игорьевича]. Каков же был мой гнев, когда я прочел в “Новом времени” рассказ о его новой предательской попытке, причем Руб[инштейн] поносится самым наглым образом! Не обидно ли и не глупо ли, что столько различных, действительно несправедливых поступков Н[иколая] Г[ригорьевича] не вызывали ничего, кроме всеобщего сочувствия (сколько было случаев, когда без ругательств написанная статейка могла бы в свое время вполне кстати побичевать его за неумеренный деспотизм), а теперь на него всячески клевещут по поводу таких случаев, где он является с своей самой сочувственной стороны. Возмущенный всем этим и узнав из письма Юргенсона, что Руб[инштейн] очень убит и огорчен этим газетным преследованием, я решил, что следует что-нибудь предпринять в его защиту. Так как я раз навсегда отказался от всякой газетной полемики, ибо по опыту знаю, что от этого дело только пошло бы еще хуже, то я придумал другое средство. При “Новом времени” состоит сотрудником Стасов. Этот человек чрезвычайно противен как музыкальный критик: он очень запальчив, пристрастен, односторонен и даже туп, но как личность Стасов-человек, в сущности, добрый и порядочный. Я говорю это потому, что знаком с ним лично и имел случай на себе самом испытать, что его музыкальная враждебность к той или другой личности не мешает ему быть готовым на дружеские услуги для этой же личности. Я написал этому Стасову большое письмо, в котором стараюсь доказать ему, что в качестве музыкального сотрудника он не должен терпеть, чтобы в его газете систематически поносился человек, во всяком случае оказавший русской музыке огромные заслуги; что ему нужно пойти к Суворину и потребовать от него прекращения этих бесчинств. Что из этого выйдет, не знаю. Получивши ответ Стасова, я сообщу Вам, милый друг, содержание его. Это письмо успокоило мою совесть. Я чувствовал себя обязанным хоть что-нибудь сделать для защиты человека, который часто наносил мне огорчения, но которому вместе с тем я все-таки много обязан, ибо он не мало сделал для пропаганды моих сочинений и для упрочения моей репутации.

Из присланных Вами нот я покамест сыграл только вещицы Грига и два действия оперы Гольдмарка. Не знаю, говорил ли я Вам в свое время, что в Париже я заинтересовался оперой Massenet “Le roi de Lahore” и приобрел ее себе . Таким образом, в моих руках теперь две оперы двух композиторов новейшей школы. Скажу Вам, дорогой друг, что я отдаю безусловное преимущество Massenet. Я знаю, что Вы его недолюбливаете, и я сам до сих пор не особенно сочувствовал ему. Но его опера пленила меня необычайною прелестью фактуры, простотой и в то же время свежестью стиля и мыслей, богатством мелодий и особенною изящностью гармонии, причем нигде нет придуманности, оригинальничанья. Опера Гольдмарка мне нравится очень мало, как раз настолько, что ее можно проигрывать с интересом, ибо она написана все-таки хорошим немецким мастером. Но все современные немецкие мастера пишут тяжел о, с претензией на глубин у, с какой-то неумеренно колоритной кистью, которая тщетно старается скрыть бесконечной мазней поразительную бедность мыслей. Например, любовный дуэт второго акта? Как это невокально! Как мало простора певцу, какие бесцветные темы! А между тем у Massenet любовный дуэт хотя гораздо проще, но зато в тысячу раз свежее, изящнее, мелодичнее. Гольдмарк (как оперный композитор) оказывается исчадием Вагнера, т. е. не в смысле проведения принципов Вагнера, а в смысле чисто музыкальном. Massenet такой же эклектик, как Гуно, т. е. у него нет поразительной оригинальности, но зато он никому не подражает в особенности. Пожалуйста, милый друг, приобретите эту оперу и, проигравши, скажите Ваше мнение. Относительно Грига я вполне разделяю Ваше мнение.

До свиданья, милый друг! Занятия идут успешно. Пишу первую картину третьего действия. Будьте здоровы! Тронут и польщен поцелуем Милочки. Прошу Вас передать поклон Юлье Карловне и Пахульскому.

Ваш П. Чайковский.

14. Мекк - Чайковскому

Вена,

21 января 1879 г.

8 часов утра.

Мой милый, дорогой друг! Я эти дни опять нездорова, опять простудилась, сижу в комнате и хандрю. Я вижу, что мне по силам только итальянский климат, да что делать-человек семейный не может брать только то, что ему хорошо: пришлось подняться на север, а тут и простуды и недуги.

Вы спрашиваете, милый друг, когда я предполагаю... Если ничего не случится, т. е..., то я предполагаю выехать отсюда в конце этого месяца, но у меня в Париже квартира еще не решена, хотя это не может задержать-можно первоначально приехать в H6tel. Но мне досадно, что я не в Париже уже теперь, чтобы приготовить для Вас помещение, мой дорогой. Я бы устроила опять так, как на Viale dei Colli, чтобы я могла каждый день ходить гулять около Вашей квартиры. Это такое счастье! Я была как-то бодрее, смелее, мне казалось, что со мною ничего дурного не может случиться при Вашей близости. Ах, как было хорошо!

Недавно мы были на “Sigfried'e” Вагнера, и он мне надоел ужасно, потому что Вы знаете, как этот великий немец растягивает все свои сцены: представление шло с половины седьмого до трех четвертей одиннадцатого, но все-таки в музыке есть замечательные вдохновения.

Петр Ильич, мне бы ужасно хотелось, чтобы Б юлов. познакомился с Вашим “Евгением Онегиным”. Пошлите ему, голубчик, он умеет ценить Вашу музыку, а “Евгений Онегин”-такой перл, от которого он будет, наверно, в восторге. Я все это время думала об этом. Если у Вас нет, то я сейчас могу выписать по телеграфу из Москвы. У меня здесь есть два экземпляра, но они в постоянном употреблении. Купила я на днях скрипичный концерт Раффа . Но что это за гадость, так трудно себе представить. Я вообще Раффа терпеть не могу, а этот концерт подтверждает мою антипатию; я Вам пришлю его в Париже.

Пахульский марает бумагу по Вашему приказанию. От восьми часов до одиннадцати играет на скрипке. Не знаю, что он пишет, потому что я ничего не видела. Он говорит, что очень недоволен тем, что выходит из-под пера. Я все твержу ему, чтобы писал сонаты, пусть набивает руку, как Вы приказываете. До свидания, милый, бесценный друг. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

15. Чайковский - Мекк

Clarens,

23 января/4 февраля 1879 г.

Какие грустные вести из России, дорогой друг мой! Едва лишь горизонт начал разъясняться, а с ним вместе подыматься и курс наш, как небо послало нам чуму. Если даже она и будет локализирована, если кордоны и карантины помешают ей весной распространиться, то все-таки значительный вред уже нанесен и теперь нашей торговле и промышленности. Страшно и подумать о том, что будет с Россией, если эпидемия разыграется не на шутку. Читали ли Вы в газетах, что с 10 февраля русские путешественники будут пропускаться через прусскую границу не иначе, как с паспортом, визированным в посольстве или консульстве, которые в свою очередь будут давать свой visat не иначе, как по засвидетельствованию полицией, что едущий не находился в местах, где свирепствует чума? Кроме того, и путешественники и багаж будут подвергаться обкуриванию и карантинным мерам. При этих затруднениях разве одна только необходимость заставит русских ехать в чужие края. Чтение русской газеты (я получаю теперь ежедневно “Новое время”) наводит уныние,- только и разговора, что про чуму. Да и есть об чем говорить. Слава богу, что меры принимаются очень энергические. По поводу газет еще скажу следующее. Я ежедневно читаю здесь одну русскую газету, одну французскую и одну швейцарскую. Знаете, что всякий раз, когда после французских я перехожу к нашей, мне не только грустно, ибо читаешь грустные известия, но и немножко стыдно. Оттого ли, что у нас нет политической жизни, оттого ли, что наша публика итого требует, но только в каждом номере газеты непременно кто-нибудь и с кем-нибудь ругается. “Новое время” ведет теперь полемику по поводу поднятого некоторыми литераторами вопроса о литературной чести и суде из литераторов над провинившимися литераторами же. Боже мой, как они ругаются, какие уличные, грязные, бранные эпитеты и выражения они сыплют друг на друга! И при этом непременно личности, т. е. попрекания такими обстоятельствами частной жизни, которые к предмету полемики никакого отношения не имеют. Во вчерашнем поморе “Нов[ого] вр[емени]” есть статейка Буренина, в которой неприличие тона, сальность и мерзость выражений переходит решительно за границы всякого приличия! Как это противно. Возьмите самую банальную и пустую парижскую газету (например, “Figaro”), Вы никогда ничего подобного не найдете. Там спорят, но не бранятся. Правда за то, что наши газеты в своих политических отделах не так нагло глумятся и клевещут, как глумятся и клевещут в некоторых иностранных газетах на Россию. В этом отношении особенно ненавистна венская пресса и особенно “Neue Freie Presse”, которую нельзя в руки взять, чтобы тотчас не напасть на какую-нибудь ложь и клевету против России и русских. Если не ошибаюсь, в Вене нет ни одной газеты, относящейся к России сочувственно.

Я теперь достаточно хорошо изучил онеру Гольдмарка, чтобы произнести свой приговор над ней. Я думаю, что я лучше всего объясню Вам свой взгляд на эту оперу, если скажу следующее. Когда я играю “Le гоi de Lahore”, то думаю: “Вот бы мне такую оперу написать”; когда играю Гольдмарка, то думаю: “Дай бог, чтоб моя опера была не так скучна, натянута и суха по музыке, как эта!” Ни одного слова этот автор не говорит спроста, все у него как-то замысловато, сложно, неудобопонятно, а между тем разберите хорошенько, и Вы не найдете ни одной свежей и округленной мысли. Поразительная бедность мелодическая, поразительное отсутствие оригинальности в стиле (по-моему, Гольдмарк состоит из смешения Вагнера с Брамсом), но претензий бездна. Впрочем, я должен оговориться. Гольдмарк сам виноват, если его опера производит такое впечатление но клавираусцугу. Очень может быть, что на сцене все это гораздо ярче и светлее. Дело в том, что его клавираусцуг так же неудобоисполним, труден и тяжеловесен, как, например. мой клавираусцуг “Вакулы”. Это большая ошибка. Я теперь пришел к тому убеждению, что опера вообще должна быть музыкой наиболее общедоступной из всех родов музыки. Оперный стиль должен так же относиться к симфоническому и камерному, как декорационная живопись к академической. Из этого, конечно, не следует, что оперная музыка должна быть банальнее, пошлее всякой другой. Нет! дело не в качестве мыслей, а в стиле, в способе изложения. Если не ошибаюсь, Гольдмарк в своей опере так же точно погрешил против принципа декоративности, как я в “Вакуле”. Не думаю, чтобы его опера могла нравиться публике, и если она имела успех, то думаю, что это благодаря эффектному либретто, хотя эффектность чисто внешняя. Для меня в этом сюжете нет ничего пленительного: его королева, его Ассад, его Соломон-все это такие манекены, такие казенно стереотипные оперные фигуры!

Я окончил первую картину третьего акта и завтра принимаюсь за первую же картину четвертого. Очень смущаюсь предстоящими трудностями. Мне бы очень хотелось уехать отсюда в Париж с этой сценой в моем портфеле.

До свиданья, милый, добрый, нежно любимый друг!

Ваш П. Чайковский.

16. Чайковский - Мекк

Clarens,

25 января/6 февраля 1879 г.

Вчера получил письмо Ваше, дорогой друг! Меня весьма огорчает, что Вы нездоровы. Если б не то обстоятельство, что, может быть, в эту минуту Вы уже связали себя наймом помещения в Париже, то я бы посоветовал Вам согласиться на предложение М-mе Левис и в самом деле отправиться в Рим, где Вы очутились бы в совершенно подходящем для Вас климате и притом в самое лучшее время, т. е. в начале весны.

Весьма жаль, что Вам так мало пришлось пользоваться благотворным климатом Италии!

А у нас здесь в последнее время совсем весенняя погода, и хотя перепадают дожди, но очень тепло, и я гуляю с большим наслаждением. Относительно своего парижского устройства я решился так. В “Нotel dе Ноllande” мне не хочется жить, ибо там темно до того, что заниматься очень трудно иначе, как со свечками. С другой стороны, мне хочется быть поближе к Вам, и поэтому я решился сначала остановиться в первом попавшемся отеле, а потом уже поискать в Вашем соседстве. Корреспондентов же моих я просил пока адресовать мне в poste restante.

Я непременно воспользуюсь Вашим советом и напишу Юргенсону, чтобы он выслал экземпляр “Онегин а” Бюлову . Вообще говоря, я не люблю по собственной инициативе знакомить музыкальных тузов с моими писаниями, но Бюлов составляет единственное исключение, ибо он в самом деле интересуется русской музыкой и мной. Это едва ли не единственный немецкий музыкант, допускающий возможность, чтобы русские люди могли тягаться с немцами в композиции. По поводу предубеждения немцев к нашему брату я вспоминаю, что, кажется, не писал Вам о fiasco [неудаче], которое этой зимой потерпела моя “Франческа” в Берлине. Бильзе играл ее два раза, и второе исполнение было с его стороны подвигом гражданского мужества, так как после первого раза газеты единодушно выбранили эту несчастную фантазию, а публика хотя не шикала, но отнеслась с холодным и слегка враждебным равнодушием . Отлагая скромность в сторону, скажу, что это в самом деле не что иное, как предубеждение. Я сам был свидетель, как очень плохая фантазия St.-Saens у того же Бильзе производила взрыв восторга. Это была “L а jeunesse d'Hеrculе”, необыкновенно плоская вещь, которую я без всякого затруднения могу считать более слабой и менее интересной, чем моя фантазия. Но St.-Saens - западно-европеец, и поэтому его допустить следует; русскому же неприлично украшать своим именем немецкие программы. Впрочем, все это очень мало меня смущает. Я верю, что придет и мое время, хотя, конечно, гораздо после того, как я уже буду на том свете.

Работа моя все подвигается. Очень может быть, что в Париже я для отдыха займусь сюитой, а недостающие две картины напишу уже в России.

Я надеюсь, что в Париже Пахульский будет посещать меня так же, как и во Флоренции, и поэтому весьма было бы желательно, чтобы он приготовил что-нибудь Для меня, например, целую сонату, которую я разберу по косточкам, и мы общими силами сонату эту доведем до возможной степени совершенства формы. Это будет большой шаг вперед во всяком случае, ибо человек, у которого есть хоть одна вполне законченная вещь, приобретает веру в себя, а вера в себя-главный стимул для писания.

До свиданья, дорогой друг! Главное, будьте здоровы.

Ваш П. Чайковский.

17. Чайковский - Мекк

Clarens,

26 января/7 февраля 1879 г.

Спешу ответить Вам, дорогой друг, на сегодняшнее письмо Ваше . Я могу сказать самым положительным образом, что все до одного Ваши письма я получил. Письмо со вложением музыкального журнала получено мною в свое время, и я виноват, если Вы могли заподозрить его пропажу. Дело в том, что я, значит, забыл поблагодарить Вас за него. Пожалуйста, извините меня, милый и добрый друг! Я вообще довольно рассеян, но теперь голова моя до того полна оперой, что я сделался еще рассеяннее. Отзыв Бюлова обо мне был мне весьма приятен. Он уже не первый раз пишет обо мне весьма сочувственно. Когда он был в Америке (три года тому назад), мы вели с ним целую переписку, и даже однажды я должен был заплатить пятнадцать рублей за ответную телеграмму в десять слов, которую должен был послать, чтобы отплатить учтивостью за учтивость. Он там везде играл мой концерт, и по поводу успеха этого концерта и затеялась переписка . В письмах своих он расточал мне такие восторженные похвалы, в сравнении с которыми его теперешний отзыв ничего не значит. Бюлов вообще очень увлекающийся человек, но говорят, что его увлечения непрочны. Некоторые его отзывы очень странны. В одном из своих писем он сообщил мне, что, по его мнению, существуют пять человек, на которых зиждется вся будущность музыки, и эти пять следующие: Рафф, Брамс, St.-Saens, Рейнбергер (1) и я. Мне было очень лестно очутиться в обществе первых трех, но соседство Рейнбергера изумило меня. Что он мог найти в Рейнбергере? Я не большой охотник ни до Раффа, ни до Брамса (я его даже вовсе не люблю и лишь только уважаю), ни даже до St.-Saёns, но это все-таки тузы, тогда Как Рейнбергер есть самый абсолютный нуль; это такой автор, коим в Германии имя легион. Но как бы то ни было, а увлечения Бюлова искренни, а что касается его симпатии к русской музыке, то он доказал ее постановкой “Жизни за царя” в Ганновере и всеми своими статьями и статейками. То, что Вы пишете об отношении Руб[инштейна] к ученикам консерватории, совершенно справедливо, к сожалению. У него есть одно оправдание. Он рассказывает, что Антон и он прошли в детстве жесточайшую школу побоев и розог, и так как они оба вышли тузами, то он совершенно искренно думает, что железная рука, бьющая по щекам, но в то же время и ласкающая, есть символ истинной педагогики. Впрочем, я никогда не видел его бьющим,.а слышал, что это бывало, и, признаться, не верил.

До свиданья, милый друг, будьте здоровы.

Ваш П. Чайковский.

Я думаю, что в Вену больше писать Вам уже не буду. Полагаю выехать отсюда тридцать первого.

18. Чайковский - Мекк

Clarens,

30 января/11 февраля 1879 г.

Милый и дорогой друг! Я, кажется, сделал большую глупость. Не знаю, почему я воображал, что получу от Вас здесь в Clarens известную сумму. Между тем, Вы, если не ошибаюсь,. совершенно основательно предположили, что я буду в ней нуждаться лишь в Париже. Мне следовало предупредить Вас и попросить прислать деньги сюда. Дело в том, что я истратился и что не могу уехать отсюда, не заплатив по счету около двухсот франков, которых у меня нет, так же, как нет средств для проезда в Париж. Очень жаль, что я не догадался раньше сказать Вам о положении моих финансов и почему-то вообразил, что здесь еще получу обычную сумму. Мне кажется, судя по Вашей телеграмме, что Вы не выслали мне lettre chargee [денежное письмо]. Итак, простите, милый друг, за беспокойство и потрудитесь прислать мне сюда часть денег, а именно, шестьсот франков, Ради бога, простите мою глупость. Опера совсем сбила меня с толку и отшибла память.

Мне крайне неприятно, что Вы так часто недомогаете. Как я жалел в последнее время, что Вас здесь нет! Погода стояла изумительная, и тепло, как летом. Не думаю, чтобы в Вене было так же хорошо, как здесь. Сегодня хотя очень тепло, но льет дождь. Я покончил сегодня все, что предполагал сделать. Теперь у меня готовы первое и второе действия вполне, а также обе первые картины остальных двух действий. Все самое трудное уже сделано. Надеюсь, что в Париже справлюсь с остальными недоделанными частями и что отправлюсь в Россию с утешительным сознанием не даром проведенного времени.

Я получил ответное письмо от Стасова . Оно настолько. характерно, что я посылаю его Вам, милый друг. Замечательно то, что Стасов высказывает ко мне большую симпатию. Между тем, в статьях своих он по большей части относится ко мне весьма несочувственно. Если Вы читали его корреспонденции из Парижа, то, вероятно, помните прелестный и наделавший в Петербурге не мало шума эпизод о будто бы моем “золотушном и дрянном” подражании Шопену, исполненном Н. Г. Руб[инштейном] в Париже, тогда как ато был знаменитый Des-dur-ный ноктюрн Шопена . Любопытна также та преувеличенность, с которой он характеризует Н[иколая] Гр[игорьевича]. Всего более в письме этом меня рассердило, что даже как пианиста он старается унизить предмет своей ненависти. С другой стороны, я усмотрел из письма его, что в. Петербурге никто не знает о недоразумении, в последнее время отдалившем меня.от Руб[инштейна]. Там по-прежнему думают, что мы близкие друзья, тогда как, в сущности, мы никогда не были очень тесно дружны. Я очень боялся, чтобы не разглашали, что я ушел от деспотизма Н[иколая] Григорьевича].

До свиданья, милый друг.

П. Чайковский.

19. Мекк - Чайковскому

Париж,

2 февраля 1879 г.

Милый, бесценный друг! Только что приехала, голова так расстроена, что я не могу наклониться над столом, чтобы писать Вам, а пишу стоя, держа бумагу в уровень с головою, и потому карандашом. Простите тысячу раз, мой дорогой, что не догадалась послать в Clarens lettre chargee, но так как я предполагала, что мы оба соберемся 1 февраля в Париже, то я пришлю Вам через Ивана Васильева, но очень глупо рассудила. Посылаю Вам тысячу франков, потому что у меня сейчас нет мелких.

Я уехала из Вены полубольная и к тому еще устала страшно. Для меня квартира нанята около Champs Elysees в Avenue du Roi de Rome, но еще не совсем устроена, потому я приехала в Hotel. Для Вас же, дорогой мой друг, у меня есть в виду две квартиры, которые я сегодня же осмотрю и решу, которую взять, только я боюсь, что Вы не будете довольны местом, но, по-моему, и для прогулки и для воздуха это очень хорошее место. Да я и не сказала, что это в наших же местах; большая часть квартир все около Arc de l'Etoile, Champs Elysees.

До скорого свидания, милый друг мой, приезжайте скорее и, пожалуйста, телеграфируйте мне о дне Вашего приезда. Квартира будет готова, и Пахульский приедет Вас встретить и проводить. Писать больше не могу. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

20. Чайковский - Мекк

Clarens,

2/15 февраля 1879 г.

Благодарю Вас тысячу раз, мой милый друг, за телеграмму, которую я получил от Вас сегодня утром. Хотя в моем невольном сидении здесь нет ничего особенно неприятного, но мне все-таки досадно на свою беспечность. К тому же, мне очень совестно, что Вы принимаете на себя заботу о приискании мне помещения. Мне жаль также, что не пришлось приехать в Париж в одно время с Вами. Полагаю, что деньги я получу завтра и в таком случае в воскресенье я могу выехать. Если же по случаю воскресенья, которое здесь празднуется до того, что даже почта не доставляется, деньги придут лишь в понедельник, то вряд ли ранее вторника можно будет выехать. Во всяком случае, я извещу Вас согласно Вашему желанию телеграммой. При сем случае еще раз прошу извинения за лишние хлопоты, которые я причинил Вам, и благодарю за квартиру. Разумеется, приехать на отысканную квартиру будет для меня в высшей степени удобно и приятно, но я боюсь, мой добрый друг, что Вы прикажете приготовить мне столь же роскошное помещение, как во Флоренции, тогда как я могу быть вполне доволен гораздо меньшим и менее роскошно обставленным помещением.

В заключение скажу, что мне все-таки досадно, что все это так случилось. Сейчас я прочел в “Figaro” программу концерта Pasdeloup. Жаль, что мне не придется на нем быть. Интересно знать, как французы отнесутся к “Камаринской” Глинки.

Погода здесь испортилась, и бесконечный дождь внушает тоскливое чувство. Стало опять зимой пахнуть. Занятия мои идут своим порядком. Я кончил еще в понедельник все, что предполагал сделать здесь в Clarens. Теперь пошел дальше и написал большой коронационный марш, которым начинается вторая картина третьего акта. Я решился не отрываться от этой работы и постараться окончить в Париже всю оперу. Это не будет особенно трудно, так как мне, в сущности, осталось не особенно много, т. е. всего недели на три работы. Я было хотел в Париже отдыхать и заняться инструментовкой сюиты, но теперь изменил намерение. То утомление, которое я чувствовал на прошлой неделе, прошло, и рвения опять вполне достаточно, чтобы с успехом кончить труд. Зато как мне приятно и легко будет на душе, когда я поеду в Россию с готовыми эскизами оперы. Ведь инструментовка-дело второстепенное и легкое. Бог знает, буду ли я в России в таких благоприятных условиях для сочинения, как здесь. Нужно ими воспользоваться.

Как хорошо, что известия из России стали утешительнее! И мир заключен, и чума, по-видимому, перестала угрожать своим распространением. Из Москвы мне решительно никто и ничего не пишет. Очень радуюсь, что благодаря Вам буду опять читать “Моск[овские] вед[омости]”. Любопытно знать, какой успех имел Саразате в Москве.

В Grand Opera теперь часто дают “Фрейшюца”, и я заранее предвкушаю наслаждение услышать эту чудную оперу. Как было бы хорошо, если б дали “Lе гоi de Lahore”.

До свиданья, дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

21. Чайковский - Мекк

Clarens,

4/16 февраля 1879 г.

Благодарю Вас, милый, добрый друг, за деньги и письмо. Как мне больно было читать, что, отвечая мне, Вы так сильно страдали головною болью. Я знаю по опыту, до чего мучительно это состояние, и потому я донельзя тронут тем, что Вы, несмотря на боль, все-таки написали мне целое письмо! Боже .мой, до чего Вы добры!

Вы изъявляете предположение, что мне может не понравиться местность, в которой я буду жить? Во-первых, мне уже то в высшей степени приятно, что это будет близко от Вас, а во-вторых, чем дальше от центра города, чем ближе к парку и к лесу, тем лучше.

Я телеграфировал Вам сегодня, прося Вас дать мне знать адрес моего будущего жилища. Дело в том, что существует только один прямой поезд отсюда в Париж. Он выходит отсюда в три часа дня и в пять часов утра приходит в Париж, при этом от Лозанны до Парижа, идет вагон без пересадки. Можно, впрочем, оставшись в Дижоне на три часа, попасть на другой поезд, который приезжает в Париж в одиннадцать часов утра. Но признаюсь, что мне очень не хотелось бы ночью три часа сидеть на станции. Вот почему я полагаю ехать в Париж безостановочно, а так как совершенно невозможно, чтобы в пять часов ночи Пахульский приехал меня встретить, то я и решился беспокоить Вас просьбой о телеграмме.

Представьте, милый друг, что, уезжая отсюда, я повергаю в большое горе мою хозяйку и прислугу. Дело в том, что во всю зиму я был единственным жильцом, и им ужасно скучно, когда никого нет и нечего делать. Кроме того, вообще мы, т. е. я и моя хозяйка, симпатизируем друг другу. Она в высшей степени добрый, милый и внимательный человек, а так как я жилец не требовательный и никогда никаких неудовольствий не изъявлял, то она очень довольна мной, и сегодня в разговоре со мной, говоря о моем предстоящем отъезде, она прослезилась. Не могу Вам передать, до чего это меня тронуло. Дело в том, что они-люди очень достаточные и оплакивают не те маленькие деньги, которые я им платил, а самого меня. Я уеду отсюда с самыми приятными воспоминаниями. Тем не менее очень рад, что скоро буду в Париже и вблизи Вас.

Ваш П. Чайковский.

22. Чайковский - Мекк

Париж.

1879 г. февраля 6. Париже.

8 часов утра.

Благодарствуйте, милый друг, за чудную квартиру, за то, что я был так приветливо встречен милым Пахульским, за то, что так приятно было мое первое парижское впечатление, благодаря этой встрече и уютной квартирке, в которой я нахожусь, Только теперь я осмотрелся и увидел, до чего эта квартирка соответствует моим потребностям в отношении спокойствия и изолированности. Она составляет совершенно самостоятельное помещение, и работать ничто мешать не будет. Что касается роскошной обстановки, то об этом и говорить нечего. В этом отношении квартира моя далеко превосходит мой скромные потребности.

Насколько я во время пути тяготился мыслью, что меня будут встречать, настолько же был тронут необыкновенно милой приветливостью Пахульского. Очень, очень благодарен ему.

От души желаю, чтобы поскорее Вы устроились по возможности покойно и удобно, и желаю итого не только для Вас, но и эгоистически для себя, ибо до тех пор мне будет совестно пользоваться благоустройством своего помещения, пока Вы будете находиться в своем временном и, вероятно, малоудобном помещении.

Расставание мое с хозяйкой виллы Ришелье было положительно трогательно. Очень приятно мне знать, что есть уголок Западной Европы, где я всегда буду принят с радостью, заботливостью и дружелюбием, где мои привычки и потребности хорошо известны, где умеют устроить Всегда так, что я чувствую себя там как дома.

Вообще, дорогой и милый друг, я не помню, чтобы в жизни моей когда-либо была такая чудная полоса счастья и благоденствия, как 'в эту поездку мою за границу. Жизнь во Флоренции вблизи Вас, жизнь в Швейцарии, где так удачно я работал, теперешний мой приезд под Ваше теплое крылышко, все это целый ряд счастливых, привольных и покойных дней. Часто думаю я о странностях судьбы, которая из самых лютых и тяжелых жизненных катастроф переносит человека в сферу ничем не смущаемого счастья. Я часто боюсь пpивыкнуть, очерстветь, перестать сознавать вследствие привычки всю неизмеримость тех благ, которыми я теперь пользуюсь и которыми всецело я обязан, Вы знаете, кому.

Я пишу, сидя у окна. К моему счастью, даже солнце сегодня светит приветливо и не мало содействует ощущению благоденствия, которым я переполнен. Сегодня я буду бездействовать и предаваться лености. Завтра полагаю безотлагательно начать свои занятия. Пахульский так добр, что взялся отыскать мне фортепиано.

Тысячу раз благодарю Вас, милый друг, за все.

Ваш П. Чайковский.

23. Мекк - Чайковскому

1879 г. февраля 6. Париж.

Вторник.

Как я рада, что Вы наконец приехали, мой милый, бесценный друг, но простите мне, бога ради, мою несостоятельность на этот раз. Я так много, и утвердительно наобещала Вам насчет квартиры и так мало исполнила, но право, я не виновата, потому что и сама бедствую в ужаснейшем помещении в этом гадком Hotel du Louvre и некуда уйти отсюда. Мой комиссионер приготовил мне такую квартиру, в котирую я не решилась переехать, и, вообразите, стоит 3000 francs в месяц, и все деньги за месяц уже отдал, так что я потеряла и 3000 francs, и квартиры у меня нет. Теперь все яти дни искали, неумолкаемо искали квартиры, пересмотрели около двадцати, недовольно просторной для меня не нашлось. Поэтому я со вчерашнего дня ищу помещения в Hotel'e в этих же местах, и для Вас я ваяла это помещение как временное, потому что оно довольно высоки. Но прошу Вас, милый друг мой, сказать мне, когда Вы осмотритесь и ознакомитесь с квартирою, без всяких церемоний, желаете ли Вы переменить ее или Вы довольны и этою, не желаете ли в другой местности,-ну, словом, прошу Вас, мой дорогой, сказать мне вполне откровенно все Ваши желания насчет помещения, и я постараюсь устроить Вам вполне по Вашему желанию. потому что предупреждаю Вас, мой милый друг, что я не уступлю Вам ни за что моего законного права устроить Вам помещение в Париже. Я не буду вмешиваться ни в какие другие Ваши расходы, но помещение должно быть на моем попечении, и этого я Вам не уступлю, дорогой друг мой, потому что Вы приехали для меня, ко мне в гости, и я хочу, чтобы у Вас было такое помещение, какого мне хочется. Моя голова все не может прийти в порядок, я боюсь, что мне придется совсем отказаться писать пером, а довольствоваться только карандашом, и то понемногу. Да кстати при этом, так как я не могу теперь писать много или часто, то прошу Вас, друг мой, писать мне раз в неделю, а если уже хотите побаловать меня. то иногда два раза в неделю и уже никак не больше, иначе мне будет совестно получать Ваши письма, и я не выдержу, чтобы самой не писать чаще, а н не должна себе этого позволять.

На этом месте моей записки я получила Ваше письмо, мой несравненный друг. Я очень счастлива, что эта квартирка Вам понравилась, но все-таки я буду ждать, что дня через два Вы мне скажете окончательно, желаете ли Вы переменить ее или остаться в ней.

От всего сердца жму Вам руку. Безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

24. Чайковский - Мекк

Париж,

Дорогой Друг!

7/19 февраля 1879 г.

Прежде всего позвольте Вас усиленно просить писать. мне как можно реже и как можно меньше до тех пор, пока Вы вполне не поправитесь. Мне, разумеется, очень приятно .получать и читать Ваши письма, но еще более мне приятно-думать, что Вы бережете свои глаза и свою голову. Если бы Вы ограничивались теперь изредка коротенькими записками, писанными карандашом, то это было бы прекрасно. Дабы не вызывать Вас на ответы, я буду писать Вам тоже реже и именно так, как Вы говорили: от одного до двух писем в неделю.

Очень радуюсь при мысли, что Вы теперь уже перешли в более удобное и покойное помещение. Дай бог, чтобы Вам было хорошо и покойно.

История с нанятой Вами квартирой и с потерянными тремя тысячами франков привела меня в содрогание. Неужели нет никакой возможности получить их обратно? Простите за вопросительный знак и не думайте, что я буду ждать. на него ответа. Пахульский расскажет мне, чем кончится это дело.

Теперь скажу Вам, милый друг, что я сделал то же, что и Вы. Я переехал. Дело в том, что только сегодня утром я узнал сумасшедшую цену моей первой квартиры: тридцать пять. франков в день! Это привело меня в изумление. Я попросил le chef du bureau [начальника полторы] показать мне несколько других помещений и среди них нашел одно, которое мне понравилось. Оказалось однако же, что и оно стоит дорого, т. е. двадцать два с половиной франка в день. Тогда я решился пойти и искать в другом отеле. Но, когда я выходил из ворот, меня догнал вышеупомянутый сhеf и так усиленно приставал ко мне, что я начал колебаться. И переезжать хлопотно, и фортепиано я ожидал с минуты на минуту, и адрес свой уже телеграфировал братьям, и, наконец, как-то совестно мне было на все любезности и приставания назойливого француза отвечать отказом. Увидя, что я начал колебаться, он нанес мне решительный удар, т. е. решился сбавить два с половиной франка и отдать за двадцать ту квартиру, которая мне понравилась. Я решился и тотчас же перешел. Теперешнее мое помещение-имеет одно огромное преимущество перед первым: оно на заднем дворе, и поэтому я не слышу шума экипажей, который с непривычки вчера сильно действовал на мои нервы и причинил отвратительно бессонную ночь. У меня очень теперь покойно, хотя, может быть, менее светло и весело, менее роскошно, чем в первой квартире.

Я не буду оспаривать и протестовать против Вашего намерения принять на себя сверх всего остального, чем я Вам обязан, еще плату за мое помещение. С того момента, как я узнал, что Вам придется ранее меня приехать в Париж, я. знал, что это так будет, т. е. что Вы примете на себя заботы о моем помещении и захотите уменьшить мои здешние расходы. Невыразимо благодарен Вам, друг мой, но раскаиваюсь, что наделал целый ряд глупостей! Зачем я не написал Пахульскому о том, чтобы он не нанимал мне помещения в таком дорогом отеле? Зачем я изменил своему Hotel de Hollande, где гораздо дешевле, чем здесь, и не приготовил себе там письменно помещения? Мне предлагали там очень милую квартирку (только несколько темную) за более дешевую цену, чем здесь!! И как я заранее не сообразил, что те квартиры, где солнце и свет, непременно сопряжены с шумом экипажей, который я переносить решительно не могу ни при занятиях, ни ночью во время сна. Но уж нечего делать. Останусь в Hotel de Meurice, где дороговизна возмутительна. Вообще после швейцарской дешевизны здешние цены поражают меня.

Ни вчера, ни сегодня я не приступал к своим занятиям. Не знаю отчего, только покамест еще не чувствую к этому никакого влечения. Вообще (чтобы быть вполне откровенным) то розовое настроение, в котором я находился вчера, когда писал Вам письмо утром, мало-помалу перешло в довольно серое, если не черное. Оттого ли, что мне очень неприятно было узнать о Ваших здешних неудачах, от шума ли, который, как я сказал выше, действовал мне на нервы, но только я провел очень скверную ночь и вследствие этого сегодня дурно себя чувствую. Знаете ли, милый друг, что я себя обвиняю немножко в том, что Вы теперь в Париже, который, если не ошибаюсь, совсем не подходит к теперешним требованиям Вашего здоровья. Ведь это я своими восторгами от Парижа надоумил Вас переехать из Вены сюда? Было бы в тысячу раз умнее, если б я как можно более рисовал перед Вашими глазами все прелести Италии, в которой Вы всегда хорошо себя чувствуете? Пожалуйста, не отвечайте на этот вопросительный знак, как и на все мои вопросительные знаки. Надеюсь, что когда я начну заниматься, то примирюсь со всеми своими преувеличенными сегодняшними сомнениями и сожалениями, но сегодня мне с утра все кажется, что не только для Вас, но и для меня было бы лучше, если б вместо Парижа мы очутились где-нибудь в более тихом и более роскошно обставленном в отношении климата и красот природы месте. С каким сожалением я думаю сегодня о незабвенной Viale dei Colli!

Я взял, себе место на пятницу в Grand Opera, a также в концерт Chatelet, где будет идти чудеснейший “Фауст” Берлиоза. Пожалуйста, дорогая моя, поезжайте в этот концерт. Усыпление Фауста и следующий за тем танец сильфов есть одна из гениальнейших музыкальных страниц всех веков и народов. Я с лихорадочным нетерпением буду ожидать воскресенья.

Потрудитесь передать Пахульскому, что теперь мой номер не 164, а 140. Я буду ожидать его в пятницу в два часа.

Ваш П. Ч.

25. Мекк - Чайковскому

1879 г. февраля 7. Париж.

Среда,

9 часов вечера.

Совсем напрасно, мой дорогой, милый друг, Вы обвиняете себя в моем приезде в Париж. Я приехала сюда потому, что очень люблю Париж (мои домашние даже трунят над моею страстью к нему), и теперь, когда мы имеем хорошее помещение, я вполне довольна и рада, что нахожусь здесь, да еще в двадцати шагах от Вас, мой несравненный друг. О потерянных трех тысячах я и не думаю, также как прошу и Вас забыть о них. Без неудач жизнь не бывает, и если бы все неудачи в жизни были денежные, то она была бы очень легка и хороша. Нехорошо вот мне только то, что Вам неудобно, мой хороший, милый Друг, и я прошу Вас убедительно сходить с Пахульским взглянуть помещение на place Vendome. Это самое тихое место в центре Парижа, и помещение должно быть недурно, а о цене, пожалуйста, мой дорогой, не думайте и не беспокойтесь. Как бы ни была велика цена, но расход на одного человека при моем огромном семействе всегда будет вздором, ничтожеством, следовательно, прошу Вас, сделайте мне удовольствие, отбросьте этот вопрос в сторону и устройте только так, чтобы Вам было хорошо и покойно заниматься.

На воскресенье в Chatelet и у меня есть билет, хочу достать и на пятницу в Grand Opera, но в кассе мало дают надежды.

Очень благодарю Вас, милый друг, за присылку письма Стасова. Оно занимательно, но по письму мне не нравится человек. Посылаю газеты и книги, какие есть. Как мне хочется, чтобы Вы повеселели и устроились хорошо и уютно. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк

26. Чайковский - Мекк

[Париж]

8/20 февраля 1879 г.

Благодарю Вас, милый друг, за вложенное в письмо и за самое письмо. Я вполне доволен своим помещением и вчера провел очень приятный вечер благодаря тишине и вполне достаточной комфортабельности. Радуюсь от всей души, что Вам хорошо. Сегодня начну заниматься.

За книги премного благодарен.

Ваш П. Чайковский.

27. Чайковский - Мекк

Париж,

10/22 февраля [1879 г.]

Суббота, 5 часов.

Уж я вчера порывался писать Вам, милый друг, но удержался. Сегодня же мне очень захотелось побеседовать с Вами.

Не знаю еще, пошлю ли Вам письмо завтра, но, когда бы Вы ни прочли то, что теперь пишу, все равно. Прежде всего мне хочется сказать Вам, что я очень хорошо устроился, очень доволен своей квартиркой и завел известные порядки, так что образовался уже правильный строй жизни. Занимаюсь я утром. В двенадцать часов отправляюсь завтракать и делаю небольшую прогулку. Возвращаюсь домой и опять занимаюсь. В шесть часов иду обедать, гуляю и около девяти прихожу домой, чтобы читать, писать письма, иногда пить чай. Вчера был в театре и тщетно искал Вас среди лож. Сегодня от Ивана Васильева узнал, что Вы не были, но здоровы. Подозреваю, что Вам не хотелось облачаться в бальные туалеты, которые здесь в ложах de rigueur [обязательны]. Как это глупо, что у них слушание оперной музыки сопряжено с фраком, белым галстухом, платьями decollete и т. д. “Фрейшюц” доставил мне большое удовольствие. В некоторых местах первого действия, которое я люблю больше всего, я испытал глубокое наслаждение. Конец у них скомкан, и, бог знает почему, выпущена роль пустынника. Кpаусс была очень хороша и чудную арию второго действия спела очень увлекательно. Я видел также первые две картины японского балета, который показался мне очень скучен, и ушел я, не дождавшись конца. Кроме этого спектакля я нигде не был, хотя сбираюсь посетить некоторые театры и в особенности интересуюсь знаменитым “Assоmоir'ом”. Но, вообще говоря, сверх ожидания в театр меня тянет очень мало, и я предпочитаю вести здесь жизнь такую же тихую, как во Флоренции и Швейцарии. В конце концов я прихожу к заключению, что моя любовь к Парижу зиждется на воспоминаниях. В первой молодости мне случилось особенно приятно провести здесь два месяца (это было в 1861 г.), и с тех пор я испытываю всегдашнее тяготение к Парижу. Но если разобрать хорошенько, то выходит, что моим потребностям и вкусам гораздо более отвечают такие тихие приюты, какими изобилуют Италия и Швейцария. Словом, я здесь нисколько не скучаю, мне приятно иметь возможность бывать в театрах и концертах, но... я гораздо счастливее был на Viale dei Colli. Нечего и сравнивать!

Занятия мои идут успешно. Я занят в настоящую минуту большим ансамблем третьего действия (септет с хором), который представляет большие технические трудности. Первая часть этого септета уже готова. Если я не ошибаюсь, она удалась. Прогулки по блестящему, шумному Парижу имеют очень благоприятное свойство. Разнообразием предметов и впечатлений они развлекают и заставляют забывать на время главный предмет забот, т. е. отделку подробностей той или другой музыкальной мысли. От этого, может быть, мне так легко далась вещь, от которой я ожидал большого утомления. За книги и ноты усердно благодарю Вас. Опера Гофмана мне нравится весьма мало. Чистая техника, кажется, ее единственное абсолютное достоинство. Остальные чисто отрицательного свойства: она не длинна, не имеет претензий, не тяжеловесна, как опера Гольдмарка, не пошла.

Вчерашней работой Пахульского я доволен. Во всяком случае, она-большой шаг вперед в сравнении с той неумелостью, которою отличались его прежние опыты. Но все-таки я ожидал несколько большего, т. е. в количественном отношении, и рассчитывал на целую сонату, тогда как он принес мне лишь одну часть. Обещается здесь написать остальные.

Вечером. 10 часов.

Проиграл третье действие оперы Гофмана и остаюсь при первом мнении. Если опера имеет успех, то думаю, что это благодаря легкости стиля и милому либретто.

Не спрашиваю у Вас ничего и не жду ответа. Знаю, что Вы здоровы. Письмо это пошлю завтра утром. Думаю, что Вы будете завтра в Chatelet. Очень рекомендую Вам “Фауста”. Будьте здоровы, дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

28. Мекк - Чайковскому

Париж,

11 февраля 1879 г.

Милый, бесценный друг! Я очень соскучилась так долго не получать от Вас никаких известий и также хотела сегодня писать Вам, но какой-то тайный голос говорил мне, что, должно быть, я получу сегодня от Вас весточку, и как я обрадовалась Вашему письму!

В пятницу я не была потому, что не достала билета, и Пахульский ошибся, сказав Вам, что мы будем, потому что он видел билет, взятый на воскресенье, и принял, что это на пятницу. Таким образом, мы будем сегодня в Grand Opera и утром в Chatelet. Туалетом я никогда и нигде не стесняюсь и одеваюсь по своему расположению и соображению. Как я радуюсь, что мы будем сегодня в одной зале. Берлиоз меня очень восхищает.

Видали ли Вы когда-нибудь, милый друг, игру актрисы Pasca? Если нет, то съездите в Vaudeville и посмотрите ее. Это отличная артистка; мы на днях были в Vaudeville.

Я очень рада, дорогой мой, что .Вы устроились, но мне все-таки жаль, что Вам тут не очень нравится, а я очень люблю Париж, люблю его кипучую жизнь, люблю видеть на каждом шагу, как работает здесь ум, руки, все существо человека; люблю видеть прелестные результаты этой неустанной, усидчивой работы....

До свидания, мой драгоценный. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

29. Чайковский - Мекк

Париж,

12/24. февраля [1879 г.]

Понедельник.

Давно я так не наслаждался музыкой, как вчера в Chatelet. Что за беспримерно чудные вещи есть в этом “Фаусте”! Знаете ли, друг мой, что вообще я далеко не безусловный поклонник Берлиоза. У него в его музыкальном организме была какая-то неполнота, ему чего-то недоставало в умении чутко выбирать гармонии и модуляции. Есть в нем, одним словом, какой-то элемент угодливости, с которым я никак не могу помириться. Но это не мешало ему иметь душу самого высокого и тонкого художника, и иногда он достигал недосягаемой высоты. Некоторые места “Фауста”, и особенно эта поразительно чудная сцена на берегу Эльбы, принадлежат к перлам его творчества. Я с трудом сдерживал вчера во время этой сцены подступавшие к горлу рыдания. Что за прелесть этот речитатив Мефистофеля перед усыплением Фауста и следующий за ним хор духов и танец сильфов! Чувствуешь, слушая эту музыку, как охвачен был писавший ее поэтическим вдохновением, как он глубоко был потрясен своей задачей. Есть много других чудесных подробностей, но знаменитый le mеnuet des feux follets [менуэт блуждающих огней] я не особенно люблю. Конец немножко скучен, и в апофеозе нет ничего особенного. Исполнение было, по-моему, если не превосходное, то во всяком случае хорошее и не портившее впечатления. Видно, что все исполнители полюбили эту вещь и приложили к своим обязанностям много любви. В иных местах оркестр звучал превосходно. Это почти четырехчасовое слушание чудесной, но требующей большого напряжения музыки меня ужасно утомило.

Мне весьма приятно было прочесть, что Вам нескучно и что Вы хорошо себя чувствуете в Париже. То, что Вы говорите о прелести Парижа, совершенно верно. Это, без сомнения, самый чудный город из всех существующих, и в нем всегда ощущаешь какое-то неопределенное сознание изящного комфорта, полноты удовлетворения всех потребностей цивилизованного общества. Тем не менее, я не могу не заметить, что для моих теперешних душевных склонностей деревня или вообще жизнь в тихих и уединенных уголках более подходит, чем все бесчисленные преимущества Парижа перед другими городами. Я с, большим удовольствием брожу по Парижу, любуюсь им и этой блестящей жизнью, но в тайне души вздыхаю о деревенской тишине, о Viale dei Colli, о Clarens и т. д. Кстати, Надежда Филаретовна. Если случится Вам быть опять за границей зимой, как хорошо бы было, если б Вы пожили несколько времени в той местности, а я бы в это время поселился у своей милой кларенской хозяйки? Hotel Byron, в котором Вы живали, мне очень нравится тем, что он отдален от массы отелей и пансионов.

Сегодня я увидел на афише “Le gendre de M-r Poirier” в Comedie Francaise и соблазнился-взял себе билет. Это очень умная и милая комедия. Три года тому назад я видел ее здесь с братом Модестом и вынес от чудной игры актеров этого театра удивительно приятное впечатление. Вы спрашиваете, друг мой, видел ли я Pasса? Видел много раз и здесь, и в Петербурге, и даже в Москве, куда она раз, постом, приезжала. Это действительно превосходная актриса.

Читали ли Вы в “Вестнике Европы” “Специалист”? Если нет, то, пожалуйста, прочтите. Это - картина, верно схваченная и имеющая для меня по известным Вам причинам огромный интерес.

30. Чайковский - Мекк

[Париж]

13/25 февраля 1879 г.

Вчера я был в Come die Francaise и видел три пьесы: l) “Lе mariage force” Мольера, 2) “Lepetit Hotel”-новая, очень миленькая пьеска и 3) одну из капитальнейших пьес французского репертуара, “Le gendre de M. Poirier”. Как мне досадно, что я не написал Вам, друг мой, что нужно было бы Вам посмотреть на эту превосходную пьесу в столь чудном исполнении, каково оно в Comedie Francaise. Наслаждение было полнейшее. Особенно поразительно хорошо играет в этой пьесе Got, исполняющий роль Poirier. Это не игра, а просто une incarnation [воплощение.]

Этого же актера я видел на рождестве в другой роли (“Les Fourchambault”), где он является до такой степени другим человеком, что я даже подумал: уж не два ли Got в труппе? Вот истинное торжество актерского искусства-вложить в зрителя подозрение в тождестве одной и той же личности! Я позволю себе посоветовать Вам посетить этот театр, когда будут давать на днях “Le fils naturel” Дюма. Пьеса недурная и тоже превосходно исполняемая.

Я очень доволен сегодняшними работами Пахульского. Про него можно сказать, что это молодой человек с толком. С такими юношами приятно иметь дело. Приятно видеть, что он с каждым разом идет вперед. Если он слегка исправит и почистит свою сонату, то тогда ему можно будет наслаждаться сознанием того, что у него уже есть одна вполне удовлетворительно оформленная вещь. Сознание это придаст ему много веры в себя и рвения. Впрочем, рвения у него и без того не мало. Сейчас проигрывал “Etienne Marcel”. Про эту оперу можно сказать, что это совершенно ничтожное, даже бездарное произведение. Плоско, сухо, скучно, бесстильно, бесхарактерно. Мне кажется, что он хотел посредством преднамеренной простоты подслужиться публике, но не все то хорошо, что просто. Что может быть проще “Дон-Жуана”, “Жизни за царя”! Но дело в том, что эти оперы не только просты, но и удивительно хороши, ибо в них положено много вдохновения и гениального творчества! Ни того, ни другого у Сен-Санса нет. У него есть ловкость, знание, вкус. Этих трех качеств достаточно для тех маленьких симфонических картин, из которых некоторые очень удались ему. Но на оперу у него не хватило материалу! Особенно поразительна мелодическая бедность.

Однако я заболтался, и письмо выходит длинное. Ответа я не жду и не прошу. Но если в конце этой недели Вы мне напишете письмецо, милый и добрый друг, то попрошу Вас вкратце ответить только на следующие вопросы: 1) как было на этой неделе Ваше здоровье? 2) понравился ли Вам “Фауст”?

Юргенсон сообщает мне, что Рубинштейн не хочет в нынешнем году давать концерта ни в Москве, ни в Петербурге. В будущем же году он в ноябре поедет с концертной tournee по Европе. Он ангажирован известным антрепренером Ульманом на один месяц за пятнадцать тысяч франков. В сезоне 1880/81 г. тот же Ульман предложил ему путешествие в Америку за пятьдесят тысяч франков. И то и другое предложение он принял. Так как, по словам Юрг[енсона], это секрет, то прошу Вас, милый друг, никому не сообщать этого известия. Еще раз повторяю, что не жду и газеты очень, очень благодарен.

Будьте здоровы, дорогая моя.

ответа. За книги

Ваш П. Чайковский.

31. Мекк - Чайковскому

Париж,

15 февраля 1879 г.

8 часов утра.

Простите, мой милый, бесценный друг, что я не написала Вам вчера же при получении Вашего письма, но я от этого не меньше ему обрадовалась и благодарна Вам, но что был не мой час для писания, а я такой несчастный человек, что ничего не могу себе позволить безусловно.

“Фауст” Берлиоза мне чрезвычайно понравился, в особенности восхитил меня балет сильфов и вообще усыпление и сон Фауста, на что и Вы указываете, друг мой. Я нахожу только, что в этой легенде у Берлиоза слишком слабо очерчена фигура Мефистофеля: он не рельефен, не характер[ен],-это не ужасный гетевский демон, презрительно смеющийся над людскою добродетелью, а просто un pauvre diable [бедный малый] с парижских бульваров. У Гуно эта фигура гораздо характернее воспроизведена.

Я так же, как и Вы, милый друг, устала ужасно в отом концерте, но все хотелось дослушать....

То, что Вы мне пишете о Н. Г. Рубинштейне, меня очень опечаливает. Очень будет обидно, если и другой брат покинет Россию, но я скажу, что со стороны Н[иколая] Г[ригорьевича] в этом все-таки будет un peu de cochonnerie [маленькое свинство]. Москва его так любит, так превозносит, поддерживает и выручает в разных житейский невзгодах, а он ее хочет бросить из-за лап каких-нибудь петербургских мосек. Это значит, что его не хватило быть слоном. Schande, Schande [стыдно, стыдно], как мои дети говорят.

Кстати о детях. Милочка имеет большое желание к Вам пойти, узнавши от меня, что Вы здесь. Она несколько раз мне говорила:

“Si nous etions allees chez lui?” [если бы мы пошли к нему], на что я ей внушала, что так как у Вас нет маленьких детей, то она не может пойти к Вам.

Статью в “Русском вестнике” [Мекк ошиблась; в “Вестнике Европы”.] “Специалист” я прочитала раньше и исключительно для Вас ее отложила, но забыла написать Вам об этом, но думала, что, быть может, Вам из нее пригодятся какие-нибудь сведения.

Благодарю Вас, милый друг, за указание мне пьесы в Theatre Francais, постараюсь ее посмотреть. Я Pasca также знаю по Петербургу и Москве и всегда езжу ее смотреть и в Париже. Вместе с нею теперь играет и петербургский Dieudonne, а в Comedie Francaise-Worms. Скажите, друг мой, где Вы сидели в Chatelet? Я Вас искала, искала и не нашла.

Мне кажется, насколько я понимаю, что Colonne отличный капельмейстер? В это воскресенье мне хочется попасть к Pasdeloup.

Были ли Вы в Paiais Royal, милый друг мой? Видели ли там великолепные работы из бриллиантов и серебра? Между ювелирами отличается роскошью и работою мой ювелир Boucheron, от которого я, впрочем, прячусь, потому что он ужасно пристает ко мне: он думает, что я могу закупить в Париже все, что есть хорошего. Я пришлю Вам через Пахульского посмотреть несколько серебряных вещей замечательной работы.

Благодарю Вас опять от всего сердца и безгранично, дорогой мой, за Вашу доброту и внимание опять к моему protege. Ваш отзыв о нем меня чрезвычайно радует, тем более, что ему ведь очень мало времени для занятий. Вы понимаете, что заниматься делами при таком большом хозяйстве, как у меня, не легко и надо много времени употреблять. Пахульский говорил мне, что Вы нашли здесь хорошие папиросы по семи франков за сотню. Скажите мне, милый друг мой, где Вы их купили; мне хочется достать для себя.

Что, Ваш Алексей делает успехи по-французски? Говорит сколько-нибудь и продолжает заниматься или надоело? Меня очень интересует такой пример жажды познания.

Тепло ли у Вас в комнатах, друг мой? У нас очень хорошо, тепло, просторно, светло, уютно. На днях я ожидаю приезда моего сына Володи с женою и маленьким сыном. Это будет большая радость для меня.

Саразате все еще сидит в Москве. Мне вчера писали, что Безекирский объявил свой концерт в зале Дворянского собрания с участием Саразате. Когда Рубинштейн будет уезжать за границу, кто же может и будет вместо него править консерваторцем?

Я не прошу ответа сейчас на мои многочисленные вопросы, а когда будете писать мне, друг мой, то попрошу ответить. Премного благодарна за оперу “Le Roi de Lahore”. Я еще не проигрывала ее и купила себе здесь французское издание.

А ваша “Любовь мертвеца” чудное произведение. В особенности интродукция и первый мотив потрясающе хороши.

До свидания, бесценный мой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

32. Чайковский - Мекк

16/28 февраля 1879 г.

1879 г. февраля 16-17. Париж.

Пятница.

Отвечу на Ваши вопросы, милый друг. 1) В концерте Chatelet я сидел в так называемых fauteuils de balcon [местах на балконе]. Это самые удобные и приятные места. Они находятся во всяком театре здесь, в Париже, над партером и под тем рядом лож, в котором Вы находились. Мое кресло приходилось как раз против сцены, и Вы все время были в виду у меня. Мне кажется, что Colonne - не первоклассный, но хороший капельмейстер. Он должен быть очень добросовестен и трудолюбив, но в нем мало огня, во всей его фигуре нет того престижа, той повелительности, которая порабощает оркестр до того, что все они делаются как бы одной душой, одним колоссальным инструментом. Впрочем, во всей своей жизни я видел только одного такого капельмейстера: это был Вагнер, когда в 1863 г. он приезжал в Петербург давать концерты, причем продирижировал несколько симфоний Бетховена. Кто не слышал этих симфоний в исполнении Вагнера, тот не вполне их оценил и не вполне постигает все их недосягаемое величие. Между второстепенными хорошими капельмейстерами мне чрезвычайно нравится Рихтер в Вене, и потом нужно отдать справедливость Н. Г. Руб[инштейну], который имеет огромные дирижерские достоинства и, между прочим, способность без всякой подготовки, в одну репетицию, разучить какую угодно трудную вещь. Я поставлю Colonn'a во всяком случае ниже этих двух капельмейстеров. Мне кажется, что хорошее исполнение “Фауста” зависело не столько от капельмейстера, сколько от одушевления самих музыкантов. Ведь теперь того же Берлиоза, которого при жизни знать не хотели, всякий французский музыкант чтит как предмет национальной гордости. Движения Colonne'a слишком мягки, деликатны, не достаточно энергичны, чтобы возбудить вдохновение в оркестре.

2) В Palais Royal я бываю ежедневно, ибо я там завтракаю в одном ресторане, где мне очень нравится. Так как я не особенный знаток и любитель в ювелирстве и в драгоценных камнях, то до сих пор не особенно внимательно рассматривал выставленные там в окнах вещи. Но вчера и сегодня вследствие Вашего письма заинтересовался и действительно видел много прелестных вещей. То, что Пахульский мне сегодня показывал, мне чрезвычайно понравилось. Благодарю Вас, милый друг, за удовольствие, которое Вы мне этим доставили.

3) Алексей продолжает заниматься Оллендорфом с необычайной усидчивостью и охотой. Он сделал большие успехи и немножко говорит; понимает очень многое, но меня приводит в совершенное отчаяние его выговор. Каждый день я его спрашиваю урок и каждый раз выхожу из себя по поводу тщетных попыток добиться хорошего произношения. Однако ж, сравнительно с первым временем, все-таки и в этом отношении есть некоторый успех.

4) В комнатах моих очень тепло, несмотря на то, что я единственный жилец той стороны дома, в которой обретается моя квартира. Вообще с этой стороны я чрезвычайно доволен моим отелем. Мысль, что, когда я играю, никто меня не слышит и никаких соседей я не беспокою, чрезвычайно мне приятна. Вечером я наслаждаюсь ничем не нарушаемой тишиной. Даже вследствие отсутствия жильцов на заднем дворе не слышно беготни слуг, ну, словом, так тихо, как в деревне, а это для меня потребность весьма важная. Недоволен я только мыслью, что все эти удобства оплачиваются столь дорогой ценою.

5) Сколько мне известно, Руб[инштейн] не намерен вовсе покидать консерваторию. В будущем сезоне он уедет всего на один месяц, в сезоне же 1880/81 г.-на три месяца. Следовательно, обе эти поездки не помешают ему остаться во главе консерватории.

Меня ужасно огорчило сегодня известие о смерти молоденького вел. кн. Вячеслава Константиновича. Этот милый мальчик был страстный любитель музыки, и мне самому однажды пришлось присутствовать на музыкальном утре у его отца, где он с величайшим усердием и любовью исполнял партии второй скрипки в разных morceaux d'ensemble [пьесах для камерного ансамбля]. Ему тогда было двенадцать лет, теперь только шестнадцать!!

Вчера я телеграфировал в Каменку , но ответа до сих пор не получил. Дело в том, что сестра уехала из Петербурга недели две с половиной тому назад совершенно благополучно, но в Москве вторая ее дочь, Вера, заболела корью. Так как по давнишнему знакомству с И. Г. фон-Дервизом она имеет возможность всегда от самой Каменки до Москвы ездить в его собственном вагоне, то сестра рассудила, что лучше увезти больную поскорее домой в этом вагоне. Но, к несчастью, случилось, что Ив. Гр. фон-Дервиза не было в Москве, и вследствие неточного распоряжения она могла ехать в его вагоне только до Киева. В Киеве пришлось бедную больную девочку переносить в отвратительные вагоны Киево-Б рестской дороги; в Фастове новая пересадка. И результатом всего этого было то, что Вера простудилась, и болезнь приняла очень острый и опасный характер. В тот день, когда сестра писала мне, Вера была вне опасности, но зато слегла старшая, Таня, и сестра делает в письме предположение, что переболят все дети, не исключая чудного маленького Юрия. Мысль, что все дети больны, что весь их веселенький домик превратился в мрачную больницу, очень расстроила меня, и я поспешил телеграфировать, прося ответной депеши, которой однако ж до сих пор нет. Я знаю, что в кори нет ничего опасного, но все как-то мне невыносимо тяжело думать, что мой любимец Володя и что крошка Юрий лежат в жару и страдают. К тому же, я два дня нахожусь под сильным впечатлением повести Достоевского “Братья Карамазовы”. Третьего дня вечером я прочел первые главы этой повести в Вашем “Русском вестнике”. В ней, как и всегда у Достоевского, являются на сцену какие-то странные сумасброды, какие-то болезненно нервные фигуры, более напоминающие существа из области горячечного бреда и сонных грез, чем настоящих людей. Как всегда у него, и в этой повести есть что-то щемящее, тоскливое, безнадежное, но, как всегда, минутами являются почти гениальные эпизоды, какие-то непостижимые откровения художественного анализа. Здесь меня поразила, потрясла до рыданий, до истерического припадка одна сцена, где старец Зосима принимает страждущих, пришедших к нему искать исцеления. Между ними является женщина, пришедшая за пятьсот верст искать у него утешения. У нее перемерли по очереди все дети. Похоронивши последнего, она потеряла силы бороться с горем, бродила дом, мужа и пошла скитаться. Простота, с которой она описывает свое безысходное отчаяние, поразительная сила безыскусственных выражений, в которых изливается ее бесконечная тоска о том, что она никогда,ни когда,никогда уж больше не увидит и не услышит его, и особенно, когда она говорит: “И не подошла-бы к нем у, не промолвила, в углу бы притаилась, только бы минутку едину повидать”,-все это меня и до сих пор еще невыразимо хватает за сердце. Да, друг мой! Лучше тысячу лет ежедневно по двадцать четыре раза умирать самому, чем лишаться тех, кого любишь, и искать утешения в гадательной мысли, что на том свете увидимся! Увидимся ли? Счастливы те, которые могут в этом не сомневаться.

Но я останавливаюсь, а то охота изливаться перед Вами увела бы меня слишком далеко. Простите, дорогой друг, что пишу Вам так длинно, но, право, я при этом ни единой секунды не имею в виду вызвать и Вас на длинные письма. Напротив, мне было бы неприятно, если б Вы вышли теперь из пределов коротеньких писем. Пожалуйста, берегите себя. Пишу Вам сегодня так длинно, ибо повинуюсь непреодолимому влечению беседовать с Вами. Я совершенно здоров, и мне нет надобности укрощать свое эпистолярное рвение.

Сегодня утром я, может быть, вследствие неспокойного состояния души работал с большим трудом и усилием, но все-таки работал.

Взял себе билет в Concert Pasdeloup. Окончу этот листок завтра и пошлю Вам письмо мое в воскресенье. Работа Пахульского не вполне удалась, но в ней все-таки много хорошего, и если он переделает ее согласно моим указаниям, то в результате получится очень чистая, хорошая работа. Я хочу после сонаты заставить его написать романс! Кажется, чего проще, как романс, а, между тем, я заранее знаю, что он наткнется на тысячу маленьких трудностей вокальной музыки. Пусть испытает свои силы и в этом роде музыки.

Суббота, 12 часов ночи.

Я получил сейчас телеграмму из Каменки. Обе больные выздоравливают, garcons pas encore malades [мальчики еще не больны], из чего следует заключить, что все-таки и им предстоит поболеть. Телеграмма кончается словами: “attendons pour Paques” [“ждем к пасхе”], т. е. в Каменке ожидают меня к пасхе, но вероятнее, что я пасху встречу еще в Петербурге и тотчас после нее поеду. Я в Петербурге во что бы то ни стало должен окончить сюиту, при мысли о которой я каждый раз краснею, вспоминая, что я обещал Вам, милый друг, клавираусцуг. Простите меня, пожалуйста! Я решительно теперь не могу заняться ничем, кроме “Орлеанской девы”, которая однако же близится к концу. Я надеюсь, что через неделю все будет готово.

Опера Сен-Санса мне решительно не нравится. Она поразительно ничтожна по качеству музыкальной изобретательности.

Когда Вам случится целовать сегодня милую Милочку, то поцелуйте ее, друг мой, лишний раз за меня.

Ваш П. Чайковский.

Будем сегодня вместе слушать симфонию Берлиоза, которую я, впрочем, не особенно люблю.

33. Мекк - Чайковскому

Париж,

19 февраля 1879 г.

8 часов утра.

Не знаю, как и благодарить Вас, мой дорогой, несравненный друг, за Ваше длинное письмо. Ничто не может доставить мне такого удовольствия, как Ваши письма вообще, а длинные в особенности, а Вы еще извиняетеcь за таковое,-уж эти Вам грешно, мой дорогой!...

А мне очень поправилась вчерашняя симфония Берлиоза; как картинно она написана. Этот человек умеет удивительно живо передавать музыкою все, что захочет, и говорит музыкою и рисует, где надо. Какой прелестный вальс на балу, как фантастична последняя часть. Слушаешь от начала до конца все с живым интересом, утомляешься временем, но никогда не музыкою. Премилый писатель!

А вот что мне не понравилось, это вся фигура Pasdeloup и весь entourage [обстановка] его концертов. Эта публика-глупая, бессмысленная, нахальная, как все французы: сверху полирована, а внутренне груба, цинична, безнравственна. Заметили ли Вы, друг мой, сколько развелось нищих в Париже при республике? Точно в Италии, тогда как прежде не бывало видно ни одного. Вообще французы, как народ, для личных сношений с людьми, весьма антипатичны. Заметьте, как они отвратительно грубы по натуре. Это свойство у них имеет даже гражданское право существования, и употребление un bon coup de pied [хорошего пинка] есть непременная принадлежность каждого супружества и, конечно, всегда от сильнейшего к слабейшему; они изучают, etudient [изучают], совершенствуют эту благотворную манипуляцию как предмет искусства, как живопись, как музыку, как работу на серебре, и в большей части уголовных преступлений в супружестве. Вы увидите, что муж поднес жене такой coup de pied, которым убил ее, и только при таком последствии он и наказывается законом, а вообще практикуется усердно и безнаказано почти во всех слоях общества. По крайней мере, я встречала много француженок здесь, в Париже (в России уже они стыдятся об этом говорить), весьма нарядных и пользующихся полным благосостоянием, которые без всякого стыда говорят, что их мужья бьют каждый день. Это мне приходилось узнавать при найме здесь гувернанток.

Пожалуйста, милый друг мой, не беспокойтесь нисколько о сюите. Мне хотелось бы, чтобы вообще она была окончена, но это все равно, когда бы это сделалось. А мне было жаль вчера уехать от сюиты Lachner'a, но я боялась давки в таком некомфортном помещении.

Как Вы поразительно скоро работаете, мой милый друг,-опера через неделю уже будет готова. Да ведь это просто мановением жезла Вы творите, да и как творите! Шел ли в Петербурге Ваш “Евгений Онегин”, как предполагалось, в аристократическом салоне? Отчего умер Вячеслав Константинович, я об этом не читала?

Сегодня у нас, русских, знаменательный день: освобождение крепостных, восшествие на престол доброго и гуманного царя и заключение мира с Турциею. Первое несомненно и во всех отношениях хорошо, второе в большей части отношений хорошо, а третье только отрицательно хорошо. Спасибо и за это.

Как Вы думаете, Петр Ильич, получим мы контрибуцию от Турции? А курс наш не поднимается и теперь 237.

Как мне жаль бедной Александры Ильинишны, что у нее дети хворают. Хуже этого ничего на свете нет, как видеть больных детей, а она, должно быть, очень любящая мать.

Зачем Вы, друг мой, читаете Достоевского, это Вам не по нервам. Я после его “Преступления и наказания” дала себе слово не читать больше ни одного его сочинения и держу слово. Он замечательный психолог и выбирает для своих сочинений самые тяжелые состояние ума и сердца для того, чтобы больше блеснуть своим изумительным психическим анализом и искусством представления. Он не для нас с Вами.

Я вчера опять Вас не могла найти, милый друг,-были ли Вы? У меня лежит билет на концерт Риттера в четверг в Salle Pleyel и на будущий вторник в Salle Erard какой-то концерт.

Как странно, что у M-me Viardot-Garcia ни одна дочь не вышла в нее вокальным талантом; я слышала двух, и ни одна не первоклассная.

Что Вы не бываете здесь у нашего Тургенева? Ведь Вы, вероятно, знаете, что он женат на M-me Viardot-Garcia.

Будьте здоровы, мой дорогой. Всем сердцем Ваша

Н. фон-Мекк.

34. Чайковский - Мекк

19 февраля/3 марта 1879 г.

1879 г. февраля 19-20. Париж.

Понедельник.

Вы спрашиваете меня, друг мой, почему я не бываю у Тургенева. Вопрос этот вызывает меня на очень обстоятельный и подробный ответ. Но так как мне кажется, что Вы и без того уже достаточно меня знаете, и так как многое из того, что я бы хотел сказать Вам по этому поводу, Вам понятно более, чем кому-либо, то отвечу коротко.

Всю мою жизнь я был мучеником обязательных отношений к людям. По природе я дикарь. Каждое знакомство, каждая новая встреча с человеком незнакомым была для меня всегда источником сильнейших нравственных мук. Мне даже трудно объяснить, в чем сущность этих мук. Быть может, это доведенная до мании застенчивость, быть может, это полнейшее отсутствие потребности в общительности, быть может, ложный страх показаться не тем, что я есть, быть может, неумение без усилия над собой говорить не то, что думаешь (а без этого никакое первое знакомство невозможно),-словом, я не знаю, что это такое, но только, пока я по своему положению не мог избегать встреч, я с людьми встречался, притворялся, что нахожу в этом удовольствие, по необходимости разыгрывал ту или другую роль (ибо, живя в обществе, нет ни малейшей возможности обойтись без этого) и невероятно терзался. Повторяю, что об этом пришлось бы рассказывать и говорить ужасно много и ужасно много смешного. Единый бог знает, сколько я страдал от этого, и если я теперь так покоен, так счастлив, то это именно потому, что могу жить, по крайней мере здесь и в деревне, не видя никого, кроме тех, перед которыми я могу быть самим собою. Ни разу в жизни я не сделал ни единого шага, чтобы сделать знакомство с тою или другою интересною личностью, а если это случалось само собою, по необходимости, то я всегда выносил только разочарование, тоску и утомление. Чтоб не ходить далеко за примером, расскажу Вам только, что два года тому назад писатель граф Л. Н. Толстой выразил желание со мной познакомиться. Он очень интересуется музыкой. Я, конечно, сделал слабую попытку спрятаться от него, но это не удалось. Он приехал в консерваторию и сказал Руб[инштейну], что не уедет, пока я не сойду и не познакомлюсь с ним. Толстой-громадный и в высшей степени симпатичный мне талант. Не было возможности отделаться от знакомства, которое, по общим понятиям, лестно и приятно. Мы познакомились, причем, конечно, я сыграл роль человека очень польщенного и довольного, т. е. сказал, что очень рад, что благодарен, ну, словом, целую вереницу неизбежных, но лживых слов. “Я хочу с Вами поближе сойтись,-сказал он,-мне хочется с Вами толковать про музыку”. И тут же, после первого рукопожатия, он изложил мне свои музыкальные взгляды. По его мнению, Бетховен бездарен. С этого началось. Итак, великий писатель, гениальный сердцевед, начал с того, что с тоном полнейшей уверенности сказал обидную для музыканта глупость. Что делать в подобных случаях! Спорить! Да-я и заспорил. Но разве тут спор мог быть серьезен? Ведь, собственно говоря, я должен был прочесть ему нотацию. Может быть, другой так и сделал бы, я же только подавлял в себе страдания и продолжал играть комедию, т. е. притворялся серьезным и благодушным. Потом он несколько раз был у меня, и хотя из этого знакомства я вынес убеждение, что Толстой - человек несколько парадоксальный, но прямой, добрый, по-своему даже чуткий к музыке (он при мне расплакался навзрыд, когда я сыграл ему по его просьбе Andante моего первого квартета), но все-таки знакомство его не доставило мне ничего, кроме тягости и мук, как и всякое знакомство.

Но я чувствую, что увлекаюсь, вдаюсь в подробности, и потому обобщу то, что хочу сказать. Обществом человека можно наслаждаться, по-моему, только тогда, когда вследствие долголетнего общения и взаимности интересов (особенно семейных).можно быть при нем самим собой. Если этого нет, то всякое сообщество есть тягость, и мой нравственный организм такой, что я этой тягости выносить не в силах.

Вот почему, милый друг, я не иду ни к Тургеневу, ни к кому бы то ни было. Мало ли к кому я бы мог пойти здесь?

Здесь есть, например, Сен-Санс, который, бывши в Москве, взял с меня слово, что, когда бы я ни был в Париже, я у него буду . Всякий другой, на моем месте познакомился бы с здешними музыкантами. И весьма жаль, что я этого не делаю,-я много теряю вследствие своей нелюдимости. О, если б Вы знали, как я боролся с этим недостатком и сколько я переносил от этой борьбы с своей исключительной натурой, ;как меня это мучило, как я трудился над своим исправлением!

Теперь я успокоился. Я убедился окончательно, что бесполезно продолжать попытки своего перевоспитания в мои годы. Случись мне, положим, три года тому назад провести некоторое время в Париже, я бы, вероятно, как и теперь, в конце концов ни к кому не пошел бы, но это меня мучило бы, я бы упрекал себя. Тургенев несколько раз выражал к моей музыке много симпатии, Виардо пела мои романсы. Казалось бы, следовало бы пойти к ним, и, вероятно, это принесло бы мне даже пользу . Теперь я уже примирился с мыслью, что успехи мои парализируются моей нелюдимостью, и совершенно успокоился.

Зато уверяю Вас, мой друг, что когда мне случается говорить Вам, что я никогда не был так счастлив, как теперь, то слова эти глубоко прочувствованы мной.

Да! я очень счастлив с тех пор, как могу прятаться в своей норке и быть всегда самим собою, с тех пор, как книги, ноты составляют мое всегдашнее и почти исключительное общество. Что касается собственно знакомства с знаменитыми людьми, то я еще прибавлю, что по опыту додумался до следующей истины: их книг и, их ноты гораздо интереснее их самих. Мне кажется, что все это я Вам пишу en pure perte [напрасно], ибо Вы отлично все это понимаете и без моих объяснений.

Позвольте исправить одно Ваше заблуждение, разделяемое, впрочем, очень многими. Тургенев не женат и никогда не был женат на Виардо. Она замужем за Louis Viardot, здравствующим и теперь. Этот M. Viardot очень почтенный писатель и, между прочим, переводчик Пушкина. Тургенева с Виардо соединяет очень трогательная и совершенно чистая дружба, превратившаяся уже давно в такую привычку, что они друг без друга жить не могут. Это факт совершенно несомненный.

Был я сегодня в театре. Так как в последние дни я немножко расстроил себе нервы и стал плохо спать, то, дабы рассеяться, решил пойти в самый веселый театр, т. е. в Palais Royal. Видел пьесу “Le mari de la debutante”. Забавно, но я все-таки до конца не досидел.

Теперь поздно, час пополуночи, и хотя спать не хочется, но ради соблюдения порядка пойду лечь в постель. Покойной ночи Вам, милый друг! Я чувствую, что сказал Вам хотя много, но все-таки не сумел объяснить Вам свою странную натуру. Баснословно трудно объяснить ее. Впрочем, повторяю, Вы и без моих объяснений понимаете все, что я не сумел сказать.

Вторник.

Концертом Паделу я остался доволен. Симфония Берлиоза слушается с большим интересом. Однако ж я не скажу, чтобы это была одна из любимых моих вещей его. В ней много эффектов антихудожественных, чисто внешнего свойства: например, изображение грома посредством одних литавр. Но вальс и марш прекрасны. Что касается главной темы, проходящей через всю симфонию и изображающей любимую женщину, то согласитесь, друг мой, что она слаба!..

Вчера я хотел побывать в каком-нибудь очень веселом театре и пошел в Palais Royal, где дается теперь с огромным успехом пьеса “Le mari de la debutante”. Однакож я не нашел ничего особенно забавного и ушел, не дождавшись конца. А сегодня в Comedie Francaise опять “Le gendre'de M. Poirier”. Были ли Вы, друг мой?

Все, что Вы говорите о французских нравах и их цивилизованности, скрывающей в сущности страшную грубость, совершенно верно. Знаете, что для меня загадка Тургенев, который сделал себе из Парижа вторую родину! Весь свой век жить среди этого сонмища нахалов, самоуверенных рутинистов, презирающих глубоко все, что не Париж и не Франция, это для меня непостижимо! Такова сила его дружбы с Виардо. Оно странно, но трогательно!

Я ничего не могу сказать Вам, милый друг, о том, шел ли “Евгений Онегин” у М-mе Абаза. Братья об этом мне ничего не писали, и я заключаю из этого, что, вероятно, не шел, а почему-не знаю.

Я сегодня удивительно удачно работал и написал столько, сколько иногда и в три дня не напишешь. Для меня теперь несомненно, что если ничто не помешает, то опера через неделю будет вся готова. Я ее написал действительно скоро. Весь секрет в том, что я работал еже дневной аккуратно. В этом отношении я обладаю над собой железной волей, и когда нет особенной охоты к занятиям, то всегда умею заставить себя превозмочь нерасположение и увлечься.

Соната Пахульского кончена. Я очень радуюсь, что у него есть вполне порядочное и цельное сочинение. Если не все темы особенно хороши, то есть несколько весьма недурных, но главное, в общем много музыкальности и чутья формы. Теперь буду ждать от него романса.

В концерте Паделу я сидел прямо против Вас, но только двумя рядами выше. Я тоже не дождался сюиты Лахнера. Она мне известна, и хотя вещь очень изрядная, но утомление взяло верх над ее достоинствами.

Дочь Виардо мне понравилась. Она действительно не первоклассная, но ведь она, должно быть, очень молода. Может быть, и выйдет первоклассная. Впрочем, история искусства служит положительным доказательством, что у гениальных родителей никогда не бывают гениальные дети, и скорей наоборот. Известно, что сын Моцарта и сын Гете были полуидиоты.

Мне осталось пробыть здесь около недели. Братья, особенно Анатолий, ждут меня с горячим нетерпением. Будьте здоровы, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

35. Чайковский - Мекк

Париж,

24 февраля/8 марта 1879 г.

Милый и бесконечно дорогой мой друг! Прежде всего сообщу Вам, что опера кончена. Это совершилось еще три дня тому назад для меня самого неожиданно. Дело в том, что в последние два дня работы я был в необыкновенно благоприятном расположении духа, и дело шло с замечательной быстротой. Третьего дня, вчера и сегодня я занимался просмотром и отделкой некоторых подробностей как ;в опере, так. и в сюите. Теперь, в ту минуту, как пишу Вам, у меня готово все до мельчайших подробностей, и стоит только присесть, вооружиться пером и начать уписывание партитуры. Но само собой разумеется, что я дам себе отдых до Петербурга и буду все последние дни моего парижского пребывания предаваться прогулкам и фланерству. Еду же я в среду вечером, даже заручился местом в спальном вагоне на этот день. Скажу Вам откровенно, что меня собственно очень мало привлекает матушка-Русь и что я не без некоторого страха думаю о предстоящей слякоти в любезном отечестве. Но я рад буду видеть братьев и отца. Братья очень обо мне соскучились, особенно Анатолий, поэтому я решился не засиживаться здесь, хотя признаюсь, что в виду чудной погоды последних дней Париж сделался очень приятен, и я бы ничуть непрочь остаться или еще здесь или провести недели две в моем милом Сlаrеns до наступления решительной весны. Как бы то ни было, но в среду я еду.

Благодарю Вас за сообщение афиши Chatelet. Я и рад и не рад исполнению “Бури”. Рад потому, что мне приятно. что я понемножку начинаю завоевывать себе местечко на иностранных программах. Не рад, ибо заранее предвижу разные свои терзания. Вероятно, исполнение будет недостаточно хорошее. Ему будет недоставать той любви и одушевления, которое музыканты прикладывают к исполнению вещей уже с установившейся репутацией. Да ив Colonne'а я не питаю слепую веру. Словом, было бы лучше, если б это совершилось без меня. С другой стороны, для меня будет совершенно новое ощущение: слышать свою вещь среди публики, не подозревающей моего присутствия. Ощущение это могло бы быть необыкновенно приятно, если бы исполнение оказалось хорошим. Что касается успеха или неуспеха, то уверяю Вас, что об этом я даже и не думаю: до такой степени я заранее уверен в неуспехе. Французская публика-самая закоснелая в музыкальном рутинизме, и если она своих -собственных музыкантов решается признать только через много лет после их смерти, то чего же могут ждать иностранцы. Меня нисколько не удивит и очень мало огорчит неуспех. Я в этом отношении стреляная птица.

Вчера я видел “Assоmоir” и скажу Вам про него свое мнение. Пьеса смотрится во всяком случае с интересом, ибо всякому любопытно видеть, как во второй картине прачки стирают белье, в шестой картине все действующие лица пьяны и предаются обжорству, в восьмой пьяница умирает от delirium tremens [белой горячки] и корчится в ужаснейших судорогах. Все это имеет своего рода интерес, но, тем не менее, пьеса “Assоmоir” есть двойное оскорбление присущего порядочному человеку чувства изящного. Во-первых, она взята из романа, написанного человеком даровитым, но циником, любящим копошиться во всякой человеческой мерзости, нравственной и физической. Во-вторых, для большего эффекта, при переделке романа в пьесу, в сюжет вмешали ради удовлетворения потребностей бульварной публики совершенно неправдоподобный мелодраматический элемент. Так что “Assоmоir” потерял на театре свое единственное достоинство, т. е. необычайную верность изображения жизни.

Но каков М-r Zola, этот жрец культа реальности, этот строгий критик чужих произведений, не признающий никакой литературы, кроме себя, на том основании, что он один реален! Он не погнушался введением в свою пьесу эпизодов совершенно нереальных и личностей вполне невозможных ради получения поспектакльной платы. Особенно он мне стал противен, когда я прочел его корреспонденцию в “Вестник Европы” по поводу “Assоmоir”. Как он благодушно относится к искажению реальности ради потакания дурному вкусу публики! Как наивно он дает чувствовать между строчками свое удовольствие от успеха пьесы, где вполне искажена сущность его романа, последствием чего будут хорошие доходы! Ох, эти жрецы реализма, эти пустые фразеры, притворяющиеся героями своих убеждений и готовые за лишний франк отказаться от своих теорий при применении их к практике!

Знаете ли, друг мой, что сегодня очень интересный фестиваль в Гипподроме, посвященный сочинениям Берлиоза? Отправляетесь ли Вы? Я нарочно посылаю письмо теперь, чтобы напомнить Вам об этом фестивале. Программа очень интересна.

Пахульский говорил мне, что Вы чувствуете себя лучше. Дай бог!

Ваш П. Чайковский.

36. Мекк - Чайковскому

Париж,

25 февраля 1879 г.

8 часов утра.

Как мне грустно, мой милый, несравненный друг, что Вы уже уезжаете. Я еще так мало пользовалась Вашим пребыванием здесь, что мне кажется, что Вы только что приехали, и хотя Вы мне писали раньше, что пробудете здесь только до 1 марта, но,я все надеялась, что как-нибудь нечаянно и незаметно Вы уедете одновременно со мною, но, конечно, глупые мечты не сбываются. А как жаль, теперь, когда Вы окончили оперу, я без упреков совести могла бы наслаждаться перепискою с Вами, а тут и ехать надо. Но говоря вообще, я завидую Вам,-милый друг, что Ваш срок уже пришел вернуться в Россию: я так соскучилась по ней ужасно, но надо докончить программу.

Поздравляю Вас, дорогой мой, с новым произведением, с новым детищем, о прелестях и достоинствах которого, конечно, не может быть и речи, но которому все-таки, дай бог, составить быструю и блестящую карьеру, так как не всегда бывает скоро оценено то, что хорошо. Но как быстро Ваше семейство увеличивается, так это поразительно! Кажется, Вы меньше двух месяцев писали эту оперу? Теперь Вы, конечно, отдохнете продолжительное время. С каким удовольствием я жду сегодня слушать Вашу “Бурю”, хотя также буду волноваться против публики....

Все, что Вы мне объясняете, друг мой, насчет Вашего небывания у разных знаменитостей, мне не только понятно, но близко, тождественно с моими собственными свойствами до такой степени, что мы могли бы соперничать друг с Другом, за кем есть больше анекдотов по части дикости с людьми, и я уверена, что у меня нашлось бы их больше, чем у вас, потому что, во-первых, я старше Вас, а во-вторых, я совершенно разошлась с людьми до такой степени, что я ни в Hotel'ях, ни в магазинах не разговариваю ни с одним человеком, везде я прикидываюсь, что не понимаю того языка, на котором ко мне относятся. Мне случалось на вопрос ко мне (по-русски и в России), я ли г-жа фон-Мекк, отвечать, что нет, что тот ошибается, кто меня спрашивает об этом. К несчастью, моя Юля так же дика, как и я, поэтому нам всегда необходим кто-нибудь, кто бы защищал нас от набегов людских.

Дочь Виардо мне понравилась, что касается до музыкального исполнения, но мне кажется, что она первоклассною никогда не может быть, потому что и голос слишком ничтожен для этого, хотя по тембру очень приятен. Что касается ее молодости, то, вероятно, летами она молода, но лицом совсем не молода, несмотря на белила и румяна....

На фестиваль вчера я не предполагала ехать, потому что там в память Берлиоза играли Веyer'a. Я не люблю такого нахальства.

Что касается Zola, то я его терпеть не могу. В парижских egouts [притонах] чище, чем в его реализме. Он самый бесцеремонный циник, как, к сожалению, очень многие из тех, которые величают себя реалистами, между ними и наш Писемский. Ведь реализм можно брать в какой угодно области. Это- реалисты грязной руки из помойных ям, и в них вполне логично их продажничество, у них нет нравственной стороны. А вот противно, что наша журналистика и публика превозносит Zola. Русские люди созданы лучше, чем эта нация, которую всю можно назвать одним именем Zola....

Так как Вы уезжаете, милый друг мой, то позвольте Вас просить расплатиться за меня в Hotel Meurice за помещение, так как мне не совсем удобно сделать это самой....

До свидания, бесценный мой. Безмерно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

37. Чайковский - Мекк

Париж,

25 февраля/9 марта 1879 г.

Не могу удержаться, чтоб не сообщить Вам своего впечатления по поводу “Бури”. Исполнение было не особенное, но недурное. Тощие аплодисменты и некоторые свистки, приветствовавшие мое творение, ни мало не удивили меня: я их ожидал. Но меня удивляет то, что это меня довольно сильно уязвило. Я ожидал от себя большего мужества, т. е. полнейшего равнодушия к неуспеху. Волновался я невыразимо. Этого тоже я не ожидал. И знаете ли, милый друг, что я даже не особенно упрекаю французскую публику. Мне самому сегодня “Буря” не понравилась. Форма ее слишком длинна, эпизодична, неуравновешенна. Эффект отдельных эпизодов парализован некоторою несвязностью. И вот именно от того-то мне и грустно, что я не могу свалить вину неуспеха ни на исполнение, ни на непонимание публики. Мне кажется, что для первого знакомства парижан с моей. музыкой “Буpя” не годится. Конечно, многие подробности не удались в исполнении, но в общем я не могу пожаловаться на Соlоnn'a. Много усердия, много старания, должно быть, положено было на изучение, но музыкантам недоставало доверия и любви к исполняемой музыке. Они как будто заранее предчувствовали приговор публики. Некоторые как-то странно и многозначительно улыбались, как бы говоря: “Извините, что мы преподносим вам столь странное кушанье, но мы не виноваты”.

Тотчас после “Бури” я ушел и должен был совершить огромную прогулку, чтобы успокоить себя. Теперь я испытываю некоторую грусть, но убежден, что к завтраму мое маленькое огорчение совсем уляжется.

Golonn'y я во всяком случае очень благодарен и хочу сейчас написать ему письмецо, в котором придется прибегнуть к лжи, чтоб объяснить, почему я не благодарю его de vive voix [лично]. Скажу, что приезжал на самый'короткий срок и что нездоров.

Благодарю Вас, милый друг, за присланные деньги. Вы слишком добры, но я и на этот раз злоупотреблю Вашей добротой, т. е. с величайшею благодарностью приму эту сумму. Она даст мне возможность сделать серьезное обновление моего гардероба, несколько устаревшего и обедневшего. Хочу сегодня пойти в театр, чтобы рассеяться. До свиданья! Я еще раз напишу Вам отсюда перед отъездом.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Я забыл благодарить Вас за книгу Листа о Шопене. Я ее знал прежде, и она мне не нравится. Изобилие фраз, пустых многоглаголаний и руготни на русских.

38. Чайковский - Мекк

1879 г. февраля 27. Париж.

Может быть, Вам небезынтересно будет прочесть, милый друг, телеграмму, которую я получил сейчас. Курьезно то, что она написана французскими буквами, но по-русски. Если окажется возможным присутствовать, сохранивши безусловное инкогнито на этом представлении, то я, вероятно, съезжу в Москву.

Ваш П. Чайковский.

39. Мекк - Чайковскому

1879 г. февраля 27. Париж.

Вторник.

Как я завидую Вам, мой бесценный друг, боже мой, как завидую, что Вы поедете в Москву, услышите “Евгения Онегина”. Как бы мне хотелось его слышать, и бог знает, придется ли когда. Я бы сейчас полетела вслед за Вами, но боюсь вернуться в Россию в самое опасное время в санитарном отношении.

Благодарю Вас очень, дорогой мой, за присылку мне телеграммы. Она для меня весьма интересна, а такой способ передачи телеграмм я употребляла сама для“ пробы, когда жила в Пиренеях. Это очень удобно. Надеюсь еще получить от вас весточку. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

40. Чайковский - Мекк

Париж,

27 февраля/11 марта 1879 г.

Итак, я уезжаю завтра по направлению к России. Я унесу с собой самое отрадное воспоминание об этих месяцах, проведенных так несказанно приятно и вместе с тем с такою пользою. Уже давно в моей жизни не выдавалась такая длинная полоса ничем не нарушенного благополучия. Благодарю Вас, дорогой друг, от всей души за эти чудные месяцы. Оглядываясь назад, я с особенною любовью останавливаюсь на воспоминаниях o Viale del Colli. Там мне было особенно хорошо. И ваша близость, и чудный климат, и местоположение, и мое симпатичное помещение, и образ жизни,-все это придавало дням, проведенным в ресторане Bonciani, неоцененную прелесть. Но и Clarens и Париж оставят во мне хорошую память о себе.

Я намерен остановиться на один или два дня в Берлине. Приеду в Петербург четвертого или пятого, а пятнадцатого, вероятно, отправлюсь в Москву, хотя еще не знаю, останусь ли там до отъезда в Каменку или снова возвращусь в Петербург, прослушавши “Онегина”. Сначала я сомневался, поеду ли в Москву по этому случаю, но теперь мне до того захотелось увидеть сценическое воплощение своей мечты (особенно в виду того, что, судя по телеграмме, опера идет недурно), что моя поездка в Москву не представляет никакого сомненья.

Не могу ли я быть Вам полезен в Петербурге? Не хотите ли поручить мне наем для Вас помещения, вообще не нужно ли что-нибудь устроить там для Вас? Уверяю Вас, милый друг, что мне доставило бы огромное удовольствие быть Вам полезным.

Я еще не знаю, где помещусь в Петербурге. Брату Анатолию я поручил устроить мне помещение, но, во всяком случае, у него остановиться я не могу, ибо для меня с Алексеем места нет, притом же для занятий его жилище совершенно не подходит к моим требованиям. Но если Вам вздумается написать мне отсюда, то попрошу Вас адресовать по адресу Анатолия: Новая улица, на углу Невского проспекта, дом 2/75, квартира № 30.

По поводу этого предупреждаю Вас, милый друг, что я. решительно не буду ждать от Вас писем до тех пор, пока не устроитесь в своем московском доме. Я знаю, что скоро Вам предстоят сборы, потом самое путешествие и что Вам будет не до писем. Прошу Вас в случае, если все-таки захотите написать мне, ограничиваться коротенькими записочками, из которых я мог бы знать, что Вы здоровы и где находитесь. Я же, если позволите, буду продолжать писать Вам в тех размерах, как это было в Париже.

До свиданья, друг мой! Еще раз горячо благодарю Вас за все счастье, которое я испытывал в эту поездку и которым я обязан Вам.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Я в первый раз в жизни читаю “Les Confessions” Руссо. Мне неловко рекомендовать Вам эту книгу, если Вы ее не читали, ибо рядом с ежеминутными проблесками гения в ней множество очень цинических признаний, которые делают эту книгу почти недоступной для женщин. Но я не могу не изумляться, во-первых, поразительной силой и красотой его стиля и, во-вторых, глубиной и правдивостью анализа человеческой души. Кроме того, я испытываю невыразимое наслаждение, когда нахожу в его признаниях черты своей собственной натуры, которых ни в каком литературном произведении я не встречал описанными с такой непостижимой тонкостью. Например, я сейчас прочел его объяснение, почему, будучи умным человеком, он в обществе никогда не производил впечатления умного. По этому поводу он распространяется о нелюдимости своей натуры и о невыносимой тяжести поддерживать по обязанности разговор, причем ради поддержания разговора приходится говорить пустые слова, не прочувствованные и не выражающие никакого действительного умственного процесса или душевного движения. Боже мой? до чего он тонко и глубоко верно рассуждает об этом биче общественной жизни! Недавно я хотел в моем письме к Вам выразить. эту самую мысль, но до чего слабо я ее высказал, и до чего сильно и рельефно развил ее Руссо!!

41. Мекк - Чайковскому

Париж,

28 февраля 1879 г.

8 часов утра.

Мой милый, бесценный друг! Благодарю Вас от всего сердца, глубоко. и горячо благодарю за все, что Вы для меня делали в мое зимнее пребывание за границею, за то безграничное удовольствие, которое мне доставляла Ваша жизнь вблизи меня, за Ваше милое, доброе участие, по моей просьбе, и к моему protege Пахульскому. Я уверена, что никогда и ничто другое в жизни не принесет ему такой пользы, как эти занятия с Вами. Они просветлили его; до сих пор он бродил в тумане, теперь же у него есть ясное сознание, есть точка опоры для его фантазии. Для меня же Ваше пребывание вблизи меня было не только бесконечным источником блаженства, но и огромною пользою для здоровья. Я такой человек, что мое здоровье главным образом зависит от душевного состояния. Если у меня есть какая-нибудь радость на душе, я и здоровее себя чувствую и другое дурное легче переношу. А вот тяжело мне, когда ничего радостного нет, потому что дурного-то всегда много, а ничто не поддерживает-переносить его. Такого же глубокого удовольствия, какое я ощущала в особенности на Viale dei Colli, я давно не имела, да вряд ли и буду когда-нибудь иметь. Благодарю Вас, благодарю, мой дорогой, добрый, хороший. никогда я не забуду этого счастливого времени.

Я также стараюсь придвинуть время своего возвращения в Россию, мечтаю теперь, как бы выехать 11 марта, потому что мне, вероятно, ехать на Варшаву и остановиться там дня на два. Я написала туда приглашение к одному управляющему поступить ко мне в Браилов, и если его ответ будет утвердительный, то мне надо окончательно переговорить с ним, потому что у меня в Браилове все безобразничают, нет возможности выносить дальше такой порядок или, вернее, беспорядок вещей, хотя прежний управляющий все-таки останется на моем попечении, но я его возьму в Москву....

Какое сокровище везете Вы с собою из Парижа, мой милый друг! Ваше новое, последнее детище! Но как грустно подумать, что нам, бедным людям, не скоро еще придется его услышать или увидеть хотя бы в печати. Это ужасно досадно такие медленные издания. Так хотелось бы поскорее насладиться, а тут надо ждать, долго ждать. Подгоните Юргенсона, дорогой мой! Но однако сколько ни говори, а надо прощаться, но я не люблю слово “пpощай”, а до свидания, мой милый, горячо любимый друг, счастливого Вам пути, доброго здоровья, много радости в кругу родных, а среди всего этого не забудьте сердца, которое бьется самою искреннею, беззаветною любовью к Вам. Не забудьте человека, который всегда и везде думает о Вас, ждет от Вас известий, как единственной неомpачимой радости, которому все интересно знать о Вас, которого заботит все, касающееся Вас. Одним словом, не забудьте меня, мой милый, добрый друг. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

42. Мекк - Чайковскому

1879 г. февраля 28. Париж.

Среда.

От всей души благодарю Вас, мой несравненный друг, за Ваше милое предложение приготовить мне помещение в Петербурге. С особенным удовольствием воспользовалась бы им, но это повело бы к вопросам, которых я избегаю, и потому должна отказаться от Вашей милой любезности.

У Милочки вся рожица смутилась, когда я-ей сказала, что Вы уезжаете, и она сейчас спросила, приедете ли Вы в Москву.

Юля очень благодарит Вас за память и посылает Вам сердечный поклон и желание доброго пути. Благодарю Вас очень, очень, мой дорогой, за обещание писать мне, это облегчит мне разлуку с Вами.

До свидания. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

43. Чайковский - Мекк

1879 г. февраля 28. Париж.

Среда.

Ваше письмо мне вдвойне трогательно, друг мой. Кроме того, что я с величайшею благодарностью и радостью читаю в нем выражения Вашей дружбы, мне почему-то кажется, что в нем звучит какая-то грустная нотка. Как часто при малейшей маленькой невзгоде я жаловался Вам на неполноту счастья, и как редко Вы жалуетесь, а между тем сквозь строки писем Ваших иногда проскальзывает та грустная нотка, которую читаю в нем и сегодня. О, как я желал бы Вам принести хоть десятую долю того счастья, которым я Вам обязан!

И Вы еще меня благодарите!

Я очень радуюсь предстоящей перемене правления в Браилове. Дай бог, чтобы это случилось как можно скорее и чтобы летом Вы могли утешаться созерцанием полного порядка в администрации.

Желаю Вам, милый друг, благополучного и приятного возвращения в Россию.

Потрудитесь передать мой поклон Юлье Карловне и нежный поцелуй Милочке.

В моем вчерашнем письме, если не ошибаюсь, есть вопросительные знаки. Я уже нашел на них ответы в Вашем письме. Ради бога, не беспокойтесь отвечать.

П. Чайковский.

44. Чайковский - Мекк

Берлин,

4/16 марта 1879

Вы, вероятно, удивитесь, дорогой друг, что я все еще в Берлине. Случилось обстоятельство, рисующее меня с очень смешной стороны, но тем не менее я Вам раскрою его по привычке говорить Вам все, что со мной случается. Я так умно распорядился своими суммами в Париже, что, совершив перед самым отъездом все свои уплаты, очутился с деньгами, которых не вполне доставало, чтобы доехать до Петербурга. Когда же я приехал в Берлин, то оказалось, что мне нельзя тронуться отсюда, пока не явится вспомогательная сумма. Я телеграфировал тотчас же Юргенсону (который мне должен), чтобы он послал мне по телеграфу недостающие деньги, но почему-то до сих пор не получаю их. Сейчас телеграфировал еще раз. Нет никакого сомнения, что сегодня же вечером или же завтра утром я получу ожидаемое. Причина моей ошибки заключается главнейшим образом в том, что ни с того ни с сего я увлекся в последние дни в Париже манией франтовства, чего со мной никогда до сих пор не было, и имел глупость приобресть себе совершенно излишнее количество предметов по части платья и белья. Мне тем более совестно говорить Вам об этом, что Вам слишком хорошо известно, как много у меня было денег и как я ребячески глупо обошелся с ними. Впрочем, поспешаю прибавить, что, несмотря на этот случай, мои финансы находятся в самом блестящем положении, ибо я должен получить от Юргенсона порядочную сумму заработанных денег.

Во всем этом не было бы ничего неприятного, если б Берлин не показался мне в этот приезд таким противным городом и если б мне не было совестно перед Вами и самим собой за свою непростительную небрежность, беспечность и расточительность. Берлин удивительно кажется скверным, жалким и скучным после Парижа. К тому же, я застал здесь лютый мороз с ветром, и до сих пор погода продолжает быть отвратительной. По части музыки я, как всегда, оказался здесь несчастливым. Как нарочно , в опере даются “Mарта”, балет “Эллинор” и тому подобные вещи, а концертов интересных никаких нет. Правда, что здесь каждый вечер можно слышать отличный оркестр и хорошую программу уБильзе,ия был там два вечера сряду, но я никак не могу помириться с обычаем немцев, слушая симфонии Бетховена, пить пиво, кофе, есть сосиски с капустой и т. п. прелести, вследствие чего к концу, в особенности в зале, образуется атмосфера совершенно невозможная. Многое можно сказать в оправдание этого странного обычая и прежде всего то, что во время исполнения музыки вся эта шумная публика умолкает, и тишина распространяется абсолютная. В первом вечере исполняли, между прочим, Andante из моего Первого квартета, и слушание этой вещи доставило мне большое удовольствие. Весь струнный оркестр играл ее, но с таким ансамблем и таким изяществом, как будто каждая партия исполнялась одним колоссальным инструментом. Оркестр вообще отличный, но все-таки жаль, что, слушая его, приходится дышать воздухом, пропитанным табачным дымом и запахом капусты и жареного мяса.

Сегодня в опере дают “Фераморса”. Это опера Рубинштейна, написанная им в ту эпоху, к которой относятся все его лучшие вещи, т. е. лет двадцать тому назад. Я довольно сильно люблю ее, и мне очень хотелось попасть на сегодняшнее представление, но не оказалось ни единого билета. Сам Рубинштейн провел здесь два месяца и только вчера уехал в Петербург.

Представьте, Надежда Филаретовна, что я уже начинаю тяготиться своей праздностью и горю желанием скорее приступить к инструментовке сюиты.

Какова-то у Вас погода? Здоровы ли Вы? Беспрестанно думаю о Вас, добрый, милый, бесценный друг! Вспоминаю с стеснением сердца о чудных днях, проведенных во Флоренции, и о всем этом очаровательном четырехмесячном периоде времени. Я даже предаюсь иногда неопределенным мечтам о том, что, может быть, все это когда-нибудь еще повторится. У меня есть к Вам большая просьба, друг мой! Не найдете ли Вы возможным, чтобы и в нынешнем году я мог провести несколько дней в Браилове перед Вашим переездом туда? Мне этого страстно хочется, и если Вы найдете возможным удовлетворить мою просьбу, то я буду безгранично счастлив и благодарен Вам. Но само собой разумеется, что если Вы найдете этому какие бы то ни было препятствия, то мне хотелось бы, чтобы Вы нисколько не стеснялись отказом. Я очень понимаю, что могут найтись причины, вследствие которых это желанное пребывание в Браилове представит неудобства или неловкости. А покамест я буду лелеять себя надеждой, что мечта: моя осуществится. Я прошу Вас об этом потому, что, несмотря на всю мою любовь к жителям Каменки, я ощущаю иногда совершенно непобедимую потребность пожить несколько дней без всякого общества, и, разумеется, нигде для меня одиночество не представляет столько прелести, сколько в Браилове.

Я продолжаю с невыразимым интересом читать “Les confessions” Руссо. Как жаль, что эта книга недоступна для женщин! С одной стороны, мне бы хотелось, чтобы Вы прочли ее, с другой стороны, я возмущаюсь мыслью, что Вы будете читать описание в ней многочисленных его любовных похождений, рассказанных во всей цинической наготе их. Это ужасно досадно. Интерес этой книги состоит в том, что не знаешь, чему больше удивляться: симпатичным сторонам личности Руссо или отвратительным. Человек этот при всех своих нравственных превосходных качествах совершал иногда поступки, внушающие мне к нему ненависть и презрение. Самый возмутительный его поступок состоит в том, что пятерых детей своих, прижитых от любимой и прекрасной женщины, он отдал в воспитательный дом в качестве enfants trouves [найденышей (подкидышей)], и целые десятки лет прожил, нисколько не мучась, по-видимому, этим и не пытаясь узнавать о судьбе их!!! В этом поступке есть что-то до того меня оскорбляющее и возмущающее, что я целые часы провожу в размышлении, стараясь совместить столь феноменальное бессердечие с очевидными доказательствами доброго и любящего сердца, являющимися в других случаях его жизни. Вообще книга эта делает на меня поразительно сильное впечатление. Иногда я встречаю в ней описание таких его душевных проявлений, которые мне знакомы, но которых до этой книги я не встречал ни в одном литературном произведении! Так как многое в “Confessions” мне все-таки непонятно, то мне хочется прочесть целый ряд книг, посвященных описанию этого странного, непостижимого XVIII века. Постараюсь в Петербурге найти удовлетворение сильно затронутого любопытства. Мне хочется теперь знать, как смотрели на Руссо его современники, и из сравнения его автобиографии с другими отзывами найти ключ к уразумению этой необыкновенной личности, заинтересовавшей меня тем, что некоторые слабости ее поразительно тождественны с моими. Разумеется, сходство это не касается ума, который в нем хотя парадоксален, но велик, на что я решительно не имею и не могу иметь претензий.

До свиданья, милый, дорогой друг. Главное, будьте здоровы.

Ваш П. Чайковский.

45. Чайковский - Мекк

Берлин,

6/18 марта 1879 г.

Надеюсь, милый друг мой, что Вы получили письмо мое отсюда, написанное два дня тому назад. В нем я рассказал Вам, как вследствие своей глупости, неряшества, нерасчетливости, беспечности я очутился в Берлине почти без денег и в невозможности продолжать дальнейшее путешествие и как я тщетно дожидаюсь ответа Юргенсона. С тех пор прошло двое суток, и ответа никакого нет, несмотря на несколько телеграмм. Ничем иным я объяснить этого не могу, как болезнью или отсутствием Юргенсона. Между тем, время проходит, братья, наверное, обо мне беспокоятся, по всевозможным причинам мне страшно здесь-скучно и неприятно. В довершение всего, я поселился в дорогом отеле, денежный запас приходит к концу, и неизвестность начинает меня сильнейшим образом терзать и расстраивать. В этой крайности я решился телеграфировать Вам сегодня и просить прислать мне восемьсот франков, если возможно, посредством телеграфического перевода на банкира.

Мне несказанно совестно перед Вами, т. е. мне совестно не то, что я прошу у Вас денег, а то, что беспокою Вас и что выказываюсь столь резко в самом своем невыгодном свете, т. е. в качестве человека, никогда не умевшего и не умеющего умно распределять свои средства, как бы блестящи они ни были. То, что Вы теперь мне пришлете, дорогой друг, будет частью той суммы, которую Вы прислали бы мне к 1 апреля. Я не выхожу, следовательно, из своего бюджета и, в сущности, не совершаю особенно неделикатного поступка, и тем не менее мне безгранично совестно и мучительно было решиться сегодня обеспокоить Вас моей телеграммой. Для меня совершенно непостижимо, каким образом Юргенсон не отвечает мне ничего. Или он болен, или он отсутствует. Как бы то ни было, но ждать более нет сил. Очень может быть, что теперь, когда крайность заставила меня решиться обеспокоить Вас, ответ Юргенсона придет; тем не менее я буду ожидать здесь Вашего ответа. О, как мне противен Берлин и как мне противен пишущий сии строки.

Ради бога, простите меня, милый друг мой, за беспокойство. Ваш П. Чайковский.

В субботу, как я узнал из газет, Ауэр будет играть в Петерб[урге] мой концерт, и мне было бы очень приятно услышать. Но поспею ли?

46. Мекк - Чайковскому

Париж,

1 марта 1879 г.

8 часов утра.

А я на Вас очень сердита, мой милый, бесценный друг. Вы обещали мне”. и я очень держусь за это обещание, что при каждой надобности какой-нибудь денежной суммы Вы обратитесь ко мне, и вдруг теперь, когда Вам была такая крайняя необходимость в деньгах. Вы телеграфируете Юргенсону, а мне ни словечка, ай, ай, ай... Schande, Schande. Ведь поверьте, что. никто из Ваших друзей не любит Вас так горячо и искренно, как я,-за что. же забывать обо мне в минуту беды? Пишу Вам, не имея еще никаких сведений о том, получили ли Вы переведенные мною тысячу франков, но думаю, что Вы уже их получили, потому что я сейчас, по получении Вашей телеграммы, послала к своему банкиру, и все было сделано....

Я не жалею, милый друг мой, что не могу читать “Confessions” Руссо, потому что я этого человека терпеть не могу. Это был самый безнравственный циник, какого только я могу себе представить, животное с умом человека, и его безнравственность тем более неизвинительна ему, что он был очень умен, и вся нравственность в нем сводилась только к тому, чтобы незаслуженно не брать чужих денег. А ведь это не высокой пробы принцип и есть гораздо больше продукт самолюбия, чем действительной нравственности.

В прошлом году, когда в Женеве было это огромное празднование столетнего юбилея Руссо, тамошняя журналистика очень восставала против-этого чествования и говорила, что безнравственно воздавать такие почести развратителю юношества, и я с этим согласна. По моему мнению, у м не оправдывает безнравственности, а, наоборот, обязывает к нравственности, конечно, не считая, что она состоит в общественных любезностях и пустой болтовне; но ведь на то и ум у человека, чтобы всему отвести свое место. Одним словом, я к Руссо питаю отвращение и ни капли уважения....

Как меня радует, мой милый, бесценный друг, Ваше желание побывать в Браилове, и это очень легко устроить, потому что я, вероятно, попаду туда не раньше 10 мая, следовательно, если бы Вы захотели пробыть там от 15 апреля до 10 мая, то я буду бесконечно рада, дорогой мой, а там уж очень хорошо и в апреле, а в мае, уж Вы знаете, под самыми Вашими окнами соловьи поют, и сирень цветет,-прелесть! Итак, мой несравненный,. все будет готовок Вашему приезду 15 апреля.

До свидания дорогой, милый друг. Крепко жму Вам руку. Горячо. Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

47. Чайковский - Мекк

Милый и добрый мой друг!

Берлин,

7/19 марта 1879 г.

Вчера утром, написавши Вам мою телеграмму и письмо и отправив то и другое, я пошел убивать время в том предположении, что ответ Ваш никак не получу ранее следующего дня. Возвратившись домой около шести часов, я был крайне удивлен, поражен и тронут, получив Вашу телеграмму. Непостижимо скоро все это сделалось! Швейцар сообщил мне, что уже ко мне приходили из банкирского дома Мендельсона. Дабы иметь возможность уехать в тот же вечер, я поспешил к Мендельсону. К сожалению, я забыл взять с собой паспорт. Меня продержали, по крайней мере, полчаса и в заключение сказали, что без паспорта или, по крайней мере, визитной карточки (которой у меня не нашлось) денег выдать не могут. Я просил прислать их мне вечером. Они отвечали, что утром пришлют во всяком случае, а может быть вечером. Пришлось просидеть весь вечер в своей комнате, и, только когда уже было поздно собраться, деньги действительно принесли. Приходится таким образом уехать сегодня.

Не нахожу слов, чтоб благодарить Вас, мой бесконечно добрый и милый друг, а главное, чтобы выразить Вам, до какой степени мне совестно, что я причинил Вам беспокойство. Спасибо Вам, и, пожалуйста, простите! Присланная Вами сумма составляет по теперешнему курсу около четырехсот рублей, которые и прошу Вас вычесть из следующей Вашей присыпки. В заключение еще раз благодарю Вас!

Когда я отправил Вам телеграмму, то был уверен, что, как всегда бывает в подобных случаях, тотчас же явится ответ Юргенсона. Однако ж я ошибся: до сих пор нет никакого ответа. Решительно не знаю, как это объяснить. Мне остается предположить, что он или очень болен или уехал. Погода здесь вчера была, наконец, ясная, но по-прежнему дует холодный, резкий ветер. Мне чрезвычайно приятно узнать из телеграммы Вашей, что у Вас тепло и что Вы здоровы.

Из всего, что я видел в Берлине, всего более мне нравится здешний аквариум. Вчера я присутствовал при кормлении крокодилов, а сегодня будет кормление змей и удавов, и мне хотелось бы сходить посмотреть, но я боюсь впечатления, производимого удавами, когда им дают живых кроликов. Однажды мне случилось это видеть, и зрелище это произвело на меня ужасное впечатление. Если Вы остановитесь в Берлине, посетите аквариум, милый друг!

До свиданья, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

Я кончил “Confessions”. Под конец Руссо делается мелочным и просто желчным сплетником. Я несколько разочаровался в нем.

48. Чайковский - Мекк

Петербург,

1879 г. марта 13-19. Петербург.

13 марта 1879 г.

Я собирался Вам писать как раз в то утро, когда получил Вашу телеграмму, милый мой друг! Хотя теперь я еще не знаю, когда и куда буду адресовать Вам это письмо, но ощущаю сильное желание побеседовать с Вами и потому берусь за перо. Путешествие мое от Берлина до Петербурга было чрезвычайно приятно. Здесь был встречен милыми своими братьями. На другой день мне пришлось испытать очень грустное впечатление. У одной очень близкой мне особы, а именно, у сестры моего зятя Давыдова, М-mе Бутаковой умер сын, прелестный пятилетний ребенок, которого она страстно любила и которого в октябре я еще видел цветущим и здоровым. В первый день моего пребывания происходили похороны. Вид убитой горем матери глубоко поразил меня. И какая мучительная, долгая процедура-отпевание и погребение!

В этот же день я получил письмо от Юргенсона, объяснившее мне странное его молчание. Оказалось, что его берлинский банкир по принципу не выдает денег по телеграммам, ибо бывают обманы, и потому он по почте просил у Юргенсона письменного подтверждения. Тогда Юргенсон выслал деньги, но я в это время уже ехал в Россию. Напрасно, милый, бесценный друг, Вы укоряете меня за то, что я не обратился прямо к Вам, нуждаясь в деньгах. В том-то и дело, что я не нуждался, ибо у Юргенсона есть мои деньги, мной заработанные и на которые я рассчитывал. Когда же оказалось, что я нуждаюсь, то я тотчас же и обратился к Вам, хотя, признаюсь, очень неохотно, ибо, во-первых, мне было неприятно причинить Вам беспокойство, а во-вторых, обнаружить перед Вами мою расточительность. Собственно говоря, благодаря Вам я нахожусь в таком положении, что никогда и нигде не должен нуждаться. Если же нуждаюсь, то это значит, что я бестолково и расточительно трачу свои огромные средства. Они именно огромны, и я никогда даже не мечтал о подобном богатстве, и если в мои годы я все-таки не умею иногда остаться в пределах своего бюджета, то это совсем нехорошо рекомендует меня. Надеюсь, что подобный случай уже не повторится никогда. А Вас еще раз благодарю, благодарю и благодарю, моя милая, благодетельная и добрая фея!

Получив Вашу телеграмму, я несколько испугался за Вас. Здесь стоит зима в самом настоящем виде, и как Вас ни тянет сердце в Россию, но мне кажется, что Вам следовало бы подождать, пока будет теплее. Я хотел телеграфировать Вам об этом, но подумал, что Ваши петербургские дети, вероятно, держат Вас au courant [в курсе] здешней погоды. Я надеюсь, впрочем, что очень скоро должна же наступить, наконец, весна.

Не буду Вам подробно описывать своих петербургских впечатлений, скажу только, что, несмотря на отца, на братьев, свидание с которыми глубоко радует меня, я положительно несчастнейший человек, пока живу в этом отвратительном городе. Все мне здесь противно, начиная от климата и кончая безалаберностью здешней жизни. Но всего мучительнее и всего невыносимее для меня это совершенное бессилие и невозможность не видеться и не встречаться с массой людей, для меня неинтересных, несимпатичных или, по крайней мере, индиферентных, но с которыми нужно говорить, сообщаться, стараясь при этом скрыть свою тоску и недовольство. К тому же, перед братьями я стараюсь скрыть свою тоску, и это постоянное насилье над собой убийственно действует на мою нервную систему. Я каждый день страдаю сильными мигренями вследствие этого, так что даже физическое мое благосостояние отравлено. Одно только меня спасает. Я засыпаю с вечера мертвым сном и к утру являюсь освеженным и готовым переносить тягость жизни в обществе, от которой успел отвыкнуть за границей. Не могу выразить Вам, с каким умилением я вспоминаю теперь минувшие месяцы! В Каменку меня очень тянет, и я полетел бы туда тотчас же, если б можно было. Но нужно подождать. В пятницу я еду вместе с братьями в Москву слушать “Онегина” и вместе с ними вернусь в Петербург, где проживу до пасхи, которую мой милый старичок-отец непременно хотел бы со мной встретить. Я нашел его очень слабым. Пребывание здесь сестры моей, вследствие которого ему часто приходилось нарушать свой порядок жизни, очень утомило его. Он до такой степени слаб, что не вполне понимает, что ему говорят. Если до лета с ним ничего не случится, то можно с большим основанием надеяться, что он опять поправится и освежится. Но теперь, смотря на его тусклый взгляд и исхудалое лицо, сердце сжимается при мысли о близости конца!

Вероятно, в половине светлой недели я направлюсь в Каменку. Так как мне будет несколько неловко, едва приехавши туда, тотчас же опять уехать в Браилов, то я попрошу Вас, дорогой друг, позволить мне приехать к Вам около 1 мая и пробыть до десятого. Это очень мало, но все-таки достаточно, чтобы испытать наслаждение одиночества среди столь милой и симпатичной мне местности. Может быть, осенью еще раз удастся погостить у Вас. Невыразимо благодарен Вам за позволение опять побывать в Вашем милом Браилове.

Петербург, 19 марта.

Понедельник.

Только что вернулся из Москвы. Вместо пятницы я уехал в среду. Это произошло оттого, что накануне вечером получил телеграмму от Юргенсона, в коей он возвещал мне, что желателен мой приезд к этой репетиции. Я тем охотнее согласился на это, что предвидел, до какой степени самое представление будет для меня отравлено присутствием публики. Приехал в Москву перед самым началом репетиции. Она происходила при костюмах и полном освещении сцены, но зала не была освещена. Это дало мне возможность сесть в темном уголке и без всякой докуки прослушать свою оперу. Я ощутил большое удовольствие. Исполнение в общем было очень удовлетворительное. Хор и оркестр исполняли свое дело прекрасно. Солисты, разумеется, оставляли желать весьма многого. Онегин-Гилев пел очень старательно, но его голос так ничтожен, так сух и лишен прелести! Татьяна-Климентова более приближается к моему идеалу, особенно благодаря тому обстоятельству, что у ней, несмотря на большую сценическую неумелость, есть теплота и искренность. Ленского пел некто Медведев, еврей, с очень недурным голосом, но еще совершенный новичок и плохо выговаривающий по-русски. Из второстепенных ролей хорошо были исполнены роли Трике и князя Гремина. Постановка была весьма хорошая, и, по-моему, некоторые картины (в особенности картина деревенского бала) в этом отношении были безукоризненны. То же самое можно сказать о костюмах. Эти часы, проведенные мной в темном уголке театра, были единственными приятными из всего моего пребывания в Москве. Во время антрактов я виделся со всеми бывшими товарищами.

Мне было весьма приятно заметить, что все они без исключения необыкновенно сильно полюбили музыку “Онегина”. Ник[олай] Григ[орьевич], который очень скуп на похвалы, сказал мне, что он влюблен в эту музыку. Танеев после первого акта хотел мне выразить свое сочувствие, но вместо того разрыдался. Не могу выразить Вам, до чего это меня тронуло. Вообще все 'без исключения выражали мне свою любовь к “Онегину” с такою силою и искренностью, что я был радостно удивлен этим. В субботу (день представления) утром приехали братья и некоторые другие лица, и в том числе Антон Рубинштейн и предмет любви Анатолия, А. В. Панаева. Весь этот день я находился в очень тревожном состоянии духа особенно потому, что по неотступным просьбам Ник[олая] Григ[орьевича] я должен был согласиться на выходы на сцену в случае вызовов. Во время представления это беспокойство достигло крайних размеров и дошло до степени мучительных терзаний. Перед началом Ник[олай] Григ[орьевич] позвал меня на сцену. Когда я пришел, то, к ужасу своему, увидел всю консерваторию и во главе профессоров Ник[олая] Григ[орьевича] с венком, который был мне поднесен им при громких и всеобщих рукоплесканиях. Я должен 'был сказать несколько слов в ответ на его речь. Чего это мне стоило, единому богу известно! Во время антрактов меня много вызывали. Впрочем, особенного восторга в слушателях я не заметил. Заключаю это из того, что публика вызывала только меня, а не исполнителей, и что сильные рукоплескания раздались среди представления только два раза: после куплетов Тpике и после арии Гpeмина. Было заметно, что Онегин и Ленский не нравились. Климентову встречали с большим радушием. Еще сильно аплодировали хору после двух хоровых :нумеров в первом действии.

После представления был ужин в Эрмитаже, на котором присутствовал Ант[он] Рубинштейн. Я решительно не знаю, понравился или н е понравился ему “Онегин”. По крайней мере, он не сказал мне ни слова. Ник[олай] Григ[орьевич] был вначале очень не в духе. Он был видимо недоволен тем, что публика очень мало оценила трудов, положенных им и всеми исполнителями на эту музыку. Говорились спичи, и я принужден был со своей стороны тоже встать и сказать несколько слов. Можете себе представить, милый друг, как это мне было приятно! Произнесение спичей на обедах и ужинах-одно из самых неприятных для меня дел. Под конец все развеселились, и Антон Рубинштейн несколько раз говорил. Я пришел домой в четыре часа с головною болью и провел очень мучительно остальную часть ночи. Мы решились ехать в Петербург с почтовым поездом; чтобы избегнуть путешествия с А. Рубинштейном и другими приезжими. К счастию, места нашлись хорошие. Всю дорогу я проспал и приехал сегодня в Петербург совершенно освеженный.. Хочу попробовать эти две недели провести по возможности дома и заняться серьезно инструментовкой сюиты.

Где Вы теперь, добрый, дорогой мой друг? Не в Петербурге, во всяком случае, ибо, вероятно, если б Вы были здесь, Вы бы известили меня о своем приезде. Не в Берлине ли? Здоровы ли Вы? Меня очень беспокоит то, что здесь еще зима и что Вы будете страдать от холода.

Забыл сказать, что “Онегин” на репетиции шел бесконечно лучше, чем на спектакле. На сем последнем случился даже очень неприятный казус. В квартете первого акта Ольга сбилась, остальные спутались, замолчали, и, наконец, заиграл один оркестр, причем певцы имели очень смущенный вид и запели, наконец, при конце в различных тонах. Это была ужасная минута. Были и еще промахи.

49. Чайковский - Мекк

1879 г. марта 20-21? Петербург.

Меня так беспокоит один вопрос, что я решаюсь Вас побеспокоить, прося ответить мне лишь одно слово: да или нет, а именно,-я не знаю, получили Вы первое мое большое письмо, посланное в первый день Вашего пребывания здесь. В письме этом были подробности об “Онегине” и многое другое. Ради бога, извините, милый друг, за беспокойство. Счастливого путешествия.

Ваш П. Чайковский.

50. Чайковский-Мекк

1879 г. марта 20-21? Петербург.

Благодарю Вас, милый друг мой! Пакет я получил. Напишу Вам обстоятельнее завтра. Вчера я целый день пролежал. Сегодня мне лучше. Как Ваше здоровье?

Ваш П. Чайковский.

51. Чайковский-Мекк

1879 г. марта 22. Петербург.

Четверг, 22 марта.

Безмерно радуюсь Вашему возвращению и благополучному путешествию, но сокрушаюсь, что Вы не вполне здоровы. Пожалуйста, милый друг, не пишите мне до тех пор, пока в Москве не отдохнете вполне от дороги. Я продолжаю ненавидеть Петербург и ждать с болезненным нетерпением минуты отъезда в деревню. Понемножку работаю над сюитой.

Будьте здоровы, милый друг, дай Вам бог хорошенько отдохнуть в Вашем чудном московском доме.

Ваш П. Чайковский.

52. Чайковский - Мекк

1879 г. марта 24. Петербург.

Суббота, вечером.

Хочу Вам рассказать, милый друг, про сцену, которую неожиданно разыграла сегодня утром известная особа. Едва ушел Ваш посланный, как позвонила и спросила меня какая-то дама. Так как дама эта, по объяснению швейцара, еще вчера приходила несколько раз и бродила около подъезда в ожидании меня, то я предчувствовал, что это может быть не кто иной, как известная особа. Поэтому, войдя в кабинет брата, где она меня ожидала, я некоторым образом был приготовлен к этому свиданию и даже был уверен, что все произойдет так, как произошло. Едва я показался, как она бросилась ко мне на шею и тотчас безостановочно начала говорить, что она во всем свете только меня любит, что она без меня жить не может, что она согласна на какие угодно условия, лишь бы я жил с ней, и т. д. Ну, словом, она, вероятно, хотела растрогать меня и посредством излияний нежности добиться того, чего не могла добиться своим отказом от развода. Невозможно рассказать обстоятельно всю последовательность целого ряда сцен, которыми она промучила меня в течение, по крайней мере, двух часов. Брат Анатолий, который из другой комнаты слушал наш разговор, говорит, что я держал себя с тактом. Я старался как можно хладнокровнее объяснить ей, что как бы я ни был виноват перед ней и как бы ни желал ей всякого благополучия, но ни в каком случае и никогда не соглашусь на сожительство. Признаюсь, что мне стоило невероятного усилия над собой, чтоб не высказать ей чувства отвращения, которое она мне внушает. Разумеется, при этом, как всегда, она внезапно отвлекалась в сторону и начинала то распространяться о коварстве моих родных, имевших на меня в этом деле пагубное влияние, то говорить о музыке к “Онегину”, которую она находит превосходной. Потом опять слезы, уверения в любви и т. д. Я решительно не знал, как прекратить эту несносную сцену, и, наконец, видя, что, несмотря на твердое высказыванье моего решительного нежелания жить с ней, она все-таки старается тронуть меня своими нежностями, я попросил ее прекратить объяснение и обдумать все, что я ей сказал, в течение нескольких дней, после которых она получит от меня или письмо или личное свидание в Москве. При этом я вручил ей экстраординарную сумму в сто рублей на обратную поездку в Москву. Тут она внезапно сделалась весела, как ребенок, рассказала несколько случаев о мужчинах, которые в течение этой зимы были влюблены в нее, пожелала видеться с братьями, которые явились и которых она осыпала нежностями и уверениями в любви, несмотря на то, что за полчаса перед тем называла их своими врагами. При этом она имела такой вид, как будто мы все счастливы лицезрением ее. Наконец она ушла и, прощаясь, спросила меня, где мы с ней увидимся сегодня и завтра, как будто предполагая, что свидания с нею для меня очень желательны. Я должен был сказать ей, что здесь видеться с ней не могу, и просил уехать сегодня же в Москву, что она и обещала мне.

Сцена эта потрясла меня довольно сильно. Она доказывает мне, что только за границей и в деревне я обеспечен от приставаний известной особы. Что касается развода, то об этом и думать нечего. По-видимому, ничто в мире не может искоренить из нее заблуждения, что в сущности я влюблен в нее и что рано или поздно я должен с ней сойтись. Она и слышать не хочет о разводе, а про того господина, который зимой приезжал к брату от ее имени предлагать мне развод, выражается, что это подлый интриган, который в нее влюблен и действовал помимо ее желания.

Модест выражается про нее, что она не человек, а что-то совсем особенное. И в самом деле, никакие общечеловеческие соображения не прилагаются к этому жалкому и в то же время невообразимо отталкивающему субъекту.

Душевно благодарю Вас, дорогой друг, и за пакет и за книги.

Я ужасно радуюсь тому, что погода благоприятствует Вашему пребыванию в Петербурге.

Потрудитесь передать Пахульскому, что если он бы пожелал навестить меня, то я буду очень рад. Я буду дома в понедельник я вторник утром от одиннадцати до двенадцати. Что будет за счастье, когда я попаду, наконец, в деревню!

Ваш П. Чайковский.

53. Чайковский - Мекк

[Петербург]

31 марта [1879 г.]

Вчера получил Вашу депешу, лежа в постели и думая о Вас, мой милый друг! Я мысленно упрекал себя за то, что сверх обычая так долго не писал Вам. Но Вы поверите мне, если я скажу Вам, что с самого Вашего отъезда я тщетно искал свободной минутки для беседы с Вами. Ко всем неприятностям моего пребывания в Петербурге присоединилась еще одна капитальная. Известная особа, получив от меня средства для обратного проезда в Москву, заблагорассудила однако ж остаться в Петербурге, и в одно прекрасное утро я встретил ее гуляющею вблизи нашего дома. Оказалось, что она поселилась даже в этом самом доме. Я опять повторил ей мое желание, чтобы она уехала в Москву, и предупредил ее, что если она ищет здесь свиданий со мной, то это напрасно, ибо я не найду времени. Она ответила, что не может жить теперь вдали от меня и что уедет в Москву в одно время со мной. Засим я получил от нее длинное письмо с изъяснением ее страстной любви ко мне. На письмо это я не отвечал. Приходится просто бегать от ее неожиданного преследования, и с этой целью я решился уехать отсюда ранее, чем предполагал, а именно, в первый день пасхи. Я останусь в Москве три дня. В четверг туда прибудет Модест со своим Колей и с племянницей моей Анной, после чего мы будем продолжать вместе путешествие до Каменки.

В результате всех моих здешних треволнений и суеты получилось довольно дурное состояние здоровья. Хотя я, к счастью, не слег, но постоянно чувствую себя скверно, и были дни, когда я чувствовал такое сильное ослабление, сопряженное с особого рода нервной болью обеих ног, что едва двигался. Разумеется, это нездоровье пройдет тотчас после того, как я попаду, наконец, в свою сферу, т. е. в деревню.

Что касается преследованья известной особы, то оно неприятно только теперь, когда я чувствую ее в двух шагах от себя. В Каменке я буду вполне обеспечен от ее нападений по новой системе. Кроме того, она получит обещанное ей письмо, в котором я еще раз и окончательно разрушу все ее надежды.

Мне очень приятно будет уехать отсюда, но уеду все-таки с грустным чувством. Или я очень ошибаюсь, или мое свидание с милым моим стариком-отцом грозит быть последним. Он очень, очень слаб и с каждым днем все слабеет. Есть, впрочем, надежда, что летом он оживится, как это было с ним в прошлом году.

Христос воскресе, милый, добрый друг мой! Пишу к Вам мало, но думаю о Вас много, много и часто! Жду с нетерпением известий о Вашем здоровье.

Ваш П. Чайковский.

Если случится так, что я разъедусь с письмом Вашим, то мне его тотчас же отправят в Москву.

54. Мекк - Чайковскому

Москва,

2 апреля 1879 г.

8 часов утра.

Дорогой, несравненный друг! Как мне тоскливо, что я не могу писать-Вам много и часто, как прежде, но мои нервы и моя голова пришли в такое расстройство, что это сделалось для меня совсем невозможным. Как я ни рада, что нахожусь, наконец, в своей милой, близкой мне Москве, но я начинаю бояться за свои силы. С первого моего шага в Россию на меня нахлынула такая масса дел и, конечно, много неприятностей, волнений, что я боюсь, что моя голова не выдержит этого напора.

Что до Вас, мой бесценный, то я так и предчувствовала, что Вас не оставят в покое, потому так и беспокоилась, не получая долго от Вас известий. Бедный Вы, бедный, какое тяжкое положение Вам послала судьба; как трудно бывает возвратить себе раз потерянную свободу. Да пошлет Вам бог силы и здоровья переносить это несчастье, но мне кажется, что все-таки надо бы стараться освободиться из этого положения, а теперь пока, конечно, бежать подальше от этого кошмара....

Будьте здоровы, мой дорогой, бесценный, неизменно любимый мною друг: Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

55. Чайковский - Мекк

[Москва]

3 апреля 1879 г.

Вторник.

Пожалуйста, мой добрый друг, никогда не смущайтесь своим редким или малым писанием мне писем. Я даже убедительно-прошу Вас воздерживаться от писем и до тех пор не возобновлять Вашей прежней, т. е. деятельной и частой переписки, пока Вы вполне не отдохнете, пока не наступит время для Вас более-покойное и удобное. И если для этого потребовалось бы несколько лет, то мне никогда и на ум не придет сетовать на Вас. Ведь я отлично представляю себе, до какой степени Вы теперь заняты и как трудно Вам при не вполне добром здоровье находить время и силы для подробной переписки. Я так много останавливаюсь на этом предмете потому, что очень боюсь, чтобы когда-нибудь, хоть мимолетно, я не сделался для Вас предметом тягости или докуки. Что касается до меня, то позвольте писать Вам по-старому, с тою разницей, что я постараюсь не вызывать Вас на длинные xi утомительные ответы.

Впрочем, в эти три дня моего московского пребывания, конечно, я не напишу Вам ни одного обстоятельного письма. Откладываю это до Каменки. Вообще душа моя неудержимо стремится отсюда, из городов, в деревню. Приключение с известной особой сообщило всему моему пребыванию в Петербурге очень противный характер. Однако ж я объясню Вам (уже из Каменки), что собственно из этого столкновения с ней выйдут скорее хорошие для меня результаты.

Какое счастье, что государь наш остался жив и что убийца схвачен!! До следующего письма, мой дорогой, бесценный друг! Главное, будьте здоровы. Сердечный поклон Юлье Карловне, Милочке, Пахульскому. Последний, может быть, навестит меня завтра или послезавтра утром? Следующее письмо мое будет из Каменки.

56. Чайковский - Meкк

Москва,

6 апреля [1879 г.] По случаю болезни Коли Конради брат на один день отложил свою поездку. Уезжаю сегодня. Ужасный месяц, проведенный мной в обеих столицах, завершился вчера достойным финалом. Известная особа опять подвергла меня вчера преследованию. Из Каменки напишу Вам, в чем состоял мой вчерашний разговор с ней.

Уезжаю с чувством величайшей радости. Меня терзает мысль, что я в Москве ни разу не мог написать Вам путного письма. Приходится ограничиться этим коротеньким листочком. Будьте здоровы, драгоценный, милый друг! Да будут успешны все Ваши дела. До свиданья!

Ваш П. Чайковский.

57. Чайковский - Мекк

Каменка,

9 апреля [1879 г.]

Милый друг мой! Я, наконец, в Каменке. Путешествие было для меня истинной пыткой вследствие пустого, но весьма мучительного болезненного припадка, а именно, крапивной лихорадки. Здешний доктор говорит мне, что это в настоящем случае чисто нервное явление. Оно и неудивительно. В последний день моего пребывания в Москве я был совершенно неожиданно посещен известной особой. Не буду Вам передавать подробности этого свидания. Скажу лишь, что из области трогательных любовных излияний она неожиданно перешла к цифрам и вступила в торг. Она желает капитализировать свою пенсию, говоря, что это даст ей возможность покинуть Россию, где все на нее как-то особенно смотрят, и поэтому она не может работать. Развода она не желает. Я очень волновался во время ее пребывания и говорил с излишней резкостью, ибо не имел силы сдерживать себя. Отвечал, что капитализировать пенсию не могу, ибо даже если бы и нашлись подобные деньги, то ничто не может обеспечить меня от новых попыток с ее стороны выманивать у меня деньги. Впрочем, окончательный ответ обещал дать письменный отсюда. Мне стоило большого труда выдержать до конца и не перейти в бешенство. Наконец она ушла, на этот раз уже не бросаясь в мои объятия и не пытаясь на нежные выражения чувств. В тот же день я получил от нее письмо с просьбой об экстраординарной субсидии.

В сущности, я имею скорее основания радоваться всему случившемуся. Более, чем когда-либо это непостижимо странное человеческое существо обнаружило свое пристрастие к презренному металлу. Сегодня я написал ей письмо, в котором выяснил, что 1) капитализация пенсии невозможна, ибо нет возможности без формального развода раз навсегда покончить с ее приставаниями, и 2) так как развода она или не хочет или не может понять его формальной стороны, то, следовательно, все остается по-старому. Писать письма я запретил ей и предупредил, что всякое ее письмо будет возвращено ей нераспечатанным.

Вообще же говоря, я могу жить совершенно спокойно, пока я не в Москве и не в Петербурге, и, следовательно, теперь, когда уже не скоро отсюда уеду, мне нечего беспокоиться. В случае, если по музыкальным делам придется все-таки бывать в Петербурге или в Москве, нужно будет просто обставить себя так, чтобы она не могла врываться ко мне неожиданно, как это случилось теперь.

Простите, друг мой, что я докучаю Вам этими скучными сторонами моей жизни. В сущности, я несу не особенное тяжелое наказание за свое безумие и не имею причин жаловаться, если после целого ряда счастливых дней, недель и месяцев случилось несколько минут неприятных и тяжелых. Если здоровье мое несколько и пострадало от этих неприятностей, то я здесь очень быстро поправлюсь. Погода стоит чудная. Соловьи и жаворонки поют, в саду много фиалок, солнце приветливо греет. Все мои ближние здоровы, завтра примусь за работу, и всего этого вполне достаточно, чтобы забыть маленькие невзгоды. Простите, что пишу мало сегодня. Я еще недостаточно покоен для беседы по душе.

Будьте здоровы, бесценный друг.

Ваш П. Чайковский.

58. Мекк - Чайковскому

Москва,

11 апреля 1879 г.

8 часов утра.

Как я давно об Вас ничего не знаю, мой милый, несравненный друг, и как постоянно вспоминаю и сожалею о том времени, когда мы жили так близко на нашей милой Viale dei Colli, когда я вполне чувствовала и пользовалась Вашим присутствием вблизи меня. Боже мой, какое это было несравненное и незабвенное время! Повторится ли оно когда-нибудь? Едва ли. А здесь на меня свалилось столько неожиданных тяжелых неприятностей, что я все еще не могу вполне очнуться от них, вполне усвоить себе их и тем более, когда возвращаюсь мыслью к Италии, к Villa Oppenheim и Villa Bonciani, то они представляются мне каким-то Эдемом, в котором всегда светит солнце, всегда тепло и покойно, хотя в действительности там было очень мало солнца. Но такова сила душевного впечатления, она освещает и согревает....

В каком положении Ваша опера, Петр Ильич? Скоро ли будет печататься, и чем Вы занимаетесь теперь? Что поделывает наша сюита? Хорошо ли Вы устроились в Каменке? Здоровы ли все Ваши? Природа, я думаю, еще не хороша? Что повесть Модеста Ильича не печатается ли уже? Посоветуйте ему, чтобы он написал что-нибудь антисоциалистическое. Как меня огорчают и пугают эти внутренне-политические смуты, как хорошо, что стали принимать крутые меры против этих безнравственных пропагандистов. Страшно ехать в провинцию, в особенности на юг.

До сих пор я не могла собраться ответить Вам, дорогой друг мой, по. поводу чтения Вами Rousseau. Я его терпеть не могу, я считаю его человеком без сердца, циником и развратителем юношества, и меня очень радовало, когда прошлое лето в Женеве, во время празднеств по случаю его юбилея, почти все журналисты восставали против этого hommage [благоговения] ему и повторяли об нем то же, что я в нем нахожу. Вся его честность сводилась только к тому, чтобы не брать даром чужих денег, а он и понять не мог, что существует честность гораздо выше этой, а это есть только потворство своему самолюбию, самоугождение. Я не поклонница денежной честности, потому что это есть принцип расчета, а не сердца, а я выше всего ставлю в человеке сердце.

Заметьте, милый друг, как мои листки все идут diminuendo [уменьшаясь], и все-таки это не удерживает моего увлечения.

Пахульский без умиления и благоговения не может вспоминать о Вас. Он занимается теперь у Гржимали на дому уроками скрипки, а композиторство пока отложил. На это лето кроме его я беру еще и Данильченко в Браилов. Вообще у меня будут с собою, вообразите, друг мой, шесть учителей: англичанин, француз, немец, русский, поляк и хохол!!? Какая смесь одежд и лиц, племен, наречий, состояний ...

Но однако довольно же. До свидания, мой бесценный, безгранично любимый друг. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

59. Чайковский - Мекк

Каменка,

12 апреля 1879 г.

Хоть иногда и приходится жаловаться на Каменку за ее неприглядность, за то, что она недостаточно деревня, но я все-таки совсем ожил здесь. Погода стоит чудная. Весна наступила окончательно. Фиалки отцветают, лес понемножку зеленеет, соловьи запели. По временам на меня находят те чудные минуты экстаза, которые может доставить одна природа. В такие минуты думаю о Вас, милый друг мой, и сожалею, что Вы в Москве, где еще едва снег стаял! Как жаль, что Вы не в Браилове! Воображаю, как там должно быть хорошо теперь!

Кстати о Браилове. Если позволите, друг мой, я бы очень желал попасть туда около 1 мая и остаться до Вашего приезда, который, если не ошибаюсь, состоится между десятым и пятнадцатым. Если Ваши планы изменились, то потрудитесь вкратце меня о том уведомить.

Мне устроили здесь постоянную маленькую квартирку. Зять мой был так добр и мил, что нарочно для меня перевел прачешную в другое место, а из этой бывшей прачешной вышли три очень миленькие комнатки, которые останутся моим постоянным pied a terre [местопребыванием] до тех пор, пока семейство сестры будет жить в Каменке. Жилище мое состоит из маленького кабинета, небольшой комнатки для Алексея и моей спальни. Вчера сюда пришли все мои вещи, т. е. книги, ноты, портреты, и в настоящую минуту новая моя квартира получила довольно кокетливый вид. Сидя у окон своих, я сожалею, что они не открывают мне никакого вида,-но что же делать? Зато я окружен здесь такими милыми, сердечными и в то же время изящными существами! Все они так ласковы ко мне! Мне очень хорошо, и на душе покой, и ощущение тихого, мирного счастья!

Со второго дня своего пребывания здесь я стал заниматься,-и моя пресловутая многострадальная сюита быстро подвигается к концу. Так как я хочу сам сделать фортепианное переложение-в четыре руки, то полагаю, что просижу над сюитой до конца апреля. В Браилове, если мне придется быть там около 1 мая, хочу предаться праздности и хорошенько надышаться воздухом, отдохнуть от всех испытанных мною в последнее время треволнений. Период времени от возвращения из-за границы до приезда в Каменку представляется мне тяжелым, отвратительным кошмаром!

Не жду от Вас письма, дорогая моя, но жду кратких известий о Вашем здоровье. От всей души желаю, чтобы Вы поскорее могли вырваться из Москвы и от хлопотных дел Ваших. Будьте здоровы!

Ваш П. Чайковский.

60. Чайковский - Мекк

Каменка,

14 апреля 1879 г.

Сегодня утром получил письмо Ваше. Удовольствие, испытанное мною по этому случаю, трудно выразить. Мне приятно было не только читать это письмо, но просто, до чтения, ощущать его в своих руках, видеть знакомый милый почерк, чувствовать себя, наконец, вполне удовлетворенным, потому что до сих пор я еще все чего-то ожидал, чего-то недоставало для моего счастья. Это что-то было письмо Ваше, мой друг! Я очень избалован Вами. От времени до времени мне нужно для моего спокойствия и благополучия читать Ваши строки, получать Ваши письменные ласки, словом, сообщаться с Вами. И, пожалуйста, не думайте, что мне нужно много! Хотя бы несколько строк, из которых я бы знал, что Вы делаете и здоровы ли Вы.

Вы говорите о приятных воспоминаниях, оставленных Вам Флоренцией. Ах, друг мой, если бы Вы знали, как велико для меня наслаждение вспоминать этот как сон промелькнувший месяц! У меня, кстати, сохранилось много вещей, находившихся в вилле Bonciani. Я пишу пером, купленным Вами или по Вашему приказанию, беру чернила из чернильницы, находившейся там на моем столе; перочинный ножик, резинка, колокольчик и разные другие милые вещицы постоянно во время моих занятий напоминают мне незабвенную Viale dei Соlli! К счастию моему, теперь, в Каменке, где я очень хорошо себя чувствую, воспоминания эти не сопряжены с горечью. В Петербурге и Москве они дразнили и терзали меня.

Очень благодарен Вам за позволение побывать в милом Браилове, дорогой друг! Я об этом мечтаю ежечасно и предвкушаю уже теперь безграничное удовольствие от предстоящей поездки. Но, к сожалению, мне нельзя будет там пробыть долго, Теперь, только что приехавши в Каменку, мне как-то неловко тотчас же покинуть милых родных, так нетерпеливо меня ожидавших и с такой заботливостью приготовивших мое милое теперешнее жилище. К тому же, здесь собираются праздновать 23 апреля именины сестры, а двадцать пятого-день моего рождения. Проектируются разные сюрпризы и удовольствия, в которых и мне необходимо участвовать. Наконец, брат Модест проживет в Каменке до конца месяца, и мне не хочется с ним расставаться. Ну, словом, не хочу отравлять своей чудной браиловской жизни никакими укорами совести и сожалениями и потому предполагаю отправиться в самых последних числах апреля, Останусь же до десятого, если это не противоречит Вашим планам. Как ни тяжело мне было бы отказаться от наслаждения провести в гостях у Вас несколько дней, но в случае, если Вы почему-либо захотели ехать в Браилов раньше, чем предполагали прежде, то надеюсь, что Вы ни минуты не будете стеснять себя нежеланием расстроить мои надежды. Не удастся теперь, побываю в Браилове осенью, но во всяком случае мне бы до крайней степени было бы неприятно служить помехою Вашим планам. Согласно Вашему приказанию, я буду телеграфировать Maрселю о дне моего приезда.

Опера моя покамест покоится в моем портфеле. Теперь я работаю над сюитой. Сегодня кончил партитуру и завтра принимаюсь за четырехручное переложение. Я решился сделать его сам, так как опыт показал, что дело затягивается очень долго,. когда поручается эта работа другому. Так же точно поступлю и с оперой. Я уговорился с Юргенсоном, что сюита в течение лета будет напечатана 1) в виде партитуры, 2) в виде голосов, 3) в виде четырехручного переложения, так что ко времени ее исполнения она будет находиться в продаже. Это удобно и для меня, и для Юргенсона, и для публики. Знаете ли Вы, например, отчего так затянулось печатание нашей симфонии? Оттого, что, прежде чем печатать, ее переписывали для исполнения в Москве, потом партитура попала к Танееву, который очень долго ее перекладывал, и покамест Юргенсон не мог печатать ее; потом она была потребована в Петербург, и Танеев ждал ее возвращения, потом она была в Париже, где Руб[инштейн] хотел ее играть, и т. д. и т. д. Словом, она вела кочующую жизнь и переходила из, рук в руки, а время пропадало. Между тем, Юргенсон и из России и даже из-за границы получал значительное число требований на нее, и приходилось отказывать. Отныне уже этого не будет. Мои вещи будут исполняться не ранее того, как выйдут из печати во всех трех видах.

Я проработаю над сюитой еще недели две. В Браилове хочу отдаться безраздельно все увеличивающейся любви моей к природе. Нет места во всем мире, которое бы давало мне в этом отношении так много простора. Жить в Вашем доме, чувствовать себя у Вас, быть безусловно свободным и одиноким, иметь возможность каждый день быть в лесу, целый день находиться среди зелени и цветов, ночью слушать под окнами соловья и ко всему этому еще пользоваться Вашими книгами и инструментами, бродить по милому дому и думать о Вас, все это-сочетание таких небывало благоприятных условий для наслаждения, какого мне не найти нигде. Если в довершение всего я дождусь расцветания сирени, которая у Вас составляет роскошнейшее украшение парка, то, кажется, нельзя себе и представить более соблазнительного существования. Никогда не забуду, как в прошлом году я был счастлив в Браилове, особенно в первую поездку.

Одно из удовольствий деревенской жизни то, что находишься вдали от чудовищных безобразий, творящихся теперь в столицах и городах. Без ужаса не могу взять газету в руки! Дай бог, чтобы вышел прок из предпринимаемых решительных мер . Радуюсь, что они предпринимаются, но зло мне представляется столь глубоким, что я далеко не вполне им доверяю. Мне кажется, что это паллиативы, притом тяжело отзывающиеся на массе людей, ни в чем не повинных. Я, может быть, очень мало сведущ, но мне кажется, что существуют против этой болезни радикальные меры, хотя боюсь о них распространяться. Мне кажется, что как ни добр наш государь, как ни воодушевлен он хорошими намерениями и желанием нам блага, но один он ничего не может сделать. Пусть призовет он на помощь всех нас, т. е. людей, преданных и России и ему, и только тогда прольется свет, и все дрянные, зловредные букашки спрячутся в такие норки, из которых вредить они никому не в состоянии.

Модест понемножку работает над своей повестью, но ей еще очень далеко до конца. Нельзя на него сетовать. Его обязанности в отношении Коли отнимают у него от повести все время. В следующем письме я хочу с некоторою подробностью поговорить с Вами об окружающих меня близких людях и о нашей жизни.

Нежный поцелуй Милочке, поклон Юлье Карловне и Пахульскому.

Ваш П. Чайковский.

61. Мекк - Чайковскому

Москва,

18 апреля 1879 г.

Милый, несравненный друг мой! Вчера получила Ваше письмо, и так мне стало хорошо, тепло на душе, как давно уже не было, и Вам, Вам, мой бесценный Друг, я обязана такими моментами счастья, которые заставляют забывать все горькое, тяжелое в жизни. Какою любовью, какою признательностью к Вам наполнено все мое существо, Вы мирите меня с людьми, с жизнью. За одно такое сердце, как Ваше, можно простить всему человечеству его бессердечие, пошлость, корысть и обманы. Встречаешь их там, где они до поры до времени так ловко маскировались, что совершенно убаюкивали человека, и поражают его тогда, когда доверие его вполне сформировалось, и им-то и пользуются для проведения своих гнусных целей. У меня это время так наболело сердце итак еще тяжело на душе еще и теперь, что Ваше письмо было особенною благодатью для меня. Как Вы счастливы, мой милый друг, что не имеете семейства, Вы не знаете самого глубокого, терзающего, непоправимого горя!

Как мне знакомы Ваши ощущения экстаза, я испытываю их также от природы, от музыки и-от Вас. И если бы не такие моменты, то и жить невозможно было бы. Весна приводит меня в восторг, и я, как заяц, почуявши ее, хочу в лес, на волю, на воздух...

Прошу Вас, мой дорогой, нисколько не беспокоиться насчет моего приезда в Браилов. Я по своим делам никак не могу поехать раньше десятого, и то, вероятно, я только выеду отсюда десятого, следовательно, приеду в Браилов четырнадцатого или пятнадцатого, так как я всегда останавливаюсь в Киеве. Для меня будет особенным наслаждением приехать в Браилов после Вас. Ходить опять в Ваши комнаты и стараться себе представить, где Вы сидели, чем Вы занимались, и везде, и на балконе, и в своем отделении, думать, что Вы там находились, что я сажусь на тот стул, на котором, быть может, Вы сидели, смотрю на те же предметы, на которые и Вы смотрели. Часто, быть может, я думаю то же самое, что Вы думали, а чувствую и отношусь ко многому наверное точно так же, как и Вы.

Меня ужасно возмущают приставания к Вам известной особы, потому что ведь это все только проведение спекуляции, и мне кажется, милый друг мой, что Вам ни за что не следует соглашаться на капитализацию ее особы, потому что она несколько раз захочет брать с Вас таких капиталов, а если хочет уехать из России, то пусть возьмет развод, получит за-него капитал и тогда делает, что захочет, а теперь ведь расчет ее ясен- брать с Вас контрибуцию во всяких видах: и в нежностях, и в пенсии, и в капиталах, хотя первые нужны только как право вытягивать последние, но ведь не существует никаких безграничных прав. Так Вам необходимо, друг мой, ограничивать эти права, а уже никак не расширять их, тем более, что тогда уже и думать о разводе будет нечего. Бедный мой, дорогой, хороший друг!

Меня очень радует, что Вы занимаетесь теперь нашею сюитою, но только, пожалуйста, отдыхайте, мой милый друг, берегите здоровье прежде всего. Как мне приятно, что Вам служат еще вещи, которые я сама выбирала и покупала для Вас во Флоренции. В этом акте для меня сливаются и чувство к Вам, и дорогое воспоминание Villa Bonciani, и удовольствие, что Вы не бросили этих вещей. И так хорошо, так радостно становится.

Как идет изучение французского языка у Вашего юноши Алексея, продолжается или уже брошено, насколько он подвинулся? Как он вспоминает заграничную жизнь, с удовольствием или нет?

Сирень в Браилове уже начинает цвести, но, вероятно, дождется и Вас. Я написала в Варшаву управляющему, с которым начала переговоры при возвращении из-за границы, чтобы он сейчас приехал сюда для отправления в Браилов.

Позвольте мне опять попросить Вас. милый друг мой, сделать несколько вопросов Льву Васильевичу по предмету свекловичного производства, а именно:

1) Как он кладет удобрение под свекловицу-прямо под нее или под хлеб, после которого сеется свекловица? У меня в Браилове десятипольная система хозяйства, и свекловица идет после пшеницы, и удобрения кладут под пшеницу, а другие, я знаю, кладут прямо под свекловицу.- то как он делает, и какая система хозяйства у него?

2) Хорошо ли удабривать минеральным туком? Меня уверяют в Браилове, что нехорошо, а я знаю, что мой муж хотел им удабривать и ужо начал приводить в исполнение эту мысль, так как натурального удобрения хватает только на четыреста десятин, а сеется каждый год больше шестисот.

Пожалуйста, дорогой мой, расспросите его об этом и не откажите сообщить мне ответы [конец письма не сохранился].

62. Чайковский - Мекк

Каменка.

21 апреля 1879 г.

8 часов утра.

Я хотел в моем последнем письме сказать Вам, друг мой, о тревоге, которую иногда внушает мне состояние здоровья моей сестры. Я нашел ее в этот приезд в каком-то возбужденно-нервном состоянии, вследствие которого она совершенно потеряла сон. Кроме того, по временам у нее возвращаются боли печени, которая давно у нес не в порядке. Хотя она большею частью на ногах, но видно, что она перемогается и что в сущности очень утомлена и слаба. Утомление ее очень попятно. Это одна из тех женщин, которые ни одной минуты дня не могут провести без дела и без забот, а забот у нее очень много. Она так приучила всех домашних, что ни одного гвоздя нельзя вколотить без ее вмешательства. Дети часто бывают нездоровы, и тут опять-таки ее вмешательство необходимо ежеминутно. В нынешнюю зиму она провела два месяца в Петербурге и, чтобы веселить своих двух старших дочерей, предавалась иногда через силу вихрю светской жизни. После того все дети без исключения переболели корью, и это продолжалось долго. Все это чрезвычайно утомило ее. Мы все очень бы желали, чтобы она предприняла серьезное леченье и даже чтобы съездила в Карлсбад пить воды. Но как ей уехать? Двухмесячное ее отсутствие зимой отозвалось разной неурядицей в ведении младших детей. Если б она и решилась уехать, то не была бы спокойна и постоянно терзалась бы заботами об оставленных детях. Между тем, всем нам до очевидности ясно, что ей нужно лечиться и, главное, отдыхать. Теперь случилось обстоятельство, которое, быть может, повлияет на ее решимость. Она искала уже несколько времени французскую гувернантку. Четыре дня тому назад ей написали из Киева, что гувернантка нашлась. Сестра тотчас же собралась, и, как мы ни уговаривали ее поручить это дело другому, она поехала в Киев одна. На другой день, т. е. третьего дня, пришла от нее депеша. Она сообщает, что заболела и что не может возвратиться одна и поэтому просит мужа поехать за ней. Он уехал в тот же вечер. Мы провели вчерашний день в жестокой тревоге. Особенно тосковала и терзалась старшая племянница Таня, питающая к матери страстное обожание. Тщетно поджидали мы вчера целый день телеграмму от Льва Вас[ильевича], который обещался дать нам знать о состоянии здоровья сестры. Наконец сегодня утром телеграмма явилась. Ей лучше, но ранее сегодняшнего вечера они выехать из Киева не могут. Ожидаем их с величайшим нетерпением, а покамест Таня, Модест и я решились во что бы то ни стало уговорить сестру поехать в Карлсбад. Пусть возьмет одну из дочерей, пусть отдохнет. Нужно непременно добиться этого. Главное затруднение в том, как устроить, чтобы во время лечения она была покойна и не мучилась мыслью об оставленных детях. Решительно еще не знаю, что мы придумаем, но только несомненно то, что если она младших возьмет с собой, то пользы от лечения не будет никакой!

2 часа.

Получил Ваше дорогое письмо. Позвольте немножко попенять Вам, милый друг, за длинноту письма. Длиннота эта, конечно, для меня большое наслаждение, но мне бы так хотелось, чтобы Вы отдохнули и чтобы из-за меня Вы не утомляли себя! Очень боюсь, чтобы письмо ко мне не вызвало хоть на единую минуту возобновления Ваших головных болей! Но вместе с тем не скрою, что для меня величайшая отрада читать Ваши строки и принимать ласки Ваши! Если моя дружба, моя безграничная любовь и преданность к Вам могут хоть сколько-нибудь утешать Вас в горестные минуты, то я глубоко счастлив. Мне очень горько бывает, когда я читаю в письмах Ваших сообщения об испытанных Вами тяжелых минутах и при этом сознаю свое полное бессилие уберечь и оградить Вас от повторения их! Да! Вы правы. Как ни велики радости, доставляемые детьми, но они не могут вознаградить за все заботы, горести и мучения, причиняемые семейством! И здесь, в Каменке, это для меня более понятно, чем где-либо. Я вижу на сестре, что значит быть главою семейства. Кроме того, я имею здесь, на глазах, одну из самых светлых личностей, встреченных мной в жизни: мать моего зятя, и мне хорошо известно, чего натерпелась эта старушка вследствие семейных забот!

Не буду Вам сегодня отвечать на вопросы Ваши касательно хозяйства. Я мог бы и помимо Льва Васильевича] собрать нужные Вам сведения, но предпочитаю дождаться его. Завтра он вернется.

Мой Алексей немножко забросил свой французский язык, но теперь начал опять заниматься аккуратно. Кроме того, я посылаю его в здешнюю школу к учителю, с которым он занимается русским языком. Ему предстоит в будущем году отбытие рекрутской повинности, и я хочу, чтобы он выдержал экзамен, дающий права на сокращенный срок службы. Он с величайшим удовольствием вспоминает заграничную жизнь и особенно Флоренцию и Париж. Нужно отдать ему ту справедливость, что избалованность, сопряженная с заграничною обстановкой его жизни, не портит его. Он отлично исполняет здесь обязанности слуги, и сестра с зятем очень довольны помощью, оказываемою им здешней прислуге. Вообще это очень милый человек, и мне будет очень тяжело, если он не вынет счастливого жребия и попадет в военную службу. Не без страха помышляю о приближении этого времени. Его призовут в ноябре 1880 года.

Pegli, где находится Лидия Карловна, мне очень памятно.

Это первая станция на пути из Генуи в Ниццу. Я знаю, что там очень приятно жить и что весьма достойна осмотра Villa Pаllavicini, но мне не случалось никогда там останавливаться. Самую Геную я посещал несколько раз и очень люблю ее. Особенно приятное воспоминание оставила во мне церковь, названия которой не припомню, но с колокольни которой открывается несравненный вид на город и окрестности.

Здесь весна делает с каждым часом исполинские успехи. Сирени начинают распускаться, и ландыши (!!!) уже появляются. У меня на столе стоит букет, среди которого красуются два моих любимых цветочка, сорванных однако ж еще не в лесу, а в саду. Вчера они попали ко мне еще в виде бутонов, а сегодня в воде распустились! Вообще теперь наступило самое чудное время года: ландыши, сирени, соловьи и в довершение всего этого чудная погода и лунные ночи! С нетерпением, с невыразимо сладким стеснением сердца помышляю о предстоящей поездке в мой чудный, милый Браипов.

Сегодня надеюсь кончить переложение на фортепиано последней части сюиты. Мне кажется, что если не все, то некоторые части этой вещи Вам понравятся, милый друг мой, и эта мысль услаждает меня во время работы. Между прочим, скажу, что переложение с оркестра на фортепиано есть одна из самых трудных, утомительных и скучных работ. Как я рад, что она близится к концу. Будьте здоровы, друг мой, будьте покойны и насколько возможно счастливы. Весна обязывает быть счастливым.

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

Потрудитесь передать Юлье Карловне мое почтение, Милочке поцелуй, и Пахульскому поклон.

63. Чайковский - Мекк

Каменка,

23 апреля 1879 г.

Сегодня день именин сестры, но мы проводим его довольно грустно. Она серьезно нездорова. В Киеве с ней случился жестокий нервный припадок с обмороками, обмираниями, страшною болью в обеих ногах и т. п. Теперь она очень слаба, не спит, мучится постоянною болью ног, и только наркотизация посредством морфина успокаивает ее. Мы все единогласно решили, что ее следует заставить лечиться серьезно во что бы то ни стало, а главное-нужно ехать. Я по собственным нервным страданиям знаю, до чего важно в таком положении спокойствие. Здесь при большом семействе и при довольно тесном помещении оно невозможно. Она сама начинает понимать, что требуется на время удалиться, и хотя поездка в Карлсбад ее пугает, но она сегодня с удовольствием говорила о Кpыме. Может быть, мы уговорим ее отправиться хоть туда недель на шесть. Все это разъяснится и разрешится, когда она несколько поправится, а покамест необходимо добиться, чтоб она, наконец, начала спать здоровым и естественным сном.

Теперь, милый друг, отвечу Вам на Ваши вопросы о каменском хозяйстве.

1) В прежнее время удобрение клали прямо под свекловицу, теперь уже несколько лет сряду поступают так же, как у Вас, т. е. кладут его под пшеницу, потом год поле отдыхает, и тогда уже сеется свекловица.

2) Относительно минерального тука зять говорит, что по истечении трехлетнего опыта над ним он может сказать положительно только то, что тук способствует улучшению качества пшеницы. Он воздерживается покамест от окончательного суждения о достоинстве этого удобрения.

3) Порядок севооборота в каменском хозяйстве следующий:

1-й год ...............пар с навозом,

2-й ” ................. пшеница,

3-й ” .................пар,

4-й ” ..................свекловица.

5-й ” ................. яровой хлеб,

6-й ” .................пар без навоза,

7-й ” ...................рожь,

8-й ” ..................яровой хлеб и трава однолетняя.

Кроме того, на отдельных полях сеются многолетние травы, преимущественно эспарцет и люцерна. Лев Вас[ильевич] называет свой севооборот восьмипольным, следовательно, в этом отношении порядок здесь не такой, как у Вас. Боже мой! чего бы я ни сделал, чтобы Ваш новый управляющий оказался дельным и знающим человеком! Говорят, что Браилов соответствует как нельзя более всем требованиям самой лучшей доходности.

Сегодня наступил здесь значительный холод, и есть основание опасаться сегодняшней ночью мороза. Это было бы ужасно! Все фруктовые деревья теперь в цвету; все это погибнет, если ртуть опустится ниже нуля.

Я кончил сюиту. Завтра посылаю ее в Москву. В течение лета она будет напечатана.

До свиданья, неоцененный мой друг! Будьте здоровы.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Минеральный тук получается в Фастове у Pатынского. Цена его 1 р. 35 к. за пуд.

64. Чайковский - Мекк

Каменка.

20 апреля [1879 г.]

Ваша вчерашняя телеграмма была для меня большой радостью! Благодарю Вас за нее, милый друг мой. Но меня несколько огорчает, что письма не всегда доходят к Вам. Одно письмо пошло к Вам отсюда в воскресенье 22-го утром, а другое во вторник 24-го, и первое из них должно было быть в Москве р. то время, когда Вы телеграфировали мне. Надеюсь, что оба письма все-таки дойдут до Вас. Во втором из них я ответил Вам на Ваши вопросы касательно каменского хозяйства. В случае, если бы это письмо не дошло до Вас, то я снова дам Вам интересующие Вас сведения. День моего рождения мы отпраздновали очень приятно, а именно, ездили в лес и провели там почти весь день. После нескольких очень холодных дней н ночей, грозивших побить морозом все фруктовые и иные деревья, вчера наступила дивная погода и, что в особенности приятно, не было ветра, который в Каменке свирепствует почти постоянно. Прогулка эта была очаровательна. Как хорошо теперь в лесу! Как много прелести в весенней нежной зелени листвы! Какая бездна цветов! Я люблю безразлично и все без исключения лесные цветы. Но пора ландышей, т. е. царя всех лесных цветов, еще не наступила,-они только приготовляются к своему появлению.

Здоровье сестры гораздо лучше. Как всегда бывает с очень нервными людьми, она поправилась необыкновенно быстро, и мы должны употреблять всевозможные усилия, чтобы удерживать ее от возвращения к своей лихорадочно-суетливой деятельности. Одно из наиболее утомляющих ее занятий-это лечение больных крестьян. Ей положительно воспретили теперь продолжать свою медицинскую практику, но, будучи необыкновенно доброй и сострадательной, она решительно не в силах отказывать приходящим к ней за помощью. Сегодня пришли сказать, что один ребенок умирает от дифтерита, и она, воспользовавшись отсутствием зятя, полетела спасать ребенка. Она очень удачно лечит, но с ее ли больными нервами ежедневно проводить часа два у одра страдающих, особенно когда медицина оказывается бессильной, что весьма часто случается! Здесь свирепствует с ужасной силой дифтерит. Эта ужасная болезнь унесла огромное множество крестьянских детей, но многие спаслись благодаря сестре. Как бы то ни было, но в принципе решено, что в течение лета она поедет лечиться или за границу пли в Крым.

Сюита наша уже путешествует по направлению к Москве, а я приступил сегодня к инструментовке оперы. Труд этот очень большой, но очень приятный, нисколько не тягостный и не требующий напряжения. Надеюсь к концу осени окончить его. Я поеду в Браилов, вероятно, 1 мая. С величайшим удовольствием помышляю об этом.

До свиданья. Вероятно, еще раз напишу Вам отсюда:

Будьте здоровы, дорогой друг!

Ваш П. Чайковский.

65. Чайковский - Мекк

Каменка,

1879 г. апреля 29-30. Каменка.

29 апреля 1879 г.

День своего отъезда отсюда в Браилов я назначил 2 мая, 1 мая будет день рожденья брата Модеста, и в этот день предполагается большая поездка в далекий лес на целый день. Так как мне хочется провести этот день с Модестом, с которым мы теперь расстаемся надолго, то я и принял решение отправиться в Браилов на другой день. Молю бога, чтоб погода благоприятствовала мне в те дни, которые я проведу у Вас. Здесь стоит погода самая скверная, какая только может быть, а именно: ясная и теплая, но с жестоким ветром, дующим непрерывно от раннего утра до вечера. В воздухе носятся тучи пыли, ею приходится дышать, она садится на все предметы в комнате,-это в высшей степени скучно. Впрочем, в Каменке погода без ветра- очень редкая вещь. Зато я торжествую по случаю ландышей, которые поспели и которыми я не могу достаточно налюбоваться и нанюхаться. Сирени тоже в полном цвету, ну, словом, соединились все условия для наслаждения, и только эта несносная, отвратительная пыль отравляет жизнь. Приходится заниматься в душной комнате с затворенными окнами.

Я останусь в Браилове приблизительно до двенадцатого числа? Не правда ли, дорогой друг, что до этого дня я могу пробыть у Вас, не рискуя помешать Вам? Если Вы остановитесь в Киеве, то, без всякого сомнения, ранее четырнадцатого числа не попадете в Браилов. Меня очень интересует будущая деятельность Вашего нового управляющего. От Марселя я, вероятно, узнаю все подробности его вступления в свои новые обязанности.

Я, кажется, ни разу не писал Вам, друг мой, о младшем моем племяннике Юрии, том самом, который так понравился Вам по прошлогодней карточке. Ах, что это за невыразимо чудный ребенок! В прошлом году он еще едва начинал говорить и потому далеко не был так обаятельно прелестен, как теперь, когда он целый день без умолку болтает. Нрав его замечательный. Он необыкновенно кроткий и покорный мальчик, всегда весел, ласков и мил. Воображение у него необычайно живое, и он постоянно рассказывает о невероятных каких-то своих приключениях и удальских подвигах, совершенно искренно веря, что все, что он рассказывает, действительно было. Когда по поводу его курьезных речей смеются, он сохраняет самый серьезный вид. Вообще он совершенно невозмутим, исполнен чувством своего собственного достоинства, повелителен и важен.

Впрочем, нет возможности передать словами и описаниями его прелесть, но мы бесконечно им наслаждаемся. Я заговорил об нем по поводу того, что он сегодня снимался и что, как только его карточка будет готова, я пришлю Вам ее.

Вообще мои племянницы и племянники такие редкие и милые дети, что для меня большое счастие пребывание среди них. Володя (тот, которому я посвятил детские пьесы) делает успехи в музыке и обнаруживает замечательные способности к рисованию. Вообще это маленький поэт. Он не любит обычных мальчишеских игр. Все свободное время он посвящает или рисованию, или музыке, или цветам, к которым он питает страсть. Это мой любимец. Как ни восхитителен его младший брат, но Володя все-таки занимает самый тепленький уголочек моего сердца. Вообще цветы, музыка и дети составляют лучшее украшение жизни. Не странно ли, что такому любителю детей, как я, судьба не судила иметь своих собственных? Кстати о детях. Вчера мои племянницы восторгались прелестной физиономией Милочки, ее чудными глазками и общим выражением симпатичности. Скажите ей, милый друг, что не только я, но и мои милые племянницы, и все, кто только увидит ее на карточке, проникаются к ней чувствами симпатии.

30 апреля.

Только что воротился из леса. Погода была сегодня так хороша, что, несмотря на предстоящую завтра поездку в лес на целый день, мы отправились и сегодня и воротились с огромным запасом ландышей.

Вчера Анатолий прислал мне адресованное к нему письмо известной особы, в коем она сообщает, что требует развода и что пришлет к нему поверенного. При этом она говорит, что ей надоели бесчисленные оскорбления, наносимые ей! Впрочем, знаете ли что? Не будет ли Вам интересно, милый друг, чтобы получить верное понятие об этой непостижимой личности, прочесть два письма ее? Одно писано в Петербурге месяц тому назад, другое-теперь к Анатолию. Письма эти во всяком случае курьезны.

Я поручил Анатолию сказать ей, что на развод согласен, но с тем, 1) чтобы от ее доверенного получить серьезное удостоверение в том, что на этот раз дело серьезно, а не один из ее капризов, и 2) с тем, чтобы она не рассчитывала на прошлогодние десять тысяч; я объявил ей решительно, что этих денег у меня нет. Я взял на себя только расходы по делу. Очень может быть, что из всего этого опять ничего не выйдет и что при первом шаге в ведении дела она, подобно тому как в прошлом году, опять начнет усматривать оскорбления там. где только формальности дела...

Что она не понимает дела, это видно из того, что она говорит о какой-то снисходительности, как будто она вправе чего-либо от меня требовать!!!

Мне стыдно признаться в моем малодушии, но я должен сказать Вам, что всю эту ночь я не спал и сегодня чувствую себя совсем расклеенным только оттого, что видел почерк руки известной особы!

Следующее письмо я напишу Вам из Браилова. До свиданья, мой дорогой и милый друг.

Ваш П. Чайковский.

66. Мекк - Чайковскому

Москва.

30 апреля 1879 г.

Милый, дорогой друг! Очень, очень благодарю Вас за все сведения. которые Вы мне дали на мои вопросы. В тот же день, как я послала Вам телеграмму, вечером получила и Ваше письмо, затем через день второе, а вчера и третье.

Адресую Вам это письмо в Браилов и от души желаю, чтобы оно там и нашло Вас. Мне невыразимо приятно представлять себе Вас в Браилове.

Как бы я желала, чтобы погода была все время хорошая. У меня назначен выезд на 10 мая, следовательно, я приеду в Браилов четырнадцатого, и мне будет чрезвычайно приятно, если вы пробудете там до самого этого времени и я войду в дом тотчас после Вашего пребывания в нем....

Вы напрасно пеняете мне за длинноту письма, милый друг мой. Вам как будто кажется, что я принуждаю себя писать длинные письма. тогда как, совсем наоборот, мне трудно удеpживать себя писать еще длиннее....

Как я рада. что Вы окончили сюит у, друг мой. так как это была утомительная работа, и к тому же она теперь скоро появится в печати. Я очень буду рада, если Вы в Браилове будете предаваться абсолютному отдыху.

У нас погода нехорошая. Мы часто ездим в Сокольники к себе на дачу и играем там в крокет; я очень люблю эту игру. Деревья только теперь начинают распускаться.

Что, известная особа оставляет Вас пока в покое? Дай бог чтобы и навсегда...

На днях я послала Вашу оперу “Евгений Онегин” для pусского музея, который устраивает один господин в Pilsen, в Богемии, и который обратился ко мне с просьбою пожертвовать русских предметов для этого музея; при указании вещей, какие особенно приятно получить, были указаны и музыкальные сочинения русских композиторов. А кого же лучше можно найти, как не нашего дорогого автора “Евгения Онегина”.-я его и послала в сообществе со многими другими вещами. Мне очень нравится эта мысль устроить русский музеи в Чехии.

Петр Ильич, пошлите Бюлову “Евгения Онегина”. Хотя он увлекается и многими, но все же он умеет ценить и Вас.

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

67. Чайковский - Мекк

Браилов.

4 мая 1879 г.

Я приехал сюда вчера вечером. Рассчитывая выйти в Жмеринке, я преспокойно сидел у окна, когда мы проезжали полустанок Браилов, наслаждаясь видом на Ваш дом, монастырь, Мариенгай, как вдруг увидел на дворе полустанка знакомое лицо Ефима с лошадьми и около поезда Марселя. Я тотчас же выскочил, отыскал Алексея, получил багаж и через полчаса был уже дома. Погода вчера была очень неблагоприятная, накрапывал мелкий дождичек и выл меланхолически ветер. Тем не менее я испытывал глубокое наслаждение, сознавая себя в милом доме, где в прошлом году я проводил такие чудные дни. Марсель тотчас же угостил меня превосходным ужином и чаем, после чего я долго бродил по комнатам, предвкушая всю прелесть предстоящих мне дней. В музыкальной комнате я нашел вновь присланные Вами ноты, сложенные в порядке. В зале я обратил внимание на чудесный портрет Ваш, в прошлом году тут не находившийся, но вообще говоря: все по-старому, все на своем месте до малейших подробностей, и в этом я нахожу большую прелесть. Когда возвращаешься в место, где испытал счастье, хочется, чтоб все было, как прежде, и малейшая перестановка предметов наводит грусть. Мне так приятно было быть встреченным тем же Марселем, быть везомым тем же Ефимом и, если не ошибаюсь, теми же лошадьми, увидеть у ворот знакомое лицо сторожа, войдя в дом, ощутить тот же характеристический в каждом доме запах, увидеть ту же мебель, те же цветы и предметы!

Спал я превосходно и, к величайшему своему удовольствию, отдернувши занавеску, усмотрел голубое небо и солнце. Погода улучшается, но еще немножко холодно. После кофе исходил во всех направлениях сад и зашел в мой милый Мариенгай, где нашел ту же роскошную растительность и те же уютные уголки, в приютной тени которых я проводил в прошлом году незабвенные минуты общения с природой. Как различны почвенные и климатические условия Браилова и Каменки! Я нахожу, что растительность здесь несравненно роскошнее и жирнее. Разные крапивы, цикории и вообще обычные в садах и парках произрастания достигают у Вас необыкновенной величины и высоты. Здесь трава почти по пояс. Там все это гораздо мельче. Но зато сирени там уя;е давно в полном цвету, тогда как здесь они едва-едва начинают распускаться. Я очень радуюсь последнему обстоятельству, так как мне предстоит наслаждаться созерцанием их расцвета. Но знаете ли, милый друг, что меня удивляет? Марсель утверждает, что ни в Браилове, ни вообще во всей этой стороне вовсе нет ландышей. Неужели это правда? Между тем, я припоминаю, что в прошедшем году, блуждая по Вашим чудным лесам, я нигде не видел листьев уже отцветшего тогда ландыша. Если это так, то не прикажете ли Вы в течение нынешнего лета пересадить откуда-нибудь или посеять у Вас в парке и в Мариенгай как можно более этих чудных цветов? Впрочем, я все еще надеюсь, что Марсель ошибается и что в лесу где-нибудь да есть ландыши.

Получил вчера письмо Ваше, пришедшее еще накануне. Разумеется, приехавши, я прежде всего прочел дорогие строки Ваши. Я воспользуюсь Вашим предложением остаться здесь как можно дольше с несказанным наслаждением, т. е. уеду отсюда тринадцатого числа. Пребывание в Браилове уже начинает оказывать на меня свое благодетельное влияние. Я ехал сюда с довольно сильно расстроенной нервной системой по известной Вам причине. Сегодня я уже понимаю, что с моей стороны чистое ребячество по поводу всякой строки от известной личности приходить в расстройство. В сущности, следует бесконечно радоваться, ибо теперь для меня очевидно, что дело должно в более или менее отдаленной будущности разрешиться самым желанным концом, т. е. разводом и свободой.

Я не взял сюда никакой работы и намерен лениться, мечтать, думать, набираться сил. Как мне благодарить Вас, о мой лучший друг, мой добрый гений, за все благо, которое Ваша дружба приносит мне! Нет слов, чтоб изобразить всю силу той отдохновительной и восстанавляющей силы, которую имеют для меня несколько дней, проведенных так, как я живу у Вас в Браилове. В ту минуту, как я Вам пишу, уже в душу ко мне снизошло такое чудное и ни с чем не сравнимое ощущение мира и счастья!

До свиданья, милый друг! Завтра напишу Вам еще раз в Москву, а затем буду писать Вам свой остальной браиловский дневник, чтобы оставить его здесь в ожидании Вас.

Ваш П. Чайковский.

68. Мекк - Чайковскому

Москва.

5 мая 1879 г.

Милый, несравненный друг! Я только что освободилась от периода трехдневной головной боли и пишу Вам это письмо через нового управляющего, г-на Тарашкевича, которого я наконец посылаю в Браилов....

Благодарю Вас очень, дорогой мой друг, за присылку писем известной особы. Мне было очень интересно их прочесть, в своем роде они Образцовы, классичны, но вызывают такую критику, высказывать которую я лучше воздержусь, а при атом прошу Вас, мой милый, бесценный друг. сделать все, чтобы освободиться от нее вполне. Не останавливайтесь перед неприятными сторонами развода; лучше раз пройти сквозь грязную, удушающую атмосферу и затем очутиться на чистом свежем воздухе, чем всю жизнь периодически глотать такие миазмы. А если Вы не получите развода, то никогда не будете знать покоя, и вечное бегство ведь невыносимо. Не останавливайтесь также перед денежною стороною, заплатите ей десять-пятнадцать тысяч,-ведь Вы знаете, что я с радостью их выдам, лишь бы Ваше спокойствие было обеспечено, а теперь и я постоянно за Вас боюсь. Пожалуйста, поведите это дело энергичнее. Второе, вот что бы мне хотелось, но это совсем в другом роде,-это устроить в Браилове жизнь a nous deux [нам вдвоем], вроде жизни на нашей милой Viale dei Colli-и это очень легко, зависит только от Вашего согласия. Есть у меня при Браилове фольварк [хутор] Сиамаки, на котором одно лето жила моя Саша с семейством. Это фольварк очень миленький, лежит в тенистом саду, в конце которого идет река, в саду поют соловьи. Комнаты хотя очень низенькие, но для лета миленькие; там есть шесть комнат. Отстоит от Браилова этот фольварк в четырех верстах. Если Вы там не были, милый друг мой, то, пожалуйста, съездите теперь, как только г-н Личков оттуда уедет, и прикажите Вам приготовить там чай на балкончике, который выходит в сад. Я уверена, что Вам понравится. Это такое уединенное, поэтичное место, то если бы Вы согласились приехать туда на целый месяц или еще больше, во время моего пребывания в Браилове, то я была бы несказанно счастлива. Для меня отчасти повторилось бы самое восхитительное время моей жизни на Viale dei Colli. Хотя, конечно, в Браилове я не могла бы каждый день ходить гулять около Вашей квартиры, но я также каждый день чувствовала бы, что Вы близко, и от этой мысли мне так же было бы хорошо, весело, покойно, смело; мне также казалось бы, что, когда Вы близко меня, то ничто дурное ко мне не подступится. Подумайте, мой милый, хороший, дорогой, и тогда съездите в Каменку для того, чтобы сказать, что Вы переезжаете в Браилов, т. е. в Сиамаки, да и проживемте все лето вместе. Боже мой, как бы это было хорошо! Я бы вам послала лодочку легкую, прелестную, Алеша Вас возил бы кататься на ней. Лес там есть в десяти шагах очень миленький, красивые места около реки, в лунные ночи восхитительно! Милый, дорогой, приезжайте. Для здоровья там очень полезный воздух, для занятий-вдохновляющая природа, а ведь Вы свободны жить, где захотите, а там ни один человек Вас не беспокоил бы. Если бы Вы согласились переехать, то к 15 июня я все приготовлю, и если я не поеду за границу, что очень вероятно, то мы прожили бы вместе до 15 сентября. Если бы Вы согласились, мой добрый, хороший друг!...

До свидания, мой горячо любимый друг. Обрадуйте меня хорошим ответом на мое желание. Всем сердцем безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

Я своему новому управляющему внушала, чтобы он Вас не беспокоил, но если бы он все-таки раздумал к Вам показаться, то Вы без всякой церемонии через Марселя откажитесь его принять.

69. Чайковский - Мекк

Браилов,

5 мая 1879 г.

По поводу Ваших браиловских дел я хотел сказать Вам следующее, дорогой друг мой. Мне очень досадно, что еще за границей, когда я узнал от Вас о предстоявшей отставке Личкова и о Вашем намерении пригласить нового управляющего, я не вспомнил о том, что именно в то время мой зять Лев Васильевич мог быть Вам чрезвычайно полезен. Я питаю неограниченное доверие к его компетентности в сельском хозяйстве вообще и в свеклосахарном в особенности. Если б он мог когда-нибудь приехать в Браилов, вооруженный Вашим полномочием, и произвести осмотр и ревизию хозяйства, нет сомнения, что он бы раскрыл перед Вами настоящее положение вещей и указал бы Вам, что нужно сделать для поправления дела. Не думайте, мой друг, что я увлекаюсь пристрастием родственности. Его дела и доказательства его умения налицо. Каменское хозяйство во всей Киевской губернии славится как образцовое, а то, что он сделал из своего собственного маленького имения Вербовки, положительно достойно удивления. Боже мой! зачем обо всем этом я не подумал вовремя! Теперь, когда новый управляющий уже приглашен, я вполне понимаю всю невозможность вмешательства зятя в это дело. По крайней мере, позвольте попросить Вас, милый друг, всегда рассчитывать на услуги Льва Васильевича, если когда-нибудь Вы найдете возможным дозволить ему вмешаться в дело. Он со своей стороны весьма заинтересован Браиловом и теряется в догадках, чтобы разъяснить причины недоходности имения, обладающего всеми условиями доходности. Поэтому он не только в виде дружеского одолжения Вам и мне занялся бы обстоятельным ознакомлением с здешним хозяйством, но это было бы для него удовлетворением крайне возбужденного любопытства. Кто знает, может быть, когда-нибудь он бы сделался даже Вашим управляющим! Признаюсь, что в тайне души я даже мечтаю об этом! Я ни минуты не сомневаюсь, что если б это случилось, то процветание Браилова было бы навсегда обеспечено.

Вчерашний день был проведен следующим образом. После написания писем Вам и брату Анатолию я занялся чтением партитуры “Лоэнгpина”, которую взял с собой. Знаю, что Вы небольшая охотница до Вагнера, да и я далеко не отчаянный вагнерист. Вагнеризм мне мало симпатичен как принцип, сам Вагнер, как личность, возбуждает во мне чувства антипатии, но я не могу не отдать справедливости его огромному музыкальному дарованию. Дарование это, по-моему, нигде не проявилось так ярко, как в “Лоэнгине”. Эта опера останется венцом вагнеровского творчества; после “Лоэнгрина” началось падение его таланта, загубленного сатанинскою гордостью этого человека. Он лишился чувства меры, начал хватать через край, и все, что написано после “Лоэнгрина”, представляет образцы музыки неудобопонимаемой. невозможной и не имеющей будущего. Меня, собственно, теперь занимает “Лоэнгpин” с точки зрения оркестровки. В виду предстоящей мне работы я захотел основательно изучить партитуру “Лоэнгpина”, чтобы посмотреть, не надо ли присвоить себе кое-что из его оркестровых приемов. Мастерство у него необычайное, но по причинам, которые потребовали бы технических разъяснений, я однако ж не намерен заимствовать у него ничего. Скажу Вам только, что оркестр Вагнера слишком симфоничен, слишком упитан и тяжел для вокальной музыки, а я чем становлюсь старше, тем более проникаюсь убеждением в том, что эти две отрасли, т. е. симфония и опера, составляют во всех отношениях две крайние противоположности. Итак, знакомство с “Лоэнгрином” не заставит меня изменить свою манеру, но оно, во всяком случае, и интересно и отрицательно-полезно.

В час пополудни был подан великолепный, роскошный обед. После обеда я сидел у Вас в гостиной и спальне и гулял по саду. Где сделан новый портрет Милочки с красками, украшающий Вашу гостиную? Портрет этот я нахожу прелестным. “Jeanne d'Arc” лежит на среднем столе в той же гостиной, и мне очень приятно было ее увидеть.

В четыре часа я поехал на скалу. Погода была ясная, но дул сильный и довольно холодный ветер, немножко портивший прелесть прогулки. Тем не менее удовольствие было большое. Внизу строится мост и близится к окончанию. Какая чудная мысль соединить посредством моста две прогулки в одну!

Возвратившись, гулял по саду, читал очень милую книгу, найденную в шкапу в гостиной, около моей комнаты (“Расcказы из польской старины” Карновича), в девять часов ужинал, потом играл Шумана и скрипичный концерт Гольдмарка, ходил по балкону, наслаждался слушанием соловья, ходя по балкону, и в одиннадцать часов лег спать, предварительно, впрочем, посидевши на милом красном диванчике с книгой в руках. Спал чудно. Сегодня по обычаю совершил утреннюю прогулку в Мариенгай. Как там хорошо! Теперь пишу Вам, буду писать Модесту и затем обедать. Это письмо я отошлю в Москву, а после того буду вести дневник, который оставлю здесь до Вашего приезда.

Какая чудная жизнь!

Вчера, когда я рассматривал цветы перед домом, ко мне подошел небольшого роста немец и рекомендовался Вашим садовником. Посплетничаю на него. Немец принял меня за влиятельное лицо в браиловской администрации и разразился жалобами на леность рабочих, на климат, кажется, ну, словом, на что-то такое, чем он желал как бы оправдать себя в моих глазах. Между тем оправдываться нечего: кажется, все у него в порядке. Про управляющего он сказал: “Der alte Mann ist zu gut” [“Старик слишком добр”], но вообще отнесся к нему с большой симпатией.

Будьте здоровы, милый и добрый друг.

Ваш П. Чайковский.

70. Чайковский - Мекк

Браилов,

6 мая.

Воскресенье.

1879 г. мая 6-13. Браилов.

Совершил вчера чудесную прогулку в Тартаки. Если Вы помните, милый друг, это моя самая любимая из всех здешних прогулок. Особенно люблю я одну тропиночку, идущую вдоль глубокого оврага среди густой и сочной растительности, пребывающей в своей первобытной свежести постоянно, так как ветер не заносит сюда пыли, а прохожих тут почти не бывает. Ветви кустарников сплелись здесь так густо, что местами нужно пролезать под ними. Цветов здесь всегда множество, и чудная лесная тишина нарушается только птичками. Чудные ощущения навевает эта лесная тишина и прохлада. Один из столпов современной музыки, Pафф, пытался изобразить прелесть и раздолье леса в симфонии “Im Walde”, и местами это ему очень удалось. Особенно в первой части есть три раза повторяющийся великолепный гармонический ход с перекликающимися валторнами, который всегда переносит меня в лес со всеми его очарованиями. Многие деревья еще не распустились. Давно не было дождя, почва очень суха, и потому все же лес вообще еще не имеет той полной прелести, какою я наслаждался там в прошлом году. Вообще для полей, для леса, да и для людей теперь очень был бы желателен дождь, который освежил бы воздух и дал бы сильный толчок растительности. К сожалению, барометр упорно поднимается, на небе нет ни единого облачка, и весьма может статься, что бездождие еще продолжится.

Чай пил на Вашем месте, около большого дерева, весьма удачно защищавшего и от солнца и от ветра, все-таки не перестающего дуть. Возвратившись домой, еще долго ходил по парку и вслушивался в концерт, который задают теперь по вечерам соловьи. Их необыкновенно много в нынешнем году. За ужином Марсель сообщил мне о предстоящем приезде управляющего. Дай бог, чтобы он оказался полезным человеком! После ужина играл Шумана, а именно, его чудную С-moll'ную сонату.

Понедельник, 7-го.

Сейчас прочел Ваше письмо, посланное с г. Тарашкевичем! Ваше предложение пожить в Симаках невыразимо взволновало меня, мой добрый друг! С одной стороны, подобная жизнь составляет идеал того, что я могу желать, и у меня нет сил отказаться от этого. С другой же стороны, передо мной истает целый ряд препятствий, смущающих меня.

1) Это нанесет чувствительное разочарование и огорчение каменским родным, твердо рассчитывавшим на то, что почти все лето я проведу у них. Для младшего поколения особенно мое отсутствие будет большим горем. Живя в Каменке, я олицетворяю собою хроническое стремление как можно чаще уезжать из нее на чистый воздух, в лес, и во всех наших общих прогулках я играю самую влиятельную роль. Кроме того, Лев Васильевич рассчитывал на меня, что, в случае если сестра решится поехать в Крым, я буду сопровождать ее.

2) У Анатолия летом бывает двухмесячный отпуск, который он всегда проводит со мной в Каменке. Положим, что Вы бы, конечно, позволили мне взять его вСиамаки,но мне опять-таки совестно отнимать его от Каменки и таким образом вдвойне огорчить каменских жителей.

3) Очень может быть, что дело по поводу развода примет, наконец, серьезный характер, и тогда-кто знает!-придется, может быть, часть лета провести в Москве или в Петербурге.

4) И самое неважное из препятствий то, что я обещал провести недели две у старого своего товарища Кондратьева в Харьковской губернии. С незапамятного времени я проводил там ежегодно несколько недель летом. Меня прельщает там чудесное купанье. Я сговорился с Анатолием, что мы съедемся там, когда он получит свой отпуск, и, проведя несколько дней вместе, отправимся в Каменку.

Вот, милый друг, обстоятельства, которые заставляют меня грустно поникать головой и не решаться на предложение Ваше ответить сейчас же, как того требует мое сердце: “Да! с восторгом! с блаженством!” Быть может, если б я знал раньше, что подобная комбинация возможна, я бы сумел устранить все эти препятствия. Досаднее всего то, что я нахожусь в неизвестности относительно того, когда будет отпуск Анатолия, когда и будет ли вообще иметь ход дело о разводе, поедет ли сестра в Крым и нужен ли я ей.

Но вместе с тем то, что Вы мне предлагаете, есть такое полное осуществление моих самых заветных желаний, что я решительно не в состоянии окончательно отказаться от надежды хоть один месяц провести в гостях у Вас. Поэтому, милый, добрый друг, позвольте мне, ради бога, отложить свой ответ на чудное предложение Ваше до возвращения в Каменку. Мне необходимо сначала получить недостающие сведения, необходимо сообразить свое время с разными побочными обстоятельствами,. и тогда я, может быть, в пределах между 15 июня и 15 сентября найду хоть один месяц, который можно будет отдать для осуществления страстного желания моего пожить вблизи Вас, в уютном домике, среди тенистого сада, вблизи леса, на берегу чудесной речки! Боже мой! да ведь это полнейшее осуществление самых идеальных моих мечтаний! Я не был в Сиамаках, но очень хорошо помню, что проезжал мимо по направлению от завода к Браилову, помню холмистый лесочек вблизи фольварка и помню, что Ефим сообщал мне о том, что тут жила одно лето графиня Беннигсен. G сегодняшнего дня это место получило в моих глазах новую прелесть. Дело в том, что Марсель сегодня утром принес ко мне чудный душистый букет великолепнейших ландышей. Я вскрикнул от неожиданного сюрприза и удовольствия. Оказалось, что ландыши произрастают из всей здешней местности только в одном уголку, и именно, в саду Сиамакского фольварк а!!!

Я ездил вчера в лес около пасеки. Погода все-таки не совсем хорошая, т. е. ветер не умолкает, сухость воздуха непомерная и дождь все более и более желателен. Тем не менее в лесу все-таки очаровательно хорошо.

Вчера я имел с Марселем разговор по случаю разрешения правительством достроить костел, который начат стройкой очень давно и не мог быть окончен вследствие запрещения правительством достраивать. Теперь разрешение вышло, и ксендз имеет средства довести постройку до конца, но тут являются' затруднения, которые Вы одни можете разрешить. Около стен костела находятся в настоящее время экономические строения, которые необходимо перенести. Я был в прошлом году в часовне, где происходит католическая служба, и должен сказать. совершенно искренно, что был немножко неприятно удивлен доказательством явного гонения католиков. Нельзя себе представить ничего более жалкого, как эта мизерная часовня, не вмещающая в себе и десятой части всех прихожан. Между тем, я в душе всегда был самым решительным поборником полнейшей свободы совести. Нельзя мешать людям молиться по какому бы то ни было обряду. Вот почему я весьма радуюсь, что ксендз добился разрешения достраивать костел. А так как Марсель сообщил мне, что ксендз не решается беспокоить Вас просьбами, то я возгорелся желанием помочь ему, и поэтому (быть может, очень некстати) беру на себя смелость предупредить Вас, что браиловские католики рассчитывают на Вашу доброту и робко надеются на дозволение перенести экономические строения, мешающие костелу, в другое место. Если окажется, что это невозможно, то простите мне, добрый друг, за неуместность моего адвокатства в пользу католиков.

Вторник, 8-го.

Не знаю, почему чувствую маленькое нездоровье: легкий озноб и неохоту что бы то ни было делать. Вчера никуда не ездил, совершил большую пешую прогулку, а чай просил устроить в Мариенгай. Погода вечером была чудесная, и так как мне сказали, что для бураков дождь теперь совсем не нужен, то я примирился с безоблачным небом и бездождием. Сегодня погода сероватая и пахнет дождем, но барометр стоит неподвижно на beau-fixe [хорошей погоде]. Ежеминутно думаю о Симаках (так называет этот фольварк Марсель) и о прелести предстоящего мне, может быть, гощения там. Очень раздражаюсь от неизвестности касательно тех обстоятельств, от которых зависит решение вопроса: когда и надолго ли мне будет можно поселиться в милом уединении вблизи Вас. Сейчас перечитывал Ваше письмо и умилялся. Вы как бы упрашиваете меня согласиться на предложение, в котором заключается для меня столько ни с чем не сравнимой прелести! Можно подумать, что Вы просите меня о принесении какой-либо жертвы! Ах, милый друг, более соблазнительных условий летней жизни я и представить себе никогда не мог! Но дело в том, что подобная форма жизни требует полного мира на душе, и я только тогда решусь попросить Вас сделать распоряжение о приготовлении для меня этого помещения, когда устраню все, что могло бы смущать то счастье, которое жизнь у'Вас, вблизи Вас и при столь благоприятных условиях местности, должна причинять мне.

По правде сказать, я немножко побаивался нового управляющего, т. е. страшился мысли, что он, в качестве учтивого поляка, навестит меня. Но, слава богу, он как бы не замечает моего существования рядом с ним и оставляет меня по-прежнему безгранично свободным.

Среда, 9 мая.

Несмотря на маленькое нездоровье, ездил вчера во Владимирский фольварк. Дубы в лесу стоят еще голые, и поэтому я пил чай не на прошлогоднем Вашем месте близ реки, а под березами, на прежнем месте. Лег спать очень рано. Мой Алексей тоже нездоров; у него был вчера сильный жар. Это результат непослушания. Я говорил ему, что купаться еще рано, но он меня ослушался и теперь наказан. Впрочем, нам обоим сегодня гораздо лучше. Я ощущаю только какую-то слабость, лень и ломоту в теле. Погода сегодня чудесная: тепло, ясно, но дождя все-таки не было и не предвидится. Ефим предлагает сегодня поехать в какой-то далекий лес за Симаками, говоря, что там отлично. Мы поедем ранее обыкновенного, т. е. в три часа. Сейчас я был в церкви, в монастыре. Народу как в церкви, так и на монастырском дворе, многое множество. Слушал лирное пение слепых. Оно называется лирным по названию аккомпанирующего инструмента-лира, которая, впрочем, с античной лирой ничего общего не имеет. Замечательно, что все слепые певцы в Малороссии поют один и тот же вечный напев и с тем же наигрышем, Я отчасти воспользовался этим напевом и в первой части моего фортепианного концерта.

Теперь сижу на балконе и пишу Вам. Передо мной букет ландышей, доставленных Ив[аном] Ив[ановичем] из Симаков. Не нагляжусь я на это очаровательное произведение природы!

Четверг, 10 мая.

Вчера я был настолько нездоров, что должен был воздержаться от прогулки. Утром мне было совсем хорошо, но к обеду я опять почувствовал себя больным и слабым. Пробыл весь день на диэте. Улегся спать очень рано. Спал великолепно и сегодня могу, кажется, считать себя окончательно выздоровевшим, Погода стоит чудная, и я совершу большую поездку в лес.

Пятница, 11 мая.

Ничто не может быть очаровательнее той поездки, которую-я совершил вчера. Мы ехали через Людавку. Уже подъезжая к этому селу, я замечал, что встречные мужики имеют какой-то не хохлацкий внешний вид. Но удивлению моему не было пределов, когда, въехавши в село, я увидел настоящих русских мужичков в красных рубашках и высоких ямщицких шляпах. Так как был праздник, то все население наслаждалось бездействием и или ходило по улице, или сидело около изб и кабака. Красный цвет в одеждах как мужчин, так и женщин, преобладал. Лица оказались совсем не хохлацкого типа. Наконец Ефим мне объяснил, что это старообрядцы и что они не крестьяне-собственники, а Ваши арендаторы. Так как я с детства питаю особенное сочувствие к великорусскому элементу, то вид этой колонии старообрядцев чрезвычайно обрадовал меня и в то же время заинтересовал. Мне очень бы хотелось знать краткую историю этой колонии. Ни Ефим, ни Марсель не могли мне дать по этой части никаких точных сведений. Замечательно, что в том же селе живут и туземцы и что никакого слияния не последовало; и великорусc и хохол сохранили, живя рядом, во всей неприкосновенности свои характеристические черты. Когда переселились эти люди сюда? Добровольное или насильственное было переселение? Как мне ни совестно предлагать Вам вообще вопросы, но .на сей раз любопытство берет верх, и я решаюсь побеспокоить Вас, милый друг, прося сообщить мне хотя бы самые краткие сведения по этому предмету.

Потом Ефим свез меня в Людавский лес. Восторгу моему при въезде в этот чудный, тенистый, густой и ароматный лес не было границ. Часа два я бродил вместе с Алешей и если б не страх заблудиться, то, не чувствуя ни малейшей усталости, мог бы еще несколько часов рыскать по всем направлениям в этом дивном и необычайно разнообразном лесу. Пришлось однако воротиться к Леону, ожидавшему меня с самоваром. Сидя в густой тени и услаждая себя любимым напитком, я возымел мысль последний день перед отъездом, т. е. субботу, провести весь в Людавском лесу и, сообщив сие желание Леону, Ефиму и Алеше, встретил с их стороны живейшее сочувствие. Вообще по этому случаю я должен заметить, что Леон и Ефим чрезвычайно приятные компаньоны при моих лесных поездках. Видно, что они при этом не только исполняют возложенную на них обязанность, но и сами наслаждаются. На возвратном пути я пожелал проехать через Сиамаки и, насколько возможно, осмотреть место, дом и сад. Так мы и сделали. В дом я не входил, так же как и в сад, ибо жена Ивана Ивановича была дома. Но объехал двор, заглянул в сад, и этого беглого осмотра было вполне достаточно, чтобы оценить всю прелесть моего будущего жилища. Ах, друг мой, дорогой, если б Вы только знали, как пленяет меня надежда на осуществление Вашей чудной мысли! Это такой милый, уютный и тихий уголок!

Поздним вечером вдали где-то шумела сильная гроза. Но до нас туча не дошла; Сегодня день серенький, но так как барометр упорно стоит на месте, то не думаю, чтоб был дождь.

Суббота, 12 мая.

Погода к вечеру разгулялась. Я ездил на скалу. Мост готов, и таким образом две чудесных прогулки соединились в одну. Возвратившись, долго ходил по парку и наслаждался дивным заходом солнца. К счастью, удалось избегнуть немца-садовника, который не упускает случая, завидевши меня, чтобы пристать со своими разговорами. Я воспитал в своем сердце лютую антипатию к этому маленькому, гаденькому немцу. Может быть, он хороший садовник, но должен быть премерзкой личностью. Он вечно на всех и на все жалуется, выхваляя свое усердие и способности. Нет никакого сомнения, что если он не осмелится приставать во время прогулок к Вам, то у него хватит наглости обратиться со своими сплетнями к другим членам Вашего семейства, и потому, друг мой, предупреждаю Вас, что нужно отдать ему приказание, чтобы он занимался своим делом, а не сплетнями и жалобами на всех и все.

Сейчас отправляюсь на целый день в Людавский лес. День удивительный. Вчера опять где-то вдали гремело, но до нас не дошло. А жаль! Дождь нужен для хозяйства, но даже и для -прогулки хорошая гроза с ливнем, если б она случилась ночью, была бы нелишнею. Она бы довершила прелесть этих ни с чем не сравнимых майских дней. Как я рад, что Вы еще застанете в полном цвету сирени!

Воскресенье, 13-го.

Не вполне удалась моя вчерашняя дневная поездка в лес. Сначала было удивительно хорошо, но вскоре после обеда начала ползти грозовая туча, которая наконец разразилась сильной грозой. Пришлось уехать. Ливень был весьма значительный, но он попал только на лес и отчасти на Людавку. В Браилове же, как оказалось, не было ни капли дождя.

Через полчаса я уезжаю. Я сохраню и об этом пребывании в Браилове такое же светлое воспоминание, как и о предыдущих. Благодарю Вас, милый, добрый друг! Принимая меня к себе в Браилов, Вы доставляете мне не только ни с чем не сравнимое удовольствие, но положительное благо для моего физического и нравственного благосостояния.

Дай Вам бог хорошо провести лето. Из Каменки вскоре напишу Вам. Еще раз благодарю Вас, дорогой друг мой.

Ваш П. Чайковский.

Я и забыл поблагодарить Вас и Юлью Карловну за “Русскую старину”. Потрудитесь передать ей мое приветствие, Милочке нежный поцелуй и Пахульскому поклон. Что он делает?

71. Мекк - Чайковскому

Браилов,

15 мая 1879 г.

Мой дорогой, несравненный друг! Благодарю Вас бессчетно раз за дорогой дневник Ваш, который я нашла в Браилове и который читала с неописанным наслаждением. Мне очень, очень печально, что я не могу сейчас же устроить для Вас резиденцию в Сиамаках. Ехавши из Москвы, я так мечтала об этом, так восхищалась при мысли, что это, быть может, состоится и потому благодарю Вас еще от всей души, бесценный мой за то, что Вы не отнимаете у меня надежды на осуществление такой роскошной мечты. Но, конечно, я прошу об этом только в том случае, если это никому и ни малейшего горя не доставит, тогда я буду счастлива.

Как я рада, что нахожусь в своем милом Браилове, да еще и сейчас после Вашего пребывания в нем. С каким невывразимо приятным ощущением я вхожу в Ваши комнаты, милый друг мой, мне кажется, что в них все еще полно Вами. Я смотрю на кушетку и наслаждаюсь мыслью, что только что Вы на ней лежали: подхожу к кровати и думаю, что две ночи назад Вы на ней спали и хорошо спали, как Вы мне говорите, а мне всегда так хочется, чтобы Вам было все хорошо в Браилове. Мой новый управляющий, как действительно вежливый поляк, наверное сделал бы Вам визит, если бы я не предупредила его очень обстоятельно, что Вас беспокоить нельзя. Садовника я прикажу рассчитать, потому что таких личностей в нравственном отношении я терпеть не могу да и в его специальном деле я им недовольна. Денег тратит больше всех своих предшественников, а погубил померанцевые деревья и декорировать совсем не умеет....

Как мне жаль, что я не могу исполнить Вашего желания, дать Вам сведения о старообрядской колонии. Я сама об них ничего не знаю, но спрошу Ив[ана] Ив[ановича] и еще кого-нибудь и тогда сообщу Вам.

Портрет Милочки акварелью, о котором Вы спрашивали, милый друг мой, сделан в Париже фотографом Touranchy. Он сделал мне портреты всех детей, т. е. четверых маленьких, и все сделал великолепно. Если Вы будете жить в Симаках, я пришлю Вам показать Сонин портрет, он очень хорош.

Благодарю Вас искренно и глубоко, мой дорогой друг, за Ваше желание помочь мне по Браилову посредством советов Льва Васильевича и сейчас же попрошу Вас сделать ему вопрос, если можно это узнать, почем ему обходится самому пуд сахару на заводе.

Мне было бы очень приятно, чтобы Анатолий Ильич погостил с Вами в Симаках, мне чрезвычайно симпатично все Ваше семейство.

Ваши ландыши стоят и теперь в Вашей гостиной, и я прихожу к ним вдыхать аромат их.

По поводу Вашего ходатайства о костеле, дорогой мой, мне очень приятно, что я могу угодить Вашему желанию, и сделаю все, что от меня зависит.

Как мне жаль, что Вы хворали в Браилове, мой милый друг; а Monsieur Алеша достойно наказан, как непослушный ребенок; в мае еще очень опасно купаться.

Я хотела Вам написать несколько слов и не заметила, как написала три листка.

До свидания, дай бог, чтобы до скорого. Жду с нетерпением Вашего ответа, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

72. Чайковский - Мекк

Каменка,

16 мая 1879 г.

Насколько приятно проводить время в Вашем милом Браилове, дорогой друг мой, настолько же неприятно путешествие оттуда сюда, и наоборот. Это оттого, что нужно полтора часа сидеть в Казатине и переходить там в другой вагон и затем шесть часов в Фастове! Это сиденье в грязном, полном жидами вокзале в высшей степени противно. В довершение неприятности случилось, что на этот раз шел дождь, так что нельзя было, по крайней мере, пользоваться чистым воздухом. Зато я был вознагражден тем, что в течение двадцати минут стоял рядом с Вами, когда пришел киевский поезд. Я тотчас же узнал Ваш вагон по буквам Л. Р. [Либаво-Роменская [жел. дорога]] и по тому, что все занавески были спущены. Вы, вероятно, уже спали в это время. Я надеялся, что из вагона выйдет Пахульский, с которым мне очень приятно было бы увидеться и узнать от него о Вашем здоровье, но он, вероятно, тоже уже спал. После Вашего отъезда пришлось еще около часу ждать. Дождь лил и наводил уныние. Но когда я проснулся станции за четыре от Каменки, то наступило уже чудное, ясное и безветреное утро. Приехавши домой, узнал, что у нас не все благополучно. У маленького Юрия была сильнейшая гастрическая лихорадка. Сестра имела вид опять усталый и изнуренный. Теперь и Юрий уже выздоравливает, и она оправляется. В мое отсутствие перепадали частые дожди, и цветы в садике, в насаждении которых и я принимал участие, сделали огромные успехи. Но, увы! сирени отцвели, и ландышей больше нет! Некоторым утешением могут служить белые акации, которые теперь в полном цвету и упитывают воздух своим чудным ароматом. В хозяйстве здесь ужасное бедствие. Серые жучки, которые к Вам в Подольскую губернию еще не перебирались, здесь с каждым годом появляются в увеличивающейся пропорции, и в нынешнем году их до того много, что в канавках, вырытых около поля, их собирают лопатами. К счастью, теплые дни и частые дожди так. благоприятны для растительности, что, несмотря на изуродованные и почти целиком объеденные листья, бураки все-таки растут, но качество их от недостатка листьев сильно пострадает. Во многих местах пришлось делать пересев. Бедный Л[ев] Вас[ильевич] в большом горе. Обыкновенные меры против жучков, т. е. собирание их детьми, на этот раз не помогают, так как их слишком много.

Вчера я принялся за работу и хочу трудиться с большим рвением, дабы к осени партитура была вполне готова. Кто знает, может быть, удастся в нынешнюю же зиму добиться постановки! По крайней мере, Юргенсон намерен усиленно хлопотать об этом. Живо представляю себе то оживление, которое царит в браиловском доме. Если погода при Вашем въезде в Браилов была так же хороша, как здесь, то воображаю, как было приятно Вам, милый друг мой, увидеть дом Ваш и сад со столь роскошно цветущей в нем сиренью!

Еще раз благодарю Вас, Надежда Филаретовна, за чудные дни, проведенные в Браилове. Как я хорошо отдохнул у Вас! Как благотворно на меня всякий раз действует жизнь в Вашем доме! Спасибо Вам, друг мой. Дай бог, чтоб Вам было хорошо, чтоб Вы были здоровы и веселы.

Ваш П. Чайковский.

Если позволите, я буду Вам писать еженедельно раз. Я вообще хочу теперь .на время, пока кончу оперу, распределить свои занятия и между прочим переписку самым правильным образом. Я буду писать Вам каждую среду.

Кланяйтесь, милый друг, Ю[лье] К[арловне], Милочке, Пахульскому и вообще Браилову. Не знаю, писал ли я Вам в моем браиловском письме, что не могу достаточно нахвалиться ласковою услужливостью, которую, как всегда, оказывал мне Марсель.

73. Чайковский - Мекк

Каменка,

17 мая.

1879 г. мая 17-18. Каменка.

Сегодня утром я послал к Вам письмо, милый друг мой, но тотчас после этого получил Ваше и спешу ответить Вам.

Относительно Симаков скажу Вам следующее. Конечно, Вы не сомневайтесь, друг мой, что, помимо крайней соблазнительности предлагаемого Вами, я ни за что на свете не хотел бы идти наперекор какому бы то ни было желанию Вашему. Я отлично знаю, что, приглашая меня в Симаки, Вы руководитесь желанием доставить мне возможность пожить и поработать при самой симпатичной для меня обстановке. Нужно ли говорить, как я ценю Ваши бесконечные заботы обо мне! Но не правда ли, что Вы не рассердитесь на меня, если я и теперь все-таки еще не решусь попросить Вас приказать приготовить мне помещение? Дело в том, что, если б я сейчас же сообщил моим сожителям намерение мое вскоре опять надолго уехать, я бы причинил им очень чувствительное огорчение, а мне этого крайне не хочется. Именно теперь, именно летом, мое присутствие здесь особенно ценится, и так как все рассчитывали на меня, то мой отъезд был бы неприятным сюрпризом для всего семейства. Я все жду, чтоб обстоятельства хорошенько разъяснились. Поедет ли сестра в Крым? Когда получит свой отпуск брат Анатолий, и как сделать, чтоб пробыть все свободное его время с ним, не отнимая его вместе с тем от Каменки? Все это до сих пор еще неизвестно. Откровенно Вам скажу, милый друг, что меня тревожит то обстоятельство, что я не вполне сообразуюсь с выраженным Вами желанием, не отвечая решительно на предложение Ваше. Знаю, что Вы не будете сердиться на меня, и все-таки мне нужно, чтобы Вы были так добры и сказали бы мне это, иначе я буду смущаться и беспокоиться. Еще я попрошу Вас разъяснить мне следующее. Все ли лето домик в Симаках будет свободен?

Боюсь, что если я теперь еще не могу указать времени, когда займу его, то этим стесняю Вас, и что Вы могли бы дать ему другое назначенье? Совсем отказаться от мысли пожить у Вас я теперь не в силах, а выбрать удобное время не могу до тех пор, пока не разъяснятся смущающие меня обстоятельства, и вот, чтобы примирить все это, мне хочется., чтобы Вы только сказали мне, что я свободен относительно выбора времени и что во всяком случае Вы не будете сетовать на меня!

18 мая.

Я не мог отправить вчера этого письма, так как Л[ев] В[асильевич] возвратился поздно, и я только сегодня мог получить разъяснение насчет Вашего хозяйственного вопроса. Впрочем, прямого ответа он дать не мог, так как расчет еще не выведен. Но вот сведения, которые могут заменить прямой ответ: расход производства на один принятый в завод берковец (принимается с поля в 12 пуд.) в 1877/78 г. составлял 1 р. 64 к., не считая цепы свекловицы, и при цене дров в 20 р. сажень. За известь платят 35 к., за кости 35 к. При тех же условиях у Бобринских расход да берковец составлял 1 р. 60 к.

До свиданья, милый друг.

Ваш П. Чайковский.

74. Мекк - Чайковскому

Браилов,

21 мая 1879 г.

Духов день.

Сегодня цветочный праздник, у меня на столе стоит великолепный букет ночных фиалок и распространяет аромат по всей комнате. Я не знаю, знаете ли Вы эти цветы, мой милый друг? Это белый -цветок на высоком стебле с чудным ароматом. Я не знаю его ботанического имени, но популярное его название есть ночная фиалка. Мой букет вчера собрали мне дети во Владимирском лесу, куда мы ездили пить чай. Везде, где мы гуляем, катаемся, пьем чай, я непрерывно думаю о Вас, мой дорогой, несравненный друг. Вообще Браилов служит между нами такою связью, как никакое другое место; здесь более, чем где-либо, я чувствую нашу духовную близость и наслаждаюсь ею несказанно. Комнаты, которые Вы занимаете, утверждены уже в звании спальни Петра Ильича и гостиной Петра Ильича. Деревья, под которыми мы оба пьем [чай] в Тартакском и Владимирском лесах, скамьи на скале, где мы оба сидим, те же соловьи, которых мы оба слушаем, все, все есть наше общее, все связывает нас, все делает нас еще ближе друг к другу. Боже мой, сколько в этом счастья!

Вы обещаете, милый друг, писать мне каждую среду, я буду этим очень счастлива, но прошу Вас, дорогой мой, если для Ваших занятий удобнее писать реже этого, то, пожалуйста, не стесняйтесь так поступить.

Я все-таки буду надеяться, что хотя Вы и пишете мне реже, но все же не забываете меня.

Вчера с почты привезли на Ваше имя с довольно оригинальным адресом письмо, которое я здесь и прилагаю. Если это не секрет, то скажите мне, от кого оно....

Как мне жаль Льва Васильевича, что у него опять явились жучки. Я теперь знаю, каково это, когда производится опустошение в полях.

Не знаете ли Вы, друг мой, неподалеку от Вас имение Браницких Белая Церковь? На меня напала фантазия купить это имение, хотя, я думаю, оно и не продается, потому что это родовое имение Браницких, и они, вероятно, не выпустят его из рук, а я все-таки мечтаю, что как было бы хорошо находиться еще ближе к Вам и в такой хорошей усадьбе. Пожалуйста, милый друг мой, если найдете возможность узнать у кого-нибудь, не продается ли оно и за сколько, примерно, то сделайте это для меня. Напишите мне, пожалуйста, дорогой мой, каким способом я могу послать Вам бюджетную сумму, по почте или с нарочным, т. е. с Иваном Васильевым.

Как жаль, что я не знала, что наши поезда скрестились в Казатине и что двадцать минут мы находились рядом. Я бы хоть в щелочку сквозь занавеску посмотрела на Вас. А я предполагала, что Вы выедете из Браилова тринадцатого вечером. Сегодня мы едем в Сиамаки пить чай, я очень люблю этот фольваречек. Мы очень часто после завтрака отправляемся в Мариенгай и сидим там до обеда. Я особенно люблю ездить во все те места, в которых Вы больше бывали. В Тартакском лесу мы также на-днях пили чай и гуляли по Вашей тропинке, милый друг мой. Во всех этих местах я до того чувствую Вас, что мне кажется, что Вы невидимо находитесь около меня, я ощущаю Ваше присутствие и мне сладко, хорошо невыразимо!...

Дети мои отдыхают вполне, еще не принимались за ученье. Пахульский играет на скрипке, но я ему также советую отдохнуть некоторое время. Он просил меня передать Вам его глубочайшее почтение. На днях должен приехать Данильченко, р, как его называет мой швейцар в Москве;

двадцать четвертого у него кончаются экзамены и двадцать пятого он должен выехать. Между прочими занятиями он будет аккомпанировать Юле для пения и уже начал это в Москве, причем затруднялся Вашими аккомпаниментами к романсам, но в конце концов справляется с ними. Он добрый, но во многом очень смешной хохол. До свидания, мой милый, горячо любимый друг. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Юля посылает Вам сердечный поклон.

75. Чайковский - Мекк

1879 г. мая 22-23. Каменка.

Вторник. 22 мая,

10 часов вечера.

У нас здесь настоящий лазарет. Дня четыре тому назад из Одессы приехал брат мой Ипполит на самый короткий срок и в тот же день заболел дифтеритом. Теперь ему лучше, но он выдержал очень тяжелый болезненный припадок и сильно изменился. Кроме того, больна племянница Вера, племянница Наташа и племянник Митя. У первой невралгия, у двух последних жаба. Во всем этом ничего серьезного нет, но это заставляет мою бедную сестру быть постоянно на ногах. Она имеет опять крайне истомленный вид. Было предположение отправиться ей с двумя старшими дочками в Одессу и там пить воды, так как дома ей почти невозможно вести серьезное леченье, требующее покоя, которого она ни на минуту здесь не имеет. Теперь этот проект по разным причинам оставлен, и идет речь о найме дачи на южном берегу. Говорят, что это в нынешнем году представляет огромную трудность, что дачи очень дороги, неудобны да и мало их. Бог знает, как это все решится, но только с каждым [днем] все очевиднее делается, что сестре необходимо в течение лета уехать и отдохнуть.

Я стал заниматься очень усердно. Инструментовка оперы- занятие очень приятное, не требующее сильного напряжения, и могло бы приносить мне много удовольствия, если б я не имел слабости вечно торопиться и приходить в отчаяние от ограниченности времени и способностей. Хотелось бы кончить все в один миг; а между тем нужно несколько месяцев упорного труда, чтоб написать большую оркестровую оперную партитуру. Однако ж первое действие дней через десять будет у меня готово.

Сейчас я приехал с Льв[ом] Вас[ильевичем] из Вербовки. Как жаль, что мы не переедем туда! Там сравнительно с Каменкой так хорошо, так тихо! Он не решается в нынешнем году перевозить семейство туда, так как это требует перевозки из Каменки всего дома и сопряжено вообще с большими хлопотами, а между тем сестра, по всей вероятности, все-таки куда-нибудь уедет. Бич здешней местности, серые жук и, и в Вербовке наделал много вреда свекловице, но не в той степени, как в Каменке, где пришлось все поля пересеять, и все-таки даже на пересеве это отвратительное животное упорно держится и уничтожает только что высунувшиеся из земли листочки. Одно спасение-необыкновенно благоприятная погода, способствующая бураку расти, несмотря на изуродованные и объеденные листочки. Говорят, что граф Бобринский предлагает значительный капитал тому, кто укажет средство уничтожить зловредное насекомое. Знаете ли, милый друг, что в 1875 г. серый жук и засуха погубили вконец свекловицу в Смеле у Бобринского и здесь, в Каменке, так что в том году производства на фабрике не было вовсе!

Среда, 23-го.

8 часов вечера.

Сегодня утром получил Ваше дорогое письмо, милый друг мой. Мне весьма приятно думать, что браиловские комнаты, сад и леса напоминают Вам меня. Я же, со своей стороны, очень часто думаю о всех этих милых моему сердцу местах!

Я спрашивал Льва Вас[ильевича] насчет Белой Церкви. Он не слышал, чтоб она продавалась, но я наведу более точные справки и сообщу Вам о них. Лев Васильевич] в прошлом году был там и рассказывал нам о необычайной красоте усадьбы и парка.

Письмо, которое Вы послали мне, написано не ко мне, но я его все-таки на всякий случай распечатал. Оно по-польски, и я не понимаю, в чем заключается. Прилагаю Вам его. Пусть прочитает Пахульский. Может быть, в нем заключаются какие-нибудь интересные для моего однофамильца сведения. В последнем случае, не правда ли, друг мой, следует возвратить его в Жмеринку, где, может быть, г. Виктор Чайковский сыщется. Между поляками моих однофамильцев очень много. Вероятно, я и сам польского происхождения, но в точности решительно не знаю, кто были мои предки. Мне известно только, что мой дед был врач и жил в Вятской губернии, а засим мое генеалогическое древо теряется во мраке неизвестности. Очень может быть,, что и г. Виктор Чайковский и тот однофамилец, который ежедневно публикует в “Моск[овских] вед[омостях]” об изобретенном им пластыре для мозолей,-мои отдаленные родственники.

Ночные фиалки, о которых Вы пишете, мне очень-известны. Они очень обильно растут на севере; в июне и в Московской губернии их очень много. Их аромат очень приятен, но несколько приторен. Зато они чрезвычайно красивы, и так как растут тотчас после отцвета ландышей, то, когда случалось живать летом на севере, я утешался ими, и их белый цвет отчасти даже напоминал мне несравненный весенний цветочек, об отцвете которого я очень сокрушаюсь.

Если я не ошибаюсь, в Мариенгай, в самом конце,. стоя лицом к дому, по правой стороне, у Вас есть великолепные-белые акации. Цветут ли они теперь? Здесь они уже отцвели. Вообще в Каменке в нынешнем году все отцвело необыкновенно скоро; теперь в полном цвету жасмины, но я их не особенно люблю. Роз здесь очень мало.

Брату Ипполиту сегодня опять хуже, и он должен опять отложить свой отъезд, а между тем служебные обязанности призывают его в Одессу. Племянник и племянницы выздоравливают.

Относительно бюджетной суммы попрошу Вас, милый друг, прислать ее по почте (адрес: по Фаст[овской] жел. дор. на ст. Бобринскую, в Смелянскую почтовую контору, оттуда в Кам[енку], П. И. Ч.), но только в том случае, если это не причиняет никаких затруднений. Во всяком случае, прошу Вас, друг мой, не посылать сюда Ив[ана] Вас[ильева]. Я совсем не желал бы отнимать его услуги от Бас хотя бы и на короткий срок. Ждать я могу сколько угодно. Если Вы найдете более удобным теперь не посылать мне денег, а подождать удобного случая, то, ради бога, не стесняйтесь тем соображением, что я, может быть, нуждаюсь. Еще раз повторяю, что ждать могу сколько угодно.

Засим, попросив Вас передать почтительный поклон Юлье Карловне, поцелуй Милочке и дружеское приветствие Пахульскому, остаюсь горячо Вас любящий

П. Чайковский.

Пожалуйста, побывайте в Людавском лесу. Что за роскошь!

76. Мекк - Чайковскому

Браилов.

23 мая 1879 г.

8 часов утра.

Я так же, как и Вы, только что послала свое письме к Вам на Жмеринку, как par retour du courier [с обратной почтой] получила Ваше, мой милый, дорогой друг, и спешу написать Вам, чтобы относительно меня Вы были совершенно спокойны и не смущались ничем: домик в Симаках ни для кого и ни для чего другого не предназначается, и Вы совершенно свободны в выборе времени обитания в нем. Одно только обстоятельство относительно времени меня немножко смущает, это то, что если я поеду за границу, то это будет 1 августа, и потому, если Вы согласитесь погостить у меня в Симаках, то я бы, конечно, желала, чтобы это было за достаточно длинный срок до моего отъезда, т. е. чтобы это исполнилось между 1 июня и 1 августа, хотя повторяю при этом, что вопрос о заграничной поездке далеко не решенный, и я предпочитаю, чтобы она не состоялась. Поэтому опять-таки ничем форсировать для этого не надо....

Если Вы приедете в Симаки, мой милый друг, я пришлю Вам прочитать это сочинение Буша “Бисмарк и его люди за время войны с Франциею”. Это особенно интересно читать теперь, пока почти еще все герои книги находятся на жизненной арене, существуют и действуют еще.

До свидания, несравненный, дорогой мой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

77. Чайковский - Мекк

Каменка,

1879 г. мая 29-30. Каменка.

29 мая 1879 г.

Какое благодатное лето стоит в этом году! Оно одинаково благоприятно и для хозяйства и для прогулок. Жучки, которые одно время грозили серьезной опасностью для свекловицы, внезапно исчезли, и хотя во многих местах листья сильно попорчены, но это не мешает буракам расти превосходно.

Вообще урожай во всех отношениях будет превосходный. Пшеница великолепная, рожь тоже. По поводу хлеба мне хочется сказать Вам, милый друг, следующее. Я внимательно читал речи Бисмарка по случаю пошлины на хлеб, а также все, что писалось об этом предмете в газетах . Очень много говорят теперь о том значении, которое должна получить Либава •как порт, которому суждено вследствие пошлины заменить Кенигсберг и другие немецкие порты. Бисмарк толкует, что Либава не опасная соперница прусским торговым портам, так как в ней нет крупного купечества и соответственного капитала. Другие говорят, что его возражение неосновательно и что купцы и капиталы явятся. Но мне очень интересно знать, как Вы на это смотрите и имеет ли Ваша Либ[аво]-Ром[енская] дорога шансы вследствие нового порядка разбогатеть. Мне очень приятно было бы узнать от Вас, что Вы об этом думаете и как отразится, по Вашему мнению, боевая пошлина Бисмарка на Ваших частных делах. Как я желал бы, чтоб Бисмарк ошибался, чтоб Россия ничего не проиграла от его выдумки и чтоб ему же пришлось раскаяться в своих каверзах против русской торговли и промышленности! Я мало смыслю в этих делах, но мне кажется, что теперь следовало бы наложить самые тяжкие пошлины на немецкие товары. Я вообще протекционист, и с моей дилетантской точки зрения мне кажется, что мы только можем выиграть от самой строгой запретительной системы.

Дня четыре тому назад здесь появились тучи мошек, значительно отравляющие прогулки. Утверждают, что они исчезнут дней через пять-шесть и что это случается довольно часто, хотя и не каждый год. Когда мы сидим в лесу, приходится зажигать костер для защиты от этих назойливых насекомых.

Насчет Белой Церкви я могу сказать Вам самым положительным образом, что она не продается. По крайней мере, никто здесь об этом никогда не слышал. Граф Браницкий, которому она принадлежит, почти каждое лето сам живет в своем великолепном замке. Я и рад и не рад, что Вы не можете приобрести это имение. Разумеется, очень приятно было бы видеть в Ваших руках такое великолепное имение, притом близкое к Каменке, но мне жаль было бы Браилова, которое сделалось для меня чем-то родным и близким. Если б Вы приобрели Белую Церковь, то уж не стали бы, вероятно, жить в Браилове! Марсель говорил мне как-то, что Карл Федорович имел в виду когда-то соединить Мариенгай с садом. Вот это было бы крайне желательно, хотя, к сожалению, я понимаю, что план этот имеет много неудобств, и прежде всего это затруднило бы сообщения, так как пришлось бы уничтожить дорогу, идущую параллельно с парком.

Сегодня я окончил первое действие оперы. Партитура вышла объемистая. Какое наслаждение рассматривать свою уже вполне готовую партитуру! Для музыканта партитура не только коллекция разнообразных нот и пауз, а целая картина, среди которой ясно выделяются главные фигуры, побочные и второстепенные, и, наконец, фон. Для меня всякая оркестровая партитура- пе только предвкушение будущих удовольствий органов слуха, но и непосредственное наслаждение органов зрения. Поэтому я педантически соблюдаю чистоту в партитурах своих и не терплю в них поправок, помарок, чернильных пятен. Нужно мне будет непременно, когда-нибудь похвастать перед Вами, милый друг, моим нотным чистописанием, и я при первом удобном случае покажу Вам одну из своих партитур. Если, как я думаю, мне удастся побывать в Симаках, то непременно пошлю Вам посмотреть партитуру оперы.

30 мая.

На меня во время прогулки сегодня напало стадо мошек. Ничего подобного я еще не испытал в жизни. Целая черная туча их летала над моей головой, садилась в волоса, уши, глаза, нос и рот. Напрасно я курил три папиросы сряду, напрасно бежал, вертел платком и махал руками. Это было что-то ужасное. Целые сотни их остались у меня в волосах, на шее, на спине. Наконец я должен был спрятаться в пшеницу и укрыться с головой до тех пор, пока они, наконец, не оставили меня. Говорят, что если случится сильный дождь, то они исчезнут. Я приговорен теперь для своих прогулок оставаться в пределах сада, который здесь имеет мало прелести, до тех пор, пока опасность от мошек минует.

Юргенсон пишет мне, что вел. кн. Константин Николаевич просил Рубинштейна дать ему случай прослушать “Евгения Онегина” и что Н[иколай] Г[ригорьевич] обещался устроить все представление 13 июня. Из этого следует, что всю бедную консерваторию, по крайней мере, тех, которые участвуют в исполнении оперы, задержат до 13 июня. Вероятно, и Данильченко не попадет к Вам раньше 15 июня. Сегодня я принялся за второе действие, но работал мало, так как мы ездили все в Вербовку. Как мне жаль, что мы живем не в Вербовке. Гам так тихо, воздух так чист, так пахнет деревней!

До свиданья, дорогой, милый, добрый друг! Дай бог Вам всяких благ и, главное, здоровья.

Ваш П. Чайковский.

Юлье Карловне сердечный поклон, Милочке поцелуй, а такте и ее новой кукле. Пахульскому дружеский поклон.

78. Мекк - Чайковскому

Браилов.

3 июня 1879 г.

Я давно Вам не писала, мой милый, несравненный друг, и случилось это потому, что это время я имела так много писанья по делу, что уже не в состоянии была писать для удовольствия. Благодарю Вас очень, очень за Ваши дорогие письма; я теперь с нетерпением жду субботы,-дня, когда они приходят. Я очень радуюсь, что Ваша работа с оркестровкою оперы идет так успешно, и очень было бы мне интересно видеть Вашу рукописную партитуру в ее нарядном виде. Ужасно мне хотелось бы получить ее визит из Симаков. Мы теперь очень часто ездим туда: то вечером чай [пить], то в двенадцать часов завтракать. Там очень мило, садик такой тенистый, с балкона вид очень далекий, комнаты низенькие, уютненькие, в саду есть беседка совсем закрытая -там-то мы и завтракаем. Аллеи такие тенистые, что когда там жила Саша, то мы забавлялись делать пробу храбрости, чтобы в черную южную ночь пройти одному по этим аллеям, конечно, в то время, когда вся публика еще в сборе и в доме зажжены огни, и эту пробу не все выдерживали. Приезжайте, мой милый. дорогой, там только и недостает Вашего присутствия, чтобы оживить и осветить это миленькое местечко.

В Людавский лес, который Вам понравился, друг мой, мы также всегда ездим и, вероятно, на то же самое место, в котором и Вы были; это большая поляна, окруженная лесом. Теперь еще мы не были, я жду Коли и Саши для этой прогулки. Вчера мы ездили на лодке до жидовского кладбища, там подъехали к берегу в тень, ели фрукты, на лодках же и вернулись домой к чаю. Мне бы очень хотелось развить в Вас охоту к катанью на лодке, друг мой. Вы не боитесь воды? Если Вы будете жить в Симаках, то я поставлю там для Вас прелестную, легонькую, как перышко, лодочку, и надеюсь, что Вам понравится это движение. Алексей умеет грести? Что, его общее образование продолжается?...

Вы как-то писали мне, Петр Ильич, что для Льва Васильевича служит загадкою, почему Браилов не дает дохода, то для меня-то это совсем ясно, потому что расход превышает доход. Вы не можете себе представить, как они здесь ищут, куда бы деньги истратить,-и это даже теперь, тогда, когда я уже значительно подтянула вожжи. Я привела Браилов к тому, что в прошлом году я все-таки имела чистого двадцать семь тысяч рублей. Это, конечно, смешно и сказать, потому что очень мало, но ведь d первый же год после смерти моего мужа я приложила к браиловским расходам своих двести тысяч рублей?!! Теперь же сахарный завод дает абсолютный доход, из которого экономия еще поглощает часть: так, в прошлом году фабрика дала дохода пятьдесят семь тысяч рублей, из которых экономия поглотила тридцать тысяч рублей. В нынешнем году фабрика даст сорок три тысячи дохода, из них экономия истребит до двадцати тысяч, а быть может, и ничего, потому что мой настоящий управляющий очень заботится об экономии, чем я и очень довольна, и к тому же он человек, получивший специальное агрономическое образование и знает очень хорошо свой предмет. А для образчика расточительности браиловской я расскажу Вам, что в настоящее время г-н Тарашкевич (новый управляющий) хлопочет уничтожить одно условие на работу, а именно: придумали они вычистить Новоселицкий пруд, и работа эта, как Вы думаете, сколько должна стоить?-от трех до трех с половиной тысяч рублей! Я спрашиваю, для чего же это надо? Мне отвечают: да так, чтобы воды больше было, красивее. И это на фольварке, на котором мы даже не каждый год бываем. Из этого Вы можете заключить, сколько тратят на те работы, которые действительно нужны. Там уже денег не считают (и при всем этом у меня и свекловица и пшеница в нынешнем году очень плохи), но я приведу это в порядок, в особенности, если управляющий окажется во всем удачным.

Письмо к г-ну Виктору Чайковскому я приказала послать ему. Оказывается, что на Жмеринке живет такое лицо, а они па почте все письма к нему шлют сюда, в Браилов. Насчет приведения в исполнение нашего бюджета скажите мне, милый друг мой, совсем без церемонии, можете Вы обойтись до того .времени, когда Вы, бог даст, приедете в Симаки? Мне бы не хотелось посылать по почто, но только, пожалуйста, скажите, нисколько не стесняясь.

Что Ваш брат Ипполит уехал из Каменки? Это женатый и без детей? Где он служит?

Вы желаете знать мое мнение, милый друг мой, насчет тарифных изобретений железного канцлер а? Я их нисколько не боюсь и считаю, что они глупее его самого, хотя я вполне понимаю побуждение. Бисмарк - помещик и очень любит, очень няньчится с своим Ферзеном и хочет поднять доходность имений в Пруссии. Известно ли Вам, друг мой, что за границею вообще, кроме Англии, имения приносят не больше четырех процентов дохода? У моего зятя Беннигсена и его брата есть большой майорат, который они должны получить после смерти дяди, восьмидесятилетнего старика, в Ганновере и вблизи города Ганновера. Это отличное большое имение тысяч в триста талеров, которым всегда занимался старший из наследников, и оно приносит три и в редкий год четыре процента дохода. В числе наследников на это имение находится и Беннигсен, бывший председатель палаты депутатов Берлинского рейхстага и бывший вожак партии национал-либералов. Он друг и товарищ по университету Бисмарка и, как Вы видели, изменил своей партии pour seconder les projets de son ami [чтобы оказать содействие проектам своего друга]. Этот Беннигсен очень умный человек, но родные его не любят. Ганноверский старик, дядя, не любит за то, что он пошел служить в Пруссии, т. е. изменил своему законному королю ганноверскому. А этот старик-легитимист, он был министром у покойного ганноверского короля и по его низложении не хотел иметь никакого дела с прусским правительством, хотя его очень приглашали там на службу, но il lui garde rancune jusqu'a present [он до сих пор сердится на него], и мой зять также всегда водил дружбу с ганноверским королем. Мы жили однажды в Биарице, где был также и этот король, и мой зять все ходил к нему в гости, чем тот. бедный старик, был очень доволен. Фамилия Беннигсенов есть германская, именно, ганноверская, но прадед моего зятя был на русской службе генералом и за храбрость и отличие в 1812 г. получил русское графское достоинство. Поэтому русские Беннигсены- графы, а прусские нет, хотя этому старику, дяде, ганноверский король предоставлял титуловаться графом, но тот этим но пользовался.

Но это все entre parenthese [в скобках], а теперь я возвращаюсь к изобретениям Бисмарка и Либявскому порту. Замечание первою о безопасности для Пруссии Либавского порта весьма недальновидно, потому что Либавский порт есть русский порт, а не местный Либавский. Туда повезут хлеб все торговцы северной и средней полосы России, потому что Либавский порт имеет то огромное преимущество перед всеми русскими портами, что он никогда не замерзает и круглый год открыт для судов. Либавский порт может совсем убить торговлю Кенигсберга или, правильнее сказать, порт Пчилау. Тарифная же мера г-на Бисмарка будет иметь одно только печальное последствие, это вздорожание самого необходимого продукта для народа-хлеба, так что он с своею выдумкою относительно страны попадает носом в чернильницу, а для своего Ферзена или Фарцена отчасти достигнет цели.

Для России же, что касается хлебной торговли, я ничего не боюсь. Она всегда будет иметь сбыт по двум простым и ясным причинам: 1) Россия производит хлеба больше, чем потребляет, по малочисленности народонаселения, а 2) Западной Европе своего хлеба с каждым годом все больше и больше не хватает по многочисленности народонаселения. не пропорциональной относительно пространства земли. Следовательно, пусть Россия только старается побольше производить хлеба, а уж сбыт ему всегда будет, и как пункт отправления отлично удовлетворяет Либавский порт. Теперь, что касается выгод нашей дороги, то ей несомненно устройство порта принесет огромные выгоды, если он будет хорошо устроен, за что именно я очень боюсь, а чтобы объяснить Вам мой страх, необходимо изложить маленький технический вопрос. Либавский порт имеет необыкновенно сильное волнение, вследствие чего и не замерзает, но это же волнение для обеспечения как работ во время сооружения порта, так и стоянки судов впоследствии, требует устройства так называемого prequator'a или волнолома. Сооружение ото должно обойтись в два с половиной миллиона рублей, причем вся постройка порта обошлась бы казне в пять миллионов рублей. А так как наши правительственные деятели больше всего придерживаются системы подслуживаний и личных угождений, а не государственной пользы, то каждый министр и хлопочет больше всего о том, чтобы отличаться экономиею в своем министерстве. Поэтому министр путей сообщения Посьет и оставил постройку prequator'a вопросом, а разрешил только устройство порта без этого сооружения, с тем чтобы во время работ наблюдать, есть ли в нем необходимость или можно обойтись и без него. Так вот теперь Вы и понимаете, милый друг мой, в каком я постоянном страхе за работы, которые уже производятся, и за благоустройство порта, от которого зависит будущность нашей дороги. Работы в одну несчастную бурю может все разметать, а в порт никто ничего не повезет, если безопасность судов не будет обеспечена. Как жаль, что министр Посьет не управляющим у меня в Браилове; здесь так надо экономию загонять.

Что касается протекционизма, то я не поклонница ему. Я предпочитаю брать хорошее там, где оно есть, и это не удивительно. Кто так много занимается и постройкою и эксплуатациею железных дорог, как я, тот отрешится от протекционизма и лучше пожертвует будущими выгодами своей страны от развития фабричной промышленности для сбережения в настоящем голов, рук и ног пассажиров железных дорог. Надо Вам сказать, что правительство также в видах протекционизма обязывает нас, железнодорожных строителей и эксплуататоров, брать русские рельсы и русский подвижной состав, тогда как английские рельсы и берлинские локомотивы в десять раз лучше наших и дешевле много. Но еще теперь и у нас стали лучше работать эти предметы, а десять лет назад они были никуда не годны, так что их было опасно употреблять, а правительство требовало известный процент брать с русских заводов,- так с тех пор я и пришла к такому вкусу, чтобы брать хорошее там, где оно уже есть, а не там, где когда-нибудь может быть.

Боже мой, сколько я Вам наговорила, у Вас не хватит терпения все прочитать.

Напишите мне скорее, мой милый, бесценный друг, что в такой-то день Вы приезжаете в Симаки. Господи, как я буду рада!

Ах, было и забыла сказать Вам свою радость. У Саши сын родился 1 июня; имени его еще не знаю. А второе, что на днях Лида приедет сюда, возвращаясь из-за границы.

Насчет Данильченко Вы угадали, милый друг мой, что он приедет только в половине июня. Я очень рада, что великий князь так интересуется Вашими сочинениями. Данильченко написал мне об этом.

К сожалению, соединить сад с Мариенгаем совсем невозможно, потому что между ними лежит деревня, которую некуда убрать, а было бы это, конечно, очень хорошо.

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

79. Чайковский - Мекк

1879 г. июня 2-6. Каменка.

2 июня.

Сестра продолжает беспокоить меня. Начала она пить воды и через четыре дня должна была остановиться. Ее начали терзать ужаснейшие мигрени. Оказывается, что вследствие малокровия она не может переносить вод. Больна она постоянно, ежедневно и ежечасно. То печень, то удушье, то мигрень, то боль в боку вследствие болезни, называемой “reins flоttants” [блуждающая почка], то дурнота, нервные припадки и т. д. Бог знает, чем все это кончится! Сюда приехала сестра моего зятя из Крыма и уговорила сестру решиться переехать месяца на два в Крым, в Ялту, где имеется в виду дача. Написали туда, и если дача свободна, то, вероятно, в июле совершится переселение в Крым. С какой охотой я отдал бы ей часть моего здоровья, которое в настоящее время находится, слава богу, в самом цветущем виде. Только бессонницей я немножко страдаю, как всегда летом.

Я получил от брата Анатолия сведения относительно дела о разводе. Поверенный известной особы, тот самый, который посещал его зимой, был у него. Брат говорил ему, что нельзя вести дело с женщиной, которая упорно отказывается понимать, об чем с ней говорят (она написала недавно Анатолию письмо, которое, по совершенно полному отсутствию человеческого смысла, превосходит все прежние ее писания) и сегодня не хочет того, что хотела вчера. Поверенный этот, почему-то скрывающий свое имя и адрес, обещал, что известная особа подчинится всем формальностям и будет говорить и делать по его наущению все, что потребуется. Брат находит этого господина почти столь же тупым и непонимающим, как его доверительница. Они пришли к тому результату, что дело начнется осенью. А покамест он передал просьбу известной особы об увеличении ее пенсии до разрешения дела. Я намерен отказать, ибо не следует потакать ее вымоганьям. Я, разумеется, сделаю со своей стороны все возможное, дабы добиться желанной цели, но почти уверен, что из всего этого опять ничего не выйдет.

4 июня.

От брата Анатолия я получил известие, что, по всей вероятности, он получит отпуск на один месяц с 1 июля. Но это еще не совсем верно. В следующем письме он обещает дать мне положительное сведение. Сестра поедет в Крым 1 августа. Теперь, чтобы составить план распределения времени на лето, мне бы еще очень хотелось узнать наверное, едете ли Вы за границу и если едете, то 1-го ли августа.

С сегодняшнею почтой я посылаю Вам, милый друг мой, напечатанные скрипичные пьесы, посвященные Браилову. Очень может быть, что у Вас их еще нет в печатанном виде. Напечатано весьма изрядно. На этих днях я делал корректуру нашей симфонии,-через два года после ее сочинения! Переложение, сделанное Танеевым, мне очень нравится. Оно нетрудно, т. е. насколько можно переложить нетрудно столь сложную оркестровую вещь. Только первая часть (самая лучшая) покажется Вам, вероятно, не вполне удобоисполнимой, но Танеев не виноват: он сделал все, что мог. Это одно из тех сочинений, которые не поддаются удобной переделке и теряют все свое значение, будучи лишены красот оркестровой звучности. Хотя два раза делал корректуру Танеев и два раза Кашкин, но я все-таки, нашел еще много ошибок. Какое ужасное для меня бедствие, что в Москве и вообще в России нет хороших корректоров! Решительно ни на кого положиться нельзя, а сам я - очень плохой корректор. Это очень грустно! Нет почти ни одной моей вещи. которая не была бы обезображена крупными опечатками. К счастью, нашу сюиту Юргенсон послал гравировать в Лейпциг, где ее и корректировать будут, и можно быть вполне уверенным, что опечаток в ней не будет.

Сейчас только мы приехали из леса. Чудесная вещь лес! Часто вспоминаю я Ваши чудные леса, милый друг мой, и в особенности Людавский, который теперь сделался до такой степени моим фаворитом, что я даже Тартакам изменил!

Среда, 6 июня.

7 часов утра.

Вчера вечером я получил письмо Ваше, полное самых интересных сведений. Бесконечно благодарен Вам за него, дорогой друг! Но, несмотря на наслаждение, испытанное мною при чтении этого письма, мне было немножко неприятно думать, что столь длинным писанием Вы могли утомить себя, следствием чего могло быть нездоровье, головная боль! Утешаю себя надеждой, что, быть может, ничего этого не было.

Не скрою от Вас, что Симак и были причиною совершенно бессонной ночи, проведенной мною сегодня. Дело в том, что я не в состоянии изобразить Вам, до чего мне тяжело было бы отказаться от наслаждения пожить там, а между тем я решительно не могу найти в предстоящих месяцах такой период времени, который я мог бы провести у Вас в гостях, не смущаемый никакими помехами. Вчера же я получил известие от брата Анатолия, что прокурор назначил ему отпуск с 1 июля по 1 августа, следовательно июль я должен пробыть в Каменке, дабы не лишить каменских обитателей сообщества брата, который со своей стороны ни за что не проведет своего короткого отдыха иначе, как со мной. Таким образом оказывается, что всего удобнее мне было бы побывать в Симаках в августе или сентябре, когда Анатолий будет уже в Петербурге, а сестра с семейством-в Крыму. Но в августе Вы, может быть, поедете за границу!

Таким образом, соображая все эти обстоятельства, я тщетно верчусь в этом cercle vicieux [порочном круге], не находя из него удобного выхода.

Я бы мог часть текущего июня месяца посвятить Сумакам, но тут я опять встречаю препятствия. Во-первых, теперь уж поздно, и если предположить, что 15 июня я бы мог выехать, то мне пришлось бы провести в Симаках всего две недели, а этого мало! Во-вторых, в конце июня я собирался съездить в Сумы, Харьк[овской] губернии, где я обещал побывать хотя бы на самый короткий срок и где мне нужно быть, чтобы устроить на предстоящий год того племянника моего зятя, которого в прошлом году мне удалось поместить в Сумскую гимназию и которому приходится остаться там еще на один год. Кроме того, Модест усиленно просит меня побывать в течение лета в деревне, где он живет и откуда ему в нынешний раз нельзя будет вырваться, как в прошлом году. Хотелось бы удовлетворить его желанью, и тоже не знаю, в какое время.

В результате я прихожу к тому, что могу быть в Симаках или 1) от 15 июня до 1 июля, или 2) в августе или сентябре. В первом случае я бы постарался обойтись без поездки в Сумы, которая, в конце концов, не необходима, и провел бы у Вас ровно две недели. Во втором случае я мог бы остаться дольше, и мне это было бы более по душе, тем более, что начало осени после весны самое приятное для меня время года. Будьте так добры, дорогой друг мой, помогите моей нерешительности и произнесите резолюцию. Если же оказалось бы, что и то и другое почему-либо неудобно, то, нечего делать, пришлось бы отложить столь горячо желанное гощение у Вас до будущего года.

Очень радуюсь, что Вы довольны г. Тарашкевичем и что есть надежда на улучшение Вашего хозяйства. Дай бог чтоб все дела Ваши устраивались как можно лучше.

Брат мой Ипполит служит в “Обществе пароходства и торговли”, у Чихачева. Он командует пароходом, делающим рейсы по Черному морю. В настоящее время с ним случилось очень благополучное обстоятельство. Он вместе с дядей своей жены пустились в одну аферу, обвенчавшуюся полным успехом, и на долю его досталось пятьдесят тысяч. Так как служба его трудная и плохо вознаграждаемая, то для него это большое счастье. Детей у него нет, но есть воспитанница, очень милая девочка, которую он взял из Воспитательного дома и вполне адоптировал [Adopter (фр.)-усыновлять.] ее.

Алеша мой продолжает ходить к здешнему учителю народной школы и очень успешно занимается теми предметами, из которых ему придется держать экзамен для получения льготы по воинской повинности.

Поздравляю Вас с новым маленьким Беннигсеном. Зятя Вашего я помню маленьким правоведиком. Я знал, что он происходит от полководца, но не знал, что он его правнук. Я думал, что он внук его. Прадед его - тот генерал, которому Наполеон после Фридланда, в Тильзите сказал: “Vous avez ete mediant a Austerlitz” [“Вы были злы в Аустерлице”.].

Относительно бюджетной суммы прошу Вас, милый друг, не беспокоиться. Я получу ее, когда к тому представится удобное обстоятельство. Спасибо Вам за память и непрерывные заботы обо мне!

До свиданья, милый, добрый друг.

Ваш П. Чайковский.

80. Мекк - Чайковскому

Браилов,

10 июня 1879 г.

Воскресенье.

Сколько радости Вы мне доставили, милый, бесценный друг мой, присылкою напечатанных пьес Ваших, посвященных Браилову, с каким наслаждением я, так сказать, вдыхала в себя слова, которые были у меня перед глазами: cdedie а. В..... Souvenir d'un lieu cher” et tout сa venant d'un homme qui m'est si cher, a. moi! [“Посвящено Б[раилову]. Воспоминания о дорогом месте” и все это идет от человека, который мне так дорог!] Благодарю Вас, мой дорогой, бессчетно раз. Под впечатлением того чувства, которое я испытывала, глядя на Ваше сочинение, я всю прошлую ночь видела Вас во сне, Вы были такой славный, мое сердце так рвалось к Вам!

Я также хочу завести порядок, милый друг мой, писать Вам каждое воскресенье, но вот сегодня у меня второй день голова болит, и для того, чтобы иметь возможность написать Вам, я целый час прикладывала ко лбу лед, и стало легче.

Я вижу и признаю вполне, дорогой друг мой, что ни в июне, ни в июле Вам приехать ко мне невозможно, поэтому прошу Вас, мой милый, хороший, подарить август месяц, но, пожалуйста, никак не меньше месяца. Одним словом, я желала бы, чтобы Вы приехали не позже 1 августа и уехали не раньше, как я уеду из Браилова, что, вероятно, произойдет около 10 сентября. Хорошо? Так можно? Я за границу, по всей вероятности, не поеду, а если что-нибудь неожиданное заставит меня, тогда я Вам сообщу, милый друг мой; и Вы вместо Симаков поживете в Браилове до сентября, потому что в сентябре предполагает приехать сюда мой Володя охотиться.

Итак, мой дорогой, несравненный друг, если Вы хотите меня утешить, обрадовать до глубины сердца, то приедете 1 августа в Сиамаки и погостите у меня до моего отъезда из Браилова. Zgoda? [Согласны?]- как говорят поляки.

А мой бедный учитель польского языка, а Ваш ученик Пахульский третью неделю мучится глазною болезнью, и теперь дошло до того, что доктор запретил ему совсем из комнаты выходить, и ничего делать не может и только мечтает о композиторстве.

С каким нетерпением я жду появления нашей симфонии, но как это долго все у нас делается; пожалуй, сюита будет раньше готова?

Что это- бедная Александра Ильинишна так упорно хворает? Сохрани ее господь, таким людям надо жить, долго жить на благо другим; пошли ей бог облегчение.

Мы с Юлею почти все приготовили для Вас в Спмаках. Не так хорошо, как бы я желала, но комнаты уже испорчены, так что и поправить их нельзя, очень низки, но я все-таки очень люблю этот флигелек.

Я очень желала бы, милый друг мой, чтобы Вы устояли на том, чтобы н е увеличивать пенсии известной особы, потому что тогда она будет сговорчивее насчет развода, а в противном случае ей будет выгоднее вечно получать от Вас пенсию, поэтому будьте тверды, дорогой мой, не дайте у Вас выпросить, ведь ни за что Вы ничем не обязаны ей ни одною счастливою минутою.

У меня теперь дом переполнен. В среду приехали мои правоведы, а в пятницу Лидя с семейством, так что стол в столовой занимает комнату буквально во всю длину, потому что кроме своего семейства у меня в нынешнем году шесть учителей, но, впрочем, Данильченко еще не приехал. Коля служит мне теперь чтецом газет, пока Пахульский болен. Дети Лидины подросли, но такие немцы, что ни слова по-русски не понимают. У них две няни немки, вследствие этого и родители говорят с ними по-немецки, и теперь почти целый год были за границею, так что и забыли по-русски.

Вы пишете, друг мой, что знали моего зятя Беннигсена правоведиком, но он не кончил в Правоведении, а ушел в Гейдельберг в университет и там прошел курс на камеральном отделении естественных наук. Саша, слава богу, поправляется. Маленького назовут Юрием. Лида также в ожидании такой же расправы.

Погода у нас эти дни очень жаркая. Мы эти дни никуда не ездили по случаю приезда Лиды. Хлеба у меня нехороши: ни пшеница, ни свекловица не обещают много. У меня в этом месяце много семейных праздников: 1 июня Лицино рожденье, 6-го-Сашонкино, 15-го-Володино и 29-го-Ваши именины, милый друг мой.

Скажите, пожалуйста, Петр Ильич, Вашему Алеше, что я'поручаю ему напоминать своему барину о приезде в Симаки и что для него там также комната готова. Он, должно быть, славный мальчик; желаю ему очень успеха в науках.

Юля передает Вам сердечный поклон....

До свидания, мой милый несравненный, друг. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Забыла еще попросить Вас, друг мой, спросить Льва Васильевича, где можно доставать минеральных туков для удобрения и почем за пуд.

Извините, мой дорогой, что беспокою Вас.

81. Чайковский - Мекк

Каменка,

12 июня.

1879 г. июня, 12-13. Каменка.

У нас здесь на бураки новое бедствие и еще гораздо более ужасное, чем жучки. Появился червь на всех плантациях, пожирающий свеклу дотла. Если вследствие какого-нибудь нового атмосферического влияния он вскоре не исчезнет, то опасность для каменского хозяйства очень большая. Бедный Лев Васильевич ходит мрачный и задумчивый.

Про себя скажу Вам,, милый и добрый друг мой, что я мог бы назвать себя совсем счастливым и благополучным, если б только не страдал по ночам бессонницей. Впрочем, это всегда бывает со мной летом.

Работа моя подвигается довольно быстро. Она немножко утомляет меня, особенно теперь, вследствие жары и несносного приставания мух, но зато сколько и удовольствия она доставляет мне! Трудно передать наслаждение, которое испытываешь, когда отвлеченная музыкальная мысль принимает вследствие передачи тому или другому инструменту или группе инструментов реальную форму. Это если не самая приятная, то одна из самых приятных минут в процессе сочинения. Если, к тому же, как это теперь и есть, инструментуется вещь, про которую знаешь, что она составляет шаг вперед в своей деятельности, то удовольствие сугубое. Но кроме всего этого “Иоанна д'Арк” имеет для меня еще ту прелесть, что каждая нотка ее напоминает мне ту или другую минуту из последней заграничной поездки, которая была для меня все время удивительно приятна. Дня через два я буду перенесен на Viale dei Соlli, так как примусь за сцену, с которой я начал сочинение оперы во Флоренции.

Среда. 13 июня,

6 часов утра.

Еще очень рано, а я успел уже совершить прогулку. Утро великолепное, но будет очень жаркий день, потому что уже теперь жарко. На столе своем я нашел депешу, принесенную, вероятно, еще поздно вечером. Она от Юргенсона, который сообщает, что дело его с Бахметевым, директором придворной капеллы, выиграно. Я, вероятно, в свое время сообщал Вам, что вследствие распоряжения, сделанного по просьбе Бахметева, весной у Юргенсона конфисковали все экземпляры моей обедни . Дело в том, что капелла имеет привилегию сочинять церковную музыку и ради своих выгод, которые состоят в том, чтоб покупались исключительно произведения Бортнянского и Львова, принадлежащие ей, она ревниво оберегает эту привилегию. Петь в церквах и распространять в продаже дозволяется только сочинения, одобренные капеллой, а она ничего не одобряет, если не заплатишь большой взятки. Вот почему до сих пор никто из русских музыкантов не писал для церкви. Юргенсон решился напечатать мою литургию без одобрения капеллы, в том предположении, что если возникнет дело, то, вероятно, оно послужит к разъяснению совершенной несостоятельности бахметевской монополии. И вот после ареста издания он начал иск против Бахметева об удовлетворении его за убытки, претерпенные вследствие ареста, и теперь дело выиграно. Это важно не столько по отношению к моей литургии, которая, может быть, и не представляет особенных достоинств, а по отношению к торжеству принципа свободы сочинения духовной музыки. Я очень рад этому решению суда.

При этом письме я приложу Вам карточку мою, кажется, не особенно удачную. Она была снята два года тому назад в Москве. Теперь все участвовавшие в “Онегин е” просили дать им мои карточки. Так как я с тех пор ни разу не снимался, а теперь в Москве сняться было некогда, то я написал к Дьяговченке, чтобы в случае сохранения негатива он прислал мне дюжину. Не правда ли, что карточка неважная?

5 часов.

Ровно двадцать пять лет тому назад в этот день умерла мать моя. Это было первое сильное горе, испытанное мною. Смерть эта имела громадное влияние на весь оборот судьбы моей и всего моего семейства. Она умерла в полном расцвете лет, совершенно неожиданно, от холеры, осложнившейся другой болезнью. Каждая минута этого ужасного дня памятна мне, как будто это было вчера.

Получил письмо Ваше, мой добрый друг. Само собой разумеется, что я с величайшим удовольствием проведу август у Вас в гостях. Благодарю Вас за заботы о моем помещении. Ради бога, друг мой, не очень беспокойтесь о комфортабельности симакского домика. Я в этом отношении очень не избалован. Буду с нетерпением ожидать августа!

Над Каменкой уже несколько дней носятся тучи, и в ту минуту, как я Вам пишу, где-то далеко гремит, но дождя давно уже нет, и все грозовые тучи пролетают мимо. Между тем, это единственный якорь спасения. Только сильный ливень может помочь бедным свекловичным плантациям. Барометр не опускается, из чего следует, что опять ничего не будет. Ради утешения, пойду пешком в лес.

Очень жаль, что бедный Пахульский страдает глазами. Пожалуйста, милый мой друг, передайте ему мои пожелания поскорей поправиться. Я передал моему Алеше, что Вы были так добры поинтересоваться его занятиями, и он был невыразимо польщен этим. Он действительно необычайно хороший мальчик по сердцу и уму, и для меня большое счастье такой слуга. К сожалению, воинская повинность угрожает мне отнять его от меня надолго. Он очень усидчиво и прилежно занимается, чтобы выдержать экзамен на льготу.

Бедный Loulou! Жаль юношу, погибшего такой скверной смертью, да еще в жертву коварному Альбиону.

Читали ли Вы в “Вестнике Европы” начало повести Данилевского “Мирович”? Весьма недурно.

До свиданья, милый, дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Юлье Карловне нижайший поклон и Милочке поцелуй.

82. Мекк - Чайковскому

Браилов,

17 июня 1879 г.

1/2 9-го часа утра.

Милый, несравненный друг мой! Вчера вечером я получила Ваше письмо и Ваше дорогое изображение. Я нахожу фотографию очень недурною, главное, глаза Ваши, бесподобные глаза вышли вполне хорошо. Тысячу раз благодарю Вас, дорогой мой.

Как мне жаль бедного Льва Васильевича в его бедствиях с. свекловицею. Это действительно большое горе, но я надеюсь, что последнею бурею, дождем и холодом уничтожило этого отвратительного червяка; дай бог. Я ужасно боюсь, чтобы эти бедствия не перебрались к нам в Подольскую губернию.

А мне тоже явилась большая неприятность. Делают мне придирку за то, что управляющий поляк, тогда когда я знаю, что, например, у князя Кочубея в нашей же губернии управляющий и вся администрация поляки, и много где еще, и не знаю, за что их никто не тревожит, а мне запрещают, а это делает мне большое расстройство, потому что я не имею другого в виду. Вызываю опять Ивана Ивановича; не знаю, как дальше сделаю.

Лида еще здесь, но на днях уезжает. Она много поет мне, я советую ей побольше петь Ваших романсов, но аккомпанементы затрудняют ее. Сама она никогда не аккомпанирует себе, а муж, который исполняет эту должность, слишком плохой музыкант для Ваших аккомпанементов. Скажите, друг мой, не были ли Вы знакомы в Петербурге с Жуковскою, дочерью поэта Жуковского и бывшею фрейлиною императрицы, а потом женою вел. кн. Алексея Алек[сандровича]? Вы, вероятно, знаете, что ее развели с великим князем, а теперь она замужем за двоюродным братом моего зятя Левиса и живет в Дрездене. Теперь Лида, бывши в Дрездене, познакомилась с нею, и она спрашивала Лиду, не поет ли она Ваших романсов, и говорила, что она очень любит их. Мне всегда приятно это слышать...

Вчера приехал Данильченко, но я его еще не видела....

В “Вестнике Европы” я ничего не читала, потому что сама не могу читать из-за своей головы, а лектор мой болел глазами. Теперь ему лучше, но на воздух не может еще выходить, и читать не скоро можно будет. Его весьма трогает Ваша доброта к нему....

Я написала сегодня в Москву, чтобы мне выслали Вашу обедню, Меня также очень радует успех Юргенсона относительно Бахметева. Я терпеть не могу этих взяточников, рутинеров-тормазов. Буду ждать с нетерпением “Иоанны д'Арк”. Любимая книга Вашего друга, Милочки, есть, как она называет, “Album de Jeanne d'Arc”, т. е. то сочинение о ней, которое было у Вас во Флоренции. Она каждый день приходит в мой кабинет и смотрит эту книгу, всю с начала до конца.

Я не скажу, чтобы мне особенно было жалко Loulou, но я крайне возмущена поступком гостеприимной Англии. Это она продала этого несчастного юношу за дружбу принца Уэльского с Гамбеттою. Вообще Англия фатальна для Бонапартов, пора бы им понять это. Но бонапартисты не смущаются, устроили престолонаследие; Кассаньяк может продолжать свою бурную деятельность. А мне нравится его бесцеремонность, потому что, во-первых, я люблю энергию везде, а во-вторых, я не поклонница республики, а у него она не выходит из эпитета infаmе [гнусная.]. Это премило.

Я уже несколько дней никуда не езжу, потому что сильный ветер, а я его не выношу. Погода хмурится, похоже на дождь. До свидания, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

83. Чайковский - Мекк

[Каменка]

20 июня 1879 г.

Среда, 5 часов утра.

Сегодня, милый друг мой, я отправляюсь из Каменки и совершу мою поездку по следующей программе. Выезжаю сегодня вечером, завтра утром буду в Киеве. Проведу там весь день и приобрету разных нужных мне вещей, как-то: нотной бумаги, папирос, книг и т. п. Завтра же вечером по Курско-Киевской и после по Сумской линии съезжу в Сумы ив деревню к моему приятелю Кондратьеву. 1 июля или около этого приедет туда брат Анатолий, с которым вместе отправимся тотчас же в деревню, где живут Конради и Модест. Последняя поездка довольно затруднительна, так как придется ехать днем восемьдесят верст по степи. Решился же я побывать у Модеста теперь потому, что получил от него письмо, в тоне которого заметил хандру и горячее желание повидаться со мной. Бедный Модест! чем более и более он привязывается к своему воспитаннику, тем глубже и глубже обнаруживается полный разлад между ним и родителями Коли. Г-н Конради - человек дельный и умный, но в семействе является черствым эгоистом и деспотом, а также самодуром. Жена его- женщина очень пустая, неровная нравом, капризная и взбалмошная. Видимые отношения Модеста к ним обоим хорошие, но сойтись с ними он не может и очень тяготится положением своим в доме, дух и направление которого ему крайне антипатичны. По временам он падает духом и тоскует. Да и есть с чего? Ради нежной любви к своему ученику и чувства долга, ему надо еще много лет прожить в среде несимпатичной, а исхода никакого нет!

Проезжу я всего дней около пятнадцати и хочу полениться.

Я устал от работы, и нервы мои немножко расходились. Вообще я чувствую себя хорошо, но страдаю бессонницей, и по временам на меня находит то ощущение физического и нравственного утомления, доходящего до совершенного изнеможения, на которое я жаловался Вам прошлым летом. Но это чистейшие пустяки. Нужно только немножко рассеяться, отдохнуть и собраться с силами. Теперь у меня готовы два полных действия оперы и притом самые большие.

Если Вы в следующее воскресенье будете совсем здоровы и вздумаете обрадовать меня письмом своим, то попрошу Вас, дорогой друг, адресовать так: Сумская линия, станция Сыроватка, Николаю Дмитриевичу Кондратьеву, для передачи П. Ч.

По этому поводу скажу Вам еще раз, что уж говорил несколько раз прежде. Ради бога, милый и добрый друг мой, не делайте над собой никакого насилия ради поддержания пашей корреспонденции. В прошедшем письме Вы сообщили мне, что с большим трудом написали мне письмо вследствие головной боли. Мне очень тяжело думать, что Вы из-за меня усугубили свои страдания. Убедительнейше прошу Вас писать мне только тогда, когда Вы совсем здоровы, когда это нисколько не затруднительно для Вас. Я могу ждать сколько угодно, лишь бы мне знать, что все у Вас благополучно, а об этом можно, в случае большого антракта между двумя письмами, телеграфировать. Мне и в голову никогда не приходит ожидать, чтоб на каждое письмо мое Вы непременно тотчас же ответили мне! Ведь если я пишу Вам аккуратно, то это потому, что не страдаю, как Вы, частыми мигренями и что для меня писать Вам не только всегда приятно, но и всегда легко. Вовсе или очень подолгу не получать Ваших писем было бы для меня ничем не вознаградимым лишением, но на частые письма от Вас я не могу и не хочу рассчитывать, ибо знаю очень хорошо. как должна быть огромна Ваша корреспонденция и деловая и семейная, а Вы между тем так часто страдаете мигренями.

7 часов утра.

Мне принесли сейчас письмо Ваше. Радуюсь, что все у Вас благополучно, но сокрушаюсь по поводу неприятностей, причиняемых Вам за Тарашкевича. Это возмутительно глупо. Я еще допускаю, что, например, в Киевской губернии запрещено полякам приобретать недвижимую собственность. Но какой смысл в том, чтоб в Подольской губернии поляку нельзя было управлять имением? Это уж прямо отзывается притеснением.

С Жуковской я незнаком и никогда ее не видел, но слышал о ней.

Червяк начинает исчезать с бураков, но вреда наделал много. Вообще в нынешнем году свекловица будет плохая. В некоторых экономиях плантации имеют самый жалкий вид, так как сначала их ел жук, потом пришлось пересеять, потом опять жук ел и этот пересев, потом засуха, наконец червяк. Слава богу, буря с ливнем, бывшая на прошлой неделе, оказала на все поля самое благодетельное влияние.

Я получил на днях из-за границы три письма с приятными известиями по поводу моих сочинений. Бюлов играл мой концерт на фестивале в Висбадене и в Лондоне . Фитценгаген имел на Висбаденском фестивале большой успех с моими вариациями . Третье же письмо от Colonn'a, капельмейстера концертов в Chatelet. Письмо необыкновенно для меня лестное, милое и полное симпатии к моей музыке, которую он хочет энергически пропагандировать, несмотря на слабый успех “Бури”.

Но что меня невыразимо радует, так это то, что я узнал из газеты “Киевлянин”, что там в университетской церкви несколько раз пелась моя полная литургия. А я ведь думал, что, пожалуй, она обречена на вечное игнорированье!

Как мне жаль, что Вы принуждены обходиться без чтения. От души желаю Пахульскому скорейшего выздоровления. Вас и Юлию Карловну благодарю от души за “Русскую старину”.

Будьте здоровы, милый друг мой!

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

84. Мекк - Чайковскому

Браилов,

24 июня 1879 г.

Мне очень скучно, что Вы уехали из Каменки, мой милый, бесценный друг, да еще и так далеко, да и к людям, которые мне совсем несимпатичны. Г. Кондратьев, должно быть, по меньшей мере, бабоват, когда советовал Вам в материальном трудном положении молиться богу? Это уже бабье отношение к делу. Вам, вероятно, друг мой, известен анекдот, как одной старушке-даме советовали купить пятипроцентный билет с выигрышами, и она отвечала: “и на что там билет; когда бог захочет, так и без билета выиграешь”. Ну, а ведь мужчина должен знать, что из небесной канцелярии ни выигрышей, ни пособий не посылают. Господ Конради я не люблю за Модеста Ильича. То ли дело в Каменке-там одна Александра Ильинишна чего стоит, а если обставить ее такими милыми существами, как ее дети, такими благородными личностями, как ее братья, муж, то получается такая прелестная картина, на которую любуешься и глазами и сердцем. Какой очаровательный ансамбль, какая прелестная группировка. Такое семейство-благо для человека, который много ошибался, много разочаровывался в жизни: на такой картине успокаивается больное сердце, раздраженное воображение...

Несказанно радуют меня успехи Вашей музыки за границею, милый друг мой, и очень я люблю этого Colonn'a за то, что он ценит Вашу музыку. Пошлите Бюлову и ему по экземпляру Вашего “Онегина” и из Ваших сочинений посвятите что-нибудь Колонну. Знаете, эти иностранцы ужасно чувствительны к таким внешним выражениям, и такое сочинение должно быть оркестровое, для того чтобы каждый из артистов его оркестра видел, что это ему посвящено. Это будет доставлять ему огромное удовольствие, а он хороший человек. Бюлову Вы посвятите Ваш фортепианный концерт, a Colonn'y надо оркестровую пьесу.

Сегодня такой холод, что не знаешь, что и думать о беспорядках в природе; везде революционные стремления.

С управляющим у меня я не знаю еще, как устроится, Я буду его держать, если не потребуют его увольнения.

Пахульский не знает, как и благодарить Вас за Вашу память об нем. Его глаза теперь лучше, но читать еще не может... Данильченко говорил, что великому князю очень понравился “Евгений Онегин”. Но больших подробностей я от него не могла узнать, он не знает сам.

Я предполагаю скоро съездить в Одессу для разнообразия и для того, чтобы накупить каких-нибудь вещей для лотереи к 15 июля; этот день св. Владимира, киевского патрона, и именины моего Володи, и мы всегда празднуем этот день...

Какое ужасное это убийство, сделанное в Петерберге Ландсбергом. Мне кажется, что и тут принимала участие социалистская пропаганда. Нехорошие дела на свете делаются.

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем горячо любящая

Н. ф.-Мекк.

85. Чайковский - Мекк

Милый и дорогой мой друг!

Низы,

27 июня 1879 г.

То сочувствие, с которым Вы в письме Вашем говорите о каменских обитателях, мне. в высшей степени приятно. Вы совершенно справедливо называете всю каменскую обстановку “прелестной картиной”. Редко где можно встретить кучку людей столь прекрасных, как в доме сестры и зятя, и я всегда чувствую себя глубоко счастливым, живя у них. Тем не менее, я не раскаиваюсь, что приехал сюда на несколько дней. Во-первых, мне нужно было устроить дело с племянником зятя, которого в прошлом году я поместил в Сумскую гимназию; во-вторых, я довольно люблю место, где нахожусь теперь. Это долина чудесной речки Псёл. Она протекает рядом с домом, в саду, обросшем вековыми деревьями, очень старом и красиво расположенном. Здесь я в старые годы живал и работал. В 1874 г. здесь в течение трех летних месяцев я написал всего “Кузнеца Вакулу” . Наконец, не претендуя восстановить в Вашем мнении моего амфитриона [гостеприимного хозяина (из греческой мифол.).], который действительно, по выражению Вашему, несколько бабоват, я все-таки скажу, что он человек во многих отношениях недурной и приятный. Жену же его я положительно люблю. Если еще прибавить к этому, что здесь есть множество великолепнейших прогулок, которые ничто не мешает мне ежедневно посещать, то в результате выходит времяпрепровождение довольно приятное. А все-таки я скучаю по Каменке и всей душой стремлюсь туда. Все жду известий от брата Анатолия и ответа на письмо мое, от которого будет зависеть разрешение вопроса: поеду ли я отсюда вместе с Анатолием к брату Модесту, или прямо возвращусь в Каменку. Во всяком случае, в начале июля я возвращусь к себе домой. Чтобы хорошенько отдохнуть, я не взял сюда никакой работы и предаюсь полному бездействию.

Вчера я получил очень приятное известие от Юргенсона. Дело в том, что я непомерно тяготился предстоявшей мне ненавистной работой над клавираусцугом оперы. Вы не поверите, друг мой, как невыносимо тяжело по написании объемистой партитуры снова приниматься за ту же работу в другой только форме! С целью избавиться от этой тягости я просил Юргенсона поискать в Москве, не найдется ли кто-нибудь, кто бы за умеренное вознаграждение взял на себя эту черную работу. Такой человек нашелся, и вчера Юргенсон мне об этом телеграфировал. Это некто Мессер, музыкант мне известный, очень добросовестный и усердный. Я ликую и торжествую при мысли, что сбросил с себя тяжелую обузу. Сейчас написал в Каменку, чтобы партитуру (первых двух действий) немедленно отправили в Москву.

До свиданья, бесценный друг! Желаю Вам приятного путешествия в Одессу. Скоро опять напишу Вам.

Ваш П. Чайковский.

86. Чайковский - Мекк

Низы,

30 июня 1879 г.

Вот уже неделя, что я здесь. Праздность начинает тяготить. меня, и мысль, что часы летят, а партитура не двигается, все более и более терзает мое сердце. Наконец вчера вечером я открыл и сознал в себе ощущение довольно сильной тоски по. Каменке и скуки. Мне захотелось домой и захотелось до того сильно, что ночь провел бессонную, а сегодня болит голова, нервы расстроены, и хочется убежать отсюда. Как пророчески Вы отнеслись к моему пребыванию здесь! Вы совершенно правы. Я могу жить счастливо или в Каменке или в одиночестве, и середины между этим нет. В первые дни мне здесь не было скучно. Чудесная река, милая природа, воспоминания о прежних посещениях этого места, все это мне было довольно приятно. Но продолжалось это очень недолго. Но я все-таки рад, что был здесь, так как это послужит мне уроком. Пропасть, образовавшаяся в последние годы между мной и всем остальным человечеством, за исключением нескольких близких, расширилась настолько, что нечего больше пытаться переходить ее. К тому же, частое созерцание той нравственной красоты, среди которой живут каменские обитатели, избаловало меня. Я сделался требователен и раздражителен, когда встречаюсь с проявлениями нравственного убожества и пошлости. Мне становится несколько душно...

Не знаю, случалось ли мне говорить Вам, что сестра моя одарена поразительною способностью лечить. Практика ее очень значительна, и леченья до того успешны, что слава ее врачеваний зашла далеко за пределы Каменки. Что касается меня, то я питаю большое доверие к ее лечениям, ибо сам несколько раз .был свидетелем, как в Каменке и Вербовке она спасала людей, приговоренных к смерти. Я нашел у Кондратьева одного старого знакомого, приехавшего к нему погостить . Человек этот вынес нынче зимой оспу и притом самую ужасную - черную. Стал он было поправляться и приехал сюда еще слабым, но уже здоровым. Вдруг стал он слабеть, худеть, терять аппетит, между тем живот у него сильно вздулся, и ноги распухли. Оказалось, что это водяная. Лечили его здесь два доктора один за другим, но положение ухудшалось, а слабость увеличивалась, и я застал его в отчаянном положении. Вспомнив, что сестра удачно вылечила нескольких больных этой болезнью, я тотчас же написал ей письмо с подробным изложением хода болезни, всех ее признаков и проявлений. Третьего дня получился ее ответ. Она предписала строжайшее молочное лечение (молоко по нескольку стаканов в день с известковой водой), микстуру из ipecacuana и еще чего-то и два приема хинина в небольшом размере. В тот же день мы начали это леченье, и, к моему величайшему удовольствию, вчера уже больному было легче настолько, что вечером он с помощью других дошел до балкона и просидел целый час на воздухе и охотно разговаривал с нами. Я вполне надеюсь на его выздоровление. Сестра просила постоянно уведомлять ее о ходе болезни, и по моем отъезде Кондратьев будет сноситься с ней письмами.

Брат Анатолий пишет, что второго или третьего будет здесь. Тотчас по его приезде отправимся к Модесту и, пробыв там дня три, возвратимся в Каменку. Невозможно выразить Вам, до чего мне хочется поскорей домой!

Будьте здоровы, милый, добрый друг!

Ваш П. Чайковский.

87. Мекк - Чайковскому

Браилов,

30 июня 1879 г.

Вчера получила Ваше письмо, милый, дорогой друг мой, и хотя вполне примиряюсь с Вашим пребыванием в Низах, потому что, во-первых, Вам там нравится, а во-вторых, письма Ваши оттуда приходят скорее, но все-таки я буду очень рада, когда Вы вернетесь в Каменку. Здесь ближе, и я понять не могу, как это выходит так, что оттуда письма идут скорее.

Поздравляю Вас еще раз, дорогой мой, с днем Вашего ангела. Желаний моих Вам так много, что всех их перечислить невозможно, поэтому я привожу их к одному знаменателю-полнейшему безмятежному счастью...

Пишу Вам накануне своего отъезда в Одессу. Я с удовольствием предпринимаю эту поездку, потому что мои нервы не выносят долгого сиденья на одном месте, мне необходимо бывает освежиться новыми впечатлениями, новыми видами, а там к тому же есть море, которое я вообще так люблю...

Я также очень радуюсь, что Вы не будете сами трудиться над клавираусцугом. Вам надо беречь свои силы на то, чего никто не в состоянии сделать, кроме Вас. Я еще не получила Вашей обедни и жду ее с нетерпением. Она уже выслана мне.

Читали ли Вы, друг мой, статью какого-то г. Васильева в “Московских ведомостях” по поводу запрещения Вашей обедни? Кто такой этот г. Васильев? Он пишет дельно.

Недавно я играла с Данильченко, с виоленчелем, Andante из Вашего первого квартета. Что это за прелесть! Если слушать его каждый день, то и тогда он не перестанет охватывать все сердце, доводить человека до слез. Боже мой, сколько силы и власти Вы имеете над человеческими организмами. Завидная доля! [В подлиннике следующий лист утрачен, текст его неизвестен].....

Пахульскому надо кончать курс в консерватории, а мне без него ехать не с кем. Мы сами, т. е. Юля и я, никак не можем справиться одни, а он, во-первых, расторопен и сообразителен, а во-вторых, за два года привык ко всем порядкам моим. Относительно же моих младших мальчиков я именно в нынешнем году могла бы осень прожить за границею. Относительно же Пахульского если смотреть хладнокровно, то консерваторский аттестат ему не улучшит жизнь... Но, по рутине, я боюсь ему, т. е. Пахульскому, мешать кончать, хотя, быть может, мне все-таки будет необходимо поехать за границу. А Вы, милый друг мой, как думаете насчет заграничной поездки?

Если я поеду, то не ранее 1 сентября.

До свидания, мой милый, бесценный. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Есть дети у г. Кондратьева? Из кого состоит семейство?

Приехал ли Анатолий Ильич?

88. Чайковский - Мекк

Низы,

3 июля [1879 г.)

Прежде всего, мой милый, добрый друг, позвольте поблагодарить Вас за телеграмму Вашу, полученную мной на другой день после именин моих, а также за чудное письмо Ваше, полученное вчера. Потрудитесь поблагодарить от меня и Пахульского за его телеграмму.

Сегодня я получил телеграфическое известие от брата Анатолия. Он будет здесь в три часа, а завтра мы едем с ним к Модесту. Мне очень хочется повидаться с Модестом, но я не без страха думаю о путешествии (придется девяносто верст ехать на лошадях) и не без укоров совести помышляю о моей бедной опере, покоящейся в Каменке в ожидании меня. Вообще все последние дни я провел невесело; меня обуяло нестерпимое желание поскорей вернуться домой, в Каменку, и дошло до того, что нервы мои сильно расшатались. К счастью, сегодня увижусь с братом Анатолием, что меня несказанно радует, и завтра же можно будет отправиться в дальнейший путь. Отвечу на Ваши вопросы.

1) У Кондратьева есть дочь четырнадцатилетняя, очень миленькая девочка.

2) Г. Васильева, статью которого я читал, я не знаю, и о его социальном положении мне ничего не известно.

3) Вы спрашиваете, хочется ли мне зимой побывать за границей? Очень хочется, и я об этом часто мечтаю Но увы! могу ли я теперь загадывать о том, что буду делать зимой, когда осенью мне предстоит дело с известной особой? Я почти убежден, что путного из этого ничего не выйдет, но все же осенью мне нужно будет (как это было решено между Анатолием и поверенным известной особы) отправиться в Москву и начать дело. Если я увижу, что на этот раз можно будет ожидать решительного исхода, то, вероятно, придется долго прожить в Москве. Если же окажется, что начинается новое толчение воды, то тотчас же уеду за границу или в Каменку. Во всяком случае, я покамест не свободен и не могу располагать будущим. Вообще я стараюсь теперь не думать в деле с известной особой, так как оно во всяком случае для меня очень тягостно. Если оно ничем не кончится, то жаль будет, что мое окончательное освобождение опять отдалилось или стало совеем невозможным. Если же оно будет серьезно, то все-таки я буду страдать нравственно по многим причинам, из коих главная та, что нужно будет злоупотреблять Вашей бесконечной добротой и щедростью.

Мне бы очень хотелось помочь Вам разрешить Ваши сомнения относительно Пахульского. G одной стороны, я, подобно Вам, не придаю большого значения получению или неполучению диплома из консерватории, с другой стороны, я боюсь, чтоб когда-нибудь он не раскаялся, что не прошел полного курса и не приобрел известных прав, сопряженных с дипломом. Нельзя ли разрешить вопрос так? Пахульский сделался для Вас человеком нужным, и Вы можете посредством частных уроков за границей и в Москве заменить посещение им консерваторских классов. Затем через два или три года он может держать экзамен на диплом в той же консерватории. Таким способом от него не уйдет конечная цель консерваторского учения, а Вы будете иметь возможность без всякого беспокойства пользоваться его услугами во время Ваших заграничных поездок. Вообще мне хочется, чтоб Вы побывали осенью за границей. Я чувствую, что если Вы этого не сделаете, то будете немножко томиться от бесконечного зимнего сидения в Москве. Вам нужно набраться приятных впечатлений где-нибудь на юге Европы.

Наш здешний больной (я называю его нашим, потому что он пациент сестры) очень слаб, но, по-видимому, дело идет к облегчению. Он еще далек от выздоровления, но не чувствует большой тягости, как прежде, и расположение духа менее угнетенное.

Письмо это Вы получите уже по возвращении из Одессы. Надеюсь, что поездка Ваша доставила Вам удовольствие и развлечение.

Юлье Сергеевне нижайшее почтенье, Пахульскому дружеский поклон и Милочке поцелуй.

Будьте здоровы, милый друг.

Ваш П. Ч.

89. Чайковский - Мекк

Милый и добрый друг мой!

Каменка,

8 июля [1879 г.]

Я уже в Каменке. В последние дни перед отъездом из Низов я до того тяготился своей праздностью, так тосковал о Каменке, что по приезде Анатолия не решился предпринять с ним долгое и сопряженное с большими неудобствами путешествие к Конради. И в самом деле, стоило ли ехать более суток по железной дороге, потом целый день на лошадях для того, чтобы только три дня провести с Модестом, продолжая все-таки томиться от бездействия? Поговорив обстоятельно с Анатолием, я отложил свою поездку в деревню к Конради до осени. Они будут жить в деревне до ноября, и, следовательно, мне можно будет впоследствии отправиться к ним недели на две с работой, или же тогда, когда работа будет совсем окончена. Написавши к Модесту о том, что предпочитаю увидеться с ним позже и приехать на более продолжительное время, я поспешил домой и вчера вечером приехал сюда. Как неудобны расписания поездов. Пришлось сидеть пять часов в Харькове и шесть часов в Знаменке, так что путешествие продолжалось более полутора суток. Я нашел здесь всех здоровыми, и свидание с дорогим семейством сестры доставило мне несказанное удовольствие. Меня ожидало здесь много писем, на которые нужно ответить сегодня, и поэтому мое письмо к Вам будет весьма кратко и необстоятельно. Пришлось также телеграфировать в Москву к Юргенсону, из писем которого мне известно, что еще две недели тому назад он отправил ко мне в Каменку корректуру второго издания “Онегина”, а между [тем] здесь я не нашел ее. Пришлось потребовать новый оттиск.

Больного, о котором я Вам писал, я оставил в Низах в отчаянном положении. Сейчас я имел о нем большой разговор с сестрой и с здешним доктором. Оба находят, что надежды нет. Это очень сокрушает меня, так как одно время было заметно значительное облегчение.

Думаю, что Вы уже вернулись из Одессы. Теперь снова буду писать Вам каждую среду.

До свиданья, милый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

90. Мекк - Чайковскому

Браилов,

8 июля 1879 г.

Милый, несравненный друг! Вчера я вернулась из Одессы и нашла Ваши два письма, за которые премного благодарю Вас. Еще при выезде из Одессы я надеялась уже найти известие от Вас и всю дорогу радовалась этою мыслью.

Не зная точно, где Вы находитесь, я адресую это письмо в Каменку. Получили ли Вы, друг мой, посланные Вам “Военные рассказы” Мещерского?

Я надеюсь, что теперь уже Вам опять весело и спокойно на душе. Тысячу раз благодарю Вас, мой бесценный друг, за совет, который Вы даете мне насчет Пахульского. Мне кажется, что так устроить будет очень хорошо, тем более, что то, для чего в особенности надо иметь диплом оконченного курса, т. е. военная повинность, не угрожает ему, так как он уже два года назад вынул жребий на ополчение, которое, как Вы знаете, созывается только в случае войны и распускается по окончании ее, так что он теперь находится с красным билетом. Что же касается его музыкального образования, то я всегда желала, чтобы он окончил его как можно полнее, но я нахожу, что это можно сделать и без Московской консерватории, и Вашу мысль я нахожу превосходною. Очень, очень благодарю Вас, дорогой мой.

В Одессе я пробыла четыре дня... Между прочим мы осматривали пароход Добровольного флота “Россия”, сделанный в Америке, великолепной работы и роскошного устройства, но я все-таки не желала бы провести на нем два месяца сряду, как эти несчастные моряки. Я не выношу тесноты и неволи, мне необходимы простор и свобода.

А Вы до сих пор не сказали мне, милый друг мой, любите ли Вы катанье на лодке...

Скажите, Петр Ильич, кто была из окружающих Вас личностей в Низах Юлия Сергеевна? Я спрашиваю это потому, что, посылая поклон моей Юле, Вы назвали ее Юлиею Сергеевною,-так мне хочется знать, кто это Юлия Сергеевна. Я все Данильченко называю Петром Ильичом, а его зовут Петром Антоновичем.

Пахульского глаза лучше, понемногу принимается за скрипку, но еще не читает... Я в полнейшей нерешительности насчет заграничной поездки. С одной стороны, вернуться в Москву слишком рано, засесть в ней с сентября. До свидания, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

91. Чайковский - Мекк

10 июля.

1879 г. июля 10-11. Каменка.

Вторник.

Я и забыл поблагодарить Вас в последнем письме за “Военные рассказы”. Спасибо Вам, дорогой друг мой! Я еще не принимался за них. После долгой праздности я набросился на работу с таким усердием, что даже читать не успеваю. Какое наказанье-жара и сопряженные с нею мухи, мухи и мухи без конца! Не будь их, работа была бы для меня теперь истинным наслаждением. Вообще лучшее время из belle saison для меня прошло. Я люблю до страсти весну и осень в начале. Середина же лета мне тягостна по причине жары, которую ненавижу.

11 июля.

Сестра продолжает сильно беспокоить меня. Может быть, никто лучше меня не понимает то, что с ней делается, так как состояние ее мне очень знакомо. Это высшая степень нервного раздражения, когда человек переходит беспрестанно от неестественной экзальтации и возбуждения к полному упадку сил. Ей нужен безусловный покой, а где его найти при таком огромном семействе и при столь тесном помещении? Поездка в Крым все еще не решена, да и бог знает, состоится ли? Для четвертой своей дочери, Наташи, сестра взяла гувернантку, девушку, по-видимому, довольно хорошую и милую, но бог знает почему с первого же дня между ней и ученицей сказалась непобедимая антипатия, которая все растет и доходит до ежедневных тяжелых сцен. Сестре невозможно уехать, пока это положение вещей не изменится. Третью племянницу, Анну, нужно будет отвозить в институт, где она находится уже третий год. Между тем по поводу ее отпуска возникли недоразумения,. которые требуют поездки сестры в Петербург. Все это помехи. А между тем только покой и отсутствие забот могут дать облегчение. Бог знает, что из всего этого выйдет! Я очень, очень беспокоюсь.

Вы несколько раз спрашивали меня насчет катания по воде в лодке, и я по непростительной рассеянности до сих пор ни разу не ответил Вам. Нет, друг мой, я до этого удовольствия не большой охотник. Вообще я люблю только такую прогулку, которая, во-первых, сопряжена с движением и, во-вторых,. с возможностью бродить произвольно, уклоняясь от избитых путей и тропинок, останавливаясь когда хочется и погружаясь в мечтания или обдумывания своих сочинений. Поэтому любимая форма прогулки для меня это пешая и притом в одиночестве. Мне кажется, что я охотно мог бы кататься по воде только по очень большой реке или озеру и притом один. Но так как этого мне никогда не приходилось делать, то я и не знаю, приятно ли это. Знаю только, что тесное пространство лодки и обязательное сидение для меня вообще тягостны, и поэтому я никогда не искал случая испытывать удовольствие плавать в лодке. Но я весьма согласен постараться войти во вкус катанья по воде, когда попаду в Симаки, что случится в начале августа. Брат Анатолий имеет отпуск до первых чисел этого месяца, и, как только он уедет, я, если позволите, приеду погостить к Вам. Едете ли Вы за границу? Решено ли это? Если да, то когда?

Убедительно прошу у Вас и Юлии Карловны извинения за рассеянность. Решительно не могу объяснить, почему я назвал ее Сергеевной. Разве только потому, что у меня есть одна знакомая-Юлия Сергеевна, но, впрочем, такая, которую я вижу два раза в десять дет.

Воображаю, как весело пройдет у Вас день св. Владимира! Дай бог, чтоб погода была благоприятна, а главное, чтоб Вы были здоровы.

До свидания, добрый, милый друг.

Ваш П. Чайковский

92. Мекк - Чайковскому

Браилов,

17 июля 1879 г.

Милый, дорогой друг мой! Простите, что не писала Вам ни в воскресенье, ни в понедельник, и теперь могу написать только несколько слов, но у меня такие передряги в хозяйстве, что голова кругом идет. С утра до вечера я пишу, считаю, соображаю, собираю сведения, требую выборки из бухгалтерских книг, толкую с служащими, так что к вечеру уж я нахожусь совсем в законе невменяемости и могу только лечь спать, а происходит это все потому, что я уволила г. Тарашкевича вследствие того, что он заявил мне, что при таком посеве свекловицы не только не может быть дохода, но непременно должен быть дефицит. Поэтому я в тот же день, как получила это заявление, раскланялась с ним и теперь решила отдать все фольварки, кроме главного браиловского, в аренду, а для этого именно мне надо много соображать, считать, говорить. В настоящее время я составила условия аренды, смету предстоящих расходов при реформированном хозяйстве, штаты служащих и проч. и вызвала брата Александра из Москвы, для того чтобы он привел в исполнение все, что я себе предположила. Вчера он приехал, поэтому я сегодня могу Вам хоть немножко написать.

Третьего дня т. е. 15 июля, у меня было очень шумно. Лотерея чрезвычайно забавляла всю публику, катанье на лодках было весьма эффектно: ехали на шести лодках, разукрашенных флагами, пассажиры все в костюмах, гребцы-молодые люди, служащие на сахарном заводе-так-же в матросских очень красивых костюмах. Погода была великолепная, иллюминация и фейерверк вполне удачны, и публика очень веселилась.

Я очень рада, милый друг мой, что Вы опять находитесь в милой каменской обстановке и еще в сообществе Анатолия Ильича. Я воображаю, как и у Вас весело. Скажите, друг мой, чем окончилась повесть любви одной из demoiselles Давыдовых к Анатолию Ильичу? Вышла ли она замуж за прежнего жениха или нет, и в каком состоянии ее сердце? Меня это интересует не только абстрактивно, в психологическом отношении, но и в практическом применении относительно браков.

Как мне жаль бедную Наташу, что у нее гувернантка, к которой ее сердце не лежит. Зачем держать ее, я уверена, что детские инстинкты верны, и, к тому же, зачем ребенка мучить ежедневными сношениями с немилым ему человеком. Ведь это портит характер ребенка и несомненно говорит не в пользу гувернантки. Я буду рада, если Александра Ильинишна решится ее отпустить. Уговорите Вы ее поехать отдохнуть. Ведь здоровье для матери семейства, да еще такой заботливой, как Александра Ильинишна, важнее всего, и ни перед чем не следует останавливаться, чтобы сберечь. Не можете ли Вы, друг мой, взять с собою в Симаки маленьких мальчиков, трех, если, быть может, и они вносят долю затруднения поездке в Крым, а здесь Вы передадите их мне на руки, и я надеюсь их сберечь, потому что буду беречь как своих. Гувернеров у меня много и они без присмотра никогда бы не были. Устройте это, милый друг мой. я буду очень рада, и моим мальчикам будет очень весело, а к Вам они будут приезжать в гости в Симаки. Я жду с нетерпением Вашего приезда. Отдача в аренду фольварков нисколько этому не помешает, потому что .до своего отъезда отсюда не пущу ни одного арендатора. За границу я, вероятно, поеду. Паспорта берут для меня, и будет это, вероятно, между пятым и десятым сентября.

Погода все дурная.

В одиннадцать часов ко мне должен явиться директор завода граф Сципио, поэтому до свидания, милый, бесценный друг мой. Всем сердцем Вас неизменно любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Скажите, пожалуйста, друг мой, Льву Васильевичу, что в нынешнем году у меня вышло сахарного песку с каждого берковца по одному пуду полтора фунта. Не правда ли, что этим можно похвастаться?

Я думала о том, что Вам надо проводить Александру Ильинишну в Крым,-то ведь Вы могли бы, друг мой, отвезти ее туда, оставить там и тогда приехать в Симаки, а потом опять поехать за нею и привезти обратно, или все это поручить сделать Анатолию Ильичу; это было бы еще лучше.

93. Чайковский - Мекк

[Каменка]

17 июля 1879 г.

Живо представлял себе я праздник 15 июля. Воображаю, как было хорошо, весело в Браилове! Только в тесном кругу семьи можно веселиться от души. Мы тоже собираемся устроить веселье, а именно, спектакль, который состоится в конце месяца. Я, как в прошлом году, буду суфлером. Вскоре после этого дня брат Анатолий уедет в Петербург, а я отправлюсь к Вам С величайшим наслаждением помышляю об этой поездке.

В последние дни здоровье сестры стало лучше. Ей очень. помогли железные пилюли. Жаль то, что, как только она становится здоровее, она сама и все окружающие перестают говорить о необходимости ей куда-нибудь съездить, тогда как, по-моему, это имеет весьма серьезное значение. Но правда то, что при таком семействе, где каждый член его привык за всякой малостью обращаться к ней, не легко решиться уехать надолго.

В настоящее время я-сижу за очень трудным местом оперы, именно, за второй картиной третьего действия. Если Вы помните, милый друг, это то место, где на площади перед собором в Реймсе происходит самый сильный трагический момент в судьбе моей героини, т. е. когда с апогея славы и почестей она внезапно падает и делается предметом гонения. Тут большие хоровые массы, множество лиц и сильное драматическое движение. Ежеминутно приходится задумываться над различного рода трудностями, с которыми и либреттисту и композитору хотелось бы справиться как можно лучше. Приходится напрягать все свои силы, и в результате каждый вечер большое утомление. К счастью, сон у меня стал в последнее время хороший (я приписываю это охлаждению температуры), и утром я бодро и охотно снова принимаюсь за труд. Да! написать сложную, большую оперу-дело нелегкое, особенно, когда подумаешь о судьбе ее. Для чего я надрываюсь над работой, когда в числе русских певиц я не знаю ни одной, которая сколько-нибудь подходила бы к моему идеалу Иоанны? А пока такой певицы не найдется, нельзя думать о постановке оперы. Остается надеяться, что такая певица явится. Я помню, что, когда Серов писал “Юдифь”, он приходил в отчаянье от мысли, что некому исполнить эту роль. На его счастье вдруг явилась певица, как будто созданная для Юдифи. Может быть, и мне посчастливится!

Я с грустью смотрю на перышко, которым пишется это письмо. Оно последнее из тех, которые я взял с собой из Villa. Bonciani. Чем далее уходит в прошедшее мое житье рядом с Вами во Флоренции, тем дороже становится воспоминание об этом незабвенном времени. Нередко строю я воздушные замки о жизни в Италии зимой. Случится ли это в нынешнем году? Увы! не знаю. Вернее, что мне придется томиться довольно долго в постылой Москве.

Будьте здоровы, мой дорогой друг!

Ваш П. Чайковский

94. Чайковский - Мекк

[Каменка]

19 июля 1879 г.

Только что я отправил к Вам письмо мое, милый друг мой, как получил Ваше, и спешу на него ответить. За приглашение моих племянников очень благодарен Вам, но они нисколько не препятствуют сестре совершить поездку. Ей только тяжело с ними на время расставаться, особенно с младшим, которому еще очень нужны постоянные материнские заботы. В случае ее отъезда они останутся дома с отцом, с англичанкой, которая уже пять лет находится при двух старших, и при высшем надзоре бабушки и теток, живущих рядом с нами и питающих к ним самую нежную любовь. Да и есть за что! Это совершенно необыкновенные дети по уму и сердцу. Я питаю особенно сильную любовь к среднему, Володе, поэту, музыканту, страстному .любителю цветов, птичек и бабочек. Более кроткого ребенка я не видал в жизни. Самый младший, Юрий, очарователен своей детской роскошной красотой и забавностью его ежеминутных курьезных выходок. Еще раз от души благодарю Вас, милый друг, за предложение Ваше!

Я рад и не рад Вашему решению отдать в аренду Браилов. Рад потому, что тяжелая обуза сходит с плеч Ваших, не рад потому, что боюсь, что Вы уже не будете чувствовать себя так дома, как прежде, в Браилове, даже несмотря на то, что главный фольварк остается в Вашем распоряжении. Дай бог, чтоб все устроилось как можно лучше для Вас ! От души радуюсь Вашей заграничной поездке. Я чувствую, что, только побывавши несколько времени на чужбине, Вы с удовольствием вернетесь в свой чудный московский дом. Вам необходимо набраться итальянских впечатлений и воспоминаний ,для того, чтобы не томиться от долгой московской зимы. Вы спрашиваете про девицу, питавшую в прошлом году слабость к Анатолию. Она в конце мая вышла замуж за своего жениха и теперь совершенно счастлива. Анатолий несколько раз был у них в Павловске, где они живут, и очень сошелся с ее мужем, очень милым молодым человеком. За будущее поручиться нельзя, и при легкомысленности этой особы можно усумниться в прочности их счастья, но теперь la lune de miel [медовый месяц] лучезарно блистает на ее горизонте, тем более что она была очень бедной девушкой, а он очень богат и, следовательно, балует ее роскошью.

От всей души желаю благополучного исхода задуманного Вами дела. Как я желал бы, чтобы будущий арендатор Ваш не был жид.

До свиданья, добрый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

95. Чайковский - Мекк

[Каменка]

20 июля 1879 г.

Как Вы бесконечно добры, милый друг мой! Не знаю, как и благодарить Вас за участие и заботу о здоровье сестры. Я передавал Саше и Льву-Васильевичу о Вашем приглашении, детей в Браилов. Они оба очень тронуты и поручили мне or всей души поблагодарить Вас за теплое сочувствие . Во вчерашнем письме моем я уже объяснил Вам, что в случае отъезда сестры надзор за ними будет самый внимательный, так как, кроме отца, при них останутся английская няня, живущая. в доме с 1874 г. и внушающая к себе полное доверие, а у Юрия есть почтенная старушка-няня, находящаяся в этой должности” с самого рождения его. Кроме того, здесь же, в Каменке, живут их бабушка и три старые девицы-тетки, которые с величайшей любовью и заботливостью будут печься о них. Вообще затруднение не в том, что не будет за детьми хорошего надзора, а в том, что сестра боится быть больной вдали от дома и страстно любимых детей. Взять же их с собой значило бы только усилить. и увеличить то утомление, от которого ей и нужно отдохнуть. Кроме того, ее очень заботят отношения Наташи к гувернантке. Вы говорите, что следовало бы удалить эту француженку, но как это сделать, когда поведение ее совершенно безупречно, и антипатия, которую питает к ней ученица, собственно говоря, ни на чем не основана. В сущности, она происходит из очень-хорошего источника. Наташа была глубоко привязана к англичанке, под ведением которой находилась вместе с братьями в течение пяти лет, и страдает от этой перемены. Бедная француженка делала все, что могла, чтобы привязать к себе свою ученицу, но тщетно. Та постоянно плачет и стремится душой к своей англичанке. Неудивительно, что самолюбие воспитательницы несколько оскорблено и что она, наконец, потеряла Терпение и в свою очередь стала жаловаться и плакать. Впрочем, дело идет теперь на лад. Что касается Анны, то скажу Вам, что сестра ни минуты бы не задумалась взять ее из института совсем, если б не сознание, что домашнее учение удовлетворить ее не может. Нужно Вам сказать, что Анна-девочка необыкновенных способностей и с страшным стремлением учиться. Она три года была в превосходной женевской женской гимназии и была там всегда самой блестящей ученицей, Когда сестра переехала снова в Россию, то оказалось, что девочка стала страдать от сознания неоконченноети своего учения, а между тем в деревне невозможно было удовлетворить ее потребностям. Вот почему именно ее отдали в институт, тогда как Вера, учившаяся с ней вместе в Женеве, осталась дома вследствие слабого здоровья и совершенного отсутствия любви к учению. Вы совершенно правы, милый друг мой, говоря, что не следует принуждать девочек к учению, но нельзя, мне кажется, и мешать им, если они хотят и любят учиться. Сестра моя смотрит на женское образование совершенно так же, как Вы. Поэтому вторую дочку, Веру (олицетворенную кротость, мягкость и женственность), она учила как раз насколько это необходимо, а Анну поместила в хороший институт, где она сразу сделалась первой ученицей, и теперь ее даже без экзамена перевели в класс с наградой. К тому же, Анна хочет сама пройти полный институтский курс. Она очень самолюбива, и положение самой блестящей ученицы института льстит ей. Теперь все затруднения относительно ее возвращения в институт (из которого сестра взяла ее по случаю свирепствовавшей там скарлатины) устранены письмом от директрисы, которое пришло на днях. Отвезет же Анну в Петербург Анатолий.

Собственно говоря, теперь все устроилось так, что сестра могла бы без особенного затруднения уехать, но она сама в себе вследствие крайнего нервного расстройства не находит силы решиться на разлуку с домом, с мужем и детьми. Чем это кончится, не знаю. Очень может быть, что если все пойдет благополучно, то она и дома мало-помалу оправится. Ей нужно рассеяние, и вот с этой целью мы и выдумали спектакль. К сожалению, я не могу сказать, чтоб в последние дни она совсем стала оправляться. Дня четыре все шло хорошо, но вот уже две ночи, как она вовсе не спит, опять очень слаба и тревожна. План отъезда все-таки неокончательно покинут, и я надеюсь, что в августе он состоится.

Что касается денежной помощи, которую Вы так бесконечно деликатно и сочувственно предлагаете, то у меня не найдется слов, чтоб благодарить Вас за это, мой добрый друг. Но дела в том, что финансовых затруднений никаких не представляется. Лев Вас[ильевич] человек небогатый, но и далеко не бедный. Дела их идут теперь великолепно. В прошлом году они имели с Вербовки очень хороший доход, и деньги на поездку у них есть. Спасибо, бесконечное спасибо Вам, друг мой, за безграничную доброту Вашу и за все, что Вы хотели бы сделать для блага милой сестры моей.

Дай бог, чтобы она поскорее оправилась. Жизнь и благополучие ее так нужны!

Потрудитесь передать от меня низкий поклон Юлье Карловне, Пахульскому тоже прошу Вас поклониться от меня, а Милочке передать поцелуй.

Безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

96. Мекк - Чайковскому

Браилов,

22 июля 1879 г.

Милый дорогой мой друг! Я очень рада, что Александра Ильинишна чувствует себя лучше, но нахожу так же, как и Вы, что ей отдых все-таки необходим, и остаюсь при своих желаниях и просьбе к Вам устроить ее поездку по тому образцу, как я Вам писала раньше. Я надеюсь на днях получить ответ от Вас по этому предмету...

У нас все холодно, и все дожди, очень неприветливое лето.

Я думаю, что теперь Вы уже окончили инструментовку второй картины третьего действия в “Иоанне д'Арк”? Я вздохну свободнее, когда узнаю, что это уже сделано, а то я прихожу в беспокойство, когда знаю, что Вам трудно.

Сегодня мне снилось, что Вы написали трио с участием флейты, и партия флейты была до того хороша, что мне и до сих пор слышатся ее звуки, в особенности при окончании трио, которое делает флейта и которое имеет характер какой-то мечты, сновидения. Эти звуки льются, отделяясь понемногу, превращаются в шепот и, наконец, замирают совсем; боже мой, как это было хорошо! А приснилось мне это под влиянием того, что вчера вечером мы играли отрывки из trio Beethoven'a H. Andante из трио Рубинштейна, знаете, посвященное графине Апраксиной. Andante в нем прелестное; я восхищалась играя. Как красиво переплетаются голоса, сколько тоски в какой-нибудь единичной нотке... Вообще меня очень пробирало этою музыкою и под этим впечатлением мне приснился Ваш trio с флейтою. А флейта очень поэтичный инструмент, и вообще духовые инструменты у Вас в руках очаровывают слушателя...

С нетерпением я жду Вашего приезда, бесценный друг мой. Извините заранее, если Вы найдете сад неблагоустроенным, т. е., главное, без цветов, но у меня и по этому предмету междуцарствие. Того немца я прогнала, а наняла теперь француза M. Dubois, но этот еще при месте и поступит только с 1 сентября, то мне некому и поручить устроить Вам сад в Симаках. Но я ужасно люблю этот хуторок, мне кажется, что в нем и так хорошо, а люблю я его потому, что там жила моя Саша, там встречала меня всегда Манюша, то мне дорого это место, очень мне жаль было отдавать его в аренду, да больше придумать ничего нельзя.

Вообще я с стесненным сердцем и с большою жалостью отдаю свое хозяйство в чужие руки. Вы знаете, милый друг, как хорошо все устроено на фольварках, какие постройки отличные. Я боюсь, что все это изведут, но я не надеюсь больше найти человека, который сумел бы повести хозяйство с хорошим результатом. Арендаторы лезут, как мухи к меду.

Я беру со всех залог в размере годовой арендной платы. Цена аренды от шести до семи рублей за пахотную и луговую десятину.

До свидания, милый, дорогой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

97. Чайковский - Мекк

Каменка,

24 июля.

1879 г. июля 24-26. Каменка.

Получил дорогое письмо Ваше, милый друг мой. Вы жалуетесь на погоду. У нас она также очень неприятна: холодно, ветрено и пыльно. Дождей нет, а между тем каменские поля в них очень нуждаются. На прошлой неделе кругом нас постоянно ходили тучи, но обходили Каменку. Я боюсь за свекловицу, которая стала было поправляться, и теперь очень необходим дождь для ее поддержки. Брат Анатолий часто ходит на охоту, но весьма неудачно, я же совершенно охладел к этому роду удовольствий. Охотиться я стал три года тому назад здесь, в Каменке, и сначала мне нравилось хождение с ружьем, выжидание дичи, разные волнения, испытываемые при стрелянии. Но стрелок я оказался ужасно плохой, да к тому же я никогда не мог привыкнуть равнодушно проливать кровь хотя бы и уток. В прошлом году я стал уже менее часто ходить на охоту, а теперь она наводит на меня невыносимую тоску. Собственно говоря, я жалею об этом. Охота-очень полезное для здоровья препровождение времени.

Нет, друг мой, я еще не окончил бесконечной второй картины третьего действия и просижу над ней, вероятно, еще с неделю, а может быть, и того более. Может быть даже, что и в Симаках я буду ее оканчивать. Кстати о Симаках. Я не могу еще до сих пор определить точного времени приезда к Вам. Дело в том, что мне не хотелось бы уехать отсюда, пока Анатолий в Каменке. Теперь устроилось так, что отпуск его немного продлился и что он повезет Анну в институт. Я выеду и буду ехать до Фастова вместе с ними, а случится это во всяком случае не позже 10 августа. Не правда ли, друг мой, что Вы не будете сердиться за то, что я появлюсь не к назначенному сроку? О саде в Симаках, ради бога, не беспокойтесь. Хотя я очень люблю цветы, но старый тенистый сад имеет всегда бесконечную прелесть, даже если он слегка и запущен. Вообще пребывание в Симаках мне очень, очень улыбается.

25 июля.

Получено грустное известие о нашем отце. Он был очень серьезно болен. Теперь ему лучще. Но в такие года можно ли рассчитывать на прочное улучшение. 20 июля ему минуло восемьдесят четыре года! Сестра загорелась теперь желанием съездить к нему. Очень может быть, что она сама отвезет Анну в институт, да и мне хотелось бы взглянуть на него. Быть может, я съезжу в Петербург в сентябре. Бедный старичок очень скучает о детях; с отъезда Анатоля при нем никого из нас нет. До свиданья, мой милый и дорогой друг!

Ваш П. Чайковский.

98. Мекк - Чайковскому

Браилов,

29 июля 1879 г.

Воскресенье, 8 часов утра.

Простите меня еще раз, милый, дорогой друг мой, за мои неуместные проекты и желания по поводу поездки Александры Ильинишны в Крым, но Вы знаете, что побуждением к этому было самое искреннее, горячее участие и симпатия к ней, следовательно, и извините меня.

Очень мне жаль, милый друг мой, что Вы приедете еще не скоро, но претензии я за это, конечно, иметь не буду, а по этому случаю только вот что спрошу Вас: не страдает ли Ваш бюджет от моей неисправности и не надо ли сейчас прислать то, для чего я ждала Вашего приезда сюда. так как он отсрочивается? Напишите, пожалуйста, дорогой друг мой. без всякой церемонии....

Предполагаю я ехать в начале сентября. Проект маршрута следующий: Краков, Мюнхен, Париж, Биариц или Аркашон, Марсель, Тулон, Riviera ponenta для проезда, затем Генуя, Рим и Неаполь, оттуда обратно в Россию к рождеству....

До свидания, милый, бесценный друг, жду Вас с нетерпением. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. фон-Мекк.

99. Чайковский - Мекк

Каменка,

30 июля.

1879 г. июля 30-31. Каменка.

Милый, дорогой друг!

Несчастье продолжает преследовать мою бедную сестру и всех нас. Едва она стала несколько спокойнее, веселее и бодрее, как вдруг третьего дня заболел маленький Юрий и так серьезно, что мы все жестоко перетревожились. У него сделался сильнейший жар и диссентерия. Бедный мальчик в несколько часов осунулся, изменился и ослабел. Доктор вот уже третий день почти не выходит из его комнаты. Можете себе представить, в каком страшном беспокойстве находится сестра и как это снова расстроило ее. Вчера ему было однако же лучше, и к вечеру жар ослабел значительно. Его можно считать уже вне опасности, но пройдет, вероятно, много времени, пока он со всем оправится. Митя тоже нездоров и лежит в постели, хотя ничего серьезного нет. В начале письма я сказал, что нас преследует в это лето несчастие. Беру это слово назад. Нельзя, конечно, назвать серьезными несчастиями эти постоянные заболевания детей, да и самое нервное расстройство сестры не грозит, слава богу, никаким трагическим исходом, но нельзя все-таки удержаться, чтобы не роптать немножко на судьбу, которая вот уже несколько месяцев преследует семейство сестры маленькими невзгодами. Едва кончится одна, как тотчас наступает другая, и бедная сестра никак не может провести хоть несколько дней совершенно покойных, а между тем только один покой ей и нужен. По, случаю болезни Юрия мы забыли и думать про наш спектакль, который, по всей вероятности, и не состоится. Что касается проектированных поездок сестры, то вот как это все разрешилось. Ей захотелось во что бы то ни стало повидаться с отцом, который, как я писал Вам, был недавно очень болен. Кроме того она решилась отдать Наташу в институт, так как ребенок этот имеет странное свойство не уживаться ни с какими гувернантками, а учиться нужно. Вследствие этих двух причин сестра решилась ехать в Петербург около 10 августа. Многое можно сказать против этой поездки, но желание ее повидаться с отцом и самой отвезти дочерей в институт так сильно, что невозможно удержать ее. Самое путешествие ее, впрочем, будет покойно. Благодаря старой дружбе с И. Г. фон-Дервизом она во всех своих поездках в Петербург пользуется всегда его собственным вагоном от Каменки до самой Москвы, и на этот раз вагон этот опять ей уже обещан. Брат Анатолий будет сопровождать ее. Выезжают они 10 августа. Вместе с ними выеду и я в Фастово, а оттуда к Вам, в Ваши страны. О дне выезда я буду в свое время телеграфировать.

Я чувствую себя в последнее время нехорошо; стал опять очень нервничать и испытывать совершенно непостижимое постоянное утомление всего организма, доходящее до того, что иногда я не в состоянии сделать ни единого движения и сообразить какой бы то ни было мысли. Все это делает для меня мое одинокое отдохновение в Симаках, вблизи Вас, среди симпатичной местности не только желательным, но необходимым-Поэтому я не иначе, как с величайшим наслаждением помышляю о предстоящей поездке к Вам в гости. Буду я в Симаках, вероятно, одиннадцатого числа вечером.

31 июля.

У меня новая забота. Чтоб объяснить, в чем дело, скажу прежде, что брат Анатолий уже давно живет не в ладу с своим непосредственным начальником. У них отношения вроде тех, которые образовались между Наташей и ее француженкой. т. е. взаимное нерасположение, чтоб не сказать, антипатия. Прокурор этот, некто г. Сабуров, не упускает ни единого случая, чтобы сделать Анатолию маленькую неприятность. Перед отъездом брата Сабуров ему сказал, что если особенной надобности не будет, то он может захватить своим отпуском несколько дней из августа. Так как Анатолию он ничего не дал знать, то тот и распорядился своим временем, т. е. взялся играть в спектакле, который состоится 2 августа, и отвезти сестру, которая выедет десятого. Но четыре дня тому назад пришла депеша от Сабурова, требующая Анатолия немедленно на службу. Он тотчас же ответил, что по семейным обстоятельствам не может явиться ранее 15 августа и просит разрешения продлить отпуск. Вчера пришел ответ: его ходатайство не уважено, и требуют, чтобы он 1 августа был в Петербурге. Это похоже на насмешку. Нельзя же в один день из Каменки перелететь в Петербург! Бедный брат ужасно огорчен этим. Он решился выехать отсюда 3 августа и попадет в Петербург шестого. Пет никакого сомнения, что ему угрожает неприятность. Вообще ему бы очень хотелось переменить службу и отделаться от Сабурова, а это не так легко. Меня все это тем более беспокоит, что я совершенно бессилен помочь ему найти себе другой род службы. Хочу обратиться к одному бывшему товарищу по училищу, сделавшемуся важной особой, и просить его протекции. Ох, уж эта казенная служба!

Вследствие перенесения дня отъезда брата с десятого на третье и я выеду отсюда в Симаки раньше, т. е. пятого и ни в каком случае не позже шестого, о чем в свое время извещу Вас телеграммой. Насчет моего бюджета прошу Вас, милый друг мой, не беспокоиться. Я устроился так, что без всякого затруднения дождусь до своего поселения в Симаках.

Я мог бы выехать третьего, в один день с братом, но мне не хочется уехать, пока не окончу вполне всего третьего действия, а это не может случиться ранее пятого числа. В Симаках я надеюсь сделать все четвертое и последнее действие, которое впрочем недлинно, и я надеюсь, что недели три будут вполне достаточны для этой работы.

Юрию гораздо лучше, т. е. жара у него почти уже нет, и силы возвращаются, но отправления все-таки в высшей степени неправильны, и пройдет еще немало времени, пока он совсем оправится.

Спектакль наш состоится 2 августа. Сейчас была репетиция, и я очень устал от усердного суфлированья. Какой превосходный план путешествия Вы придумали, друг мой! Как я рад, что Вы едете за границу! Как я понимаю в Вас потребность уезжать, неспособность долгого сидения на одном месте и всегдашнее стремление dahin, wo die Citronen bluhn! Я тоже всей душой стремлюсь туда и не теряю надежды побывать и нынешнею зимой в этой милой чужбине.

Как можете Вы, милый друг, извиняться за Ваши заботы об успокоении сестры? Это дало только мне случай в тысячный раз видеть проявление Вашей бесконечной доброты.

До свиданья, милый друг мой!

Ваш П. Ч.

100. Мекк - Чайковскому

Браилов,

7 августа 1879 г.

Вторник. 8 часов утра.

Здравствуйте, мой милый, дорогой гость, поздравляю Вас с приездом, с новосельем, желаю очень, чтобы Симаки Вам понравились, чтобы Вы их полюбили так же, как и я. Вчера мы были там, чтобы устроить, что возможно для Вашего пребывания, и я смотрела с особенным чувством смешанной радости с горем. В воспоминаниях этого места есть и то и другое: в настоящем его есть радость при мысли, что Вы будете там обитать, в будущем предстоит опять печаль лишиться его, потерять возможность видеть, хотя до сих пор именно на Симаки нет еще арендатора. Вчера я подписала три контракта с арендаторами, так что теперь розданы четыре фольварка, затем остаются Тартаки и Симаки; на первые есть претендент, а на вторые еще нет. Я бы хотела все это кончить до моего отъезда за границу....

Последние два вечера была прелестная погода, и в Симаках было очень мило. Пахульский Вам укажет, Петр Ильич, все миниатюрное жилище Ваше, а также и передаст ключи от садовой калитки, которая ведет к купальне. Последняя также очень маленькая, но там хорошо плавать в самой реке, она широка в том месте, и на берегах никого нет. Вообще прошу Вас усердно, бесценный друг мой, если только что-нибудь Вам понадобится или захочется, прикажите только кому-нибудь из Вашей свиты, и все будет исполнено. При Вас будет состоять Ваш обыкновенный штат. Я надеюсь, что Вы будете ездить, как обыкновенно, гулять и пить чай во всех лесах. Их так много, что мы никак не можем друг другу мешать, а к тому мы можем сговариваться, в какое место кто из нас поедет, но так как я знаю, как Вы церемонитесь, то я буду каждый день сообщать Вам. куда мы намерены ехать на следующий день.

До свидания, мой милый, дорогой, жму Вам обе руки. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. В Вашем письменном столе Вы найдете принадлежности для писанья.

101. Чайковский - Мекк

Симаки,

8 августа 1879 г.

1879 г. августа, 8-9. Сиамаки.

9 часов вечера.

Только что уехал Пахульский. Я просил его передать Вам, милый друг мой, мою благодарность, но кроме того я ощущаю потребность тотчас по приезде написать Вам несколько слов, чтобы сказать, что я счастлив, что я в восторге, что нельзя придумать ничего лучшего той обстановки, в которой я нахожусь здесь! Я уже успел вместе с Пахульским взглянуть на сад, который далеко превзошел все, что я представлял себе. Что касается дома, то это такое прелестное, такое чудное убежище. Если б Вы знали, как я нуждаюсь в эту минуту во всех тех благах, которые доставит мне жизнь у Вас, в этом несравненном уголке! Я очень, очень устал и серьезно нуждаюсь в отдохновении, именно, в таком, как здесь. Боже мой, до чего хороша эта тишина, этот чистый воздух, проникающий до. меня через открытую дверь балкона, этот уютный, милый домик!

Я просил Пахульского передать Вам, друг мой, что мне очень не хотелось бы отрывать Ваших слуг от их обычного дела. Я думаю, что Алексей мог бы исправлять все те обязанности, которые потребны для содержания моего жилища в порядке. Мне очень приятно было увидеть знакомые лица Марселя Карловича и Леонтия, но я несколько стеснялся бы, если бы первый из них часто посещал меня. Я знаю, что он очень и очень нужен у Вас.

Благодарю Вас, друг мой, за книги, за ноты, за инструменты, за все, одним словом, что украшает мое бесподобное жилище.

Я намерен здесь инструментовать последнее действие моей оперы и завтра же примусь за работу. Я хочу здесь сбыть с плеч своих эту несколько утомившую меня ношу; здесь я поставлю точку к большому и сложному труду, на который возлагаю большие надежды. Здесь вздохну свободно и испытаю ни с чем не сравнимое наслаждение сознания оконченности трудного дела.

Я ничего не передал Вам о последних днях моей каменской жизни. Наш маленький праздник прошел благополучно. Сестра в этот день была очень больна, и с ней было несколько обмороков, но к вечеру она почувствовала облегчение, и спектакль наш состоялся. Я был суфлером и очень волновался за брата Анатолия, который не знал своей роли. На другой день он уехал в очень мрачном состоянии духа вследствие неприятностей, ожидаемых им в Петербурге. Его служебное положение очень заботит меня. Чтобы ободрить его, я дал ему слово осенью побывать в Петербурге, где кстати мне очень хочется повидаться с отцом. Очень может быть, что прямо отсюда я поеду в Петербург.

9 августа.

8 часов утра.

Провел чудесную ночь. Как жаль, что погода такая грустная! Я все-таки пойду сейчас походить по саду.

Я хочу Вас просить, милый друг, не утруждать своих глаз частым писанием мне. Несмотря на близкое расстояние, разделяющее нас, я бы желал, чтобы Вы писали мне не более одного раза в неделю. Если Вы позволите, я буду писать Вам два раза, по средам и субботам, а Вас попрошу писать мне только в воскресенье. Я знаю, как Вы заняты теперь делами, знаю, как велика Ваша переписка, и вместе как неблагоприятно отзывается на Вас писание писем,-поэтому-то я бы и хотел, чтобы моя близость к Вам не была бы для Вас поводом к усложнению Ваших писаний. Что касается меня, то я буду писать Вам здесь в форме дневника и отсылать его два раза в неделю.

Мне решительно нечего просить у Вас; мне не остается решительно ничего желать,-напротив, я нахожу, что Вы слишком меня балуете, что всего слишком много! Безгранично благодарен Вам, милый, чудный, добрый друг, за все это.

Никакими словами нельзя передать то наслаждение, которое я испытываю среди этой тишины, и как благотворно на меня действует вся обстановка моего очаровательного уединения!

Когда погода установится; я с удовольствием побываю во всех тех местах, где бывал прежде с чаем. Теперь придется ограничиться садом и ближайшими окрестностями дома. Но этого для меня покамест вполне достаточно. Я совершенно очарован садом. Попробую перед обедом сходить купаться.

До свиданья, милый друг мой!

Благодарю Вас бесконечно за все очарования, которыми я здесь буду пользоваться.

Ваш П. Чайковский.

102. Чайковский - Мекк

Симаки.

9 августа.

7 часов вечера.

1879 г. августа 9-11. Сиамаки.

Сижу на балконе, наслаждаюсь чудным вечером, мысленно обращаюсь к виновнице моего благополучия и благодарю ее.

Опишу этот первый день с некоторою подробностью. Спал превосходно. После кофе тотчас же сел заниматься и не заметил, как время прошло до обеда. Совершив эту необходимую церемонию с величайшим удовольствием, опять сел заниматься и проработал до четырех часов. Так как погода начала разгуливаться, то я решился совершить большую пешую прогулку. Сошел вниз, потом через огороды поднялся до маленькой березовой рощицы, перешел канаву, очутился в поле и по разным дорожкам и межам шел до тех пор, пока не очутился в лесу. Не могу с точностью определить, какой это лес; знаю только, что, стоя на опушке, я имел перед собой вдали Мариенгай и верхнюю часть монастырской церкви, а несколько правее- крышу завода, казарму и аллею, ведущую в Симаки. Не встретил ни души, что составляет для меня всегда главную прелесть прогулок, и, употребив на это путешествие ровно два с четвертью часа скорой ходьбы, возвратился в свой несравненный уголочек. Написал четыре письма, потом перенес столик на балкон и, упиваясь чудным чистым деревенским воздухом (чего я лишен совершенно в Каменке), пишу Вам эти строки. Нельзя передать словами, до чего я хорошо, легко, бодро себя чувствую. Спасибо Вам, друг мой. До завтраго!

10 [августа]

7 часов вечера.

Только что вернулся из леса. Не знаю, как этот лес называется. Ефим на мой вопрос не дал точного ответа: и Симацкий и в то же время Новоселицкий. Вы иногда бываете там с чаем на опушке, близ березовой рощицы; это очень недалеко отсюда, и нужно ехать туда тем самым яром, от которого начинается аллея, ведущая в Симаки. Прогулка чудесная и тем более доставившая мне удовольствие, что нашлось очень много грибов, а я великий охотник по части искания грибов. Теперь пишу Вам, сидя под балконом у столика, и радуюсь, смотря на молодой месяц, предвещающий ряд лунных ночей. Перед обедом купался и выплывал из купальни в реку. Купанье превосходно. Видел лодку и намерен завтра прокатиться на ней. Занятия мои идут очень успешно. Если так пойдет дальше, то через две недели я могу рассчитывать окончить всю работу. Не могу удержаться, чтоб не сказать и сегодня, что я испытываю ощущения полнейшего блаженства, что жизнь моя здесь похожа на чудесное сновидение, что это воплощение самых заветных, идеальных мечтаний моих. Только в одиночестве и на лоне симпатичной природы можно испытать минуты действительного счастья. Даже искусство не может дать тех моментов экстатического восторга, которые дает природа.

11 августа.

8 часов вечера.

Пахульский сказал мне, что в следующее свое посещение он привезет мне Милочку. Я очень люблю Милочку; подолгу люблю я засматриваться на ее очаровательное личико на карточках; я знаю, что она чудесный, милый, симпатичный ребенок; детей я очень люблю и, следовательно, на подобное предложение следует отвечать: “Да, я очень рад” и т. д. Так я и сделал с Пахульским, ибо я не мог сказать ему того, что скажу Вам. Простите меня, милый друг, посмейтесь над моим маньячеством, но я Милочку к себе не приглашаю и вот отчего. Мои отношения к Вам, таковы, как они теперь, составляют для меня величайшее счастье и необходимое условие для моего благополучия. Я бы не хотел, чтоб они хоть на одну йоту изменились. Между тем, я привык относиться к Вам как к моему доброму, но невидимому гению. Вся неоцененная прелесть и поэзия моей дружбы к Вам в том и состоит, что Вы так близки, так бесконечно дороги мне, а между тем мы с Вами незнакомы в обыденном смысле слова. И незнаком ость эта должна распространиться на ближайших к Вам лиц. Я хочу любить Милочку так, как любил ее до сих пор. Если б она ко мне явилась, le charme serait rompu [очарование было бы нарушено.]. Все лица Вашего семейства мне близки и дороги, Милочка в особенности, но пусть, ради бога, все останется так, как было! И что бы я ответил Милочке, которая бы стала спрашивать меня: почему я не бываю у мамa? Пришлось бы начать знакомство с лжи, конечно, очень невинной, но все-таки л ж и. Это мне было бы тяжело. Простите, милый, чудный, родной мой друг, за откровенность.

Я ездил сегодня в тот же лес, где был вчера. Продолжаю ощущать несказанно отрадные ощущения в этом милом уголке. Работа идет превосходно. Еще несколько дней я хотел бы остаться совсем один и поэтому еще не приглашаю Пахульского, которого очень люблю и очень рад буду повидать, когда достаточно упьюсь наслаждением одиночества.

Будьте здоровы, друг мой!

Ваш П. Чайковский.

Если у Вас есть сонаты Бетховена, то будьте так добры, пришлите их!!!

103. Мекк - Чайковскому

Браилов,

12 августа 1879 г.

Воскресенье. 8 часов утра.

Какое счастье, вставая каждое утро, чувствовать, что Вы находитесь так близко от меня, мой милый, бесценный друг, представлять себе Вас в так знакомом и так дорогом мне жилище, думать, что, быть может, в эту минуту Вы любуетесь тем же видом с балкончика на деревню, который и я так люблю, быть может, гуляете в той широкой тенистой аллее, которою я всегда восхищаюсь; чувствовать, что Вы находитесь у меня, que je Vous possede [что я владею Вами], как говорят французы,-все это есть наслаждение, которым я пользуюсь в настоящее время и за которое я Вам безгранично благодарна, мой несравненный, добрый друг.

Как вы находите купанье, Петр Ильич, не надо ли сделать больше купальню? Пробовали ли Вы прокатиться на лодочке? Если Вы войдете во вкус этого удовольствия, то прокатитесь от Вашей пристани до Тартаков, т. е. до лесу, где Вы и мы обыкновенно чай пьем, это премилая прогулка. А какая прелестная погода: вокруг меня все пищат о жаре, а мне только что не холодно.

Посылаю Вам, друг мой, посмотреть разные фотографии: из них одни интересны, как маскарад, другие (портрет Сашонка), как образец того, как.дети быстро меняются, третьи (фотография Сони), как не полетам взрослый вид. Можно ли поверить, что ей 10 сентября исполнится двенадцать лет? По фотографии, это двадцатилетняя барышня. Наконец, Юлии портрет интересен, как замечательная акварельная работа; обратите внимание, Петр Ильич, какая нежность кисти, как тщательно выработана отделка платья. Это московская работа, и только Сонин портрет парижской работы Pouranchet. Заметьте также и акварельную работу на маскарадных фотографиях; в особенности, кружева у Макса восхитительно сделаны....

Мне очень хочется, дорогой мой друг, чтобы в какой-нибудь день Вы прокатились сюда в Браилов. Я бы хотела Вам показать много новых картин, которых Вы еще не видели, и вообще мне бы очень хотелось связать наше пребывание в Браилове, а то теперь оно как будто оторвано,-то если бы на это соизволили, милый друг, то это устроить очень легко, так как мы уезжаем обыкновенно из дому часа на четыре. Я накупила в Одессе много хорошеньких вещей из мебели, мне бы хотелось, чтобы Вы видели все, все, что у меня есть. Напишите словцо, возможно ли это.

Ваша приятельница Милочка мечтает о том, чтобы поехать к Вам в гости. Я ей сказала, что отпущу ее тогда, когда она вырастет, и она довольна этим ожиданием. На другой день Вашего приезда в Симаки она объявила мне: “Sais-tu, j'ai revee de Петр Ильич; je l'ai tiraillee partout” [“Знаешь, я видела во сне Петра Ильича; я его тормошила”]. A. приснилось ей это потому, что она накануне была с нами в Сиамаках, очень усердно помогала приготовлять для Вас комнаты, очень много говорила об Вас и под этим впечатлением увидела и во сне.

В одном из моих писем я спрашивала Вас, друг мой, сколько лет Наташе, но не получила ответа. Скажите мне теперь. Когда Александра Ильинишна повезет ее в Петербург?

Не надо ли Вам чего-нибудь, дорогой Петр Ильич? Пожалуйста приказывайте как бы у себя дома. Я боюсь, что сегодня Вам опоздал хлеб к кофею. Я узнала об этом поздно.

Как нравится Алексею в Симаках? Продолжает ли он еще свои занятия или забастовал? Разрешите ему, друг мой, ездить в Браилов в гости к его знакомым. Я хотя лично с ним не знакома, но чувствую к нему симпатию.

До свидания, дорогой мой. Всем сердцем Вас любящая

H. ф.-Мекк.

104. Мекк - Чайковскому

1879 г. августа 12. Браилов.

Только что я послала Вам свое письмо, как получила Ваше, мой бесценный Петр Ильич. Насчет Милочки Вы отчасти получите мой ответ в том письме. Совершенно так же, как и Вы, я чувствую наши отношения, так же, как и Вы, не хочу ничего в них изменить. Я внутренне посмеялась над наивностью Пахульского, который думал, что Милочка в самом деле пойдет к Вам, потому что она все к нему приставала, чтобы с ним поехать. Ему же я сказала, что нельзя, чтобы Ми-дочка беспокоила Вас и мешала заниматься. Вы совершенно угадываете, что ее интересует мое незнакомство с Вами и возбуждает вопросы. Так, она на днях спрашивала меня: “Est il vrai que tu ne connais pas du tout Петр Ильич?” [“Правда ли, что ты совсем не знаешь Петра Ильича?”] (Не знаю, кто и при каком случае ей сказал, что я с Вами совсем не знакома.) Я отвечала ей: “Au contraire, je le connais tres bien et surtout je l'aime beaucoup” [“Наоборот, я его хорошо знаю и, главное, я очень его люблю”.]. Этим ответом она вполне удовлетворилась. Итак, милый друг мой, это вопрос! в котором наши чувства и взгляды совершенно одинаковы.

Сонаты, какие есть, посылаю. Лес, о котором Вы пишете, друг мой, я хорошо знаю, и он мне очень нравится, а в особенности его очень любит Юля. Это есть Симакский лес, но там же скоро начинается и Новоселицкий, поэтому Ефим и затруднялся определить.

Меня ужасно радует, что работа Ваша идет успешно. Извините, друг мой, что сонаты в таком плачевном виде, это мой Сашок их теребит, хотя они у меня и в двух экземплярах. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

105. Чайковский - Мекк

[Симаки]

12 августа 1879 г.

Получил сейчас от Ивана Васильева письмо Ваше со вложением, книги и портреты. За все это бесконечно благодарен Вам. Позвольте мне, милый друг, отвечать Вам на письмо сегодня вечером. Письма наши разошлись. В то время, как я читал Ваше, Вы, вероятно, читали мое. Портреты тоже я бы хотел оставить себе на один день.

До свиданья, милый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

Благодарю Вас за часы, за все!

106. Чайковский - Мекк

Симаки,

12 августа [1879 г.]

8 часов вечера.

Буду отвечать на Ваши вопросы.

1) Купальней, как и всем остальным, я не только доволен. но совершенно восхищен. Она так кокетлива и мила! Размеры ее более чем достаточны. Я умею хорошо плавать, и простора з реке много, а для одевания ничего большего и лучшего нельзя придумать.

2) На лодке в первый раз я катался сейчас, а именно, ездил в Тартаки. Гребцами были Ефим и Алексей. Было очень приятно, но еще приятнее было в лесу. Что за прелесть этот лес! Я исходил его вдоль и поперек. Пил чай, привезенный в лодке, на обычном месте. Назад я предпочел идти пешком. Против самого дома я остановился, дождался лодки и был перевезен на наш берег.

3) Я с величайшим удовольствием побываю в Браилове. В один из дней, когда Вы предпримете поездку в лес, потрудитесь, милый друг, предупредить меня, и я приеду. Я предпочел бы, чтобы это случилось не на предстоящей неделе, а на следующей, и вот почему. Работа моя подвигается так необычайно быстро, что все главное, т. е. партитуру, я надеюсь окончить к концу недели. Тогда мне останутся разные второстепенные работы, которые нисколько не будут уже тяготить и утомлять меня, и я стану работать уже не так усидчиво. Мне приятно будет побывать в Браилове уже с совершенно облегченным сердцем.

4) Простите, что в свое время не ответил Вам на вопрос о Наташе. Ей минуло на днях одиннадцать лет. Сестра должна была выехать сегодня. Она берет в Петербург, кроме Анны и Наташи, двух сыновей, Митю и Володю, которых очень желает видеть дедушка.

5) Алексей в последнее время немножко ленится. Это произошло оттого, что каменский школьный учитель, с которым он занимался, уехал в отпуск, и таким образом для него устроились каникулы. Французский он покамест отложил в сторону. Впрочем, нужно отдать ему ту справедливость, что он никогда не сидит сложа руки и если ничего не пишет, то читает. До чтения он страстный охотник. Какой симпатичный человек Ефим! Он очень мне нравится. Леон тоже весьма предупредителен и услужлив. Кормят меня здесь превосходно. Вчера и сегодня у меня были грибы. Вообще, милый, добрый друг, как могу я желать еще чего-либо. Всего слишком много! Если бы Вы знали, как мне мил этот домик, этот чудный сад, эта дорожка к реке, эти калиточки, вход в которые в моем исключительном распоряжении! Я совсем не говорю фразу, когда сравниваю мою теперешнюю жизнь с сновидением. Целую жизнь я всегда мечтал именно о таком образе жизни и о такой обстановке.

С величайшим интересом я рассматривал присланные Вами портреты. Премного благодарю Вас за них, милый друг мой! Меня поразило, до чего возмужал и изменился Саша! Знаете ли, что его лицо, хотя менее красивое, было мне всегда более симпатично, нежели лицо Коли? Отчего это? Вообще в чем заключается симпатичная внешность? Акварельные работы превосходны. В следующем Вашем письме, будьте так добры, напишите мне, друг мой, кто из Ваших сыновей имеет способности к музыке? Порядочно-ли играют мои коллеги Коля и Саша? Мне очень понравилось, что последний растеребил немножко сонаты Бетховена. Коли теребит, значит, играет и притом часто. Еще попрошу Вас сказать мне, решен ли день Вашего отъезда за границу, и когда именно Вы думаете отправиться. На всякий случай прибавлю, что не жду скорого ответа. Пожалуйста, милый друг, берегите голову и глаза свои и пишите как можно меньше. Как ни счастлив я, получая и читая Ваши строки, но не устану повторять Вам, что быть виновником Вашего утомления было бы мне крайне тяжело.

Меня немножко беспокоит, что я до сих пор не получаю писем от Анатоля. Иногда мне бывает немножко совестно быть так счастливым и так наслаждаться, когда столь милый мне человек, быть может, томится и тоскует!

Я все хочу набрать такое количество грибов и таких хороших, чтобы можно было послать их Вам, но до сих пор не удается. Сегодня их было крайне мало. Завтра хочу попробовать поискать во Владимирском лесу, где в прошлом году их было много.

До свиданья, милый друг. Буду продолжать вести свой дневник. Следующее письмо пошлю Вам в четверг утром.

Ваш П. Чайковский.

107. Чайковский - Мекк

1879 г. августа 13-15. Сиамаки.

Симаки,

13 августа.

7 часов вечера.

День грустный. Сегодня я получил известие о смерти того больного старичка, который приехал погостить к Кондратьеву с тем, чтобы там окончить дни свои. Известие это произвело на меня довольно сильное впечатление. Покойник-мой очень старый знакомый. Это был один из тех людей, которые никогда не могут примириться с мыслью о смерти. Он никогда даже не произносил этого слова. Замечательно, что даже во время болезни он, невидимому, совсем не допускал и мысли о возможности смертного исхода. В последние дни он, несмотря на отчаянную слабость, хотел ехать в Москву, велел уложить свои вещи и именно в день смерти собирался выехать. За два часа до смерти он умирающим голосом сказал Кондратьеву: “Сегодня в два часа, бог даст, я выеду”. Очень замечательно также то, что покойник родился, учился и шестьдесят лет безвыездно жил в Москве. В первый раз в жизни он выехал так далеко и уже не вернется в Москву! А он ее беспредельно любил.

Погода сегодня хмурая в pendant к моим грустным ощущениям. Но я все-таки совершил большую пешую прогулку, видел невдалеке работающие паровые плуги и вернулся устрашенный огромной тучей, которая однако ж почти ничем не разразилась. От брата Анатолия получил очень утешительные известия. Оказалось, что его прикомандировали к комиссии, производящей следствие над политическими преступниками, и только поэтому потребовали скорого возвращения. В этом назначении есть кое-что лестное для его служебной амбиции. Прокурор судебной палаты сказал ему, что признает его из всех товарищей прокурора наиболее подходящим к важности дела. Одним словом, из письма его видно, что он хотя и грустит о деревне, но доволен обстоятельствами, касающимися его официального положения.

Работал менее обыкновенного.

14 [августа]

8 часов вечера.

Только что возвратился. Извините, ради бога, Надежда Филаретовна, что, нехорошо рассчитав время, я попал как раз. навстречу Вам и вызвал по этому случаю, вероятно, новые расспросы Милочки, а для Вас новые затруднения разъяснять ей, почему таинственный обитатель Симаков не бывает в Вашем доме, хотя и пользуется Вашим гостеприимством. Оказалось, что я выехал не в четыре часа, а несколько ранее . Прогулка была очень, приятная. Был я и на скале, но, к моему величайшему огорчению, грибов ужасно мало, и они плохи. Соединенными усилиями моими, Алексея, Ефима и Леона едва набралось с треть корзинки, которую посылать Вам совестно-Когда усталый я пришел к чайному столику, то нашел на нем, к величайшему удовольствию, письма и газету. Как мне отблагодарить Вас, дорогой друг, за это милое внимание! Одно из писем от племянницы Тани. Она пишет, что вагон Дервиза уже пришел в Каменку и что на другой день сестра должна была уехать. Таня описывает радость, которую сестра причинила Мите и Володе, когда объявила им, что берет их с собой. Володя совершенно обезумел от радости и очень долго плакал от избытка счастья. Теперь они должны быть уже в Москве, а завтра утром будут в Петербурге. Меня мало беспокоит это путешествие сестры; при тех удобствах, которыми снабжен вагон Дервиза,. путешествие не утомит ее.

Как прелестна Милочка!

Работал так усердно, что почти кончил первую половину действия.

15 августа.

Был в лесу, еще мне незнакомом и до того прекрасном, что я почти готов отдать ему первенство перед всеми. Это дубовый, лес, принадлежащий, должно быть, Симацкой экономии. По крайней мере, ехать нужно через Симаки. Приходится он как раз против Тартаков. Мне известно, что в этом году Вы в нем ни разу не были. А жаль! Для прогулки нельзя ничего лучше выдумать. К сожалению, гроза помешала остаться там, сколько бы хотелось. Относительно грибов весьма неудачно.

В ту минуту, как я Вам пишу, минула ровно неделя моему пребыванию в Симаках. Дни пролетели совершенно незаметно. Какое неизмеримое благо для меня это отдохновение!

А дождь продолжает лить. Это жаль для бураков. Если не ошибаюсь, им теперь нужно тепло и бездождие. На вид Ваши свекловичные плантации очень недурны и во всяком случае лучше каменских. Я слышал, что явился охотник для аренды Симаков. Дай бог, чтобы все уладилось согласно Вашим желаниям!

Надежда Филаретовна, потрудитесь передать Владиславу Альбертовичу, что я очень буду рад, если завтра, в четверг, он побывает у меня вечером. Если ему это удобно, то лучше всего было бы приехать между семью и восьмью часами. Если же по случаю приезда брата ему сегодня неудобно, то пусть изберет какой угодно день.

Будьте здоровы, милый и добрый друг!

Ваш П. Чайковский.

108. Мекк - Чайковскому

1879 г. августа. 16 Браилов.

Четверг.

Вы извиняетесь, дорогой друг мой, за то, что мы встретились, а я в восторге от этой встречи. Не могу передать, до чего мне стало мило, хорошо на сердце, когда я поняла, что мы встретили Вас, когда я, так сказать, почувствовала действительность Вашего присутствия в Браилове. Я не хочу никаких личных сношений между нами, но молча, пассивно находиться близко Вас, быть с Вами под одною крышею, как в театре во Флоренции, встретить Вас на одной дороге, как третьего дня, почувствовать Вас не как миф, а как живого человека, которого я так люблю и от которого получаю так много хорошего, это доставляет мне необыкновенное наслаждение; я считаю необыкновенным счастьем такие случаи. При встрече с Вами я не сразу это поняла, потому что мы часто встречаем экипажи, часто я получаю и отдаю поклоны, не зная кому, так и тут я не смотрела ни на кучера, ни на лошадей, сбоку увидела чей-то поклон (Вашего Алеши, как я узнала позже), ответила на него и, только когда перенесла глаза на едущего позади Леонтия, я поняла, кого мы встретили, и мне сделалось так радостно, так хорошо, что слезы у меня подступили к глазам, и я сама спросила Милочку, знает ли она, кого мы встретили, но она, так же как и я, не знала этого, и, действительно, у нас пошел большой разговор об Вас, но не думайте, милый друг мой, чтобы меня когда-нибудь стесняли ее расспросы и желания. Когда она меня спрашивает, почему мы не ездим к Вам и Вы к нам, я ей говорю, что потому, что Вы заняты, что Вы сочиняете прекрасную музыку, что Вас беспокоить нельзя, и она этим вполне убеждается и тогда расспрашивает, что Вы сочиняете теперь. При нашей встрече она вспоминала, как она встретила Вас на улице во Флоренции, и прибавила: “mais lui, il ne nous a pas vu” [“но он, он нас не видел”]. Сообщила мне, что ее няня-немка все спрашивает, отчего мы теперь не ездим в Сиамаки, “et moi, говорит, je m'enfuis pour ne pas lui dire pourquoi” [“но я, говорит, я убегаю, чтобы не сказать ей: отчего”]; она очень умеет хранить секреты. Когде мы вернулись, то она взяла Пахульского (с которым она в очень хороших отношениях), отвела в сторону и, обхвативши за шею, на ухо сообщила ему, что мы Вас встретили. хотя в комнате была одна я.

Сегодня я пишу Вам экстренно, Петр Ильич, для того, чтобы сказать Вам, что именно сегодня в восемь часов вечера приезжает Генрих Пахульский, и Влад[ислав] Альберт[ович] в отчаянии, как он акцентирует, что не может поехать к Вам, и просит покорнейше указать ему другой день, в который он может приехать, потому что, говорит, он не смеет сам выбирать. Его глаз сегодня хуже....

В воскресенье надеюсь писать Вам и тогда дам ответы на Ваши вопросы.

До свидания, бесценный друг.

Ваша Н. ф.-Мекк.

109. Чайковский - Мекк

[Симаки]

16 августа 1879 г.

Милый друг! Так как Пахульский, вероятно, охотно проведет первые вечера после приезда брата с ним вместе, то я не буду его беспокоить до воскресенья. В этот же день, если здоровье ему дозволит, я буду ожидать его вечером между семью и восьмью часами. Будьте здоровы!

Ваш П. Чайковский.

110. Чайковский - Мекк

1879 г. августа 16-17. Симаки.

16 августа.

Четверг.

Как ни многочисленны книги, которыми Вы меня снабдили, милый друг мой, но вследствие пагубной привычки не читать, а поглощать их, мой запас уже истощается. Впрочем, я должен сказать, что из “Русского вестника” мне незнакома была только июльская книжка; “Русский архив” я тоже уже читал в Каменке; книгу о Бисмарке я прочел уже давно, так что нового для меня были только остальные журналы и в том числе “Дело”, в котором я сверх ожидания нашел очень много хорошего. Я бы попросил Вас, если это возможно, дать мне полное собрание Толстого (Льва) и Достоевского. Если случайно имеется какой-нибудь роман Диккенса в русском или французском переводе, то весьма бы желал получить таковой. Вы, вероятно, спросите: когда я успеваю читать? Читаю я исключительно вечером и иногда зачитываюсь довольно долго. Это дурно для глаз, но что же делать? Днем я читаю только во время моих repas [еды]. Это я ужасно люблю, хотя где-то читал, что будто это нездорово.

В лес я сегодня не ездил, но зато ходил пешком в любимый лесок Юльи Карловны. Это очень порядочная прогулка. Сейчас виделся с Марселем. Этот любезный чудак спрашивает меня, не нужно ли мне чего-нибудь, не недоволен ли я чем-нибудь. Решительно не могу себе представить, чего еще может мне здесь недоставать!

Знаете ли Вы, друг мой, что у нас здесь живет целое стадо кроликов? Я очень люблю этого милейшего зверька. На крыше у меня поселилось целое семейство кошки с многочисленными котятами. Им я тоже весьма рад; во-первых, кошки сами по себе милы, во-вторых, это противоядие против моего, злейшего врага: мышей и крыс. Признаться, я в первое время побаивался, что меня станут навещать эти ненавистные гости; во-первых, время такое, когда они с полей возвращаются, во-вторых, дом старый. Но, к моему величайшему счастью, я ни разу не видел и не слышал ни малейшего намека на их присутствие. Ну, как не любить мой очаровательный уголок! Бесчисленное количество качеств и ни одного недостатка.

18[17] [августа].

Пятница.

Вчера Марсель передал мне от имени ксендза благодарность за мое ходатайство перед Вами по поводу костела. Кроме того, тот же ксендз обращается к Вам через меня с новою просьбой. Марсель, передавая мне ее, все спрашивал: “не обидно ли мне” это беспокойство и “не обидно ли Вам”, что он просит. Я сказал, что “обидного” тут ничего нет, что просить всегда можно, но, разумеется, не всякая просьба удобоисполнима. В настоящем случае дело состоит в том, что имеется около костела какой-то дом, в котором режут, кажется, скот; и вот этот-то дом ксендз желал бы получить для костельной прислуги. Марсель бесчисленное число раз извинялся за то, что “беспокоит” меня этой просьбой, но ксендз очень его упрашивал передать мне ее. Итак, милый друг, позвольте опять ходатайствовать перед Вами об удовлетворении желания ксендза, если к тому представляется возможность. Не знаю, вполне ли точно передал я Вам, в чем дело. Кроме того, ксендз мне же поручает передать Вам его бесконечную благодарность за все, что Вы для костела сделали. Вот-никогда не думал, что мне придется хлопотать о постройке католического храма!

Ездил в Новоселипкий лес. Я узнал от Марселя, что Вы любите грибы, и это удесятерило мою грибную страсть. Леон уверил меня, что в Новоселицком лесу их много, и вот мы отправились. Но оказалось, что на этот раз мы были несчастнее, чем когда-либо, и нашли всего один гриб. Вчера я решился послать Вам то ничтожное количество, которое имелось. Очень совестно, что так мало.

Чем больше моя работа подвигается к концу, тем нетерпеливее я делаюсь и тем непреодолимее хочется, наконец, совсем отдохнуть. Но, увы! все-таки еще осталось порядочно. Я принужден сам сделать фортепианное переложение четвертого действия - это всего скучнее! Кроме того, я навалил себе на плечи еще новую, хотя небольшую и наполовину уже сделанную работу. Дело в том, что я вдруг недавно вспомнил, что все части нашей сюиты в двухдольном ритме. Это привело меня в смущение, и я нашел необходимым вместо одной из пяти частей (наименее удачной) написать новую в ритме менуэта . Третьего дня вечером этот менуэт я написал, и теперь, когда совсем покончу с оперой, придется оркестровать и арранжировать ее. Нельзя откладывать, так как сюита уже печатается. Юргенсону я об этом уже написал.

111. Мекк - Чайковскому

Браилов,

18 августа 1879 г.

Суббота.

Пишу Вам сегодня, дорогой друг мой, для того, чтобы сказать, что мы едем в Симакскую Дубину, а кстати при этом сказать кое-что по поводу Ваших писем.

Вы говорите, что находите лицо Сашонка симпатичнее, чем Колино,- то у него и натура симпатичнее, хотя я скажу, что для жизни Коля пригоднее, полезнее, но Сашок всем больше нравится, потому что это мечтатель, отвлеченный от жизни....

Вы спрашиваете, друг мой, о их музыкальных способностях, то, к сожалению, ни один не подает больших надежд. У Сашонка большая охота к музыке, но нет совсем слуха и механической способности, а играет часто и усердно, но вообще вкус в музыке очень не развит. У Коли великолепный слух, но нет охоты к музыке, т. е. он любит ее слушать. но не любит учиться, хотя и продолжает свои уроки на скрипке, но очень небрежно.

Благодарю Вас, друг мой, за сообщение мне возраста Наташи. Меня это интересовало вследствие особенной мысли,-угадайте какой? Если не угадаете, то я все-таки Вам скажу, но мне бы хотелось, чтобы Вы угадали.

Вчера мы ездили на лодке при лунном свете, и я почти все время думала о Вас, я была уверена, что Вы также наслаждались этим очаровательным вечером, но мне хотелось угадать-где и как.

Меня очень радует, что Вы успокоились за Анатолия Ильича. Должно быть, и сегодня Вам есть письмо от него то, которое написано на тонкой бумаге. Дай бог, чтобы были хорошие вести.

Тысячу раз благодарю Вас, мой дорогой, за грибы, которые я уничтожала с величайшим наслаждением. Я их очень люблю есть, а собирать. не умею, потому что близорука. Вчера приехал Генрих Пахульский. Трудно, конечно, что-нибудь основательного сказать о нем но внешности; он молодой человек вполне приличный, хороший пианист, но вообще мне больше нравится мой воспитанник Владислав. Завтра он явится к Вам, Петр Ильич, согласно Вашему приказанию.

Меня зовут завтракать, поэтому оставляю письмо, до завтра, если ничто не помешает.

Ваша Н. ф.-Мекк.

112. Чайковский - Мекк

1879 г. августа 18-19. Сиамаки.

Суббота, 18.

Мне кажемся, что я отгадал Вашу мысль о Наташе, милый друг мой. Вы хотели знать, не подходит ли по годам сия будущая девица в подруги жизни для хорошо известного Вам юноши? Так или нет? О, если б что-нибудь подобное действительно случилось! Как бы это хорошо было!

Сейчас пришел пешком из ближайшего леса. Грибов собралось порядочно, и завтра утром я посылаю Вам целую корзину.

Письмо, о котором Вы предположили, что оно от Анатолия, не от него, а от Кондратьева.

Я, как и Вы, друг мой, бесконечно наслаждаюсь чудными ночами и долго, долго сижу на балконе или хожу около дома. Я вчера именно думал о том, что Вы катались на лодке. Сегодня и я покатаюсь.

Я могу сказать без всякого преувеличения, что я по чутью, по выражению лиц именно так себе и представлял характеры Ваших правоведов, как Вы их описываете. Хотя личность Коли очень интересна и тоже в своем роде симпатична, но Саша решительно становится моим любимцем, и после прелестного портрета, который Вы мне нарисовали, я почувствовал к нему особенную нежность!

Воскресенье.

Сегодня ходил пешком в Тартаки, туда и назад; переезжал в лодке только на противоположный берег. Как мне стыдно перед этим моим прежним любимцем зато, что я изменил ему. Нет! остаюсь верен Тартакам.Удивительно хорошо было сегодня!

Провел очень приятно время с Пахульским. По поводу его музыки попрошу Вас, друг мой, настаивать, чтоб он занялся игрой на фортепиано. Это имеет для него огромное значение.

До свидания! Безгранично любящий и благодарный

П. Чайковский.

113. Мекк - Чайковскому

Браилов,

19 августа 1879 г.

Воскресенье, 8 часов утра.

....Вчера по возвращении с прогулки я посадила Ген[риха] Пахульского играть нам Вашу баркароллу. Что это за прелесть, сколько поэзии, какая нежность мечты-очаровательно!.. Потом он играл этюд Листа, очень блестящий, но я не люблю Листа; он не музы кант, а пианист. Играл из Kreislerian'ы Шумана два номера, ну, это, в особенности пятый номер, уж и сказать нельзя,-можно только слушать и слушать... Как идет Ваша работа, дорогой друг мой?

Вчера я с особенным чувством смотрела на Симакский домик и сердцем проникала в него,-была с Вами, бесценный друг мой.

Сегодня мои мальчики уехали на охоту, и я думаю, что утром мы никуда не поедем, а быть может, вечером на скалу.

День моего отъезда еще не назначен, Я хотела бы уехать около 5 сентября, но может случиться, что дела меня задержат до половины сентября....

До свидания, мой милый сердечный друг. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

114. Мекк - Чайковскому

1879 г. августа 19. Браилов.

Воскресенье.

1/2 10-го утра.

Только что я окончила свое письмо к Вам, как получила Вашу посылку, превосходные грибы, за которые тысячу раз благодарю Вас. мой дорогой, милый Петр Ильич. Это удивительно, как Вы умеете находить белые грибы. Мои барышни во всех лесах ходят собирать их, ищут очень усердно и втроем изредка едва найдут один гриб и уж тогда бывают в восторге.

Ваш Алеша какой набожный, это хорошо. Мои младшие девочки и мальчики также каждое воскресенье бывают у обедни в монастыре, и сейчас Милочка прибежала за деньгами в кошелек класть. У нас предполагается также постройка русской церкви. Я, сколько могу, стараюсь помочь атому делу, мне хочется, чтобы православная церковь не уступала католической....

Отчего Ваш Алеша не приезжает в Браилов в гости к своим знакомым, ведь он до четырех часов у Вас свободен, Петр Ильич?

Еще раз благодарю Вас, дорогой мой, за Ваше милое внимание.

Ваша Н. ф.-Мекк.

115. Чайковский - Мекк

1879 г. августа 21-23. Сиамаки.

21 августа.

Сегодняшняя поездка в лес у пасеки ознаменовалась тем, что, отправившись один бродить по лесу, я заблудился. К несчастию, со мной не было pince nez, так что когда я вышел в поле, то не мог осмотреться и решить, по какому направлению идти. Очень долго кричал с невероятным напряжением до тех пор, пока Ефим не услышал и не направился в мою сторону.

Весь день посвятил сюите, т. е. тому маленькому номеру, который должен посредством трехдольного ритма спасти все сочинение от ритмического однообразия. Сюита теперь много выиграла! Что касается оперы, то мне осталось еще немало работы, но все трудное уже свалено с плеч, и я начинаю уже предвкушать предстоящее счастье окончания этой египетской работы.

Что за дни стоят чудные!

22 августа.

Испытал сегодня довольно раздражившее меня недоумение. Нужно Вам сказать, что фортепианное переложение первых двух актов оперы взял на себя некто г. Мессер в Москве. Так как он с величайшей охотой и старательностью работал и так как музыкант он по репутации хороший, то я и был совершенно покоен. Между тем он прислал мне на просмотр первое действие, которое я и получил в день выезда из Каменки, но до сих пор не имел времени рассмотреть. Сегодня утром стал рассматривать, и, к удивлению моему, оказалось, что переложение до такой степени слабо, бездарно, неумело, что мне придется переделывать почти каждый такт. Это очень досадно! Правда, что. этого рода работа очень нелегка и требует не только знания и понимания, но даже и таланта. Но всего этого я мог ожидать, судя по компетентным отзывам, от г. Мессера. Между тем оказывается, что ему сильно недостает всех вышеупомянутых качеств. Надеюсь, что переложение третьего акта, которое я поручил Котеку, будет удачнее, хотя он сильно затрудняется и беспрестанно требует письменных разъяснений, но я не сомневаюсь, что работа будет по меньшей мере порядочная. Что касается четвертого действия, то я его сделал сам. Вчера вечером я занимался сверх программы и так удачно, что новую часть сюиты в один день положил на оркестр и переложил на фортепиано, а сегодня все это уже стремится в почтовом вагоне в Москву.

Утром погода хмурилась, но под вечер сделалось ясно, и я пошел пешком в ближайший лес. Был довольно неприятный ветер, но в лесу было чудно. Проходил два часа.

Получил известие о том, что сестра благополучно доехала до Петербурга. Зато из Каменки неприятное известие: Юрий опять заболел дизентерией. Бедная Таня провела несколько бессонных ночей и пролила много слез. Но есть уже значительное улучшение. Модест ужасно хандрит и ждет меня. Отсюда я поеду прямо к нему, потом в Петербург, где столь же нетерпеливо ожидает меня Анатолий. В Москве меня тоже ждет Юргенсон для переговоров о печатании оперы и для целой массы ожидающих меня корректур. А мне, признаться сказать, так еще не хочется думать об отъезде из милого, несравненного убежища моего.

23 августа.

Ездил в лес около зверинца. Ефим надеялся, что там много грибов будет, но ошибся. Я сегодня с утра чувствую себя не совсем здоровым и поэтому меньше обыкновенного наслаждался прогулкой. Зато было необыкновенно весело и забавно слушать во время чая разговор, происходивший между Ефимом, Леоном и Алешей. Последний прослыл у них либералом, атеистом и даже, кажется, социалистом. Разговор начался с того, что я похвалил здание костела, мимо которого мы проезжали. По этому поводу Леон сообщил мне, что здесь большой приход, что сюда приезжают за несколько сот верст и что в кладбищенской капелле имеется чудотворный статуй. Меня это заинтересовало, и Леон вместе с Ефимом сообщили мне подробности о невероятных чудесах, производимых этой статуей: как одна дама приводила к ней на излечение собаку, как эта дама разлетелась в куски за кощунство, как у статуи росли волоса и т. д. Последнее обстоятельство возбудило в либерале Алексее целый поток сарказмов, насмешек и эпиграмм, жертвами которых были Леон и Ефим. Последний был необыкновенно комичен в серьезности; с которой он поддерживал действительность чудес статуи, и в упреках, которыми осыпал Алешу за невеpие. Это было необыкновенно забавно!

Кстати об Алексее. Вы спрашивали меня, милый друг, нравится ли ему здесь. Не только нравится, но он в совершенном восторге. Лицо его здесь озаряется вечной улыбкой удовольствия и счастия. Да и может ли быть иначе? Ведь куда неказиста и непоэтична обстановка каменская! Мы живем там в самой неприглядной местности, рядом с целой массой жидовских хат, без сада (сад есть, но он в другом месте и очень противный), в дурном воздухе. Симаки рай в сравнении с Каменкой. Можете себе представить, милый друг, до чего должны быть дороги для меня каменские жители, если я добровольно провожу там большую часть года!

Мне очень приятно было проехать сегодня мимо Вашего дома. Вы, вероятно, были дома. На возвратном пути, проезжая чере.з мост, я видел кого-то из Ваших в лодке.

Каждый вечер между десятью и одиннадцатью часами я катаюсь в лодке с Алешей. Кажется, я делаю успехи в этом отношении и .начинаю входить во вкус.

Будьте здоровы, дорогой друг!

Ваш П. Чайковский.

Тысячу благодарностей за книги.

116. Мекк - Чайковскому

Браилов,

21 августа 1879 г.

1879 г. августа 21-23. Браилов.

1/2 11-го утра.

Как Вы проницательны, мой милый друг, насчет Наташи. Вы совершенно угадали, и я скажу Вам теперь, почему я пришла к этой мысли, ло прежде того оговорюсь вот в чем. Если Вы помните, что я Вам как-то говорила, что я заклятый враг браков, то Вы, быть может, подумаете, что я изменила свой взгляд на этот предмет, или Вы найдете нелогичным с моей стороны, при моих убеждениях насчет браков, заботиться об них для моих детей,-то я скажу Вам, милый друг, что я ни на йоту не изменила своего отношения к бракам и что именно вследствие моего взгляда на них я и забочусь по этому предмету для моих детей. Я своих убеждений не навязываю никому. Перед своими старшими детьми я хотя и выражала свой взгляд на брак.. но так как детей воспитывает гораздо больше общество, чем родители, то и мои три дочери вышли замуж, и сын женился. Наученная теперь этим опытом, я вижу, что один в поле не воин и что я одна против всего общества бессильна даже на то, чтобы уберечь своих детей от зла и горя, поэтому перед младшими детьми я ужей не развиваю своих теорий насчет брака, итак как убеждена, что они не избегнут этого зла, то мне хочется, по крайней мере, оградить их от большего несчастья своею опытностью, отсутствием пустого рутинного увлечения,-одним словом, разумным выбором. Вот почему я, милый друг, так рано начинаю заботиться об этом предмете, и почему мне пришла в голову мысль и вследствие ее и желание соединить наших детей-Вашу Наташу и моего Колю!!?..Я убеждена, что у такой достойной женщины, примерной семьянинки, как Александра Ильинишна, и дочери будут таковы же, как она. Мой Коля также сын прекрасного отца. Теперь, если бы я хотела соблюдать приличия (к которым вообще чувствую антипатию), то я сказала бы, что... конечно, я не знаю... понравится ли мой Коля Наташе... Но я именно для них и хотела бы отвратить эту пошлую принадлежность браков: понравиться, влюбиться; мне бы хотелось, чтобы они оценили друг в друге нравственные достоинства и за них полюбились бы. Я вообще больше всего на свете презираю всякую внешность, потому что она есть ложь и тьма, а я поклонница света, истины, правды, естественности, действительности, сути, потому что я реалистка, и всякое поклонение виду, внешности не только мне не свойственно, но противно, но зато никто не может так горячо, так страстно поклоняться действительным достоинствам, как я. Я не умом поклоняюсь им, а всем сердцем я люблю, обожаю все действительно прекрасное. Быть может, Вам странно слышать такое увлечение от реалистки, Петр Ильич. Вообще с понятием о реализме соединено представление холодности, бессердечия, но это потому, что те, которые себя называют реалистами, сами не понимают, в чем состоит их идея, отправляют ее в помойные ямы и роются там во имя реализма. Да это гадость, профанация самой чистой идеи. Так же, как унижают и профанируют нынешние социалисты высокое учение действительного социализма, так же поступают и так называемые реалисты: Писемские, Зола и т. п. циники. Я же хотя и не пропагандирую, но и в душе и всею своею жизнью и деятельностью-страстная, экзальтированная pеалистка и социалистка, хотя в то же время не терплю социалистов и реалистов и нигилистов, не жалею нисколько о тех, которых теперь вешают: это уличные мазурики, а не люди идеи. Я не могу простить им того, что они пятнают, грязнят такую прекрасную, благородную идею, как та, на.которой должно быть построено все социальное учение. Вот был единственный благородный социалист, это Чернышевский; как я его люблю, и как мне его жаль!

Но виновата, милый друг мой, я с Вами ужасно увлекаюсь и, вероятно, очень надоедаю Вам этим. Возвращаюсь к нашим детям.

При этом вопросе есть одна статья, которая меня смущает: это моя нелюдимость,-на тот случай, если бы я дожила до этого. Вы мне говорите иногда о Вашей мизантропии и думаете, что я ее не понимаю. а если я скажу Вам о моей, то боюсь, что Вы ей не поверите. Знаете ли, милый друг мой, что я не знакома и не видала никогда ни мать моего зятя Левиса, ни мать моего зятя Иолшина, ни мать моей belle fille [невестки (жены сына)] M-me Попову? Мне было нелегко отделаться от этого, ни одна из них не была в состоянии понять или, вернее сказать, снисходить моей дикости, и все они, конечно, за это несколько враждебно относятся ко мне, но что делать, это не первое, не единственное и, главное, не очень большое горе моей жизни, но дело в том, что я не знаю, как бы отнеслись к этому Александра Ильинишна, Лев Васильевич и все их семейство. Вы также, быть может, не поверите, Петр Ильич, что я не была на свадьбе ни моей дочери Лиды, ни сына Володи, потому что на той и другой были родные зятя моего и невестки,-а между тем, это факт . Я не считаю это никакою помехою для счастья соединяющихся. Теперь, быть может. Вы скажете, почему же я намечаю для этого Колю, а не Сашонка, который Вам больше нравится,-то это потому, что насколько сильно я желаю счастья моему Коле, настолько же сильно и Наташе, а я думаю, что с Колею его можно иметь больше, чем с Сашонком; этот при всем своем милом, симпатичном характере есть слишком отвлеченная натура, слишком мечтатель для того, чтобы доставить действительное счастье, а Коля при всей своей практичности обладает очень теплым, любящим сердцем. К тому же, Сашок, быть может, совсем убережется от женитьбы, а Коля уже никак, так же, как и Соня непременно вылетит замуж, и в настоящее время это есть мои две заботы: приготовить невесту Коле и жениха Соне. Это все немножко рано, но я именно боюсь нечаянных выборов, основанных на влюблении.

23 августа.

Сейчас получила Ваше письмо, дорогой друг мой. Вчера, когда Вы проезжали по мосту, на лодке ехали я, Сашок и Милочка, и мое сердце так и вспрыгнуло, когда Сашок сказал своим мерным, ровным голосом:

“Вот и Петр Ильич едет по мосту”.-“Где?”-переспросила я и повернулась к мосту, но, по своей близорукости, могла видеть только, что едет экипаж с людьми. Милочка также встрепенулась и полезла через плечи брата, чтобы увидеть Вас.

По поводу описываемого Вами разговора, милый друг мой, я попрошу вот о чем Вашего Алешу. Я уверена, что он имеет большой авторитет между моими браиловскими людьми, то пусть он употребит его на то, чтобы в их понятиях поднять достоинство православной церкви, а то они совсем окатоличились, и мне это очень неприятно. Статуя, о которой они Вам рассказывали, стоит и поныне и действительно творила чудеса до тех пор, пока в один прекрасный день правительство запретило ей делать чудеса и отращивать волосы,-тогда все это прекратилось.

Милый друг мой, если Вы еще остаетесь при согласии посетить Браилов, тоне сделаем ли мы этого завтра или послезавтра? Если погода будет хорошая, то в таком случае мы поедем в Ваш лес, который Юля любит, а Вы приедете к нам, и я попрошу Вас назначить мне, в какое время дня это для Вас удобнее сделать. Если Вы приедете в Браилов, то, пожалуйста, посмотрите все новые картины и разные новые вещи в обстановке комнат, в особенности обратите внимание на две картины в моей первой комнате. Для этого я попрошу Вас сесть на диван, на тот конец, который ближе к входной двери, и посмотреть оттуда в особенности на верхнюю из двух картин - голубую; Вы увидите, что этч восхитительно. Эту картину я купила в Interiaken'e, и у меня есть еще картины этого же художника Sprino. Заметьте также в моем кабинете новый письменный столик с фарфоровыми фигурами и миниатюрный портрет Милочки. Вообще, посмотрите все мои комнаты и все, что в них есть нового.

А в воскресенье мы собираемся сделать предварительное празднование Сашонкиных именин и повторить маскарад с катаньем на лодках. Для сего приглашаю Вас, милый друг, с Вашего берега, с какого-нибудь места, которое Вам удобнее, посмотреть на нашу маскарадную экскурсию. Я думаю, что это должна быть красивая картина.

Вы как-то хвалили кучера Ефима. Я его также люблю, и он есть исключительно мой кучерв Браилове, но не подумайте, милый друг, чтобы мне составляло лишение не иметь его в настоящее время,- нет, никакого, потому что нынешнее лето я прислала сюда из Москвы своего кучера с двумя парами рысаков, с которым я обыкновенно в Москве езжу. Оба .эти кучера, Ефим и московский лейб-кучер Иван, страстные охотники и руководят Колею и Сашею на охоте.

Но до свидания, мой милый, дорогой. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф-Мекк.

Извините, друг мой, за беспорядочность письма, мне все мешают писать, да и устала.

117. Чайковский - Мекк

Симаки,

24 августа [1879 г.]

Я нисколько не задумывался над кажущимся противоречием между Вашей враждебностью к браку по принципу, с одной стороны, и планами о брачных союзах детей-с другой. Я очень понимаю, что Вы смотрите на брак как на необходимое зло, устранить которое невозможно, и поэтому остается только хлопотать, чтобы выбор был удачный. Мне до бесконечности приятно, мой милый друг, что Ваша мысль остановилась на Наташе. Вы правы, говоря, что такая женщина, как сестра моя, не может иметь безнравственных и дурных детей. Если б Ваша мысль когда-нибудь осуществилась, то нужно ли говорить, что я был бы глубоко осчастливлен этим родственным сближением с Вами. Что Коля будет превосходный человек, то в этом нет сомнения. Его нравственная личность уже обрисовалась, и можно с уверенностью сказать, что его жена будет счастливая женщина. Но, к сожалению, милый друг, я не могу взять на себя теперь уже рекомендовать Наташу для человека, который в качестве Вашего сына мне очень близок и дорог. Дело в том, что Наташа (которую .позвольте мне называть Тасей, как все ее всегда зовут), во-первых, до такой степени ребенок, что нельзя предвидеть, что из нее выйдет. Что она не будет дурным человеком, в этом я не сомневаюсь, во-первых, потому, что она дочь своих родителей, во-вторых, потому, что у нее сердце необычайно любящее. Ее привязанности имеют какой-то странный, исключительный характер. Она не любит, а обожает, зато очень немногие пользуются ее расположением, и антипатии ее так же сильны, как и ее страстные привязанности. Но, во всяком случае, я не могу скрыть от Вас, что c'est un enfant bien difficile a manier [это трудный ребенок], что ни с кем так не трудно было ладить, как с ней, что сестре много слез она стоила, что все гувернантки, имевшие с ней дело (не исключая и той англичанки, которую она любит какой-то исключительно сильной привязанностью) всегда жаловались на ее взбалмошный, неровный характер, на ее неподатливость к просьбам и приказаниям, на непослушание и т. д. Вместе с тем ее все-таки все любят за удивительно доброе сердце и особый ей свойственный юмор. Как бы то ни было, но, зная все затруднения, которые встречала сестра в воспитании этой девочки, я не могу взять на себя предсказание, что она сумеет осчастливить своего мужа. Мне кажет с я, что с годами, когда сгладятся все шероховатости этого интересного маленького субъекта, из нее должна выйти чудесная женщина. По крайней мере, таково мое скорее инстинктивное, чем продуманное отношение к ней. Я ужасно люблю эту девочку, так как и самые недостатки ее имеют, как мне кажется, источник скорее симпатичный. Она не терпит никакого пассивного подчинения чужой воле, в ней есть какая-то страсть к свободе, стремление к самостоятельности. Но как поручиться за то, что из всего этого будет? До тех пор, пока с годами характер ее не определится ясно, мне невозможно поддерживать Ваш проект, несмотря на всю его соблазнительность. Итак, милый друг, будем ждать. А в конце концов, я все-таки еще раз скажу Вам, что буду лелеять эту мечту, а Вас бесконечно благодарю sa это новое проявление Вашей дружбы ко мне! Ваша нелюдимость не может служить препятствием к осуществлению задуманного плана. Можете ли Вы сомневаться, что близкие мои знают и бесконечно любят Вас и что им не нужно личного знакомства для того, чтобы дорожить сближением с Вами!

А покамест сообщу Вам об Тасе довольно грустные известия. Из полученного сегодня письма Анатолия я узнаю, что в тот день сестра отвезла ее в Annenschule (женский пансион, в котором сестра когда-то сама училась), что Тася имела вид глубокого уныния, что отвозила ее туда сестра в два приема. В первый раз, к удивлению брата, сестра с Тасей воротились. Оказалось, что бедная девочка не плакала, но так тряслась, когда ее ввели в школу, что сестра должна была привезти ее домой, и только к вечеру она успокоилась настолько, что можно было отвезти. Меня все это очень беспокоит. Во-первых, я даже прослезился, когда прочел про нервную дрожь, испытанную Тасей. Она страдала ужасно, я это знаю! Она мать свою любит больше всего на свете, и это расставание для нее принимает трагические размеры. Во-вторых, я знаю, что во всяком случае не менее, если не более, страдает от этого сестра! Невольно при этом думается, что, может быть, совершенно напрасно переносятся эти страдания, что, быть может, жертва эта совершенно не нужна! Очень трудно сказать по этому поводу что-нибудь решительное. Но стоят ли премудрости, изучаемые в Annenschule, тех тайных слез, страданий и тоски, которые будут испытываемы с обеих сторон? Кто знает?

Вы не рассердитесь на меня, милый друг, если я позволю себе сказать, что, несмотря на всю убедительность Ваших доказательств в пользу того, что Вы реалистка, я скорее назову Вас идеалисткой, но в лучшем смысле слова. Вы реалистка в том только смысле, что ненавидите всякую фальшь и ложь, всю ту мишуру благородных и умилительных чувств, под которой и в обществе и в искусстве скрывается очень часто всякая мерзость. Но тот, кто, утратив надежду сталкиваться с людьми без неизбежного страдания, так бережно себя от них охраняет, как Вы, кто только в природе и в искусстве умеет находить радости и удовлетворение своих моральных потребностей, кто ни в грош не ставит внешность и ищет одной нравственной красоты,- тот, по-моему, идеалист!

Самый удобный час для посещения Браилова - три часа пополудни. Потрудитесь, милый друг, сказать. мне, когда Вы находите удобнее, чтобы я приехал: сегодня или завтра? Буду ждать ответа.

Ваш П. Чайковский.

Непременно буду на Сашином празднике.

118. Мекк - Чайковскому

Браилов,

24 августа [1879 г.]

Как я рада, милый друг мой, что Вы согласны приехать в Браилов. От трех до семи часов мы не будем дома; Коля и Сашок едут на охоту в Людавский лес и просят нас приехать туда же с обедом, что мы и исполним. Выедем отсюда в три часа и вернемся не ранее семи, и на все это время я Вас усердно приглашаю к нам в Браилов. Здесь будет приготовлен чай, отдано приказание, чтобы ни одна человеческая душа не смела Вас беспокоить во всем доме, и мне будет невыразимо приятно вернуться домой после Вашего посещения его.

Чрезвычайно мне радостно видеть, что Вы сочувствуете моему проекту соединения наших детей. Все, что Вы мне пишете о милой Тасе, меня лично к ней привлекает и располагает. До сих пор я относилась к ней только как к ребенку женщины, которую я глубоко уважаю, теперь же она и сама возбуждает во мне симпатию и интерес. Скажу Вам, друг мой, что я больше всего не люблю и боюсь всяческого ничтожества, всяких отрицательных достоинств; пусть будет хоть дурное, да будет что-нибудь, чем совсем ничего, как это бывает особенно часто у женщин, и чего я ужасно не хотела бы в своей невестке. Шероховатости, если они у нее есть в характере, обточатся с летами и с жизнью, а свое я должно существовать и сохраняться. Ужасно мне жаль, что ее хотят оставить в Петербурге, бедное дитя; я ни за что не в состоянии была бы выдержать на месте Александры Ильинишны. Меня упрекают, что я очень балую своих детей; быть может, - но за что же и мучить их, в жизни и так хорошего мало. Но во всяком случае я не могу видеть слез ни в ком, я всякую слабость, всякую глупость сделаю, лишь бы люди не плакали.

Я скажу так же, как и Вы, дорогой друг мой: будем ждать, а если я не дождусь этого, то буду завещать свой проект Юле, потому что ей вообще после своей смерти я поручаю все свои симпатии, привязанности, желания, думы, намерения, и уверена, что все это будет в хороших руках.

Мою любовь и дружбу к Вам я также передаю ей, а Вам, бесценный друг, завещаю перенести на нее Ваши дорогие для меня отношения. Но об этом я еще напомню Вам в свое время.

До свидания, дорогой друг. Всем сердцем неизменно Ваша

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Забыла было Вам сказать, Петр Ильич, что Ваше желание по поводу просьбы ксендза я исполнила.

У меня это время все зубы болят. Это очень расстраивает нервы.

Насчет Вашего замечания о моем реализме я скажу, что, конечно, реалист есть идеалист, потому что он человек идеи, и я - идеалистка в реальном направлении. Я и идеализм понимаю не так, как принято его понимать. Вообще идеальностью называют какие-то утопические, небесные идеи, недосягаемые для исполнения, невозможные для человека. Я же называю идеализмом преследование всякой идеи. Реалист, социалист есть идеалист; только нигилист не есть идеалист, т.е. нигилист не пропагандист, а нигилист по натуре, потому что именно у него нет идей, и живет он только по инстинктам.

Приехал мой директор фабрики, иду толковать с ним о делах.

Н. М.

119. Чайковский - Мекк

1879 г. августа 25. Сиамаки.

Приеду между тремя и семью часами и заранее радуюсь.

Ваш П. Чайковский.

120. Чайковский - Мекк

1879 г. августа 26. Сиамаки.

Милый друг! Я слышал, что, кажется, Саша собирает коллекции бабочек и насекомых. У нас здесь, в Симаках, есть никогда мной не виданный род ос необыкновенной величины, которые летают вечером. Как только стемнеет, и зажгут свечи, эти страшилища с превеликим гудением начинают тыкаться об стекла, и если дверь или окно отворены, то влетают и в комнату и страшно шумят. Не знаю, кусаются ли они? Вчера их залетело штук пятнадцать в залу, и мы всех их перебили. Одну из них я уморил табачным дымом и посылаю в том предположении, что, может быть, она пригодится Саше.

Потрудитесь, пожалуйста, написать мне, когда и где маскарадная процессия поедет завтра.

Я провел у Вас вчера чудесных два часа . Подробности пришлю в следующем письме.

Ваш П. Чайковский.

Сейчас нашли гнездо этих ос и их уничтожают.

121. Мекк - Чайковскому

Браилов,

26 августа 1879 г.

Прежде всего, друг мой, поздравляю Вас с дорогою именинницею Тасею, желаю ей от души всевозможного счастья на земле, а в настоящее время прежде всего-возвращения из Петербурга прямо-домой, минуя всякие Schule и институты.

Теперь насчет нашего праздника скажу Вам, милый друг, что если дождь не помешает, то ровно в два часа мы будем на реке у Вас в Симаках, где сделаем маленький маневр, на случай если бы Вы еще не находились на берегу; оттуда мы поедем в Тартаки. Очень Вам благодарна, дорогой мой Петр Ильич, что Вы не отказываете мне взглянуть на наши забавы и этим доставляете мне невыразимое удовольствие. Хотелось бы мне очень, чтобы Вы посмотрели и нашу иллюминацию; Коля так с нею хлопочет, и ему было бы очень лестно, если бы Вы ее увидели. Не приедете ли, милый друг, часов в восемь вечера к нам в сад? В это время мы пьем вечерний чай, и я обещаю Вам, что Вы не встретите никого из нас. Если там и будет народ, то это посторонние зрители; я же прикажу у ворот, чтобы нам сейчас доложили, как Вы приедете, и от той минуты в продолжение часа никто из нас не выйдет в сад. Сделайте так, мой милый, хороший.

Пишу Вам сегодня только по делу, следующее письмо будет длиннее. До свидания, бесценный мой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Сашок тысячу раз благодарит Вас, Петр Ильич, за осу, которую Вы ему прислали. Его главным образом восхищает то, что это Вы ее прислали ему.

Он сейчас пришел ко мне в комнату с сеточкой en vrai naturaliste [как настоящий естествоиспытатель] поймать бабочку, которая залетела ко мне в окно.

А с осами будьте осторожны, милый друг, они очень больно кусаются. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Скажите, милый друг мой, что Николай Григорьевич Рубинштейн поедет концертировать по этому ангажементу, который он принял, как Вы мне писали давно, и в каких это месяцах будет? Не откажите написать мне это.

Я вспомнила, Петр Ильич, что наши часы расходятся с Вашими на полчаса, и поэтому посылаю Вам на сегодня мои часы, по которым покорнейше прошу Вас соображать время наших увеселений, так как свои часы Вы, вероятно, не любите переставлять.

Еще раз до свидания, несравненный друг.

122. Чайковский - Мекк

[Сиамаки]

27 августа [1879 г.].

Милый друг! Непременно в два часа ровно буду на реке, Вечером я, вероятно, приеду, но ни в каком случае не хотел-бы, чтобы из-за меня Вы и все Ваши прятались. Если я приеду, то увижу в с е, никого не побеспокоивши.

Merci за память о Тасе!

Завтра напишу Вам.

Ваш П. Чайковский.

123. Чайковский - Мекк

Симаки,

25 августа.

1879 г. августа 25-27. Сиамаки.

8 часов вечера.

Провел у Вас два часа, мой добрый и милый друг! Очень непривычно и вместе очень приятно было мне видеть столь хорошо знакомые комнаты непустыми, как я их знал до сих пор, а жилыми. Как я люблю этот дом и особенно крайние аппартаменты нижнего этажа, т.е. Ваши комнаты и мою! Больше всего я сидел у Вас, и трудно высказать, как мне приятно было чувствовать себя в помещении, которое Вы только что покинули и которое так полно Вами! Новые Ваши картины мне тем более нравятся, что все они изображают или Jungfrau, или местности, как мне кажется, очень близкие к ней! А я ужасно люблю Interlaken, Jungfrau, долину Lauterbrunnen'a, Scheinnige Platte и вообще всю эту сторонку. Лучшая из всех этих картин, разумеется, та, которую и Вы любите больше других, в первой Вашей комнате. Мне приятно также было в гостиной, находящейся рядом с Вашим кабинетом, увидеть вместо висевших там над диваном итальянца с итальянкой, копию с Мурильевской мадонны, одной из картин, которые я наиболее люблю. Новые шкапики, столик-все это прелестно. Как хороши старинные часы с рыцарями, на большом столе в кабинете! А знаете, милый друг, что я очень люблю две из старых Ваших вещей, а именно: 1) вышитого бандита в моей комнате (совершенно не понимаю, почему этот страшный человек мне мил,-ведь, в сущности, нет в мире ничего антихудожественнее, как вышитые человеческие фигуры!) и 2) малороссийскую девушку в маленькой гостиной, рядом с моей комнатой. Эта девушка вовсе не напоминает действительных крестьянских девушек-это, скорей, переодетая русская барышня, но лицо это мне что-то, кого-то напоминает, ну, словом, я не знаю почему, только оно мне удивительно симпатично. Впрочем, то и другое я люблю не как художественные произведения, а как неопределенно симпатичные вещи. Артистическое же наслаждение доставляет “Спящий мальчик” в Вашем кабинете. Нельзя наглядеться на эту прелесть!

Я поиграл на Вашем пианино и на рояле, посидел в каждом уголке Ваших комнат, напился чаю, видел во флигеле помещения моих коллег и Пахульского, был наверху, прошелся по парку и уехал в самом приятном расположении духа. Последнему не мало содействовало еще одно обстоятельство. В альбоме, в гостиной, среди карточек Ваших близких я увидел свою в двух экземплярах. Это меня ужасно тронуло и обрадовало. Спасибо Вам за это, друг мой! Мне именно приятно то, что из лиц, не принадлежащих к Вашему семейству, я там один.

По поводу того, что Вы написали мне сегодня, скажу только одно. Я очень хотел бы жить еще долго, ибо мне нужно еще много лет, чтобы достигнуть кульминационного пункта моего восходящего движения. Но мысль о том, что я могу пережить Вас, мне невыносима. Раз что об этом зашла речь, позвольте, милый друг, высказать одну вещь, которую я уже давно собирался сказать Вам при удобном случае. Если Вам придется пережить меня, то возьмите к себе в дом моего Алексея! Дело в том, что я очень его люблю, но будущность его беспокоит меня. В течение многолетней своей службы у меня он привык к тому, что я, нисколько не ставя его выше того положения, на которое судьба навела его, обращаюсь с ним не только как с слугой, но и как с другом. В случае моей смерти ему было бы очень тяжело попасть в такой дом, где бы принято было с слугами суровое обращение. Слуга он очень хороший, и я не обинуясь могу сказать, что он будет полезен. Но довольно! Давайте-жить, милый, добрый, дорогой друг мой! Умереть всегда успеем.

26 августа.

Как ни неприятно думать уже об отъезде, но, к сожалению, нужно. Есть множество обстоятельств, иные из которых свойства столь неприятного, что и говорить не хочется (дела с известной особой), которые призывают меня в Москву и Петербург. Но прежде того мне, согласно обещания, хоть несколько дней нужно провести у брата Модеста. Поэтому я сегодня уже назначил день отъезда, а именно это будет 1 сентября, в будущую пятницу. Работы мои всея надеюсь вполне окончить дня через два, т. е. к вторнику я буду свободен совсем и намерен провести последние три дня пребывания в Симаках в самом безусловном doice farniente [блаженной праздности]. Вы спрашивали меня о том, поедет ли Н[иколай] Гр[игорьевич] концертировать? Я об нем решительно ничего не знаю, кроме того, что недавно он предпринимал вместе с братом Антоном поездку в Крым и в Константинополь. Теперь он должен быть уже в Москве.

Осы, о которых я писал Вам утром, жили, как оказалось, в доме под водосточной трубой, как раз над окном, около которого стоит рояль. Теперь только я понимаю, почему при полнейшей тишине я всегда слышал какие-то странные звуки над своей головой. От одиннадцати часов до самого обеда этих злющих насекомых выводили посредством обкуривания, и большая часть уже не существует. Говорят, что они очень сильно кусаются. Один из рабочих, принимавших участие в их погублении, так их боится, что было очень забавно смотреть, как он от них бегал и, наконец, совсем ушел.

27 августа.

Вы приехали по Вашему хронометру к Симакам без четверти два, когда я только что сбирался сойти вниз. Картинка была прелестная, но, к сожалению, я забыл попросить у Вас бинокль и поэтому не мог в подробности рассмотреть, кто где сидел, костюмы и лица. Очень это досадно!

Вечером был с чаем на скале и оттуда отправился к Вам на иллюминацию. Я видел отлично и вензель и фейерверк. Мне было удивительно приятно находиться так близко от Вас и от Ваших, слышать голоса и, насколько позволяло зрение, видеть Вас, мой милый друг, и Ваших. Вы два раза прошли очень близко от меня, особенно второй раз, после фейерверка. Я находился все время близ беседки на пруде. Но удовольствие было все время смешано с некоторым страхом. Я боялся, чтоб сторожа не приняли меня за вора; трещотка приводила меня в ужас. Не малый страх я испытал также, когда очень близко от меня пробежала Ваша чудная большая собака. Я боялся, чтоб она тоже не приняла меня за вора. Милочка, кажется, все время пошаливала, ибо на каждом шагу укоризненно произносилось ее имя (т. е. не Mилочка, а Вabу), и голосок ее беспрестанно до меня доносился. Я слышал, как Соня упрекала Юлию Карловну, за то что она поехала на лодке, а ее искали, причем я имел случай заметить, что Соня чудесно выговаривает по-французски. Я так искусно сумел все увидеть, не быв никем замеченный, что даже мой Алексей, все время меня искавший, нашел меня, уже когда я садился, чтоб ехать.

Правда ли, что Коля и Саша сегодня уезжают? Вы будете грустить, милый друг, и я так хорошо чувствую, насколько дом опустеет, когда они уедут, что даже мне грустно. Какие они милые юноши! После фейерверка Коля, проходя мимо каких-то посторонних, спросил: “Ч то, хорошо?” Мне это ужасно понравилось, и я чуть было не закричал ему из своего убежища: “Да, отлично!”. (Впрочем я не знаю наверно, был это Коля или Саша, ибо слышал только голос и видел фигуру, но не лицо.)

До свиданья, друг мой! Будьте здоровы. Благодарю Вас за все сегодняшние удовольствия. Простите, что я, кажется, заставил Вас ждать на реке, но я не виноват.

Ваш П. Чайковский.

124. Мекк - Чайковскому

Браилов,

28 августа 1879 г.

Вторник, 1/2 8-го утра.

Бесконечно благодарю Вас, мой милый, несравненный друг, за все то наслаждение, которое Вы мне доставили Вашим невидимым присутствием на наших увеселениях. Именно ходивши вечером по саду, я думала, что, быть может, где-нибудь я прохожу совсем, близко от Вас, и сердце мое билось так радостно от этой мысли, мне было так хорошо, что я не знаю, как и благодарить Вас за эти минуты счастья. Коля просил меня также очень, очень благодарить Вас за снисходительный отвыв о его труде; он был в восторге, когда узнал, что Вы были в саду. Спрашивавший публику: “хорошо ли?”-был именно он, и это совсем в его характере, а Сашок, тот мало интересуется сам такими меркантильностями и не интересуется знать, как их находят другие. А эта Соня, она такая кокетка, что была бы в отчаянии, если бы узнала, что Вы ее видели закутанною в несколько шалей, а это она научилась от своей наставницы Юлии Францевны так кутаться в платки, как она была в саду. По-французски и по-немецки она говорит отлично, а вот по-русски говорит как иностранка. Вообразите, друг мой, что она не может выговорить твердого л, везде вместо ла она говорит ля, но я надеюсь, что это пройдет.

Простите, милый друг, что я была так неточна и приехала на лодках в Сиамаки раньше, чем назначила, но я так боялась заставить Вас ждать, что всех торопила, и поэтому приехали слишком рано. Благодарю Вас еще раз, мой бесценный друг, но боже мой, как грустно после столького счастья узнать, что Вы уезжаете, что нам надо расстаться. Скажите, дорогой мой, что ненадолго, что скоро мы опять поживем так же близко друг от друга, приезжайте в Arcachon в половине октября или в Неаполь в половине ноября ко мне в гости, и я опять буду счастлива, опять радостно забьется воскресшее сердце. Скажите, что, быть может, и приедете, дайте надежду...

Не могу не сообщить Вам, мой несравненный друг, того глубокого, невыразимого чувства благодарности, которое вызвала во мне одна Ваша фраза, а именно: “Но мысль о том, что я могу пережить Вас, мне невыносима”. Боже мой, как я Вам благодарна за такое выражение, как мила, как невыразимо дорога мне эта фраза. Когда б Вы знали, как я сама люблю Вас. Это не только любовь, это обожание, боготворение, поклонение. Как бы ни было мне тяжело, горько, больно что-нибудь, несколько Ваших добрых слов заставляют меня все забыть, все простить. Я чувствую тогда, что я не совсем одна на свете, что есть сердце, которое чувствует как я, есть человек, который понимает меня, сочувствует мне, так добро, так человечно относится ко мне,-о, боже мой, как я Вам благодарна, и как Вы мне дороги! Я десять раз в день перечитывала эту фразу и невольно прижимала письмо к сердцу от избытка благодарности....

Кстати о Коле. Так как Вы мне указывали, милый друг мой, на недостатки Таси, то я считаю должным сказать Вам и о пороках Коли,но, искренно говоря, я не нахожу много чего указать. Могу сказать об вpеменном недостатке его: он отчасти испорчен, вернее сказать, избалован своею обстановкою, своим положением; он любит распоряжаться, повелевать, хочет быть старше своего возраста, чему немало способствует его внешность. Он так велик ростом, что со всеми окружающими говорит, наклоняя голову; очень хорошо сложен, очень статен, вообще il est ne pour commander [он рожден, чтобы повелевать], и я нахожу его стремление к этому недолжным только теперь, потому что оно несвоевременно, слишком рано. В свое же время j'aime mieux les hommes, qui sont nes pour gouverner, que ceux qui se laissent trop gouverner par les autres [я больше люблю людей, которые рождены, чтобы управлять, чем тех, которые позволяют управлять собою]. Я сама разошлась с обществом потому, что не умею подчиняться тому, чего не уважаю. Больших же пороков мне кажется, что я могу сказать без всякого пристрастия, в нем не проявляется, дай бог только не сглазить.

Теперь немножко о делах, милый друг мой. Если пойдет в ход Ваше дело с известною особою; то, я думаю, оно не будет двигаться так быстро, чтобы дошло до окончательной развязки раньше моего возвращения из-за границы, т. е. раньше рождества, и понадобилась бы та сумма, которая будет финалом Ваших сношений с нею? Напишите мне, пожалуйста, милый друг мой, как Вы рассчитываете это время. Второе, не позволите ли Вы мне послать Вам теперь же по сроку 1 октября, потому что я всегда предпочитаю делать это непосредственно? Извините, дорогой мой, что я беспокою Вас этими вопросами, но я бы не хотела сделать что-нибудь Вам неудобное. До свидания, мой бесценный, несравненный. Горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

125. Чайковский - Мекк

Симаки,

1879 г. августа 27-28. Сиамаки.

27 августа.

Сегодня утром ездил в Жмеринку, чтобы получить от Котека третье действие оперы в партитуре и переложении. Трудно передать словами, какое тяжелое впечатление произвела на меня суета и грязь и т. п. свойства железнодорожной станции, и с каким ни с чем не сравнимым удовольствием я возвращался в Симаки! Приближающийся срок моего отъезда наводит на меня грусть, и я все думаю, как бы оттянуть хоть один денек. Мне кажется, что я не уеду раньше субботы.

Только что окончил исправление клавираусцуга первого действия, сделанного неким г. Мессером так, что пришлось почти каждый такт переделать. Теперь я почти уже могу сказать: кончено. Итого я работал над “Орлеанской девой” с конца ноября (Флоренция) до конца августа (Симаки), следовательно, ровно девять месяцев! Замечательно, что начал и окончил я эту оперу в гостях у моего милого, бесценного друга!

28 августа.

Какую бесконечную радость доставило мне письмо Ваше, друг мой. Как ни крепко я уверен в прочности тех дружеских чувств Ваших, которые составляют все счастье моей жизни, но всякое проявление их в дорогих письмах Ваших наполняет меня новою радостью. Мне только иногда жутко бывает думать, что дружба Ваша гораздо выше меры моих действительных достоинств. В таких случаях приходится утешать себя мыслью, что зато достоинства моей музыки (про которую я во всяком случае могу с уверенностью сказать, что она всегда искренна и всегда прочувствована) до некоторой степени могут возвысить меня до Вас. Говорю это я не для того, чтобы поскромничать. Вы такой чудный, такой исключительный представитель всех хороших качеств человеческого рода! Рядом с Вами я кажусь себе так далеким от того идеала человечности, который я нашел в Вас!

Вот, милый друг, что я скажу Вам насчет Вашего приглашения меня к Вам за границу. С тех пор, как я узнал, что Вы будете в Неаполе, я постоянно грезил и мечтал об том, чтобы попасть туда в одно время с Вами. Судите же, до какой степени я обрадован тем, что Вы предупреждаете меня и зовете меня приехать в Неаполь, когда я только что собирался высказать Вам мою мечту. Итак, милый друг мой, отвечаю Вам на приглашение Ваше: да! с восторгом! Случилось, что в одно время с Вашим письмом пришло письмо от брата Анатолия, из которого я вижу, что мне незачем будет оставаться в России зимой. Он сообщает мне, что получил письмо от изв[естной] ос[обы], которое не хочет посылать, дабы не нарушить моих мирных здешних радостей. Письмо это, как он говорит, есть венец бессмыслицы и безумия. Оказывается, что нечего и думать (по выражению брата) о серьезном ведении дела, по крайней мере теперь. То лицо, которое являлось несколько раз от ее имени к брату, она теперь лишает своего доверия и называет его негодным человском. А так как переговоры шли через него, то, следовательно, все условленные предположения насчет начатия дела канули в воду. Цель ее письма- выманивание денег. Об разводе она опять и слышать не хочет. Чем это все кончится, бог весть, но одно ясно, что до окончательной развязки еще далеко, и едва ли это когда-нибудь состоится.

Вы видите из этого, дорогой друг, что не только в течение нынешней зимы, но вряд ли и когда-нибудь понадобятся те экстраординарные суммы, о которых Вы пишете.

Вот мои планы. Отсюда я еду к брату Модесту (быть может, я остановлюсь на несколько часов в Киеве, где мне нужно будет купить pince nez и некоторые другие необходимые вещи), потом через Москву, где остановлюсь на один день, в Петербург. Здесь нужно будет пробыть недели две, а потом в Каменку, из коей я выеду 15 ноября и, надеюсь, прямо в Неаполь.

Напрасно я вчера сказал Вам, что почти все кончено. Сегодня я еще очень упорно трудился над изменением переложения третьего действия. Оказалось, что оно сделано хорошо, но слишком трудно. Все это урок мне! Нужно самому делать переложения, как это ни скучно.

Все, что Вы пишете о Коле, заставляет меня проникаться к нему величайшей симпатией. Вы совершенно верно говорите, что в мужчине пассивная натура-недостаток огромный. Сколько мне кажется, то, что в Коле Вы называете слабостью, есть, скорее, признак избранной и сильной натуры. Ведь в его характере нет самодурства? Он, по всей вероятности, оттого и несколько свысока смотрит на человеческий род, что инстинктивно чувствует свою будущую силу. Я чувствую, что не только в материальном смысле, но и в нравственном он будет выше уровня. Его лихорадочная и стремительная деятельность-очень многозначительный признак. Мне бы очень хотелось знать, милый друг, в каких классах Коля и Саша. Кто их классные воспитатели? При случае скажите мне об этом. Теперешний директор Училища правоведения И. С. Алопеус был моим воспитателем. Это очень ограниченный, но очень хороший, т. е. добрый человек.

Если Пахульский навестит меня в четверг вечером, то я буду очень рад. Не захватит ли он скрипку и не сыграет ли мне чего-нибудь? Впрочем пусть Влад[ислав] Альбертович не стесняется этой просьбой.

Еду я в субботу утром.

Относительно октябрьской суммы поступите, друг мой, как Вам угодно.

Что-то давно я не кланялся Юлье Карловне. Однако ж из этого не следует, что я не думаю о ней. Напротив! очень часто. Ее значение в ряду других членов Вашего семейства часто занимает меня. Потрудитесь, милый друг, передать Ю[лье] К[арловне] мое почтение.

Какие чудные дни стоят на мое счастье!

Ваш П. Чайковский.

126. Мекк - Чайковскому

Браилов,

30 августа 1879 г.

1/2 9-го утра.

Мой милый, бесподобный друг! Ваше письмо привело меня в неописанный восторг. Мысль пожить с Вами некоторое время в Неаполе до того меня восхищает, что мне хотелось бы ехать туда сейчас, сию минуту, а до этого времени я неохотно ехала за границу, но только, милый, дорогой, пожалуйста приезжайте туда не позже 15 ноября, потому что я могу прожить там только до 10 декабря, так как я к рождеству должна вернуться в Россию к своим мальчикам, а ехать из Неаполя надо долго, и к тому же мне надо не позже 22 декабря быть уже в Петербурге, к тому времени, как их распускают из училища. По моим расчетам я должна приехать в Неаполь 7 ноября, а вы пятнадцатого, не правда ли? Но, во всяком случае, я горячо и глубоко благодарю Вас, мой несравненный, обожаемый друг. Вы не знаете сами, сколько блага Вы мне доставляете.

В котором часу Вы уезжаете в субботу” друг мой? Как ни тоскливо мне расстаться с Вами теперь, но когда есть золотая надежда впереди, то это все-таки много утешает в настоящем горе.

У меня вчера весь день и прошлую ночь невыносимо болели зубы, поэтому извините, друг мой, что письмо неопрятно....

Как мне жаль, милый друг мой, что Вы имеете так много хлопот с фортепианными переложениями Вашей оперы. От этого Мессера я и не ожидала ничего хорошего, потому что мне это имя совсем неизвестно, а я постоянно окружена музыкантами, [так] что знаю имена всех хороших музыкантов, да и по большей части сама имела с ними дела. Скажите, Друг мой, отчего Вы не поручили сделать клавираусцуг Галли? Ведь он хороший музыкант и по специальности пианист, и последнее,- очень хороший. Он для меня очень много играл в Москве, и я всегда восхищалась его игрою и в то же время недоумевала, как это человек такой дюжинный, пустой и даже глупый может играть с таким вкусом, изяществом, экспрессиею, и все это объясняла себе замечательным даром подражания. Он и сочиняет очень мило и все по тому же свойству.

Вчера вечером по случаю страдания от зубной боли я просила Генриха Пахульского поиграть для меня и первое назначила сыграть Ваш Scherzo, op. 2. Что это за оригинальная, прелестная вещица, я просила его повторить ее несколько раз. Он не знает еще его твердо, только здесь прочитал раза два. Скажу Вам свое мнение об этом молодом музыканте.... Теперь, и при более близком ознакомлении с ним, я остаюсь при том же убеждении, что мой воспитанник гораздо более богатая натура, чем старший брат. Мой очень умен, впечатлителен, энтузиаст, увлекающаяся натура, тогда как старший,это варшавский джентльмен, похожий больше на англичанина, чем на поляка, нигде не выходящий из своего масштаба. Владислав сделает десять глупостей в один день, и все они мне будут гораздо симпатичнее безукоризненности его брата, потому что все происходят от искреннего, неудержимого увлечения. Это бесшабашный энтузиаст, натура бесконечно добрая и безгранично увлекающаяся, а Генрих, этот родился в виц-мундире, консерватор и рутинер. Который Вам больше нравится, друг мой?

Однако я опять без конца болтаю с Вами, а тут сейчас зазвонят к завтраку, а я еще свой туалет не кончила.

До свидания, дорогой мой, бесценный. Юля также очень радуется тому, что Вы приедете в Неаполь. Она видит, какое благодетельное действие Вы на меня производите, и сама умеет ценить Вас. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

127. Чайковский - Мекк

Сиамаки,

30 августа [1879 г.]

Милый друг! Я уезжаю в субботу в десять часов утра. Поезд отходит в одиннадцать часов десять минут из Жмеринки. По этому поводу я хотел просить Вас сказать мне, можно лп на Б рапповском полустанке брать билеты и сдавать багаж. Потрудитесь мне ответить не письменно, а через Пахульского.

Теперь к Вам большая просьба. Так как я отсюда еду к Модесту, у которого останусь, быть может, дней десять, а Алешу мне нужно отправить в Каменку, а между тем мне бы хотелось, чтобы мои работы как можно скорее были отправлены в Москву, то я хотел бы послать все мои писания по почте на имя Юргенсона. Для этого нужно хорошо завернуть и зашить их в клеенку, а в Симаках этого никто не сумеет сделать. Не будете ли Вы столь добры приказать устроить мне это в Браилове, где в конторе, вероятно, умеют делать посылки? Если да, то я сегодня вечером вручу Влад[иславу] Альбертовичу все мои писания и его попрошу завтра сделать на посылке надпись. Затем буду просить Вас приказать, если можно, завтра же отправить все это. Простите, милый друг, что беспокою Вас.

Еще прибавлю, что если на посылке будет сказано: и з Жмеринки от Чайковского, то Юргенсон не узнает, что я гощу у Вас, а я, как и Вы, конечно, не желаю, чтобы он это знал. Я писал ему отсюда, не называя местности, и он и не подозревает о том, что я Ваш гость.

Потрудитесь на это ответить мне, не давая себе труда писать, а тоже через Влад[ислава] Альбертовича.

Как меня бесконечно огорчает Ваша зубная боль! Я по опыту знаю, что это такое.

Более обстоятельно буду писать Вам сегодня вечером и завтра, т. е. продолжать свой дневник.

Ради бога, будьте здоровы.

Ваш П. Чайковский.

Простите небрежность писания!

128. Чайковский - Мекк

Симаки,

1879 г. августа 29-31. Сиамаки.

29 августа.

Наконец сегодня, когда я окончил исправление клавираусцуга третьего действия и сделал корректуру печатающейся теперь партитуры известного Вам Сербо-русского марша, оказалось, что уже ровно нечего делать, если б даже мне и вздумалось заняться, И тотчас же после этого, несмотря на все удовольствие чувствовать себя имеющим право на праздность, я сознал все благодетельное значение серьезного, поглощающего мысли и чувства труда. Он по временам утомляет и раздражает, но зато имеет свойство отвлекать от неудовлетворительных сторон действительности, от беспокойств и забот насчет благополучия ближних. Как будто обрадовавшись, что я свободен и место опустело, тысяча разных тревожных мыслей осадила меня. И пошатнувшееся здоровье сестры, и Ваши частые головные боли, и служебные обстоятельства Анатоля. и некоторые неудобства в положении Модеста в доме г. Конради, и Ваше до сих пор еще не устраивающееся браиловское хозяйство, и Тася, и судьба моей оперы, которая, бог знает, когда и как состоится,-все это нахлынуло сразу. А тут еще страх и грусть по поводу отъезда из Симаков настолько сильные, что я чуть не прослезился и не кинулся в объятия входившего в комнату Леона! Одним словом, нервы мои, заметив, что я не нуждаюсь в напряжении их для работы, изволили расшалиться. Чтобы покончить с ними, я предпринял громадную пешеходную прогулку один в далекий лес, где еще ни разу не был. Разумеется, средство отлично помогло, и в эту минуту, возвратившись и севши писать Вам, я только ощущаю радость при мысли, что нахожусь еще в Симаках и что пишу к Вам не далее, как за четыре версты. Буду эти последние дни наслаждаться своим правом на праздность. Завтра Сашины именины. Как странно подумать, что он уже в Пегербурге! Поздравляю Вас. дорогой, милый друг.

31 августа.

Любите ли Вы такие серенькие деньки, как сегодня? Я их люблю ужасно. Да и вообще начало осени по прелести можно сравнить только с весной. Мне кажется даже, что сентябрь с его-нежно-меланхолической окраской природы имеет преимущественное свойство наполнять мою душу тихими и радостными ощущениями. В Симаках кроме ближайших к дому мест есть поблизости очаровательные места, которыми наслаждаться можно или вечерком во время заката или в такой бессолнечный день, как сегодня; например, если выйти из сада направо мимо колодца и огородов на дорогу, идущую низом вдоль заросшего тростником болота параллельно с деревней. Я очень люблю эти места. Днем в солнечный день солнце мешает смотреть на живописно раскинувшуюся деревню, вечером же или в такой день, как сегодня, очень приятно усесться где-нибудь повыше (например, около крошечной березовой, рощицы, у канавы, отделяющей усадьбу от поля), и смотреть на необыкновенной величины старые ивы [Я не вполне уверен, ивы это или вербы. (Прим. Чайковского).], растущие внизу вперемежку с тополями, на село с скромной церковью (какую прелесть придает всякому сельскому виду скромная деревенская церковь), на дальний лес. Я просидел около часу сейчас на этом месте и испытал одну из тех чудных минут, когда всякие заботы и треволнения куда-то скрываются. Вместо них предаешься самым разнообразным и отрывочным мыслям и фантазиям. Над головой кружатся тучи ласточек, и тотчас начинаешь соображать, зачем они собираются, не хотят ли уже лететь, куда они полетят и т. д. Смотришь на вековые деревья и стараешься определить их возраст и т. д.

Меня прервал Иван Васильев с письмом Вашим. Продолжаю.

Вчера вечером я был в Симацкой Дубине и на таком чудном новом месте, открытом Ефимом, что мы все единогласно решили очень рекомендовать Вам это место и предложить съездить на него в первый раз, как Вы захотите побывать в лесу. Потом я провел очень приятный вечер с Влад[иславом] Альбертовичем. Вы спрашиваете меня, милый друг, какой характер мне симпатичнее: увлекающийся-Владислава, или деревянный-его брата. Разумеется, первый. Но я выскажу Вам откровенно мою мысль относительно Владислава. Полнота молодой жизни, которою он проникнут и которая сказывается в каждом его слове, как всякое проявление кипучей молодости, имеет большое обаяние, но тут есть и опасность. Непременно нужно, чтобы он увлекался не только на словах, но и на деле. Не знаю отчего, мне кажется, что в Пахульском есть черты какого-то тургеневского героя, т.е. человека очень способного, имеющего совершенно искреннее и пылкое стремление к выполнению самых широких замыслов, но...

На этом месте я получил телеграмму от брата Анатолия, которую при сем прилагаю. В эту минуту я так расстроен, что не могу писать. Еду сегодня вечером прямо в Петербург.

Через час.

Я значительно успокоился. Бывают несчастия хуже. Кто знает, может быть, все к лучшему? Тем не менее, Вы простите меня, милый друг, если я уже не буду так обстоятельно писать к Вам, как собирался.

Я хотел сказать про Пахульского, что я хотел бы в нем видеть признаки энергии в труде. Конечно, мне, может быть, это только кажется, но я боюсь, как бы не вышел из него человек, вечно готовый к упорному труду, но не имеющий выдержки. Итак, он в настоящую минуту хочет приняться за контрапункт. Пусть примется непременно и, несмотря на скуку, сопряженную с этим занятием, пусть выдержит до конца. Пусть к моему приезду в Неаполь (который, я надеюсь, состоится, хотя в эту минуту меня обуял какой-то неопределенный страх за будущее) он приготовит мне для просмотра побольше этой скучной, но полезной материи. Я бы сам ему высказал мое сомнение в его энергии, если б был уверен, что не ошибаюсь. Я еще недостаточно хорошо знаю его. Дай бог, чтоб у него намерения и приведение их в исполнение шли всегда рядом. Я уверен, что если мое подозрение сколько-нибудь и справедливо, то Ваше влияние спасет его от природного недостатка.

Ах, боже мой! зачем нельзя двигаться с быстротой телеграфической депеши! Как я бы хотел быть теперь уже в Петербурге!

О многом я хотел поговорить с Вами сегодня, милый друг, но, простите, чувствую, что до самого приезда в Петербург, до тех пор, пока не узнаю, в чем дело, не в состоянии написать Вам ничего путного.

Кончаю это письмо выражением моей благодарности к Вам! Но как выразить Вам ее? Лучше я положусь на Вашу проницательность. Я обязан Вам всеми счастливыми минутами жизни, и если нужна будет твердость для перенесения несчастий, то и ее я почерпну в моей дружбе к Вам.

Кончая, я скажу: до свиданья в Неаполе. Хотя я мог бы писания мои взять с собой, но предпочитаю оставить их почте. В том расстройстве, в каком я буду находиться все эти дни, я боюсь потерять рукописи.

А ведь не даром третьего дня я ощутил неопределенное беспокойство!

Ваш благодарный и безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

129. Мекк - Чайковскому

[Браилов]

31 августа 1879 г.

Боже мой, как меня огорчает дурное известие, которое Вы получили, мой милый, бесценный друг, но, пожалуйста, старайтесь успокоиться, ведь это только неприятность, а не несчастие. Для молодого, а главное, одинокого человека не так трудно [переменить] одно место на другое, одну службу на другую. Бог даст, перемелется и будет мука, все устроится, все успокоятся, и не надо расстраивать теперь своего здоровья таким сильным беспокойством. Пожалуйста, милый друг мой, как только узнаете в Петербурге, в чем состоят неприятности для Анатолия Ильича, напишите мне сейчас хоть несколько слов об этом сюда. А главное, дорогой, милый, успокойтесь, все будет хорошо, все делается к лучшему. Вы хотите, вероятно, выехать с почтовым поездом, но, я думаю, Вам будет выгоднее в Киеве пересесть на курьерский, тогда Вы гораздо скорее приедете в Петербург.

Еще раз благодарю Вас горячо, от всего сердца, дорогой мой Петр Ильич, за все счастие, которое Вы мне доставили близким пребыванием около меня, за Вашу дружбу, доброту ко мне, за все, за все. Пусть Вам бог пошлет столько хорошего, сколько Вы мне его доставляете. До свидания в Неаполе, милый, несравненный друг! Всем сердцем горячо и неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Пахульский приедет Вас проводить на станцию.

130. Чайковский - Мекк

[Сиамаки]

31 августа [1879 г.]

Серенький денек, который мне утром так понравился, обратился в очень грустный осенний дождливый день. Это удваивает мою грусть. Припоминаю, как весело и тепло было у меня на душе, когда я сюда приехал. Вы совершенно правы, друг мой, говоря о случае с братом. Это, конечно, не несчастие, а только неприятность, хотя и очень большая. Но теперь, в эту минуту, для меня мучительнее всего неизвестность. Не могу понять, что могло случиться. В последнем письме он пишет: “По службе все идет ладно; отношения с Муравьевым отличные, дела немного.”! Я так радовался этому известию после всех недоразумений и мелких неприятностей, которые случились в прошлом году. И вдруг отставка!

Тем не менее и в этом случае я вижу, как и в целой массе других за последнее время, какое-то провидение, оберегающее меня от ударов судьбы или, по крайней мере, ослабляющее их. Что бы я теперь выстрадал, если б работа моя была не кончена Не удивительно ли, что огорчительное известие пришло, когда, по крайней мере, у меня никакой другой заботы нет?

А еще я задумываюсь над темным и неопределенным предчувствием, которое в последние дни постоянно преследовало меня. Даже не далее, как сегодня утром, когда я смотрел на ивы и ласточек и наслаждался прелестью мирной картины, что-то говорило мне, что нет прочных радостей. В конце концов, мне остается только радоваться тому, что на меня свалилось не несчастье, а лишь неприятность.

В заключение всего я беспрестанно натыкаюсь на мысль о Вас, мой друг. Что бы я выстрадал и вытерпел, если б покровительствующее мне провидение не послало мне Вас! Господи, скольким я Вам обязан!

Я еду не с почтовым, а с курьерским поездом, и очень досадую, что Ваш посланный приезжал, когда меня не было дома, и не дождался. Я хотел посылать к Вам нарочного, чтобы предупредить Пахульского, что я еду не с почтовым поездом, но Алексей меня успокаивает, говоря, что он объяснил Влад[иславу] Альб[ертовичу], когда я еду. Так как поезд выходит в пять часов утра, то я решился выехать в двенадцать часов и ждать на станции, где можно будет отправить несколько телеграмм и где вообще ждать мне будет не так грустно, как здесь. Уж лучше поскорее перенестись в мир суеты и движения.

Так как Влэд[ислав] Альберт[ович], вероятно, не увидит меня сегодня, то попрошу Вас поклониться ему от меня и поблагодарить за намерение проводить меня. Если Вы сообщили ему высказанную мною сегодня мысль, то я желал бы, чтобы он не сетовал на меня, если я ошибаюсь. Я очень полюбил Пахульского и искренно желаю ему успеха.

Еще раз спасибо Вам за все!

Юлье Карловне почтительный поклон. Милочке тысячу нежностей.

Грустно, грустно, смертельно грустно!

До свиданья.

Ваш П. Чайковский

131. Чайковский - Мекк

[Сиамаки]

31 августа [1879 г.]

Письмо Ваше с заключающейся в нем октябрьской суммой я сейчас получил. Оно пришло в ту минуту, когда я писал к Вам, милый друг. Пишу к Вам эту записочку, только чтоб сказать, что письмо Ваше я получил, и поблагодарить за согласие отправить мою посылку. Настоящее же письмо пошлю к Вам завтра утром пли сегодня вечером. Ужасно грустно расставаться с Симаками!

Ваш П. Чайковский.

132. Чайковский - Мекк

1879 г. августа 31. Сиамаки.

10 часов вечера.

Надежда Филаретовна! Какой я неблагодарный. Чуть было и не забыл сказать Вам, что я неимоверно доволен услугами: 1) добродушного, типичного, оригинального в своем роде Леона, 2) умного, симпатичного Ефима, 3) молодцеватого русачка Михаилы, который (как Вам засвидетельствует Влад[ислав] Альбертович) в самом деле превосходно кормил меня, и 4) дворника и девиц, находящихся при доме.

Марсель сообщил мне, что Вы будете завтра здесь.обедать! Как я радуюсь этому! Душой и сердцем буду среди Вас. В эту минуту я чувствую себя очень покойным.

П. Чайковский.

Адрес мой: Новая улица, на углу Невского проспекта, дом.2/75, кв. 30.

Я не прошу Вас, милый друг, писать мне сейчас, но, если через несколько дней получу от Вас известие, буду до крайности рад.

Марсель уговорил меня остаться дома до трех часов. Я согласился ввиду того, что, как он говорит, в Жмеринке на ночь все заперто и негде сидеть.

П. Ч.

133. Чайковский - Мекк

Петербург,

4 сентября [1879 г.]

Милый, дорогой друг! Пишу Вам это письмо при обстоятельствах, мешающих обстоятельному и точному описанию всего совершившегося, и поэтому буду краток. Путешествие совершил совершенно благополучно с внешней стороны, но в самом .адском и несносном состоянии духа. К счастию, мог устроиться так, что до самого Петербурга ехал один в отдельных купе. Неизвестность и беспокойство насчет брата, жгучая и совершенно неописанная тоска по Симакам преследовали меня и терзали с невыразимой силой. Приезжаю в Петербург в страшном волнении и ищу среди встречающей публики брата или его слугу, но не вижу никого. Это было для меня непостижимо, так как я два раза телеграфировал о приезде. Еду к брату, воображая себе его больным или посаженным под арест за какое-нибудь политическое дело, одним словом, рисуя себе самые невероятные бедствия, сразу на меня напавшие, и оказывается, что все довольно благополучно. Я перепутал в телеграмме дни и возвестил, что приеду во вторник,-вот отчего никто меня не встретил. История с братом состояла в том, что его прямой начальник, некто г. Плеве, назначенный недавно прокурором палаты, призвал его к себе и кричал на него в самых резких выражениях, говоря, что он работает как гимназист первого класса и что совестно читать его обвинительные акты. Так как все это было столь же грубо, сколь и несправедливо, то Анатолий решил подать в отставку. На другой день г. Плеве призывал его к себе и косвенно извинялся, поручив ему дело первостепенной важности и сказав при этом, что он не сомневается в превосходном исполнении. С другой стороны, весь судебный мир Петербурга, в котором Анатолий очень любим, в ужасном негодовании против поступка Плеве, и со всех сторон он получает такие выражения сочувствия и дружбы, что, по всей вероятности, все кончится хорошо. О, какая ужасная вещь служба!

Вчера же происходило очень измучившее меня нравственно расставание сестры с Тасей. Сестра уехала в Каменку усталая, измученная и истерзанная, а бедная Тася так жестоко плакала и тосковала, что было истинным терзанием смотреть на нее.

Ночь провел скверную. Встал с сильнейшей головной болью. Погода отвратительная. Мне кажется, что все совершающееся вчера и сегодня-какая-то мрачная фантасмагория. Переход. от блаженства, испытанного мною в Симаках, ко всем этим треволнениям приводит меня в состояние какой-то тупой тоскливости.

Сейчас был у Таси. Заведение и начальница, у которой Тася пансионеркой, мне понравились. Тася относительно весела. Спала хорошо. Это меня очень утешает.

До свиданья, друг мой. Следующее письмо будет обстоятельнее.

Мысленно переношусь в Симаки, и как-то не верится, что я в ненавистном Петербурге.

134. Мекк - Чайковскому

Браилов,

8 сентября 1879 г.

Суббота. 8 часов утра

Милый мой, бесценный друг! Как скучно, скучно без Вас, не только стало пусто, но мне как-то страшно, мне кажется, что без Вас вот-вот что-нибудь случится, что никто меня не охранит, что я как будто совсем одна, на Симаки я даже сердита, что Вас там нет. Вчера мы были на скале и во Владимирском лесу. Погода была восхитительная, я долго сидела под деревом на прелестном месте и, любуясь природою, я думала, думала о Вас без конца. Чем скучнее мне без вас, тем нетерпеливее я жду Неаполя, этой обетованной земли, где мне опять засветит мое солнце....

У нас погода так хороша, что мы каждый день куда-нибудь ездим. Как мне жаль, мой дорогой, что Вы не пользуетесь такою редкою осенью? тепло, как в июле.

Мой бедный секретарь все страдает глазами, воспаление опять усилилось. Привозили доктора из Винницы. Он сидит в комнате безвыходно и ничем заниматься не может....

Боюсь, что мне не удастся выехать шестнадцатого отсюда, потому что у меня еще двух паспортов для прислуги нет, а они там в Москве все головы потеряли от пожара, который был в доме. К тому же, у брата Александра семейная забота второго сына поместить в Институт путей сообщения; он теперь с ним в Петербурге также. Мальчик держал экзамены из пяти предметов и получил из алгебры, геометрии и тригонометрии по 5 баллов, а из арифметики и физики по 4 3/4. Отметки великолепные, как Вы видите, друг мой, но на шестьдесят вакансий четыреста пятьдесят желающих поступить, все держат экзамены хорошо. 10 сентября будет известен результат всех экзаменов, и после того брат уедет в Москву, а Иван Иванович с женою переселится в Петербург к моим мальчикам, теперь он в Москве еще оставлен при доме.

Симаки, вероятно, не удастся отдать в аренду до киевских контрактов, а тогда, мне говорят, наверно найдется арендатор. В хозяйстве у меня идет копка свекловицы, но очень неуспешно; законтрактованные рабочие еще не все собрались, так что работа идет очень медленно, и сахарный завод все должен откладывать день за день начало кампании. Это очень досадно, потому что я хотела при себе иметь первые результаты переработки свекловицы....

Я каждый день играю в четыре руки, и вчера, между прочим, играли rtio Рубинштейна, который я только из вежливости относительно своего partner'a докончила, а внутренне бесилась. Это такое ничтожество, такое шарлатанство, которое только Рубинштейну может сходить с рук так благополучно, что даже восхищаются им. Это есть его Second trio, op. 15, № 2-не тот, который посвящен Апраксиной, в том Andante очень красиво, а это другой, g-moll'ный. Итальянщина, приторная до тошноты, повторяется невыносимо, аккомпанементы в фортепианной партии точь-в-точь такие же, как и в его виолончельной сонате, дешевенькие эффекты на каждом шагу, а пищи для ума ни на волос нигде. А Генрих Пахульский большой поклонник сочинений Рубинштейна и обижается, что я говорю, что я Антона Рубинштейна ставлю гораздо выше как исполнителя, чем композитоpa.

Интересна увертюра Svendsen'a “Carnaval de Paris”. Нo однако долой с музыки, это предмет слишком эластичный.

До свидания, мой бесценный, несравненный. Не забывайте всем сердцем горячо Вам преданную

Н. ф-Мeкк.

135. Чайковский - Мекк

Петербург.

Милый, добрый друг мой!

8 сентября [1879 г.]

Мне очень трудно изобразить Вам то смутное состояние души моей, которое ни на единый миг здесь не проясняется, до того, что мне нужно сделать над собой напряженное усилие, чтобы написать самое простое письмо. Точно будто меня ударили ухватом по голове, и мои умственные способности помутились. Так действует на меня этот резкий переход от деревенской жизни к петербургской суматохе. Одна мысль безраздельно занимает мою голову, и одно желание охватило всю мою душу, это как бы поскорей уехать отсюда! Мне совестно признаваться в этом не только перед Вами, но и перед самим собой. Здесь у. меня отец, брат, которых я люблю горячо, но ненависть к Петербургу превозмогает мои самые теплые душевные привязанности. Тяжелее же всего То, что я должен по возможности скрывать мои тайные помыслы, чтобы не огорчить близких и дорогих людей. Я до сих пор еще не решаюсь произнести слово отъезд,-так не хотелось бы наводить на них чувства грусти! А между тем мне становится совершенно невыносимо! Думаю однако, что через неделю можно будет уехать.

Я писал Вам о благополучном обороте дела Анатолия. Все кончилось для него самым лестным образом. С этой стороны я совершенно доволен и утешен. По секрету Вам скажу, что брат сам немножко виноват, или, лучше сказать, виновата его крайняя раздражительность и нервность. Это свойство его, с годами делающееся все сильнее и выражающееся резче, беспокоит меня!

Тася, которую я навещаю ежедневно, ободрилась и начинает свыкаться с новым положением. Нужно отдать справедливость заведению, в котором она находится. По-видимому, начала, которыми руководствуются начальница и остальные служащие, очень гуманны и не похожи на те, которые замечаются в некоторых казенных заведениях. Вчера она была отпущена домой, и я отвез ее к приятельнице сестры, Норовой, а сегодня она проводит день у дедушки, т. е. моего отца.

Брат Анатолий переехал теперь на новую квартиру, и мы живем среди невообразимого хаоса. Это обстоятельство еще более расстраивает меня. Я так непривычен к такой неровной, беспорядочной жизни.

Вчера я ездил в Павловск на симфонический вечер. Меня заинтересовало Скерцо нашей симфонии, стоявшей на программе. Исполнение было посредственное, но мне все-таки было приятно услышать его.

Здоровье отца хорошо, но силы его, как физические, так и умственные, все больше и больше клонятся к упадку. Он едва может сделать несколько шагов и с трудом понимает то, что ему говорят. Спит по-прежнему хорошо и вообще кроме слабости никаких старческих тягостей не ощущает.

Не могу описать Вам чувства, которое я испытал, прочтя Вашу телеграмму. Точно луч света проник в постоянный мрак всего моего здешнего существования. Симаки мне иначе не представляются, как сладким сновидением. А слова Ваши о Неаполе! Неужели эта чудная мечта сбудется и в таком недалеком будущем! Чувствую, что пишу Вам бестолково и бессвязно, но я здесь в буквальном смысле сам не свой; я не узнаю себя, не могу войти в самого себя.

У Анатолия я нашел целый ворох писем изв[естной] ос[обы], служащих несомненным доказательством ее безумия. Я прихожу только к тому заключению, что нужно предпринять меры строгости против нее. Я и все мои близкие слишком долго деликатничали в отношении ее.

Погода стоит великолепная, и это большое для меня утешение.

Вот, милый, безгранично любимый друг, какие мои планы: 1) приблизительно через неделю уехать отсюда, 2) день или два провести по крайней необходимости в Москве, 3) оттуда съездить к брату Модесту, 4) потом в Каменку и 5) в первых числах ноября выехать за границу.

Вздохну свободно только, когда выеду из Москвы. Поскорей бы, поскорей пришел этот вожделенный день!

Жду с нетерпением письма Вашего. Дай бог Вам устроиться с делами поскорее. Новый мой адрес: Надеждинская, д. № 4, кв. № 4. Но я думаю, что здесь после следующего письма мне уже нечего будет ожидать от Вас еще письменных известий.

Беру смелость просить Вас, чтобы Вы мне только телеграфировали о дне Вашего выезда за границу. Если Вы найдете время написать мне словечко к Модесту, то буду очень счастлив, Адрес его: Екатеринославской губ. Новомосковского уезда, почтовая ст. Перещепино, оттуда в Гранкино, П. И. Ч. Полагаю. однакоже, что по случаю сборов к отъезду Вам будет не до писем, и поэтому проще всего, если к концу месяца Вы мне адресуете письмецо в Каменку, где я буду к началу октября.

Засим до свиданья, дорогой друг. Посылаю привет Вам, всем близким Вашим и всем местам, где я проводил такие чудные дни и часы!

Чего бы я не дал, чтобы хоть на один час перенестись в Симацкий домик!

Будьте здоровы, счастливы и покойны.

Ваш П. Чайковский.

136. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

13 сентября [1879 г.]

Получил вчера письмо Ваше, милый и добрый друг мой! Как я невыразимо завидовал Вам, читая про чудную осеннюю погоду, которой Вы наслаждаетесь. Здесь она также хороша, но что мне до этого? Я бы лучше, желал, чтобы небо было пасмурно и начались осенние дожди и ненастье! Я бы тогда менее страдал от тоски по лугам и лесам, по милому Симацкому домику и привольной жизни, которой я наслаждался под теплым Вашим крылышком.

Жизнь моя здесь по-прежнему состоит из томительного ожидания минуты отъезда. Не только ничего не делаю, ничего ровно не читаю, но даже ни о чем не думаю-я произрастаю самым прозаическим образом. Очень часто навещаю Тасю, а праздники провожу вместе с нею. Она переносит с большим мужеством свою тоску и горе, говорит, что в школе, пока есть занятия, она не успевает скучать, но, просыпаясь рано утром, каждый день плачет в постели. Эта часть дня для нее самая несносная. Кроме того, она ненавидит, когда их всех водят гулять, для нее несносна эта прогулка в стаде (по ее выражению) и при пастухе в виде классной дамы. У Анны в институте тоже бываю очень часто. Из Каменки известия утешительные: сестра, слава богу, совсем здорова!

По вечерам часто посещаю оперу, но испытываю мало удовольствия. Совершенная невозможность укрыться от бесчисленного количества людей, меня знающих, смущает и тяготит меня. Как я ни прячусь, а всегда находятся услужливые люди, отравляющие удовольствие слушания музыки своими любезностями, своим скучным разговором и обычными расспросами: “что Вы делаете? что пишете? куда едете?” и т. д. Но всего несноснее приглашения! Нужно много мужества, чтобы отделываться от них.

В одном из последних Ваших писем, в Симаках, Вы спрашивали меня, милый друг, как происходит процедура постановки оперы. Отвечаю Вам на это теперь. Нужно представить партитуру и клавираусцуг в дирекцию императорских театров при докладной записке, в коей излагается просьба о постановке. Затем для успеха просьбы следует хлопотать и просить. Вот этого я и не умею. Обе мои первые оперы были поставлены по настоянию вел. кн. Конст[антина] Ник[олаевича], питающего сочувствие к моей музыке. Не знаю, что будет на сей раз, но хлопоты я поручу Юргенсону. Два дня тому назад я виделся с Направником (это одна из самых достойных уважения личностей в музыкальном мире), который выразил большое участие к судьбе моей оперы, но сказал, что в этом сезоне она идти не может, представить же партитуру в дирекцию советовал как можно скорее.

Если б не г. Мессер, из-за которого клавираусцуг еще не скоро будет готов, я бы мог представить оперу сейчас же. Во всяком случае я имею основание надеяться, что в будущем сезоне оперу дадут.

Получил сейчас Вашу телеграмму. Спасибо! До меня дошло покамест только первое письмо Ваше. Не забудьте, милый друг, назначить мне, куда писать Вам.

Как мне жаль бедного Влад[ислава] Альберт[овича]. Шлю ему дружеское приветствие.

Юлье Карловне, Милочке и всему Браилову поклон.

О, Неаполь! Неужели это сбудется?

П. Чайковский.

137. Мекк - Чайковскому

Браилов,

14 сентября 1879 г.

Пятница. 8 часов утра.

Мой милый, обожаемый друг! Пишу Вам в состоянии такого упоения, такого экстаза, который охватывает всю мою душу, который, вероятно, расстраивает мне здоровье и от которого я все-таки не хочу освободиться ни за что, и Вы сейчас поймете почему. Два дня назад я получила четырехручное переложение нашей симфонии, и вот что приводит меня в такое состояние, в котором мне и больно и сладко. Я играю- не наиграюсь, не могу наслушаться ее. Эти божественные звуки охватывают все мое существо, возбуждают нервы, приводят мозг в такое экзальтированное состояние, что я эти две ночи провожу без сна, в каком-то горячечном бреду, и с пяти часов утра уже совсем не смыкаю глаза, а как встаю на утро, так думаю, как бы скорее опять сесть играть. Боже мой, как Вы умели изобразить и тоску отчаяния, и луч надежды, и горе, и страдание, и все, все, чего так много перечувствовала в жизни я и что делает мне эту музыку не только дорогою как музыкальное произведение, но близкою и дорогою как выражение моей жизни, моих чувств. Петр Ильич, я стою того, чтобы эта симфония была моя: никто не в состоянии ощущать под ее звуки то, что я, никто не в состоянии так оценить ее, как я; музыканты могут оценить ее только умом, я же слушаю, чувствую и сочувствую всем своим существом. Если мне надо умереть за то, чтобы слушать ее, я умру, а все-таки буду слушать. Вы не можете себе представить, что я чувствую в эту минуту, когда пишу к Вам и в это же время слышу звуки нашей божественной симфонии.

Скажу к этому, что я также в таком восторге от переложения г. Танеева, что я не знаю, чего бы я не дала ему из благодарности за него. Это удивительно, чтобы при таком удобстве и легкости исполнения суметь так сберечь, сохранить все прелести, всю сложность произведения, так ясно, отчетливо все распределить; я играю и восхищаюсь, не могу нарадоваться, что я вполне и без всякого затруднения могу исполнять ее. Я была бы очень рада, если бы г. Танееву что-нибудь понадобилось от меня и я могла бы ему отслужить за такое огромное наслаждение, какое он доставил мне, дав возможность играть это так дорогое мне произведение; по мне, это самое лучшее переложение из всех Ваших сочинений, мой милый друг.

Я посылаю это письмо в Екатеринославскую губернию, боюсь только, найдет ли оно Вас там, а мне так хочется делиться с Вами моими дорогими ощущениями. Пожалуйста, мой бесценный друг, напишите мне, дойдет ли до Вас это письмо.

Я еще не знаю, когда выеду из Браилова, потому что у меня еще двух паспортов для прислуги недостает, так что, вероятно, не ранее восемнадцатого, а быть может, и позже. Телеграфировать Вам непременно буду, мой дорогой, с обозначением своих адресов. Погода у нас продолжает быть ясною, но холодною. Мы мало ездим, зато я много играла в четыре руки.

Бедный Пахульский все мучается с своим глазом, так что я его посылала в Киев к окулисту на два дня; оттуда он привез много наставлений, но еще не выздоровление.

Как мне жаль, мой милый, дорогой, что Вам было так тяжело в Петербурге, но в то же время, простите! мой бесценный, я радовалась, что Вы скучаете об Симаках. Я не знаю, можете ли Вы понять ту ревность, которую я чувствую относительно Вас, при отсутствии личных сношений между нами. Знаете ли, что я ревную Вас самым непозволительным образом: как женщина-любимого человека. Знаете ли, что, когда Вы женились, мне было ужасно тяжело, у меня как будто оторвалось что-то от сердца. Мне стало больно, горько, мысль о Вашей близости с этою женщиною была для меня невыносима, и, знаете ли, какой я гадкий человек,-я радовалась, когда Вам было с нею нехорошо; я упрекала себя за это чувство, я, кажется, ничем не дала Вам его заметить, но тем не менее уничтожить его я не могла-человек не заказывает себе своих чувств. Я ненавидела эту женщину за то, что Вам было с нею нехорошо, но я ненавидела бы ее еще в сто раз больше, если бы Вам с нею было хорошо. Мне казалось, что она отняла у меня то, что может быть только моим, на что я одна имею право, потому что люблю Вас, как никто, ценю выше всего на свете. Если Вам неприятно все это узнать, простите мне эту невольную исповедь. Я проговорилась,-этому причиною симфония. Но я думаю, и лучше Вам знать, что я не такой идеальный человек, как Вам кажется. К тому же, это не может ни в чем изменить наших отношений. Я не хочу в них никакой перемены, я именно хотела бы быть обеспеченною, что ничто не изменится до конца моей жизни, что никто... но этого я не имею права говорить. Простите меня и забудьте все, что я сказала, у меня голова не в порядке. Сегодня отличный день, я пойду на воздух, освежусь. Писать я больше не буду, потому что я говорю глупость за глупостью. Простите и поймите, что теперь мне хорошо, что мне ничего больше не надо. До свидания, дорогой друг, забудьте это письмо, но не забывайте всем сердцем любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Пожалуйста не забудьте помянуть о получении этого письма, если получите его.

138. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

15 сентября [1879 г.]

Полагаю, что это письмо дойдет еще до Вас в Браилове, милый и дорогой друг!

Приближается день моего отъезда, и я начинаю быть несколько бодрее духом. Но уеду я во всяком случае и не без грустных мыслей. Нужно Вам сказать, что брат Анатолий хотя и остался на службе, но переживает во всяком случае неприятный эпизод своей служебной карьеры. Дело в том, что его назначили наблюдать над следствиями, производящимися в жандармском управлении по политическим делам. В сущности, поручение это довольно лестного для него свойства, но при его крайней чувствительности и нервности ему ежедневно приходится переживать очень тяжелые минуты. Бывают весьма часто сцены раздирающие, и после каждой такой сцены он возвращается совсем расстроенный и больной. Не знаю, долго ли это продолжится, но не предвижу, чтобы он мог в близком будущем вернуться к прежней деятельности. Он очень хандрит, и так как мое присутствие для него большая нравственная поддержка, то, может быть, мне следовало бы остаться здесь подольше. Иногда мне кажется, что я поступаю несколько эгоистически, убегая из Петербурга в деревню, и это немножко терзает меня. Но, с другой стороны, я чувствую себя совершенно неспособным хоть один день еще остаться здесь долее назначенного срока, и если б я принужден был отложить свой отъезд, то неминуемо предался бы убийственной хандре, и тогда вряд ли мое присутствие служило бы брату утешением. Вообще вопрос, как примирить мою любовь к отцу и братьям, с колоссальным отвращением к Петербургу, постоянно тревожит и мучит меня. Каждый час, проводимый мной здесь, отнимает у меня очень много из запаса жизненных сип, и грустнее всего то, что во всем мире, кроме Вас, никто не может понять сущность тех страданий, которые я здесь испытываю. Тот же брат Анатолий не может постигнуть, что меня нужно не удерживать здесь, а гнать отсюда поскорей. Все мои умственные и душевные силы тупеют, когда я живу в Петербурге. Не только думать и соображать, но даже вспоминать я здесь не умею. Знаете ли, что я не могу отчетливо припомнить подробности жизни в Симаках. Мне больно обращаться мысленно к этому времени: счастье, которое я там ощущал, представляется мне невозможным. Точно так же не могу поверить, что через два месяца я буду в Неаполе! Неужели в самом деле эта мечта осуществится?

А погода между тем стоит более чем великолепная. Совершенно небывалая. Боже мой, сколько радостей я испытал бы, если б еще был в Симаках!

Второго письма Вашего я до сих пор еще не получил.

Отец мой, слава богу, здоров. Тася очень весела, т. е. насколько это возможно в ее положении. Завтра проведу с ней целый день и вечером повезу в театр.

До свиданья, бесценный, несравненный, милый, добрый друг! Счастливого Вам пути.

Ваш П. Чайковский.

Каждый праздник, ходя. по улицам или находясь в театре, я ищу глазами Колю и Сашу. Мне бы невыразимо приятно было увидеть их. Но не удается.

139. Мекк - Чайковскому

Браилов,

19 сентября 1879 г.

1/2 8-го часа утра.

Дорогой мой, несравненный друг! Простите, ради бога, что я только беспокою Вас своими фантазиями, переменами проектов, вопросами, телеграммами и т. п....

Так как я знала уже, что в ноябре-то Вы можете приехать в Неаполь то и решила ехать теперь же, как предполагалось раньше.... Теперь, мой милый, дорогой друг, попрошу Вас очень написать мне в Париж, poste Testante, потому что еще я не знаю, где сойду там, и очень, очень прошу Вас держать меня как можно подробнее au courant [в курсе]. Ваших местопребываний.

Мой предполагаемый marche route я Вам здесь прилагаю....

Ах, кстати, чуть было не забыла сказать. Знаете, дорогой мой, что Симаки я никому не отдаю в аренду, а беру сама, для того чтобы иметь наслаждение быть еще хозяйкою моего несравненного, бесценного гостя, а я надеюсь, что он не откажет мне в этом счастье на будущее время. Не правда ли, милый мой?

Я продолжаю упиваться музыкою, как опиумом, и оправдываю себя тем, что ведь мы же скоро уедем, и тогда надолго музыки не будет, а последствия ее Вы можете видеть, милый друг мой, на этом письме, переполненном ошибками, но я не могу оторваться от этого очарования. Четвертая симфония охватила меня всю, а эта Coda, эти с ума меня сводят. Я ночью слышу эти звуки, я не могу даже глазами их видеть равнодушно. Вся симфония удивительна, но первая часть... это последнее слово искусства, дальше этого нет дороги, это предел гения,-это венец торжества, это точка божества, за нее можно отдать душу, потерять ум, и ничего не будет жаль...

Ну, уж теперь ни о чем другом я говорить не в состоянии больше. До свидания, мой обожаемый друг, мой бог, моя любовь, мое счастье.

Ваша Н. ф.-Мекк.

140. Мекк - Чайковскому

Браилов,

24 сентября 1879 г.

8 часов утра.

Дорогой, несравненный мой друг! Сажусь написать Вам несколько .слов, потому что сегодня начинаю укладываться, а это доставляет много суеты....

Расставаться с Браиловом жаль, но тем не менее я рвусь вперед, вперед! Все мои помыслы, стремления, ожидания, желания обращены к Неаполю - туда, где забьется опять воскресшее сердце, засветит солнышко, пригреет, оживит своими лучами. О, жизнь сердца, это только и жизнь!

Вчера я играла опять нашу симфонию. Завтра, накануне отъезда, сыграю еще и уеду с этим дорогим, сладким впечатлением, с Петром Ильичом в сердце, с его речами в голове, с своим горячим чувством к нему во всем существе, и мне долго, долго будет хорошо, а там придет Неаполь, эта обетованная земля. Дай бог дожить до этого.

Хочется мне очень спросить у Вас одну вещь, мой бесценный друг, но я боюсь, чтобы Вы не церемонились ответить мне совсем искренно, как Вы относитесь к этому, но так как мне очень хочется этой вещи, то я все-таки Вас спрошу и попрошу убедительно нисколько не стесняться отказать мне, если Вы этого не захотите. Приступаю. Мне очень хочется поставить нашу симфонию в Париже на оркестр Соlоnn'a. в Chatelet.

Позволите ли Вы мне сделать так: выписать из Москвы все партии оркестра, партитуру и в Париже послать это Colonn'y и сказать, что я, русская женщина, поклонница моего дорогого друга г. Чайковского, зная, что г. Колонн также ценит высоко нашего великого композитора, покорнейше его прошу поставить на мой счет новое произведение этого несравненного maestro, a мне только сообщить, когда она будет в первый раз сыграна и сумела ли публика оценить ее.

Вот теперь выговорила все свое желание и весь свой проект. Решите, мой бесценный, как я могу с ними поступить, и в случае если Вы мне позволите осуществить их, то не откажите телеграфировать мне об этом в Париж на poste restante....

Знаете, милый друг мой, что мне очень бы хотелось как-нибудь познакомить наших юношей-Тасю и Колю. Мне бы очень нравилось, если бы они могли расти и воспитываться, зная, что они предназначены друг другу, но этот отвратительный свет с его правилами и приличиями совсем ставит меня в тупик, я ничего придумать не могу там, где надо соприкасаться с его требованиями. Но во всяком случае, не придет ли Вам какая-нибудь мысль на способ, которым было бы можно их познакомить, конечно, не беспокоя тут Вас ни на волос, совсем a part de vous? [помимо вас] Нельзя ли было бы, чтобы Вы дали мне какое-нибудь поручение к Тасе, которое я исполню посредством Коли? Ему, вероятно, начальница дозволила бы визиты к Тасе, так как он приезжал бы, по моему распоряжению, не иначе как с Иваном Ивановичем, человеком почтенных лет и внешности. Как вы думаете об этом, милый друг? Пожалуйста, только говорите мне Ваши мнения так же откровенно и искренно, как я говорю Вам каждую свою думу, каждое желание. Если бы такое знакомство между этими детьми завязалось, то я, конечно, просила бы Вас узнать и сообщить мне, какое впечатление произведет мой юноша на Вашу девицу, чтобы знать, чего держаться дальше. Ведь мы с Вами не будем друг с другом в приличия играть, не правда ли, мой дорогой.

В эту минуту в моем [воображении] поднялся полный и ясный проект на все это дело. Первым актом нашего романа должно быть знакомство молодежи, т. е. только двух героев; затем, если jeune premier [юный герой] произведет хорошее впечатление на нашу барышню, мы пока оставим их продолжать свое знакомство и перейдем ко второму акту. В этом мы должны заняться зондировкою мнения на этот предмет Александры Ильинишны и Льва Васильевича. Если таковое окажется благоприятным для моих намерений, то мы попросим разрешения при удобном случае представить им моего pretendant [претендента], а сделать это можно в следующем виде. Если на будущий год мы будем в Браилове, то я пошлю своих правоведов, по праву полученного позволения и под предлогом знакомства Коли с Тасею, в Каменку с визитом, конечно, в то время, когда Вы не будете там. Я уже говорила им здесь, когда зашла речь о знакомствах, которые я имела им разрешать, что вот семейство, в котором мне было бы очень приятно, если бы они были приняты, это семейство Давыдовых, сестры Петра Ильича, и Коле очень понравилась эта мысль -он у меня не дикарь.

Затем, если бы и после визита Коли и Саши в Каменку родители Таси сочувствовали моему проекту, то в третьем акте я бы сообщила-Коле о своем желании, о своем выборе, и если бы встретила, на что я очень надеюсь, с его стороны к этому сочувствие, то указала бы ему, что он сам должен стараться приобрести себе хорошее мнение и расположение Таси и ее родных, и время, которое он имеет до осуществления этого проекта, он должен употребить на то, чтобы приготовить в себе хорошего семьянина, умеющего любить и уважать свою жену, всегда заботиться об ней и уметь переносить лишения и труды, неотразимо соединенные с семейною жизнью, одним словом, понять, что point de droits sans devoirs [нет прав без обязанностей]-девиз моей жизни.

Что Вы скажете, мой дорогой, на все эти мечты? Я, вероятно, не доживу до реализации их, если таковой и суждено быть, но я хотела. бы при себе положить зерно в землю, а там уж оно вырастет и без меня.

Но однако decidement [решительно] я не могу Вам писать несколько слов. Как только взялась за перо, у меня делается такой наплыв мыслей, ощущений, что я едва успеваю писать.

До свидания, мой дорогой, безмерно любимый друг. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

141. Чайковский - Мекк

1879 г. сентября 17-25.

Петербург-Москва-Гранкино.

С.-Петербург.

17 сентября.

Только что собрался послать Вам поздравительную телеграмму, как получил Вашу, адресованную брату. Милый друг Г само собой разумеется, что я поеду в Неаполь, когда Вы этого захотите. Но весьма может статься, что за границу я отправлюсь несколько ранее. Впрочем, ничего верного я еще не знаю. Знаю только, что завтра выезжаю отсюда в Москву, где останусь не более одних суток, и потом поеду к Модесту, а затем уже в Каменку. Неописанно радуюсь при мысли о Неаполе!

19 сентября.

Приехал сегодня утром в Москву. Остановился в гостинице Кокорева и очень доволен тишиной. Хочу остаться здесь дня два, чтобы покончить с исправлением клавираусцуга и уехать, уже окончательно развязавшись с работой. Выехал под очень грустным впечатлением. Во-первых, Тася при прощании со мной так плакала, обнаружила признаки такой сильной тоски, что я решился хлопотать, чтобы сестра или взяла ее домой или сделала приходящей. Оказывается, что она после отъезда сестры только оттого была относительно весела, что я часто с ней виделся, а я, кроме родственной любви, оказывал еще ей ту нравственную поддержку, что напоминал дом. Прощание было ужасно трогательно. Во-вторых, брат Анатолий хандрит жестоко. В-третьих, отец показался мне при прощании очень слабым и близким к концу. Увидимся ли с ним, бог знает. Сейчас у меня были Юргенсон и Рубинштейн. Последний показался мне очень веселым, бодрым и довольным.

Гранкино,

25 сентября.

Расскажу Вам вкратце, милый друг, все, что произошло в последние дни. В Москве мне было точно так же томительно и скучно, как и в Петербурге, даже хуже. Странная вещь! Мои московские друзья из музыкального мира всегда принимают меня с изъявлениями большой радости, и я сам в первую минуту рад их видеть, но как только прошли первые минуты и с обеих сторон мы друг друга расспросили о здоровье, о том, что делается, наступает скука и какая-то неловкость. Между нами образовалась пропасть, которая делается все глубже и глубже. Их образ жизни, сходный с тем, который и я вел с ними прежде и в котором обильным излияниям Бахусу отведено слишком большое место, их мелкие личные интересы и отношения, пререкания и недоразумения, все это сделалось для меня так чуждо!

Между тем я многих из них искренно люблю и уважаю. Мне кажется, что взаимное смутное чувство отчуждения друг от друга объясняется тем, что хотя все они мои друзья в будничном смысле слова, но никогда никто из них не был моим действительным другом, не был действительно близким мне человеком. Интимность наша была чисто внешняя, и теперь, когда судьба развела наши пути, отсутствие действительной дружбы дает себя чувствовать.

Второй день моего пребывания в Москве я проболел, но через силу целый день работал над клавираусцугом. Мне хотелось уехать, окончательно покончивши с оперой. Познакомился я с Мессером. Оказалось, что это очень добросовестный, старательный, терпеливый музыкант, к тому же питающий к моей музыке искреннюю склонность, но, увы, человек безнадежно бездарный. Он очень благодушно перенес мои замечания и порицания, и расстались мы друзьями. Он с величайшей охотой взялся переписать всю свою работу со всеми моими бесконечными перечеркиваниями и исправлениями.

Я навестил консерваторию, которая приняла в течение лета очень кокетливый вид. Проведен газ, перестроены лестницы и классы, устроены электрические звонки, из бывшей музыкальной залы сделан чудесный театр с удобными местами для зрителей, ну, словом, по внешности консерватория сделала огромный шаг вперед. Очень желательно, чтобы и по составу учеников она бы разбогатела. Надо правду сказать, что, несмотря на всю энергию Рубинштейна и на очень порядочный состав преподавателей, консерватория до сих пор произвела удивительно мало даровитых музыкантов. Уровень дарований был необыкновенно низок. Почему это? Почему Петербург в этом .отношении далеко опередил матушку Москву, этого я не понимаю.

Выехал я из Москвы в субботу двадцать второго. Когда поезд тронулся и я ощутил себя вне города, в одно мгновение спала с меня та черная завеса, сквозь которую мне представляется весь мир, когда я нахожусь в наших столицах. Я снова почувствовал себя свободным и счастливым.

В Харькове мне пришлось остаться несколько часов, чтобы попасть на тот поезд, к которому должны были выслать лошадей. В первом часу ночи я выехал, побывавши в Харьковской опере, которая мне очень понравилась. На станцию Алексеевку я приехал в четыре часа утра. Было ужасно холодно, но светло, как днем. Вследствие недоразумения или, лучше, неаккуратности телеграфа лошади меня не ожидали. Пришлось ехать сорок верст в тележке до села Циглеровки, где управляющий (находящийся в подчинении у Конради) дал мне фаэтон, и к обеду я приехал в Гранкино. Модест и Коля не ожидали меня, и тем радостнее было свиданье. Гранкино находится в местности чисто степной и лишенной красот. Но осенью степь имеет много прелести, и теперь, после моих петербургских и московских терзаний, я был так счастлив очутиться в настоящей деревенской трущобе, что мирюсь с неприглядностью местоположения.

Меня ожидали два письма Ваши! Невозможно передать, до чего я был рад увидеть Ваши строки, почувствовать себя опять с Вами. О том, что симфония наша наконец вышла, я узнал только из Вашего письма. Рассеянный Юргенсон забыл сообщить мне об этом. Я бесконечно счастлив, что Вы довольны переложением, которое, действительно, очень ловко и хорошо сделано. Что касается музыки, то я знал заранее, что Вы должны полюбить ее, это не могло быть иначе. Когда я писал эту музыку, я постоянно думал о Вас. Тогда отношения мои к Вам были еще далеко не столь близки, как теперь, но и тогда уже я чувствовал, хотя и смутно, что нет во всем мире души, более чутко способной отозваться на самые глубокие и сокровенные движения моей собственной души, чем Ваша. Никогда посвящение музыкального произведения не имело более серьезного и действительного смысла, чем в этом случае. Я высказывался и изливался в ней не только от себя, но и от Вас; это, в самом деле, не моя, а наша симфония. Только Вы одни можете понять и прочувствовать все, что я сам понимал и чувствовал, когда писал ее. Она навсегда останется моим любимым сочинением, так как она памятник той эпохи, когда после долго зревшей душевной болезни и после целого ряда невыносимых мук тоски и отчаяния, чуть было не приведших меня к совершенному безумию и погибели, вдруг блеснула заря возрождения и счастья в лице той, кому посвящена симфония. Я содрогаюсь при мысли о том, что бы со мной было, если б судьба не столкнула меня с Вами. Я обязан Вам всем: жизнью, возможностью идти вперед к далекой цели, свободой и такою полнотою счастья, которую прежде считал невозможной.

Письма Ваши я прочел с ощущениями такой бесконечной благодарности и любви, которую сумею выразить только музыкально и для которой слов нет.

Милый друг! простите, что я ощутил эгоистическую радость по поводу того, что отдача Симаков в аренду отложена на неопределенное время. Значит, можно надеяться опять испытать то счастье, которое Вы дали мне, приютив меня в этом милом уголке! Я бесконечно радуюсь надеждой в будущем году снова погостить у Вас!

Не менее радуюсь я, что Ваша поездка за границу совершится в первоначально предположенное время. Хотя мне одинаково возможно и удобно было бы приехать как в ноябре, так и в декабре, но ноябрь ближе, а я, как ребенок, ожидающий дня именин и подарков, тороплюсь дожить как можно скорее до Неаполя!

Через три дня я еду в Каменку вместе с Модестом и Колей и проживу там месяц. В начале ноября поеду или прямо за границу или заеду все-таки в Петербург. Последнюю, весьма мало улыбающуюся мне поездку, я ставлю в зависимость от того состояния, в котором будет находиться брат Анатолий. Во всяком случае 15 ноября буду в Неаполе. Паспорт себе и Алеше я взял уже.

День сегодня чудесный. Тепло, как летом, и я не могу Достаточно надышаться чудным степным воздухом и наслушаться деревенской тишины. Какое это наслаждение!

Милый друг! будьте здоровы. Этого для Вас и для себя я желаю больше всего. Читая в Вашем письме о бессоннице, которую причинила Вам наша симфония, мне ущемило сердце. Хочу и впредь, чтобы моя музыка была для Вас источником радостей и утешения, но хочу также всеми силами души, чтобы Вы были здоровы и покойны.

Ваш П. Чайковский.

Мой адрес: Каменка.

В случае, если б Вам нужно было телеграфировать мне, не забудьте, милый друг, что в Каменку французская депеша не дойдет. Нужно адресовать депешу в Смелу.

Russie, gouvernement Kieff, Smela, Каменка.

142. Чайковский - Мекк

Каменка,

30 сентября 1879 г.

Милый и дорогой Друг!

Прежде всего отвечу Вам на Ваши мысли по поводу Коли и Таси. Мне кажется, что ни в каком случае не следует ни тому, ни другой знать о наших планах. Тасе нельзя дать понять, что для нее предназначается мужем Коля, потому что, будучи совершенным ребенком, она вообразит себе, что учиться нечего. Мечты о предстоящем счастии (она с самых ранних лет мечтает о муже и детях) могут отвлечь ее и без того рассеянную головку от уроков и занятий, могут внушить ей высокое о себе мнение, ну, словом, сбить с толку. Но еще менее я нахожу возможным указать теперь Коле на Тасю как на будущую его жену. Не забудьте, милый друг, что в шестнадцатилетнем юноше и притом таком развитом, как Коля, уже наверное пробудились инстинкты мужчины, что несложившаяся, некрасивая, ребячески наивная девочка не может теперь ему нравиться, что юношам, только что вышедшим из отроческого возраста, по большей части брак представляется скучной обузой, и поэтому юн даже может проникнуться невольной антипатией к девочке, которая будет ему предназначена в супруги. Вообще чувство, которое может впоследствии связать Колю и Тасю, если суждено осуществиться нашему проекту, должно вырасти совершенно свободно, не иметь характера обязательности. Нет никакого сомнения, что из любви к Вам Коля поступит согласно Вашему желанию, но что может выйти хорошего из брака, который устроился только в угоду нежно любимой матери? Что, если указанная ему Вами подруга жизни не будет для него представлять ничего, кроме Вашей избранницы? Могут ли. быть прочны подобные супружеские сочетания?

Между тем я не сомневаюсь в том, что из Таси должна выйти чудесная и обаятельно симпатичная девушка. Я уверен, что она будет одарена способностью внушать действительную любовь и что она впоследствии будет достойна Вашего сына. Только тогда, когда, сделавшись женщиной и перестав быть ребенком, она сумеет возбудить в Коле живое чувство симпатии, только тогда, мне кажется, можно будет открыть ему и ей, что соединение их составляло предмет давнишних желаний и надежд их родителей.

Я говорил сегодня с сестрой и зятем о задуманных нами планах. Нужно ли говорить Вам, что осуществление этих планов представляется им величайшим счастием. Они знают, как я чту Вас, они давно всей душой Вас любят, и Ваш сын не может не быть для них желанным зятем.

Вот что я предлагаю Вам, милый друг мой. Зимой сестра с дочерьми и с мужем будет жить в Петербурге. Они были бы донельзя рады, если б Коля и Саша познакомились с ними. Для этого не нужно никакого предлога, никакого искусственно придуманного повода. Пусть Коля и Саша в одно прекрасное утро побывают у сестры, адрес которой я впоследствии сообщу Вам. Я почти уверен, что общество сестры и ее семейства не будет неприятно для Ваших сыновей; я уверен, что в течение нескольких месяцев знакомство это обратится в короткое и интимное. Коля будет встречаться с Тасей... и мало-помалу будет созревать желанное нами соединение. Но ни в каком случае ни тому, ни другому из двух будущих супругов не следует открывать замышляемое их соединение. Пусть все это. сделается само собой, а я уверен, что это сделается. Вот, дорогой, милый друг, откровенно изложенные мною-мысли касательно этого предмета.

Касательно исполнения у Colonn'a нашей симфонии прежде всего позвольте поблагодарить Вас, мой бесконечно добрый друг, за Ваши заботы о моей славе. Мне, конечно, очень. было бы приятно, чтобы Colonne сыграл мою симфонию, хотя я почти заранее уверен в неуспехе ее у французской публики. Но я решительно не предвижу, что может ответить Вам Colonne. Дело в том, что попасть на программу в его концерты вообще-считается большой честью и что есть множество местных парижских композиторов, тщетно добивающихся этой чести. Очень может быть, что Colonne будет затрудняться принять в программу целую новую симфонию иностранного автора. С его стороны уже и то большое гражданское мужество, что он решился исполнить мою “Буpю”, которая всего из одной части. Имеет ли для него значение то обстоятельство, что Вы предложите ему за это деньги? Решительно не знаю. Во всяком случае, дорогой друг, если Вы решитесь обратиться к Golonn'y, я предупреждаю Вас, чтобы Вы не удивлялись, если он учтивым образом отклонит Ваше предложение.

А я еще раз благодарю Вас!

Надеюсь, что письмо мое из Гранкина дошло до Вас. Я остался у Модеста четверо суток, и вместе приехали сюда. Коля тоже вместе с нами. Какие успехи делает этот мальчик! Я не могу достаточно надивиться его уму и феноменальной памяти. Вообще у меня сохранилось к нему самое горячее чувство симпатии. Я с величайшим удовольствием увиделся со всеми каменскими. Сестра здорова, но ей прибавилась новая забота. Может быть, Вы помните, друг мой, что два года тому назад, когда я был в Сан-Ремо, у нас умерла старшая сестра Зинаида. Сестра эта была гораздо старше нас и от другой матери; жила она всегда далеко, в Сибири, так что я мало ее знал. После нее остались круглыми сиротами пятеро детей, из которых старшей теперь двадцать три года. Тотчас после смерти старшей сестры сестра Саша обратилась к двум племянницам с предложением поселиться у нее. Они отказались и поселились одни в Казани. Теперь вторая из племянниц оказалась такой взбалмошной и непорядочной, что старшая обратилась к сестре Саше с просьбой взять ее к себе на исправление, на что та, как и следовало ожидать, согласилась. Я нашел их вчера здесь. Странное чувство испытываешь при встрече с лицами, близкими по крови, но чуждыми по обстоятельствам жизни! Они не понравились мне, и, к стыду моему, я не могу победить в себе в отношении их чувство некоторой враждебности. До сих пор они упорно не хотели поддаваться на авансы, которые делала им сестра Саша, чтобы сблизиться с ними. А теперь, когда пришлось плохо, и вторая из них чуть не погибла от недостатка материнского присмотра, старшая привезла ее сюда, сбыла с рук моей бедной, истомленной от забот сестре и уезжает совершенно довольная, что освободилась от тяжелой обузы. Мне до боли жаль бедной сестры моей!

Я проживу здесь месяц и в начале ноября отправлюсь в обетованную землю. Неаполь! Как сладко думать об этом.

Будьте здоровы, милый, добрый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

143. Мекк - Чайковскому

Мюнхен,

1 октября 1879 г.

Милый, дорогой, несравненный друг! Хочу воспользоваться одною Свободною минутою, чтобы написать Вам несколько слов, но в комнате так холодно и перо так дурно, что боюсь, что Вы не разберете мое чистомаранье.

Остановились мы в Мюнхене на три дня, как Вам известно из моего маршрута....

Начало нашего путешествия соединено все с мелкими неприятностями: то вещи остаются в вагоне и не получаются уже обратно, то у меня зубы болят, то вчера у Юли пропало бриллиантовое кольцо, и при этом моя горничная, искавши его со свечкою, сделала пожар в Hetel'e, подожгла драпировку на окне, которая вся сгорела, ковер залили водою, тушивши пожар,-и вся что-нибудь да неприятное. Дай бог только, чтобы этим кончилось.

Все мои мысли, желания стремятся dahin, dahin, wo die Citronen bluhn-в Неаполь, в ноябрь, навстречу моему милому, безмерно любимому другу. Из Браилова я уехала вся полная впечатлением нашею симфониею. Я сыграла ее накануне отъезда вечером, для того чтобы унести с собою надолго эти дорогие звуки. Здесь я не играю, хотя стоит пианино в зале, но некогда....

Я надеюсь, мой милый, дорогой, в Париже получить от Вас весточку, я уже очень давно от Вас ничего не получала. В Браилове я все ждала, ждала письма еще из Петербурга, в ответ на мое второе, но так и не дождалась, а мне очень тяжело, когда я долго от Вас ничего не получаю и когда мне вкрадывается гадкая мысль в голову, что Вы меня забываете. Простите, милый, если я ошибаюсь, но мне что-то щемит на сердце, плакать хочется....

До свидания, мой милый, несравненный, обожаемый друг, мысленно

обнимаю Вас горячо, как люблю. Всем сердцем всегда Ваша

Н. ф.-Мекк.

144. Чайковский - Мекк

Каменка,

1879 г. октября 5-7. Каменка.

5 октября 1879 г.

Милый, добрый друг! Сажусь писать к Вам и недоумеваю, куда адресовать: в Париж или Аркашон. Думаю, что вернее будет, если дождусь Ваших указаний и не буду отсылать письма, пока не получу от Вас известий. Кто знает, может быть маршрут Ваш изменится, и Вы из Парижа прямо .проедете в Италию? Погода сегодня нехорошая, меланхолически тоскливая, и я с радостью думаю, что Вы находитесь под более чистым небом и согреваетесь более горячим солнцем. Но всего радостнее мне будет, когда я узнаю, что Вы уже там, “где золотой лимон на солнце рдеет”! Не знаю отчего, я нахожусь теперь в периоде какого-то особенно неудержимого стремления в Италию. Как-то светло и радостно мне делается, когда подумаю, что и я в скором времени буду там вместе с Вами. Неаполь, Помпея, Везувий... как все это обаятельно, волшебно-прекрасно в моем воображении!

Давно мне не случалось находиться в состоянии такого полнейшего права на праздность, в каком нахожусь теперь. Мне буквально нечего делать. Приехавши сюда, я нашел давно ожидавшую меня корректуру сюиты. В три дня я ее сделал, отослал, и теперь, пока не начну чего-нибудь нового, могу вести абсолютно праздную жизнь, т. е. читать, гулять, играть, мечтать сколько угодно. Надолго ли, не знаю, но, во всяком случае, в Неаполе, по крайней мере в первое время, не хочу налагать на себя никакого обязательного труда. Не правда ли, что в этом своеобразном городе, в отечестве lazzaroni [тунеядцев], нельзя не быть ленивым?

У нас здесь все здоровы, и все вообще благополучно. Какая непостижимая вещь нервность. У сестры прибавилось хлопот и забот; от разлуки с тремя дочерьми (старшая, Таня, гостит в Ялте у тетки), казалось бы, она должна страдать очень заметно, между тем давно я не видел ее такой здоровой, бодрой и даже веселой, как теперь. Отчасти я объясняю себе это тем, что она очень довольна письмами Тани. Нужно сказать Вам, что эта девушка, одаренная большими способностями, чудным сердцем и замечательной красотой, страдает одним довольно несносным недостатком: она вечно и всегда скучает. Натура ее какая-то надломленная, полная мучительных сомнений и недоверия к себе, беспокойная, проникнутая преждевременною разочарованностью. Созерцание этой вечной беспричинной и неестественной в молодой девушке хандры имеет свойство на всех наводить уныние и убийственно действует всегда на сестру, сознающую свое полное бессилие помочь горю. Случилось, что тетка (сестра Льва Васильевича) пригласила ее к себе в Ялту, и вдруг совершилось неожиданное превращение. Письма ее наполнены изъявлениями радостных ощущений и полнейшего счастья. Отчего это произошло, совершенно непонятно. Ей и прежде случалось бывать среди роскошной природы, до сих пор не имевшей никакой целебной силы на нее; к тому же теперь, как видно из ее писем, в Ялте льет беспрерывный дождь, способный не радовать, а, напротив, наводить уныние, и между тем наша милая Таня ожила, сделалась тем, чем подобает быть молодой, умной и всеми любимой девушке. Непостижимо! Но как бы то ни было, а мы все, и сестра в особенности, бесконечно радуемся этой неожиданной перемене.

Модест, пробывший с нами четверо суток, третьего дня уехал в Петербург. Бедный Модест! его ненависть к Петербургу почти столь же сильна, как моя.

Ах, милый друг, как бы хотелось мне дать Вам понятие об том, что такое мой младший племянник Юрий! Я еще в жизни не видал более восхитительного ребенка! В нем какой-то яркий свет, так что ему стоит появиться, чтобы все сознавали себя счастливыми и просветленными. И свет этот исходит не только из его чудных голубых глаз, но из каждого его движения, из каждого слова! Все, что он говорит, до того умно; в нем такое отсутствие ребяческого непостоянства нрава и капризности, такое ничем не смущаемое спокойствие, уверенность и твердость, что на каждом шагу приходится изумляться и восторгаться. Я почти уверен, что из этого ребенка выйдет нравственно сильный и возвышающийся над общим уровнем человек. Мальчик он крепкий и здоровый, и мне кажется, что и физическая сторона его натуры будет соответствовать нравственной силе.

Воскресенье, 7 октября.

Получил одну за другой две Ваши телеграммы. Спасибо Вам за них, милый друг! А я ведь, отвечая Вам на предложение по поводу симфонии, совсем упустил из виду, что ни партитура, ни голоса не напечатаны. Не подождать ли до тех пор, пока не состоится печатание?

Продолжаю наслаждаться своим законным doice farniente, но в голове начинают носиться новые музыкальные планы. Не буду себя принуждать, и если настроение будет благоприятное, воспользуюсь им и кое-что набросаю.

Погода стоит ясная, но ветряная. Милый друг, пожалуйста напишите мне, куда адресовать следующее письмо и не изменился ли Ваш маршрут. Писать ли мне в Аркашон?

Это письмо я решаюсь отправить в Париж. Если Вы и уедете, оно Вас догонит. Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

145. Чайковский - Мекк

Каменка,

9 октября 1879 г.

Третьего дня я отправил к Вам письмо в Париж, милый друг мой, а сегодня получил Вашу депешу, из которой усматриваю, что письмо это уже не застанет Вас. Думаю, что его перешлют Вам. Как мне благодарить Вас за заботы о нашей симфонии? Я очень, очень радуюсь тому, что Colonne ее сыграет. Нет никакого сомнения, что она в публике успеха иметь не будет, но, наверное, наберется с десяток людей, в душу которых она заронит искру сочувствия, а это уже большой шаг вперед. Когда я получу Ваше письмо и узнаю, как совершилось Ваше соглашение с Соlоnn'ом, то войду с ним в письменное сношение, чтобы указать на некоторые технические трудности исполнения и на средства обойти эти трудности. Одно только беспокоит меня. Неужели Colonne берет за исполнение симфонии деньги? Буду отменно доволен, если окажется, что его готовность исполнить симфонию основана не на корысти.

Как грустно мне думать, что Вы нездоровы. Ради бога, дорогой друг, не принуждайте себя писать мне, если нездоровье Ваше не совсем прошло. Частые переезды должны очень утомлять Вас. Я буду совершенно доволен, если до поры до времени Вы ограничитесь одними телеграммами.

У нас стоят чудные дни. Каждое утро я отправляюсь на далекую прогулку, отыскиваю где-нибудь уютный уголок в лесу и бесконечно наслаждаюсь осенним воздухом, пропитанным запахом опавшей листвы, тишиной и прелестью осеннего ландшафта с его характеристическим колоритом. Вообще я здесь отдыхаю самым приятным образом, но... начинаю понемножку тяготиться праздностью и, кажется, не утерплю, чтобы немного не поработать. А втихомолку считаю дни и часы, которые мне остались до 15 ноября, ибо как мне ни хорошо, а там будет еще гораздо, гораздо лучше...

До свиданья, друг мой!

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

Юлье Карловне и Пахульскому поклон. Милочке поцелуй.

146. Мекк - Чайковскому

1879 г. октября 9-10. Париж.

Париж,

Октябрь 1879 г.

Вторник, а числа не знаю.

Милый, дорогой, несравненный друг! Как только почувствовала себя немножко лучше, спешу написать Вам и благодарить Вас очень, очень за дорогие письма Ваши, которых я получила в Париже два. Меня начало уж очень беспокоить, что я так долго не получала от Вас ничего, и я обрадовалась несказанно, когда мне, наконец, подали письмо от Вас; я увидела из него, что Вы и здоровы и не забыли меня.

Теперь скажу о том, что меня чрезвычайно интересует, это об исполнении нашей симфонии у Colonn'a. Во-первых, Вы благодарите меня за желание распространить Вашу славу совсем незаслуженно. Ваша слава не нуждается ни в чьих заботах о ней, и я хочу доставить человечеству, в особенности страждущему, возможность услышать такую музыку, в которой больное сердце и страждущий ум найдут минуты такого наслаждения, такой отрады, такого счастья, каких не находят в жизни. Вот моя забота, милый друг.

Теперь о деле. Постановку нашей симфонии на оркестре Colonn'a я считаю почти несомненною, а потому почти, что ниже я Вам скажу, какую процедуру это должно пройти, а сперва по порядку все расскажу Вам.

Как только я получила Ваше письмо, сейчас послала Пахульского в знакомый мне Magasin de Musique Durand взять адрес Colonn'a. Там дали адрес и при этом посоветовали отправиться по нем в девять часов утра и просить Monsieur Colonn'a, чтобы он назначил, когда может дать аудиенцию, потому что он очень занят и очень трудно добиться возможности с ним говорить. Так и было сделано. Но когда Пахульский приехал к Colonn'y в девять часов, с ним вместе вошел еще какой-то, вероятно, музыкант. К ним вышла какая-то дама и объявила, что Monsieur Colonne n'est pas visible [не принимает] и что у него прием бывает только в среду от одиннадцати до часу и что исключений ни для кого не бывает. Это было воскресенье, первый концерт Colonn'a в Chatelet. У нас был уже билет на ложу. Мы поехали туда, и Пахульский перед концом отправился в комнаты артистов ждать выхода г-на капельмейстера. Мы уехали, а он остался. После долгих хождений, расспросов, поисков, ему, наконец, указали коридор, в котором он может дождаться выхода великого визиря. Через несколько времени он, т. е. Colonne, действительно показался с одною дамою и одним мужчиною в сообществе. Пахульский подошел к нему и объявил ему qu'il est un etranger, qui vient de la part d'une dame russe pour une affaire importante [что он иностранец, приехал по поручению одной русской дамы по важному делу], и спрашивал его, когда он может говорить с ним об этом деле. Тот, раскланявшись с ним очень вежливо, отвечал, что “сейчас”. На это Пахульский ему ответил, что он не может говорить с ним о деле в присутствии посторонних слушателей. Тогда M-r Colonne отвел его в какой-то закоулок и сказал ему, что там он может говорить свободно. Тогда Влад[ислав] Альб[ертович] объяснил ему qu'il y a [что есть] на свете одна русская дама, большая поклонница таланта г-на Чайковского, а что так как она знает, что г. Колонн также умеет ценить нашего великого Maestro и это ей, т. е. этой русской даме, весьма приятно, то она хочет познакомить M-r Colonn'a с одним из лучших произведений г-на Чайковского, его Четвертою симфониею; но так как ей известно, что постановка новой и в особенности такой большой пьесы на оркестр стоит очень дорого, то она хочет помочь M-r Colonn'y в этом деле. Когда Пахульский произнес Ваше имя, то Колонн вставил: “Ah, oui, oui, je connais bien M. Tschaikowsky, j'ai ete en correspondance avec lui” [“А, да, да, я хорошо знаю г. Чайковского, я был с ним в переписке”].

Вообще в этом первом свидании Colonne хотя был вежлив, но отчасти важничал, и когда Пахульский сказал, что ему ассигнуется известная сумма на расходы постановки, то он спросил его конфиденциально: “что, эту сумму дает Editеur?” [издатель], и когда Пахульский ему ответил qu'au contraire, Editeur [что, наоборот, издатель] сам получит плату за свою партитуру, тогда он совсем разгладился и просил Пахульского для окончательных переговоров приехать к нему на следующее утро в половине девятого. Когда Пах[ульский] приехал, он тотчас же вышел к нему и был весьма мил, expansif и симпатичен в этом свидании. Пахульский разъяснил ему, что я увидела его, т. е. Colonn'a, симпатию к Вашей музыке в прошлую зиму, когда бывала в его концертах и слышала Вашу “Бурю”; что мне, как русской и большой поклоннице Вашей музыки, чрезвычайно это приятно, и я признательна за это M-r Colonn'y,-потому и хочу сделать ему удовольствие. Что же касается его первоначального предположения, что известную сумму предлагает ому Editeur, то что ни Editeur des oeuvres de M. Tchaikowsky, ni M. Tschaikowski lui memo [[ни] издатель сочинений г. Чайковского, ни сам г. Чайковский] не нуждаются ни в каких искусственных средствах для сбыта Ваших сочинений, что слава Ваша так велика, что издатели могут спорить за право издавать Ваши сочинения, et que sauf cela, M. Tschaikowsky est un homme de bonne naissance et jouissant d'une tres belle position dans le monde [и что помимо этого г. Чайковский хорошего происхождения и пользуется в свете хорошим положением].

Monsieur Colonne с своей стороны говорил с большою симпатиею о Вас, спрашивал о Вашем здоровье, говорил, что он скоро намерен исполнить опять какой-то fragment [отрывок.] из Ваших сочинений. Он не сказал, что именно и из какого сочинения, но я думаю, что это будут танцы из “Опричника”. Говоря о Вас, он выразился,-его точные слова: “nous estimons beaucoup le beau talent de M. Tschaikowsky” [“мы очень ценим высокий талант г. Чайковского”].

Насчет постановки симфонии, он, конечно, очень рад это сделать, но говорит, как бы извиняясь за это, что необходимо пройти известную процедуру. Когда все будет переписано и готово на бумаге, артисты должны разучить, сделать две репетиции, и тогда симфония пойдет на решение комитета музыкантов, которые определят, допускается ли ее исполнить публично или нет. Конечно, я не сомневаюсь нисколько, что решение будет утвердительное, тем более, что голос Colonn'a будет иметь огромное значение, а он всею душою за исполнение ее. Ему дали четырехручное переложение для просмотра.

Кончился визит тем, что он дал своих две фотографии, одну Пахульскому, другую прислал мне, с весьма любезными надписями. Я уже телеграфировала в Москву, чтобы как можно скорее переслали партитуру и чтобы мой брат выслал ее прямо по адресу Colonn'a в Париж, а я буду с Colonn'oм переписываться и постоянно сообщать ему мой адрес, так с ним условлено. Пока останавливаюсь. Голова у меня очень слаба, и я с трудом пишу. Если буду в состоянии, буду продолжать письмо завтра, если нет, то пошлю его так. Нездоровье мое произошло от сильнейшей простуды.

До свидания, мой бесценный, всегда милый и дорогой мне Петр Ильич. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Среда.

Голова моя очень нехороша, но я не могу послать это письмо, не выразив Вам, мой дорогой друг, как глубоко я благодарна Александре Ильинишне и Льву Васильевичу за их доброе отношение ко мне и моему Коле. Меня чрезвычайно радует их сочувствие к нашему проекту, и я от всего сердца благодарю их за позволение моим сыновьям посещать их в Петербурге. Вы находите, что не следует сообщать Коле о наших планах. Я так и сделаю, но хочу объяснить Вам, почему, я хотела ему указать на нашу мысль. Во-первых, Коле не только брак не представляется обузою, но, напротив, у него есть большая наклонность к семейной жизни. Он очень любит приходить к сестре, посидеть и поговорить с нею, читать ей, помогать в хозяйстве, устраивать домашние дела, следовательно, такая, так сказать, локализация его симпатии могла бы уберечь его от многого дурного, к чему его будут тянуть разные добрые люди. Во-вторых, мальчикам его возраста всегда больше нравятся барышни старше его, и легко может случиться, что, попавши в семейство к Александре Ильинишне, он влюбится, насколько это возможно в шестнадцать лет, в Mademoiselle Таню, а мне бы этого не хотелось, потому что перемещение симпатий, в особенности в одном и том же семействе, всегда бывает довольно трудно, тогда как, наоборот, теперь он не обратит никакого внимания на Тасю, как на маленькую девочку, такую же взбалмошную, как Соня, которую он постоянно останавливает и распекает. Но если бы он знал, что эта маленькая девочка предназначается ему в жены, у него явилось бы к ней совсем иное внутреннее отношение, которое выражалось бы и во внешнем обращении, а ведь надо же, чтобы он заслуживал расположение Таси. В-третьих, я была бы свободнее в своих внушениях и наставлениях ему об обязанностях мужа. Но Вы находите, милый друг, что лучше не говорить ему, и я ни одной минуты не настаиваю на своих соображениях, а сделаю так, как Вы находите лучшим, потому что Вы, конечно, лучше меня и знаете, как надо поступать с мальчиками. Как мне жаль бедненькую Тасю, так я и сказать не могу.

Также мне ужасно жаль Александру Ильинишну в той обузе, которую она взяла на себя в виде племянницы, и зачем Лев Васильевич не удерживает ее от этих слишком добрых порывов. Нельзя так жертвовать собою, имея семейство, и к тому же сообщество такой барышни ведь должно же быть очень неприятно и для дочерей Александры Ильинишны. Жаль, жаль мне ее ужасно.

Но однако голова моя совсем трещит. Сегодня вечером мы уезжаем в Arcachon. Адрес наш там: Grand Hotel. Напишите мне туда, мой милый, бесценный друг. Ваши письма мне счастье.

Погода очень дурна.

До свидания, дорогой, горячо любимый друг. Не забывайте всем сердцем всегда и везде Вас любящую безгранично

Н. ф.-Мекк.

147. Чайковский - Мекк

Каменка,

12 октября [1879 г.]

Представьте, милый друг, что только сегодня утром я получил письмо Ваше от 1 октября из Мюнхена. Совершенно непостижимо, почему оно так долго сюда ехало! Юлия Карловна так точно и обстоятельно написала адрес! Письмо это проникнуто грустью. Видно, что, когда Вы писали его, душа Ваша была полна тревоги. Утешаю себя тем, что причины Вашего расстройства заключались в тех бесчисленных маленьких дорожных невзгодах, о которых Вы пишете. Дай бог, чтобы в Италии Вы хорошенько отдохнули от утомления, сопряженного с частыми переездами.

Я продолжаю вести тихую, покойную, счастливую жизнь. Очень много гуляю, очень много читаю и даже понемножку пописываю. Более чем когда-либо я теперь убедился, что жить без работы я долго не могу. Несколько дней тому назад я начал в тайне души ощущать какое-то неопределенное недовольство самим собой, мало-помалу начинавшее переходить в скуку. И чтение, которое я люблю страстно, и прогулки, которые я люблю не менее страстно, недостаточно наполняли мое время и стали менее привлекательны, чем тогда, когда они служат мне отдыхом. Я понял, что мне недостает труда, и принялся понемногу работать. Тотчас же прошла скука, и на душе стало легко. Я начал писать концерт для фортепиано. Буду работать не торопясь, не напрягаясь и нисколько не утомляя себя.

Читали ли Вы, милый друг, философские статьи Влад[имира] Соловьева (сына покойного ректора и историка) в “Русском вестнике”? Они отлично написаны в том отношении, что совершенно доступны для не специалиста и изложены с большим талантом и остроумием. Не знаю, к каким окончательным выводам придет автор, но в последней (августовской) книжке он с замечательной убедительностью и остроумием доказывает несостоятельность позитивизма, отрицающего умозрение, называющего метафизику вымыслом, но бессильного обойтись без философии. Соловьев удивительно метко высказывает заблуждение материалистов, думающих, что они, отрицая метафизику, имеют дело только с действительно сущим, т. е. с материей, тогда как материя не имеет объективного существования и есть только явление, т. е. результат действия наших чувств и ума. Действительно же существует только наша познающая сила, т. е. разум.

Я только плохо излагаю его мысль. Когда Вы почувствуете себя совсем отдохнувшей, советую Вам, мой дорогой друг, прочесть эти статьи, если Вы их еще не читали. Кроме того, я принялся теперь за еще весной купленную мной книгу Чичерина “Наука и религия”. Как видите, я пустился в философию. Склад головы у меня совсем не философский, и такого рода чтение достается мне не без труда, но в такие периоды времени, когда у меня нет трудной, поглощающей все внимание работы, я люблю пофилософствовать.

Вчера получил письмо от брата Анатолия. На этот раз он не жалуется на тягости службы, и вообще письмо отзывается порядочным расположением духа. Между прочим, он пишет мне про представление “Вакулы”, бывшее на прошлой неделе. Театр был совершенно полон, но публика холодна по-прежнему. Анатолий приписывает это отвратительному исполнению. Я же с поразительной ясностью вижу в этой холодности публики последствие своих грубых ошибок. Мне приятно думать, что “Орлеанская дева” уже свободна от прежней ложной моей оперной манеры, которая состояла в том, что я утомлял слушателя излишним обилием деталей, сложностью гармонии и отсутствием чувства меры в оркестровых эффектах. Кроме того, я не умел дать отдохнуть слушателю, я давал ему сразу слишком много пряной музыкальной пищи. Оперный стиль должен отличаться шириной, простотой и некоторой декоративностью. Стиль “Вакулы” не оперный, а симфонический и даже камерный. Следует удивляться, что эта опера совсем не провалилась и продолжает не только держаться, но и привлекать много публики. Очень может быть, впрочем, что со временем публика даже и полюбит ее. Что касается моего собственного отношения к “Вакуле”, то скажу Вам, что, отлично сознавая недостатки его, как оперы, я все-таки ставлю его в первом ряду между своими вещами. Я писал эту музыку с любовью, с наслаждением, так же как “Онегина”, Четвертую симфонию, Второй квартет.

Что за чудные дни стоят теперь! Теплые, без ветра (это такая редкость в Каменке!), светлые! Как хороша осень! Как хорош лес с пожелтевшими, но еще не опавшими листьями! В саду еще цветут резеда, вервены, настурции, и на моем столе красуется великолепный букет из них.

Копка бураков во всем разгаре. В общем урожай бураков оказывается посредственным. Говорят, что цена на пшеницу идет все crescendo [увеличиваясь]; Лев Вас[ильевич] очень досадует, что свою продал раньше. Как-то идут браиловские дела, и каковы результаты копки? Будьте здоровы, дорогой, добрый Друг! Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

Юлии Карловне нижайшее почтение. Что поделывает Пахульский?

148. Мекк - Чайковскому

Arcachon,

15 октября 1879 г.

Милый, бесценный друг! Пишу Вам совсем разбитая, истомленная до помрачения: зубная боль мучит меня каждую ночь, так что я могу спать только три-четыре часа, и это продолжается больше месяца. Нервы мои приведены в самое ужасное состояние, но это, конечно, когда-нибудь пройдет....

Получили ли Вы, милый друг мой, мою телеграмму из Парижа о постановке нашей симфонии? Теперь Вы уже, конечно, получили и мое письмо об этом предмете. Здесь прибавлю еще дополнение. Когда я писала Вам первое письмо, дело стояло так, что я дала Colonn'у четырехручное переложение для просмотра, после которого он должен был уведомить меня, выписывать ли мне партитуру или нет. Через три дня после этого он прислал записку Пахульскому, которую я в подлиннике посылаю Вам, и вчера я сама написала ему, что партитуру я выписываю из Москвы и что она будет послана прямо ему в Париж, и просила его, чтобы он уведомил меня, когда получит ее.

Как меня восхищает эта мысль, что нашу симфонию будут слушать тысячи людей и что найдутся сотни людей, которые будут восхищаться и преклоняться перед этою божественною музыкою. Я говорю о тех, которые поймут ее, а сколько будет таких, которые, и не понимая ее, почувствуют божественное ощущение, для которых она облегчит горе, страдание, откроет небо, подаст надежду. Боже мой, какое же имя дать Вам за это все!.. О, музыка, когда она находится в таких руках, какое это благо для человечества, замена счастия она... Играла я это время также несколько раз Ваш Второй квартет. Этот Andante повертывает мне сердце внутри; да что уж и говорить....

Пишу Вам сегодня немного, дорогой мой, потому что очень утомлена бессонными ночами.... [Конец не сохранился.]

149. Чайковский - Мекк

Каменка,

1879 г. октября 15-16. Каменка.

15 октября 1879 г.

Ровно месяц осталось до Неаполя! Я жду дня этого, как институтка ждет дня выпуска или как малый ребенок ждет дня именин и подарков. А покамест мне и здесь живется хорошо. Новое музыкальное детище мое начинает подрастать, и черты его характера мало-помалу определяются. Пишу с большой охотой, но понемножку и стараясь воздержаться от обычной лихорадочной спешности, которая всегда нехорошо отзывается на моих работах.

У нас здесь все здоровы, и все благополучно. Только старушка Ал. Ив. Давыдова, мать Льва Васильевича, в последнее время часто недомогает; c'est le commencement de la fin [это начало конца], но дай бог, чтобы конец наступил как можно менее скоро. Все многочисленное семейство Давыдовых питает к главе семейства обожание, которого вполне достойна эта поистине святая женщина. Она-последняя, оставшаяся в живых жена декабриста, из последовавших за мужьями в каторгу. Некоторых из своих детей она родила на Петровском заводе, в остроге. Вообще много горя пришлось ей перенести в молодости, зато старость ее была полна тихого семейного счастия. И какое чудное это семейство! Я считаю себя счастливым, что судьба столкнула меня с ними и так часто дает мне случай видеть в лице их душевное Совершенство человека. Вообще судьба балует меня в этом отношении. Я мизантроп не в смысле ненависти к людям, а в смысле тягости, испытываемой от соприкосновения с обществом людей. Но есть зато отдельные человеческие индивидуальности, мне близкие (например, тот лучший друг, которому посвящена моя Четвертая симфония), которые заставляют меня любить человека и удивляться совершенству, до которого может доходить его нравственная красота.

Погода начинает хмуриться.

16 октября

Сейчас получил Вашу телеграмму. На этот раз слова так перепутаны, что я не вполне понимаю. К счастью, адрес обозначен верно. Вы остаетесь в Arcachon до двадцать пятого? Так ли? Далее я разобрал слово marche route, но относящиеся к нему выражения непонятны: marche route une chaute par envoye [Непереводимо. Ред.]. Сбивчивость депеши тем более удивила меня, что первые три дошли совершенно верно. Заключаю из продления Вашего пребывания в Arcachon, что он Вам понравился. Слава богу.

Будьте здоровы и веселы, лучший друг мой!

Ваш П. Чайковский.

150. Мекк - Чайковскому

Arcachon,

18 октября 1879 г.

Милый, несравненный друг! Пишу Вам за несколько часов до отъезда в Париж, куда еду с величайшим неудовольствием, но зубная боль до того меня замучила, что я решаюсь сегодня поехать к зубному доктору. А так жаль уезжать отсюда....

В Париже я хочу пробыть дня два и вернусь опять в Arcachon....

То, что Вы пишете, милый друг, о маленьком очаровательном Юрии, совсем видно на его портрете; у него и личико и выражение совсем необыкновенные и восхитительные.

А зубы у меня все болят да болят. Если вернусь с успехом, то напишу Вам опять, дорогой мой, а теперь до свидания. Будьте здоровы, бесценный друг. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

151. Чайковский - Мекк

Каменка,

18 октября 1879 г.

Милый и дорогой друг! Получил сейчас Ваше большое письмо из Парижа. Благодарю Вас от всей души за заботы о нашей симфонии. Потрудитесь и Владисл[аву] Альберт[овичу] передать мою живейшую благодарность за его хлопоты. Я буду очень рад, если исполнение симфонии осуществится, но очень может быть, что Colonne, несмотря на готовность, окажется бессильным удовлетворить наше желание. Он в самом деле не исключительный распорядитель относительно выбора пиес, и, ввиду огромного множества местных композиторов, добивающихся чести попасть на программу, ему трудно будет заставить принять иностранную симфонию, особенно если уже назначен к исполнению тот отрывок, о котором он говорил Влад[иславу] Альбертовичу.

Милый друг! Вам, конечно, лучше моего знать, следует или не следует говорить Коле о наших планах, и если Вы найдете нужным и удобным сообщить ему о них, то могу ли я быть против этого? Но все-таки я остаюсь при прежнем мнении, что до тех пор, пока Тася-не что иное, как неуклюжая, угловатая и еще совсем умственно неразвитая девочка, притом с таким характером ребяческой, взбалмошности, который требует очень близкого знакомства, чтобы ценить ее в сущности чудесную натуру, она не может внушить ему серьезной симпатии и разве только из повиновения, уважения и любви к матери он примирится с мыслью, что она-его будущая жена. Вы говорите, друг мой, что, если ему не указать на Тасю, как на будущую подругу жизни, он может влюбиться в старшую сестру. Опасность эта действительно есть и может быть не столько от Тани, сколько от Веры, которая в последнее время распустилась невыразимо прелестным цветком и от обаяния которой никто не может освободиться. Совершенно немыслимо, чтобы юноша столь развитый, как Коля, видя Тасю рядом с старшими сестрами, мог по непосредственному влечению склониться в сторону первой. А хорошо ли для счастья наших молодых людей, если в сердце его не сразу заронится искра симпатии к ней? Другое дело-чрез два, три, четыре года, когда Тася в свою очередь начнет расцветать и физически и умственно, а сестры ее уже сделаются по возрасту совершенно неподходящими для мальчика, каковым Коля все еще будет в то время.

Вообще, милый, чудный друг мой, меня донельзя трогает и радует Ваше увлечение нашими проектами, но, ради бога. не будем торопиться; мы этим можем только испортить дело. Я, со своей стороны, не могу серьезно относиться к этому делу, пока Тася не подрастет, пока ее моральная и материальная физиономия не определится окончательно. Вам, быть может, это непонятно, милый друг, потому что Вы смотрите на возможность и осуществимость нашего плана только с точки зрения Коли, который, несмотря на свои почти детские годы, уже успел обрисоваться. Я же, в свою очередь, смотря на наше дело с точки зрения Таси, которая, как я Вам писал в Симаках, мне очень симпатична как ребенок, но составляет вопросительный знак как человек, должен и могу повторить только то, что писал Вам в Симаках: нужно подождать. Что Тася не будет нехорошим человеком, это я и теперь знаю, ибо из такого любящего сердца не может с годами сделаться дурное. Но будет ли она женщина, способная осчастливить мужа, этого ни я и никто из близких не знает. Характер ее очень странный, неровный, и воспитание ее стоило много труда, много слез всем, кто руководил ею, начиная с матери. Я надеюсь, что все шероховатости сгладятся со временем, но когда идет речь о том, чтобы уже теперь связать ее судьбу с сыном Вашим, то моя обязанность сказать: подождем.

Я уезжаю отсюда двадцать четвертого на один день в Москву по делу печатания оперы и на неделю в Петербург. Очень неблагоразумно и нерасчетливо делать этот страшный крюк на пути в Италию, но это необходимо. Брат Анатолий жестоко хандрит и желает меня видеть, да и я уехал бы за границу не с легким сердцем, если б не повидался с отцом и с братьями. В Москве мне быть нет необходимости, но все же я один день там проведу, чтобы посмотреть, что делается с оперой и сюитой.

Если найдете возможным, милый друг, что-нибудь написать или телеграфировать мне, то прошу адресовать: С.-Петербург. Надеждинская, дом № 4, к в. № 4. Пятого или шестого ноября я выеду за границу и буду останавливаться в Вене, Венеции, Флоренции.

Будьте здоровы, -милый, добрый друг!

Ваш П. Чайковский.

152. Чайковский - Мекк

1879 г. октября 21-22. Каменка.

Каменка.

21 октября.

Милый друг! Я в большом беспокойстве. Две недели тому назад сестра сказала мне, что она, кажется, беременна. Неделю тому назад это подтвердилось несомненно, а вчера днем она почувствовала родовые боли, и это сопровождалось явлениями, которые указывают, что она должна выкинуть. Зародыш мертв. Между тем боли вчера к вечеру прекратились, и сегодня она чувствует себя хорошо, но ежеминутно следует ожидать возобновления болей и преждевременных родов. Мы все очень боимся за последствие. Она должна потерять много крови, а крови у нее и без того очень мало. Неизвестность эта очень мучительна. Думаю, что в среду двадцать четвертого я уеду. Дошло ли до Вас мое второе письмо в Аркашон? Надеюсь, что да!

22 октября.

Сестре вчера было гораздо лучше. Мы начинаем сомневаться в утверждении доктора, что она должна наверное выкинуть. Она сама теперь надеется, что ребенок останется жив.

Получил сегодня Ваше письмо из Аркашона: Как мне досадно и грустно, что Вы так страдаете от несносной зубной боли! Бедный мой друг! Я по опыту знаю, до чего мучительно это состояние. Поскорее в Италию! Мне чувствуется, что Вы будете там совсем здоровы.

Сейчас получил телеграмму из Москвы о том, что Рубинштейн превосходно играл вчера мою сонату и что публике она понравилась.

У меня завелась очень любопытная переписка с одним молодым человеком. Недели две тому назад я получил от неизвестного мне г. Ткаченко из Полтавы письмо, в котором он сообщает, что, питая страсть к музыке и желая посвятить себя изучению ее, но не имея никаких средств, он желал бы быть моим лакеем и обещает при этом исполнять со всевозможным усердием должность слуги, лишь бы я дал ему возможность хоть немножко познакомиться с теоретическими музыкальными сведениями. Так как письмо было написано очень грамотно и было проникнуто искренностью, то я отвечал ему, что хотя не могу принять его услуги в качестве лакея, но могу содействовать ему в способах приобресть музыкальное образование, если из следующего письма узнаю, что он достаточно способен и достаточно молод, чтоб учение к чему-нибудь, привело. Вчера получил его ответ. Ему двадцать два года, и музыкальные сведения его так же ничтожны, как сильно его желание сделаться музыкантом. Письмо написано так, что внушает к этому юноше большую симпатию. Видно по всему, что он умен и способен. Но что можно сделать с человеком, который в двадцать два года только любит музыку, но кроме подбирания по слуху ничего не умеет? Пришлось написать в ответ мое откровенное мнение, что он опоздал и что года, в которые учение может принести плод, прошли. Очень жаль его.

Хотя все эти дни я занимался очень понемножку, но с таким успехом, что у меня уже вполне готова вчерне первая часть фортепианного концерта. Теперь опять предамся праздности.

Занимается ли Влад[ислав] Альберт[ович] контрапунктом, как хотел? Надеюсь, что в Неаполе он мне покажет результаты своих трудов. Впрочем, я и забыл, что у него все глаза болели!

Из приложенной к Вашему письму записки Соlоnn'a к Пахульскому я вижу, что еще подлежит большому сомнению вопрос, будет ли исполнена там наша симфония. Весьма может случиться, что комитет отвергнет ее. Спасибо Вам, дорогой мой друг, за Ваши заботы. Увенчаются ли или нет они успехом, но благодарность моя будет одинаково бесконечна.

Юргенсон сообщает мне, что, как видно из музыкальных газет, Саразате очень часто играет мою скрипичную серенаду и что она нравится. Очень радуюсь этому.

Адресую это письмо в Рим, это всего вернее. Если сестра окажется вне всякой опасности, то в среду двадцать четвертого, как раз накануне Вашего выезда из Arcachon, я отправлюсь в Москву, Петербург и оттуда в Италию. Попрошу Вас, дорогой друг, в случае, если Вы найдете нужным что-либо сообщить мне по телеграфу, адресовать в Петербург (Надежд[инcкая] 4, [кв.] 4), где я останусь до пятого во всяком случае.

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

Мне кажется, что некоторые мои письма не дошли до Вас. Я писал никак не менее двух раз в неделю.

153. Чайковский - Мекк

Каменка,

24 октября [1879 г.]

Сейчас получил письмо Ваше с известием, что Вы едете в Париж! Бедный и милый друг мой! Боюсь, что Вы утомите себя всеми этими частыми переездами!

Я еду сегодня вечером.

У сестры оказалось, как думают теперь, ложная беременноcть. По крайней мере так решил доктор. Она чувствует себя хорошо.

Чувствую себя совершенно неспособным продолжать это письмо,-мысли у меня путаются, и перо выпадает из рук. Я нашел вчера у сестры громадные связки моих писем к отцу и матери, писанных когда-то из Петербурга, когда мне было десять и одиннадцать лет и я очутился совершенно одиноким в большом чуждом городе . Трудно передать, какое волнующее впечатление произвело на меня чтение этих писем, перенесших меня почти за тридцать лет, напомнивших мне живо мои детские страдания от тоски по матери, которую я любил какой-то болезненно-страстной любовью... Уж двадцать пять лет прошло со дня ее смерти!..

Результатом этого чтения была совершенно бессонная ночь. Теперь я ощущаю невыразимое утомление...

Будьте здоровы, милый, чудный, добрый друг мой.

Посылаю это письмецо тоже в Рим.

Ваш П. Чайковский.

Простите за бессвязность писания. Из Петербурга напишу.

154. Чайковский - Мекк

Милый и дорогой друг!

Петербург,

29 октября [1879 г.]

2 часа ночи.

Сегодня утром приехал в Петербург, где меня уже второй день ожидала Ваша телеграмма. Я бы солгал, если б сказал, что Аркашон прельщает меня столько же, сколько и Неаполь, однако ж и в Аркашон поеду с величайшим удовольствием и заранее чувствую, что он мне понравится хотя бы оттого, что Вы в нем хорошо себя чувствуете. Но что меня очень беспокоит, так это Ваше здоровье. С величайшим нетерпением буду ожидать письма Вашего, из коего надеюсь узнать, какие обстоятельства могли заставить Вас отказаться от поездки в Италию, которую Вы так любите! Я написал Вам из Каменки в Рим (poste restante) два письма. Нельзя ли, милый друг, написать туда, чтобы их Вам прислали?

Путешествие мое было совершенно благополучно. В Москве я провел почти двое суток, сделал огромное множество корректур, виделся со всеми консерваторскими и между прочим был у Н. Г. Рубинштейна, просившего меня прослушать, как он играет мою сонату. Играет он ее превосходно. Как жаль, что Вам не пришлось ее слышать в этом исполнении! Я был просто поражен художественностью и изумительной силой, с которыми он играет эту несколько сухую и сложную вещь.

Здесь был встречен милыми братьями и испытал большое удовольствие, увидевшись с ними. Анатолий счастливым образом отделался от политических дел; он опять возвратился к прежним занятиям и очень рад этому. У Модеста не совсем благополучно. Коля в последнее время стал худеть, бледнеть и слабеть. По всей вероятности, Модест поедет с ним за границу. Последнее обстоятельство мне очень приятно. После того, как Вы уедете в Россию, я, вероятно, соединюсь с Модестом и буду жить с ним где-нибудь около Ниццы, вероятно не в Сан-Ремо, а в Бордигере или в Ментоне.

Страшно устал. Нужно идти спать!

Будьте, ради бога, здоровы-это главное. В том предположении, что поеду в Неаполь, я сговорился с Алешей съехаться седьмого числа в Варшаве, куда он должен был проехать из Каменки. Теперь я телеграфировал ему, чтобы ехал немедленно сюда. Выеду, вероятно, через неделю.

Ваш П. Чайковский.

155. Чайковский - Мекк

Петербург.

1 ноября 1879 г.

Милый, дорогой друг! Часто, очень часто думаю о Вас, беспокоюсь о Вашем здоровье и нетерпеливо жду разъяснения причин, которые принудили Вас отказаться от поездки в Италию. Дай бог, чтобы Вы были здоровы! А я, как всегда в Петербурге, чувствую себя нехорошо и только и мечтаю, как бы уехать поскорее. Мне очень отрадно видеть отца и братьев, но эти радости не искупают чувства постоянной тоски и тревоги, которое я испытываю вследствие городского образа жизни, вследствие необходимости все куда-то отправляться, с кем-нибудь видеться, куда-то торопиться и не иметь возможности жить самому с собой. Что делать! Нужно немножко потерпеть.

Здоровье отца недурно и во всяком случае лучше, чем оно было осенью. Брат Анатолий успокоился с тех пор, как ему удалось устраниться от политических следствий. Модест сокрушается о здоровье Коли, с которым действительно происходит что-то странное: он худеет, бледнеет, часто подвергается то обморокам, то истерикам, ну, словом, нервы у него сильно расстроены. Сегодня его будет осматривать знаменитый детский доктор, и будет решен вопрос относительно леченья. По всей вероятности, Модест поедет с ним за границу.

Племянниц своих видел. Тася здорова, учится хорошо, но я немножко сердит на нее. Уезжая в Каменку, сестра поручила наблюдение за Тасей своей приятельнице, г-же Норовой, к которой по праздникам Тася ходила. Сначала все шло очень хорошо, но в один прекрасный день она без всякой причины взбунтовалась, обнаружила неповиновение, капризность, взбалмошность... и в результате вышла серьезная ссора. Вот эта непостижимая неровность характера Таси и заставляет меня часто задумываться!

Простите, милый друг, что пишу мало и бессвязно. У меня, здесь, как всегда, голова не на месте.

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

156. Мекк - Чайковскому

1879 г. ноября 2. Париж.

[Телеграмма]

Ecris pas lettre par suite indisposition, garde le lit. Prie telegraphier jour de votre arrivee Paris et hotel ou vous desirez descendre, preparerai tout. Recu vos deux lettres de Rome.

Meck

[Не пишу письма по болезни, нахожусь в постели. Прошу телеграфировать день Вашего приезда Париж и гостиницу, где желаете остановиться, приготовлю все. Получила оба Ваши письма из Рима.

Мекк.].

157. Чайковский - Мекк

Петербург,

3 ноября [1879 г.]

Получил вчера вечером Вашу телеграмму, мой милый друг. Отвечал Вам депешей, а теперь пишу, но недоумеваю, куда адресовать, в Аркашон или Париж. До сих пор я писал в Аркашон, но сколько времени Вы останетесь в Париже? Попробую это письмецо адресовать в Париж. Меня крайне беспокоит Ваша болезнь. Как хотелось бы узнать подробности! Если Ваше нездоровье продлится, то не будет ли Юлия Карловна или Пахульский так добры, чтобы в нескольких словах дать мне точные сведения о состоянии Вашего здоровья?

Я выезжаю отсюда в четверг восьмого числа и в Берлине останусь сутки или самое большее двое,-следовательно, двенадцатого вечером или тринадцатого утром буду в Париже. Так как Вы хотите, милый друг, велеть нанять мне помещенье, то я решаюсь просить Вас приказать выбрать какую-нибудь гостиницу из небольших и так, чтобы окна выходили на двор, а не на улицу.

Мне приходит в голову, что в виду Вашего нездоровья, может быть, было бы лучше, чтобы Вы остались все, это время в Париже. В Аркашоне, вероятно, нет порядочных медиков?

Я, с своей стороны, был бы очень рад жить несколько времени в Париже.

Вчера Модест с Колей и с его матерью были у здешней знаменитости по части нервных болезней, и он решил, что Коле необходима Италия. Вследствие этого Модест едет на всю зиму в Рим. В декабре и я присоединюсь к ним. Я донельзя счастлив, что буду опять жить с милым братом. Вообще все было бы хорошо, лишь бы только Вы, дорогая моя, были здоровы.

Я остановлюсь в Берлине в Нotel St.-Petersbourg, куда и прошу Вас уведомить меня о Вашем здоровье и о моем помещении. Бесконечно благодарю за заботы. Если получу в Берлине известие от Вас, буду очень счастлив.

158. Мекк - Чайковскому

1879 г. Ноября 3. Париж.

[Телеграмма]

Reste Paris temps ind fini, partirai aussitot sante permet, prie adresser ici. Reserverai pour vous Meurice si cela ne vous contrarie. A Arcachon aurez Villa Monaco. Attends lettre impatiemment.

Meck *.

* Остаюсь Париже неопределенное время, поеду, когда позволит здоровье, прошу адресовать сюда. Приготовлю для вас Мерис, если вы не против. В Аркашоне у Вас будет Вилла Монако. С нетерпением жду. письма. Мекк.

159. Мекк - Чайковскому

Париж,

3 ноября 1879 г.

Милый, бесценный друг! Как давно уже я не писала Вам. Теперь мне немного лучше, и я спешу написать Вам хоть несколько слов, чтобы глубоко благодарить Вас за Ваше участие к моему здоровью и дорогие письма Ваши, которые постоянно служат мне бальзамом как для душевных, так и физических ран.

Болезнь моя все есть зубная, но вследствие такого продолжительного страдания мои нервы и голова пришли в ужаснейшее раздражение.... Теперь мне лучше, но я все еще не могу ничего есть, потому что воспаление десен ужаснейшее, но, слава богу, по крайней мере, боли нет.

Вчера я получила телеграмму из Москвы, что-партитура нашей симфонии выслана второго числа, и вчера же Влад[ислав] Альб[ертович] ездил к Colonn'y сообщить ему об этом. Тот был так любезен, что хотел сейчас приехать ко мне с визитом, но Пах[ульский] сказал ему, что я больна, так он просил его передать мне много любезностей и сказать, что симфония непременно пойдет, но что едва ли раньше февраля. А я хотела, чтобы она пошла при мне, но он говорит, что у него готовятся теперь несколько пьес с хорами и что их необходимо исполнить скорее, чтоб освободить хоры, но что он будет хлопотать, чтобы наша симфония исполнилась как можно скорее. В позапрошлое воскресенье у Pasdeloup в концерте исполнялся Ваш фортепианный концерт, п[артию] рояля какой-то Breetner, но я не видела рецензии об этом.

Письма Ваши я все получаю аккуратно, дорогой друг мой. В Париже я еще не знаю, сколько пробуду, но, вероятно, не меньше недели. Через день ко мне приезжает доктор. До свидания, милый, бесценный, дорогой мой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

160. Чайковский - Мекк

Петербург,

4 ноября 1879 г.

Милый друг! Мне очень досадно, что я не догадался адресовать первые два письма мои прямо в Париж. Впрочем, ничего достойного любопытства в них не заключалось. Как всегда, я здесь хандрю, несмотря на присутствие близких и дорогих людей, и желаю поскорей отсюда выбраться. Какая для меня радость, что брат Модест поедет в Италию! Из Аркашона после Вашего отъезда я отправлюсь в Рим и соединюсь там с братом и Колей. Дорогая моя! как мне благодарить Вас за то, что, будучи нездоровы, Вы все-таки заботитесь обо мне и даже о моем помещении в Париже! Я очень рад остановиться в Нotеl Meurice, но меня стесняет то, что там очень дорого, а я боюсь, что Вы и в Париже захотите, чтобы я был Вашим гостем. Есть очень миленькие, менее дорогие и покойные Hotel'и, где я бы отлично мог поместиться. Что касается виллы, в которой Вы хотите поместить меня, когда мы приедем в Аркашон, то она положительно пугает и смущает меня. Целая вилла,- когда я превосходно могу устроиться в трех покойных комнатках какого-нибудь отеля! Простите меня, но я решаюсь просить Вас, если это еще не поздно, отменить соглашение с хозяевами виллы и велеть нанять для меня просто помещение в гостинице. Я боюсь, что устройство моего помещения в вилле будет сложно и затруднительно, а меня будет тяготить мысль, что я причина этих затруднений! Не забывайте, милый друг, что я совсем не избалован и что каких-нибудь трех чистеньких и покойных комнат для меня вполне достаточно. Впрочем, повинуюсь Вашим распоряжениям, какие бы они ни были.

Можете себе представить мою радость! Вчера вечером я был в цирке, и так как было много правоведов по случаю субботы, то стал искать среди них глазами Колю и Сашу. Какова же была моя радость, когда они оказались передо мной в ложе у барьера, вместе с Вашим племянником и еще каким-то юношей, должно быть, тоже Фроловским. Мне так давно хотелось хорошенько рассмотреть лица Ваших милых сыновей, а тут на счастье пришлось сидеть так, что я совершенно свободно мог предаваться этому удовольствию, так как оба они меня не узнавали. Не могу Вам выразить словами, какое отрадное ощущение я испытал, видя перед собой два столь близких Вам существа. Оба они, каждый в своем роде, очень симпатичны. Коля очень живо интересовался зрелищем и часто говорил с соседями, Саша молчал и как будто мало обращал внимания на происходившее. Я заметил у Коли привычку слегка подергивать мускулами лица, совершенно так это делает мой брат Анатолий. Вам покажется это странным, но мне показались симпатичными даже эти нервные движения. Рядом с ним в ложе сидел Ваш старший сын с женой и еще с кем-то. Он почему-то не так близок моему сердцу, как его младшие братья, и все мое вниманье было поглощено последними. Ошибаюсь я или нет? Мне кажется, что Коля и Саша ближе и дороже Вашему сердцу, чем Влад[имир] Карлович? Простите за это нескромное и, быть может, неуместное вмешательство в тайники материнского сердца. Как бы то ни было, но, находясь так близко от Ваших сыновей, мне казалось, как будто и Вы были недалеко от меня, и я не в состоянии изъяснить Вам, как это было мне приятно. Как меня смущает Ваше нездоровье!

Милый друг, не потрудитесь ли Вы телеграфировать мне в Берлин (Hotel St.-Petersbourg) o том, каково к тому времени будет Ваше здоровье, скоро ли едете в Аркашон, а также о том, где Вам угодно будет велеть приготовить мое парижское помещение. Хотя меня до крайности трогает Ваша бесконечная доброта и заботливость, но я просил бы Вас много об моих удобствах не думать и не затрудняться выбором.

До свиданья, милый и дорогой друг! Ради бога, будьте здоровы,-это самое главное условие для счастья многих людей.

Безгранично благодарный и любящий Вас

П. Чайковский.

161. Мекк - Чайковскому

Париж,

8 ноября 1879 г.

1879 г. ноября 8-11. Париж.

3 часа дня.

Дорогой, несравненный друг мой! Сейчас получила Ваше письмо от 4 ноября и первым движением моим было отвечать Вам на него в Берлин, но боюсь, что письмо мое разойдется с Вами. Поэтому оставляю его до приезда Вашего в Париж.

Как невыразимо приятно мне было читать о Вашей встрече с моими мальчиками, как благодарна я Вам за то, что они понравились Вам. Вы спрашиваете меня, дорогой друг мой, насчет моей привязанности к трем сыновьям и извиняетесь за этот вопрос. Да мне же несказанно приятно увидеть, что Вас интересуют мои семейные отношения, и я скажу Вам всегда все, все, потому что убеждена, что это не пойдет никуда дальше Вас, а Вам мне приятно говорить обо всем, что близко мне. И теперь скажу Вам, милый друг мой, что мой Володя не меньше дорог мне, чем Коля и Саша, даже, быть может, больше, потому что кроме того, что я люблю его, но я и жалею его постоянно;

он так молод, а у него так много врагов и ни одного друга. А люблю я его очень, очень. У него такое славное любящее сердце. Общество и люди употребляли и употребляют и теперь все средства, чтобы портить его, но сердца не могут в нем уничтожить никак.... Это такая всепрощающая душа, что его невозможно не любить. Он трудится, работает как вол, и кроме меня и своей сестры Юли ни от кого оценки на получает. Мне бы очень хотелось. Чтобы Вы имели к нему доброе чувство, милый друг мой. Из взрослых моих детей самые добрые и заботливые ко мне есть Володя и Юля.

Что касается Вашего помещения в Arcachon, милый друг мой, то Вы очень ошибаетесь, думая, что виллы там роскошны, наоборот, они совсем простенькие... Для Вашего хозяйства все готово, но только нам надо быть там немножко раньше Вас для того, чтобы мне и Юле пустить все в ход, каждой из нас по своей части.

10 ноября.

Чем ближе приходит день Вашего приезда, дорогой мой Петр Ильич, тем нетерпеливее я его жду. Мне кажется, что тогда я сделаюсь окончательно здорова и весела и покойна, а теперь пока мое положение очень печально. Есть все еще не могу, на воздух не выхожу, нервы расстроены до высшей степени и поправлять их ничем нельзя, сидя в четырех стенах;

слава богу, что хотя боли нет. Ну, да вот Вы приедете, мой бесценный, тогда все пойдет хорошо, как на Viale dei Colli....

Меня чрезвычайно радует, что Вы все-таки будете зимой жить в Италии, да еще и с братом. Быть может. Вы хотели бы, милый друг мой, теперь же соединиться с ним, а только для меня делаете жертву, приезжая в Arcachon, то, ради бога, дорогой мой, не делайте этого. Как ли ни дорога мне Ваша заботливость обо мне, но, с другой стороны, меня также заботит Ваше здоровье и хорошее расположение духа, и я не хотела бы, чтобы Вы в ущерб себе делали мне удовольствие. Я ужасно боюсь, чтобы в это время в Arcachon не сделалась зима; здесь вчера выпал снег, но сегодня, конечно, стаял.

Прилагаю здесь вырезку из “Gazette Musicale” о Вашем концерте, милый друг мой. В Варшаве его, т. е. Ваш концерт, будет исполнять также Schlotzer, профессор Варшавской консерватории. Варшавские газеты говорят об Вас также о большим почтением. Что Ваш Второй концерт, милый друг мой? Угадаю ли я, если скажу, что он будет посвящен Н. Г. Рубинштейну? Мне кажется, что это было бы вполне правильно; он умеет ценить Вашу музыку и восхищается ею искренно. Я прочла в “Моск[овских] вед[омостях]” объявление от Юргенсона, что скоро выйдет в печати наша сюита;с нетерпением жду ее. А кто перекладывал ее в четыре руки?...

Воскресенье. 11 ноября.

Вчера получила письмо от Коли, из которого вижу, что дама, бывшая с Володею в ложе в цирке, когда Вы их видели в Петербурге, дорогой друг мой, не была его жена, а сестра жены. Лиза, Володина жена, совсем молоденькая, ей теперь восемнадцать лет....

162. Мекк - Чайковскому

Париж,

13 ноября 1879 г.

Наконец пришел день, в который я могу Вас ждать, мой дорогой, бесподобный друг. Третьего дня я получила Вашу телеграмму, и мне стало грустно, что Вы не приедете в понедельник, как я надеялась, а во вторник, но теперь это все назади.

Я надеюсь, что Алеша к Вам присоединился в свое время.

Получили ли Вы мое письмо в Берлине?

Мне хочется уехать в Arcachon завтра или послезавтра, если только я опять не заболею, потому что сегодня и десны болят, и голова.

Если Вам скучно, друг мой, что Пах[ульский] приедет к Вам навстречу, то прошу на это Вашего снисхождения. Я спросила его, что он, быть может, не поедет на станцию встречать Вас,-он отвечал мне: “Боже мой, если бы я был на два часа от смерти, и тогда бы поехал на встречу Петру Ильичу!” После этого ответа мне уже было жаль отнимать у него такое удовольствие.

До свидания, мой бесценный.

163. Чайковский - Мекк

Париж,

Вторник.

1879 г. ноября 18. Париж.

12 часов ночи.

Очень приятный вечер! Встреча Пахульского доставила мне величайшее удовольствие. Мне приятно было видеть его и ради него, и ради Viale dei Colli, и Симаков, которые он мне напоминает, и, наконец, главное, ради сообщенных им известий об относительном благосостоянии Вашего здоровья. По уходе его я прочел Ваше дорогое письмо, из коего усматриваю, что Вы далеко еще не совсем поправились. Это значительно портит мне полноту удовольствия, ощущаемого вследствие пребывания в милом Париже, в нескольких шагах от Вас, милый и бесконечно дорогой друг! Во всяком случае, из всего, что мне рассказал Влад[ислав] Альберт[ович], я вывожу заключение, что Вы, по крайней мере, на пути к выздоровлению.

Милый друг! Хорошо ли Вы делаете, что возвращаетесь в Аркашон? Не забудьте, что теперь ноябрь, что, вероятно, начнутся туманы и дожди, что Аркашон все-таки не Италия, где солнце и в ноябре бывает приветно и ласково, что Вы дорогой можете простудиться, что там все-таки нет под рукой таких медицинских средств, как здесь, и что, наконец, при том раздраженном состоянии нервов, в коем Вы находитесь, Вам лучше всего как можно дольше сидеть на одном месте! Ради бога, не думайте, что все это я говорю руководимый недоверием к прелестям Аркашона и нежеланием расставаться с Парижем. Во-первых, из Ваших слов я вижу, что Аркашон должен быть в моем вкусе; во-вторых, мне хорошо везде, где покойно и тихо, а, в-третьих, я рад быть где бы то ни было, если чувствую себя под Вашим теплым крылышком. Нет! я говорю все это единственно ввиду требований Вашего здоровья. Вы велите мне откровенно сказать насчет того, не стремится ли мое сердце в Рим, к брату. Буду Вам отвечать откровенно. Модесту очень трудно одному с Колей, так как он ни на единую минуту не может его оставить одного и, следовательно, связан по рукам и ногам, пока меня и Алеши не будет около него, и я с радостью готов помогать Модесту беречь мальчика, которого люблю горячо. Но я предварил его, что раньше 15 декабря в Риме не буду, и с совершенно покойною совестью могу позволить себе до Вашего отъезда в Россию наслаждение жить вблизи Вас. Теперь позвольте мне в свою очередь просить Вас нисколько не стесняться Вашим обещанием побаловать меня в Аркашоне, и если Вы встретите хоть малейшее затруднение в приискании для меня .помещения в Аркашоне, то, ради бога, милый друг, напишите мне без всяких церемоний, что места для меня не нашлось. Я буду здесь ожидать Ваших распоряжений из Аркашона и, как бы Вы ни решили, подчинюсь им. Вы не сомневаетесь, конечно, что для меня будет величайшим удовольствием жить в милом месте, поблизости от Вас, но, если бы это оказалось затруднительным, я помирюсь с невозможностью.

Хорошо ли Вы делаете, милый друг, оставаясь при решении ехать в декабре в Россию? Не лучше ли для Вашего здоровья остаться на зиму на юге? Какое было бы счастие, если б приблизительно после рождества Вы бы могли понемножку добраться до Рима и там провести месяца три! Ведь не невозможно было бы на праздники, по примеру прошлого года, выписать Колю и Сашу хоть бы в Париж, а уж потом переселиться в Италию? Если б это случилось? Как это было бы хорошо!

То, что Вы пишете о Влад[имире] Карл[овиче], доставило-мне величайшее удовольствие. До сих пор я не имел об нем никакого понятия, и так как Вы никогда ничего мне об нем не говорили, то я и вообразил, что он как бы отрезанный ломоть от семьи Вашей и что он менее близок Вашему сердцу, чем Коля и Саша! Как симпатичен он мне сделался с сегодняшнего дня, и как крепко я полюбил его! Радуюсь, что случай привел к разъяснению для меня его характера и настоящих отношений к Вам!

Не приберу слов, чтобы как следует поблагодарить Вас за устройство дела касательно исполнения нашей симфонии. Я радуюсь, что Colonne ее сыграет, хотя нисколько не заблуждаюсь насчет степени успеха. Успеха, наверное, на первый раз не будет, но это ничего ровно не значит: пусть бранят, но пусть слушают. Это во всяком случае большой шаг вперед в деле ознакомления иностранных публик с моей музыкой.

Вы не поверите, милый друг, как мне приятно очутиться в тех самых комнатках, где я так счастливо провел месяц в прошлом году. Точно будто и не выезжал отсюда!

В Берлине я порядком проскучал. Какой в сравнении с Парижем жалкий город! И на мое несчастье не случилось ни интересного концерта, ни интересной оперы.

Здесь в воскресенье у Паделу пойдет “La prise de Troie” Берлиоза. Мне очень хочется ее услышать.

Завтра днем буду еще раз писать Вам и отвечу на Ваша вопросы. А Вас прошу, милый друг, не утруждать себя писанием ко мне в случае, если Вы не абсолютно будете здоровы. Спасибо Вам за все!

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

Я с большим удовольствием гулял сейчас по бульварам.

164. Мекк - Чайковскому

Париж,

14 ноября 1879 г.

С каким восторгом я проснулась сегодня утром при мысли, что Вы так-близко от меня, мой дорогой, боготворимый друг. У меня болят десны, я дурно провела ночь, но все это не пугает меня, мне кажется, что при Вас не случится ничего дурного, а еще вчера утром эта боль пеня совсем обескураживала, делала tout a fait abattue [совершенно разбитой].

Насчет переезда в Arcachon, напротив, мой милый, заботливый друг, мне гораздо полезнее переехать на юг.... Я нисколько не сомневаюсь найти помещение для Вас, мой дорогой друг, в Arcachon. Там масса дач, я хочу только сама выбрать; хотя там уже одна готовится, но решение остается до моего приезда. Я собираюсь выехать завтра, если мое здоровье позволит, и оттуда буду телеграфировать Вам, милый друг, когда все будет готово. Пожалуйста, мой дорогой, не заставляйте себя слишком часто писать мне, пишите раз в неделю, и я Вам буду бесконечно благодарна. До свидания, мой бесценный Петр Ильич. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

165. Чайковский - Мекк

1879 г. ноября 14-15. Париж.

Париж,

14 ноября.

Отвечаю на вопросы, заключавшиеся в письме Вашем. Концерт мой остановился на той точке, на которой я оставил его в Каменке. Надеюсь в Arcachon позаняться им. Вы угадали, мой друг! Я хочу посвятить его Н. Г. Рубинштейну, за то, что он так великолепно играл мой Первый концерт и сонату, исполнение коей я слышал в Москве и остался в совершенном восторге. Сюита наша печатается. Переложение на четыре руки сделал я сам еще весной.

Вот краткая история, случившаяся с Тасей. Уезжая из Петербурга, сестра поручила ее, до возвращения с дачи моей мачихи и кузины (которых тогда еще не было в Петербурге), своему другу, г-же Ноpовой, находящейся со всем семейством сестры в самых близких отношениях, так как все мои племянницы и племянники росли на глазах у нее в Женеве, где оба семейства долго жили вместе. Пока я был в Петербурге, Т а с я была очень довольна бывать у Норовых и обнаруживала самую сильную привязанность к другу своей матери. Но на другой же день после моего отъезда произошла ссора из-за того, что Тася не послушалась и во время дождя не хотела взять зонтика. М-mе Норова сделала ей замечание, Тася обиделась, сделала сцену и тотчас же воспылала к М-те Норовой лютой ненавистью; написала матери, что та ее обижает, наговорила много неправды и самым решительным образом отказалась бывать у Норовой. В свою очередь и эта огорчилась не на шутку. В Каменку полетели со всех сторон письма. Сестра поручила брату Анатолию разрешить дело и по возможности примирить враждующих. Последнее до приезда сестры (который состоится в декабре) окозалось невозможно. Теперь Тася покамест на попечении у моей кузины. Когда я ее там теперь видел и стал укорять в непостоянстве и маленьком вероломстве по отношению к Норовой, тo она расплакалась и обнаружила такую закоренелую ненависть к той самой женщине, которую еще в сентябре она горячо любила, что я был поражен. Это очень, очень странный ребенок, л. котором несомненно хорошие качества сердца с проявлениями злобы и крайней капризности так перемешаны, что становишься иногда в тупик. К разлуке с домом она привыкла. Ее очень балуют в Петербурге многочисленные дяди и тетки, по праздникам веселят; к тому же, она имеет в виду на днях свидание с сестрой Таней, а в декабре с матерью. Учится очень хорошо, своим положением в школе довольна.

Письмо Ваше в Берлине я получил. Как мне досадно, что боль Ваша все еще не оставляет Вас. Когда же это, наконец, совсем кончится? Так как из всего, что Вы говорите об Аркашоне, видно, что Вам хорошо там, то теперь мне остается только желать, чтобы как возможно скорей совершился переезд Ваш, а за сим буду ожидать извещения, когда и мне туда отправиться. Допишу это письмо завтра утром.

Сколько хлопот Вам стоит, милый друг, поместить .меня в Аркашоне! Меня это немножко терзает.

15 ноября.

Как холодно! Воображаю, как это дурно на Вас действует, и страдаю за Вас.

Милый друг! Алексей просил меня выразить Вам его живейшую благодарность за прелестный подарок, который Вы ему сделали. Нужно было видеть его счастье вчера, и до какой степени он был тронут и безмерно польщен Вашим вниманием к его скромной личности. Радость его была так велика, что сообщилась и мне.

Я провел вчерашний день настоящим фланером. Целый день бегал по Парижу и вечером был в театре. Видел в P a lais Rоуаl очень забавную пьесу: “Le mari de la debutante”. На воскресенье объявлен очень интересный концерт у Pas delоup. Идет никогда и нигде не игранная опера Берлиоза “La prisе dе Тrоie”. Я хорошо ее знаю по фортепианному переложению и очень люблю ее. Бедный Берлиоз! Он не дожил до исполнения этой оперы! Если я получу от Вас депешу до воскресенья, то выеду в воскресенье после концерта, вечером.

Желаю Вам счастливого пути, милый друг! Писать, если Вы позволите, я Вам буду раза два в неделю, не дожидаясь ответов и прося Вас ими вовсе не стесняться. По-моему, пока Вы совсем не поправитесь, Вам не следует писать ничего.

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

2 1/4 часа.

Только что пришел домой и уже не застал Влад[ислава] Альбертовича. То, что он сказал Алеше, не согласно с тем, что говорится в Вашем письме. Любопытство обуяло мою душу до такой степени, что я убедительно прошу Влад[ислава] Альб[ертовича] зайти ко мне завтра утром на минуточку. Если я не ошибаюсь, Вы решились остаться. здесь. Если это так, то я очень рад и за Вас и за себя отчасти. В такой холод совершать ночной переезд Вам решительно неудобно.

Несказанно Вам благодарен, милый друг мой, за присланный счет. Если Вы здесь остаетесь, а следовательно, и я, то долее воскресенья в Hotel Meurice я жить не буду и найду себе поблизости другое помещение. Причины я объясню Пахульcкому при свидании завтра.

Ваш П. Чайковский.

166. Мекк - Чайковскому

Париж,

15 ноября [1879 г.]

Четверг.

Дорогой мой! Сегодня я еду в Arcachon.... Я хочу ехать как можно медленнее, чтобы больше отдыхать и не слишком быстро перейти от юга к северу. У меня есть проект отсюда поехать в Браилов и там провести рождественские праздники....

В Москве вследствие пожара я получила от страхового общества сорок тысяч рублей, а потеряла тысяч сто, но я довольна, что и столько получила.... Отделка комнат в доме будет возобновлена точь-в-точь так, как было до пожара. Работа идет деятельно, но будет готова не раньше святой недели. Это для меня очень печально, что не к моему возвращению. Здесь я купила хорошенькие акварели.

До свидания, милый, дорогой друг. Будьте здоровы и не забывайте безгранично любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. A десны так все болят.

167. Мекк - Чайковскому

Париж,

16 ноября 1879 г.

Бесценный друг! Пахульский объяснит Вам, почему я решила остаться здесь. Не скажу, чтобы я радовалась этой перемене, но во всяком случае я очень довольна тем, что не надо делать двух ночных переездов по железной дороге в такой холод. В нынешнем году мне очень не везет в моем путешествии....

Я очень рада, если доставила удовольствие Вашему Алеше моим гостинцем, тем более, что это доказывает, что он умеет ценить хорошую работу. Эти кошельки мне ужасно нравятся в парижских произведениях, я купила для себя и для Юли золотые такие же, а вот серебряный приберегла для Вашего Алеши, которого я очень люблю.

Я очень рада за Вас, что Вы соединитесь с Модестом Ильичом, но от чего они выбрали Рим? Для жизни ведь это очень нездоровое место в Италии, уж лучше бы в Неаполь.

До свидания, мой дорогой. Не соберетесь ли на днях в Comedie Francaise, нельзя ли Вам прислать билет тогда, когда и мы поедем?

168. Чайковский - Мекк

1879 г. ноября 16. Париж.

Милый друг! Я очень радуюсь Вашему решению остаться в Париже. Это самое благоразумное, что Вы могли сделать в виду Вашего нездоровья. Что касается меня, то мне приятно пожить немножко здесь, хотя, конечно, Париж-не Симаки, нет Viale dei Coil i, не Неаполь! Буду надеяться, что когда-нибудь повторится то счастье, которым я наслаждался в прошлом году в это самое время на незабвенной, несравненной Viale dei Colli.

В Comedie Francaise я, конечно, рад буду отправиться, когда это Вам будет угодно. За чудесный инструмент Эрара благодарю Вас от всей души!

Будьте здоровы и дай бог, чтоб эти последние парижские дни прошли благоприятно для Вашего здоровья.

Ваш П. Чайковский.

Я решаюсь остаться в Meurice.

169. Мекк - Чайковскому

1879 г. ноября 18. Париж.

Милый друг! У нас есть билет на сегодня в Comedie Francaise, но судьба безжалостно преследует меня. Вчера я немножко выезжала и простудилась comme d'habitude [как обычно] и теперь нахожусь в полнейшей нерешительности, поехать ли Мне в Francaise или нет. Очень может быть, что и побоюсь. ехать. Для Вас билет прилагаю здесь, боюсь только, будет ли Вам удобно это место....

Вчера я играла в четыре руки Ваши танцы из “Воеводы”. Что за прелестная вещь!

Знаете ли Вы, милый друг, вероятно, недавно написанный Paraphrase на очень простенькую тему двадцатью четырьмя вариациями Римсквм-Корсаковым, Бородиным и Кюи, за которые вариации Лист написал им похвальное письмо?. Да впрочем я прилагаю Вам здесь номер “Signale”, в котором Вы об этом найдете . До свидания, дорогой мой, у нас подан обед. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

170. Чайковский - Мекк

Париж,

18 ноября 1879 г.

Как досадно, что Влад[ислав] Альберт[ович] не застал меня вчера. Я бы с радостью воспользовался билетом в Comedie Francaise.

Вариации Римского-Корсакова и С мне известны. Произведение это, конечно, в своем роде оригинально и обнаруживает в авторах замечательные способности к гармонизации, но мне оно несимпатично. Как шутка, это слишком тяжело, объемисто и непереваримо вследствие назойливости бесконечного повторения темы. Как художественное произведение, это нуль. Неудивительно, что несколько талантливых людей ради своего удовольствия задались задачей изобрести всевозможные вариации к кабачно-пошлой фразе, но удивительно то, что эти дилетантские безделки печатаются и предаются гласности. Только дилетанты могут думать, что каждый пикантно придуманный аккордик достоин публичности. Что касается Листа, то этот старый иезуит на всякую присылаемую к августейшему его просмотру вещь отвечает преувеличенно восторженными комплиментами. Человек он в душе добрый и один из немногих выдающихся художников, в душе которых никогда не было мелкой зависти, склонности мешать успехам ближнего (Вагнер и отчасти А. Рубинштейн обязаны ему своими успехами; Берлиозу он тоже оказал много услуг), но зато он слишком иезуит, чтобы быть правдивым и искренним. Возвращаясь к вариациям, скажу, что, во всяком случае, это пикантный музыкальный курьез, обнаруживающий в авторах большие таланты, к сожалению, односторонние, т. е. направленные исключительно к гармонии. Если вещь эта будет в Ваших руках, то обратите особенное внимание на “Requiem” Бородина. Это замечательно удачный фокус.

Вл[адислав] Альб[ертович] сообщил мне содержание письма Colonn'a. Как я радуюсь! Благодарю Вас, милый друг, за это новое изъявление Вашей симпатии к моей музыке. Услуга, которую Вы оказали распространению моей музыки вне России, громадна. Я заранее знаю, что симфонию нашу будут много бранить. Но она возбудит интерес, а теперь только это и нужно.

Спасибо Вам, дорогая моя!

Надеюсь, что Ваше нездоровье окончательно пройдет теперь и что последние парижские впечатления будут Вам приятны.

Я начал вчера заниматься своим концертом, но пока еще без особенного увлечения.

Ваш П. Чайковский.

Алексей ушел в церковь, и письмо это я посылаю с комиссионером.

171. Мекк - Чайковскому

1879 г. ноября 19. Париж.

Париж.

Бесценный друг мой! Влад[ислав] Альбор[тович] мне говорил, что Вы предполагаете писать Colonn'y, то не найдете ли Вы возможным сказать ему в этом письме, что Четвертая симфония посвящена мне, хотя мое имя не выставлено на ней, но ято потому, что я не люблю, чтобы мое имя фигурировало печатно и официально, и что мы с Вами большие друзья. Я думаю, что если об этом узнает Colonne, то d Москву от нею не дойдет, я же желала бы этого для того, чтобы разъяснить ему, почему я такое особенное значение придаю Четвертой симфонии, хотя я столько же буду хлопотать на будущее время и о всех других Ваших творениях,-так, чтобы он понял, почему это, и уже совсем выкинул бы из головы всякую мысль о том, что тут принимает участие издатель. Но если, милый друг. Вы найдете почему-либо неудобным помянуть о нашей дружбе, то не делайте этого, ради бога, потому что он, вероятно, и теперь уже не думает ни о каких издателях.

Я вчера целый день пролежала в кровати. Сегодня мне немного лучше. Я послала сейчас письмо Colonn'y с благодарностью за извещение о решении комитета. Посылаю Вам газету. Я опять должна сидеть [дома]. До свидания, дорогой мой. Всем сердцем Ваша

И. ф.-Мекк.

172. Чайковский - Мекк

1879 г. ноября 19. Париж.

Непременно исполню так, как Вы хотите, и очень рад, что Вы позволите мне сказать Colonn'y то, что и мне хотелось ему сказать.

Опять Вы нездоровы! Это ужасно.

Ваш П. Чайковский.

173. Мекк - Чайковскому

Париж,

20 ноября 1879 г.

Вторник.

Дорогой друг мой. Посылаю Вам книги, которые забыла послать вчера. Должно быть, это очень интересные записки г-жи Пассек; я их еще-не читала, но мне говорила Юля и советовала послать их Вам.

Мое здоровье лучше, но я боюсь выезжать, тем более что мне очень бы хотелось попасть в воскресенье в Chatelet; будут играть “La Troyenne” Берлиоза, и мне также очень хочется ее слышать.

Как Вы проводите время в Париже, милый друг мой? Хорошо ли Вам, весело ли? Здоровы ли Вы, до какого времени предполагаете остаться здесь?...

Вы мне ничего не писали, по чьей инициативе Вы выбрали Рим для зимнего пребывания, Петр Ильич. А меня это очень беспокоит из-за Вашего здоровья. Чем больше я хвораю сама, тем больше боюсь, чтобы не захворали близкие и дорогие мне люди, а против Рима я имею основательное недоброжелательство.

Очень Вам благодарна,милый друг мой, за объяснение мне насчет вариаций Римского-Корсакова и К°. На днях я получила из Москвы Вашу “Снегурочку” в четыре руки и сонату, но по случаю болезни не играла еще, а только так читала и удивлялась, милый друг, что Вы назвали Вашу сонату сухою. Насколько мое музыкальное чутье может определять, то мне кажется, что она очень интересна и красива:

Andante как хорошо смотрит, последняя часть как затрагивает.

Пожалуйста, дорогой мой, напишите мне Ваше мнение о работе моего приемыша Пахульского. Мне интересно знать, подвигается ли он вперед.

До свидания, бесценный мой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Прилагаю здесь бюджетную сумму по сроку 1 декабря. Как я боюсь, что у нас скоро будет война с Пруссиею.

174. Чайковский - Мекк

Париж,

1879 г. ноября 19-20. Париж.

19 ноября/1 декабря.

Был вчера в концерте Паделу. Играли два действия из “La prise de Troie” Берлиоза. Восторг публики был неописанный, каждому номеру аплодировали с бешенством. Удивительные эти французы! У них теперь что ни играй с именем Берлиоза на афише, и все будет приниматься с одинаковым восторгом. Между тем, по правде сказать, “La prise de Troie”-вещь очень слабая, скучная, и в ней более, чем где-либо, проявились все важнейшие недостатки Берлиоза, т. е. некрасивость и бедность мелодии, натянутость гармонизации и несоответствие сильной и богатой фантазии с недостаточностью изобретения. У него были великолепные намерения и высокое настроение, но не хватило силы исполнить задуманное. Исполнение было посредственное и, скорее, даже плохое, но это нисколько не мешало публике бесноваться от восторга. Кроме Берлиоза играли еще хорошенькую увертюру Massenet “Phedre”.

Вечером писал письма к родным. Меня немножко удивляет молчание брата Анатолия. Вероятно, в Аркашоне есть его письмо, и я надеюсь, что оно еще дойдет.

Как жаль, что Вы не можете сегодня ехать в Comedie Francaise! Дают “Le gendre de M. Poirier”-великолепная комедия, великолепно исполненная.

20. Вторник, утром.

Получил сейчас Ваше письмо со вложением бюджетной суммы, за которую много, много благодарю Вас.

Знаете, дорогой друг, что Вы обладаете какой-то сверхъестественной способностью инстинктивно предугадывать мои нужды и желания. Не далее, как вчера, я думал о “Воспоминаниях” Пассек и о том, что приятно было бы иметь в руках эту книгу, и Вы сегодня посылаете мне ее! Мои денежные запасы теперь истощились почти совсем, и сегодня я хотел Вас просить о присылке бюджетной суммы,-а Вы предупреждаете меня! Мало того, что я обязан Вам всеми благами, которые делают мою жизнь счастливою, но еще Вы предупреждаете и разрешаете все мелочные затруднения мои! Очень часто меня терзает мысль, что я не умею достаточно выразить Вам всю мою благодарность, боюсь привыкнуть и перестать как следует ценить всю неизмеримость благ, которыми, благодаря Вам, пользуюсь! Но ведь если бы я стал поверять бумаге все чувства, котерые Вы возбуждаете во мне, то я бы должен был ежечасно и ежеминутно утомлять Вас своими излияниями, ибо нет минуты дня, когда бы, сознавая себя свободным, а следовательно, и счастливым, я бы мысленно не благословлял Вас.

Вы спрашиваете, отчего я выбрал Рим. Выбрал не я, а Модест. Доктор Мержеевский (петербургская знаменитость) не назначил для Коли специального местопребывания и только сказал, что ему нужны солнце и воздух, и когда Модест (просил о Риме, то Мержеевский сказал: “Все pавно”. И Модест, которого давно влечет этот город богатствами живописи, которую он смертельно любит, избрал Рим.

Третьего дня, после Вашего указания на нездоровость римского климата, я написал Модесту на poste restante о том, что ради здоровья его воспитанника нам нужно поселиться где-нибудь на Riviera Ponente. Теперь буду ждать его ответа. Он должен был вчера вечером быть в Риме, и, следовательно, дня через два я могу ожидать ответа. Я сделаю все возможное, чтобы уговорить Модеста ехать в другое место.

Тотчас по разрешении вопроса о нашем местопребывании, что должно случиться приблизительно к тому времени, когда Вы отсюда уедете, соберусь и я в то место, которое мы с Модестом изберем.

Я живу здесь фланером и сибаритом, т. е. занимаюсь пока очень мало и целый день брожу по улицам, засматриваюсь на магазины, захожу то в Louvre, то в Palais de Justice (я очень люблю бывать на заседаниях Tribunal

correctionnel, где ежедневно можно видеть водевильные сцены самого забавного свойства), то в какой-нибудь театр и т п. Жизнь эта до поры до времени очень приятна, но, разумеется, долго так жить я бы не мог. Мне уж теперь начинает хотеться очутиться где-нибудь в уютном и тихом уголке и, если б это от меня зависело, я бы с наслаждением дней через десять отправился бы в мой милый Clarens или, что еще лучше, устроился бы на Viale dei Colli y того же Bonciani, где так несказанно хорошо мне было в прошлом году. Вообще из итальянских городов всего охотнее я бы избрал Флоpенцию, и, если б она подходила бы под требования Колиного здоровья, я бы уговорил Модеста там поселиться.

Вы в воскресенье собираетесь в Chatelet, a я в начале настоящего письма неодобрительно отзываюсь об опере Берлиоза и охлаждаю Ваше любопытство. Это вышло немножко не кстати, но все-таки, милый друг, я бы очень советовал Вам, если здоровье позволит, быть в Chatelet. У такого композитора, как Берлиоз (болезненного и несовершенного музыканта, но гениального поэта), всегда найдутся и хорошие минуты. Меня же лично будет интересовать сравнительное достоинство исполнения Pasdeloup и Colonn'a, да, кроме того, хочется проверить свои первые впечатления. Я непременно буду.

Соната моя, может быть, небезынтересна, но это во всяком случае одно из мало любимых мною детищ моих. Как жаль, что Вам не пришлось слышать ее в исполнении Рубинштейна!

Сонату Влад[ислава] Альб[ертовича] я прочел с интересом и удовольствием. Она-шаг вперед в его совершенствовании. Подробнее я поговорю о ней с Вами в другом письме. Покамест скажу только, что общее впечатление очень приятно.

Позвольте рекомендовать Вам и Юлье Карловне очень интересное чтение: “Memoires de M-mе de Remuzat”, печатавшиеся в “Revue des deux Mondes”, а теперь вышедшие отдельной книгой.

Я счастлив, что Вам лучше. Ради бога, будьте здоровы, друг мой!

До свиданья!

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

Потрудитесь прислать мне с Влад[иславом] Альб[ертовичем] нашу симфонию на один день.

175. Мекк - Чайковскому

Париж,

21 ноября 1879.

Милый, дорогой мой! Как невыразимо приятны и дороги мне выражения, заключающиеся во вчерашнем письме Вашем. Если я умею кстати прислать Вам книгу, то Вы себе и представить не можете, до какой степени кстати бывает всегда Ваше доброе слово ко мне, каким врачующим средством оно является для меня....

Мое здоровье сегодня недурно, только я жмусь от холода ужасно. У меня в комнате десять градусов,-это немножко мало.

Вчера я получила письмо от Colonn'a в ответ на мое, в котором я его благодарила за уведомление о решении комитета, выражала сожаление, что я не могу присутствовать при исполнении симфонии, просила его уведомить меня телеграммою в Москву, как примет публика симфонию, и выражала уверенность, что она будет исполнена вполне хорошо (que l'execution sera parfaite), и вот выписываю Вам его точные слова в ответ на эту уверенность:

“Soyez assuree, que j'apporterai a l'execution de notre symphonie tous les soins qu'elle merite et que je serais doublement hereux de pouvoir etre agr'able a la fois a vous, Madame, qui encouragez si noblement les arts et au Maitre qui porte si haut le drapeau musical de la Russie” [“Будьте уверены, что я приложу к исполнению нашей симфонии все старания, которые она заслуживает, и что я буду вдвойне счастлив угодить сразу и вам, милостивая государыня,-кто так бескорыстно поощряет исскуство,-и композитору, который так высоко держит в России музыкальное знамя”.].

Не правда ли, что это очень мило? Вообще его письмо написано весьма мило и изобличает в нем очень порядочного человека. Я очень рада, что V такого человека в руках находится наша симфония. А Вы заметили, друг мой, что он также говорит “notre symphonie”? [“наша симфония”]

Как мне досадно, боже мой, как досадно, что я не могу быть при ее исполнении. Один раз только услышать такую вещь и больше, вероятно, никогда, а теперь, когда я ее хорошо изучила, мне еще интереснее слышать на оркестре. Бедный я человек, никогда не могу делать того, что бы хотелось...

Дорогой мой, Вы мне ничего не написали, будет ли у нас война с Пруссиею, а меня это очень беспокоит.

Как я боюсь предстоящего мне переезда в Россию. Я уже столько времени не бываю на воздухе и вдруг сделать такой огромный переезд.

До свидания, мой милый, бесценный друг. Горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

176. Чайковский - Мекк

Париж,

21 ноября/3 декабря 1879 г.

Сегодня Алеша по случаю праздника был у обедни и, воз-вратясь, сообщил мне, что там был вел. кн. Николай Николаевич в мундире и весь состав посольства в полной форме. Я не знал, чем это объяснить, пока за завтраком в ресторане мне не попалась газета “Gaulоis”, в коей я прочел известие о том, что в Москве было покушение на жизнь государя. В газете “Globe” я даже прочел подробности, а именно, что будто бы под рельсы была подложена адская машина, которая в момент подхода поезда лопнула, но государь остался невредим. Сейчас я купил газету “Temps”, в коей Вы прочтете еще новые подробности, если только все это Вам уже не известно.

Я не думаю, милый друг, чтобы нам угрожала в близком будущем война с Пруссией. Война эта неминуема, но, пока живы оба императора, она невозможна. До войны ли теперь, когда такие ужасы творятся у нас, в сердце России? Газета “Temps” справедливо замечает, что обращение государя к родителям, которое он сделал в своей речи, не есть средство искоренить зло, подтачивающее силы России. Мне кажется, что государь поступил бы хорошо, если б собрал выборных со всей России и вместе с представителями своего народа обсудил меры к пресечению этих ужасных проявлений самого бессмысленного революционерства. До тех пор, пока нас всех, т. е. русских граждан, не призовут к участию в управлении, нечего надеяться на лучшую будущность.

Я подверг сонату Вл[адислава] Альб[ертовича] очень обстоятельной критике. Она задумана талантливо, в ней мысли серьезнее, чем в прежних работах, но ему нужно много работать, чтобы освоиться с формой. Пусть как можно больше пишет и как можно больше предает свои опыты критическому разбору музыкантов. Где бы я ни был, он всегда может, не дожидаясь личного свидания, переслать мне для просмотра свои работы, а я буду рад своей опытностью помогать ему в достижении цели. Особенно мне понравилось Andante; в нем есть поэтические вспышки и красивость. Если поработает над Скерцо, то и оно может быть миленькой вещью.

Благодарю Вас, дорогой друг, за сообщение письма Соlonn'a. Оно прелестно.

Будьте здоровы!

Ваш П. Чайковский.

177. Чайковский - Мекк

Париж.

1879 г. ноября 22-23. Париж.

22 ноября.

Какова погода, милый друг! В самом деле, в эту поездку Бас преследуют неудачи, но нет худа без добра. Не правда ли, что, если Вы отправитесь за границу в будущем году, Вы прямехонько проедете в Италию и, заняв какую-нибудь прелестную виллу около Флоренции или Неаполя, проживете покойно там большую часть зимы, а в Париж уж отправитесь не ранее весны.

Я очень доволен, что получил сейчас письмо от Анатолия. Он, бедный, все жалуется на свою службу. И в самом деле, с его. крайне раздраженной нервной системой, куда как не весело присутствовать, например, как это случилось на днях, на освидетельствовании тридцати двух сумасшедших! Он пишет, что дней пять после того был под тяжелым впечатлением. От Модеста ничего не получаю. По моему расчету, он должен быть теперь в Риме.

Финал моего концерта подвигается, но очень туго. Но я не хочу делать над собой усилий и терпеливо жду, чтобы расположение к работе пришло само собой. Знаете, милый друг, что я очень неохотно еду в Рим. Последний раз, что я там был (это было в ноябре 1877 г.), мне было там очень скверно; я чувствовал себя совершенно разбитым нравственно и физически, и, может быть, от этого тогда Рим, несмотря на все свои сокровища, показался мне мрачным и тоскливым . Но что делать? Я думаю, что во всяком случае мне придется съездить туда. Дело в том, что если я начну письменно обсуждать с Модестом вопрос об изменении нашего плана переселиться в Рим, то пройдет очень много времени. Я полагаю, что умнее всего будет ехать в Рим и, осмотревшись и обсудивши этот вопрос, ехать дальше, в Неаполь, или же отправиться по направлению к Ницце. Думаю, что вскоре после Вашего отъезда уеду.

Предсказываю Вам, что Вы с величайшим удовольствием проведете у себя в Браилове несколько времени. Вы будете себя чувствовать дома, на месте,ия думаю, что даже в Москву не скоро Вам захочется переехать. Поклонитесь незабвенному Симацкому домику, если увидите его!

23 ноября.

Сейчас возвратился с прогулки. Погода великолепная. Как жаль, что в такой день Вам нельзя выехать, чтобы прокатиться и подышать свежим воздухом. Впрочем, кататься не очень-то удобно. На многих маленьких улицах проезду вовсе нет. Я доволен, что мне пришлось видеть Париж в таком виде. Массы снегу, лежащие на улицах и тротуарах, тишина, царствующая повсюду, вследствие снежного слоя, заглушающего шум карет, все это придает Парижу совсем особенный вид. Особенно странно было вчера вечером, когда сообщение на лошадях прекратилось совсем, а на тротуарах было пусто. Плохо пришлось вчера театрам; в газетах пишут, что выручки были совсем ничтожные.

Сегодня утренняя работа моя была очень успешна. Финал мой близится к концу; после окончания его напишу Andante, которое в голове уже есть, и затем примусь уже в Италии за переделку некоторых своих старых вещей и прежде всего за Вторую симфонию.

За газеты премного благодарен.

Вам решительно нельзя думать об отъезде, пока движение на железных дорогах не восстановится вполне. Теперь на многих линиях проезду вовсе нет. Мне кажется, что должна наступить оттепель.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

178. Мекк - Чайковскому

Париж,

23 ноября 1879 г.

Милый, дорогой друг!.. Какую ужасную новость Вы сообщили третьего дня. Когда я ее прочла, у меня лихорадка сделалась. Я втайне так радовалась, что в Москве не бывало подобных случаев, а тут вдруг и не выдержали. Боже мой, как это все страшно! По указанию Апокалипсиса, конец мира приближается.

Посылаю Вам газеты, друг мой, в них заметьте начало разбирательства дела Мирского . Там поминается про его bien-aimee [любовницу] - красавицу, то, если Вы помните, это жидовка, та, которая от страха в истерическом припадке выдала его....

Тысячу раз благодарю Вас, дорогой мой, за сообщение мне о работе моего protege и позволение ему присылать к Вам свои произведения на просмотр. Я принимаю это, милый друг мой, за выражения Вашей дружбы ко мне и личное для меня одолжение. До свидания, мой бесценный. Безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

179. Мекк - Чайковскому

1879 г. ноября 24. Паримс.

Сегодня Екатеринин день. Нет ли у Вас именинниц, Петр Ильич? Если есть, то поздравляю Вас с ними. А, кажется, сегодня училищный праздник, мои мальчики свободны. Я очень радуюсь, когда они имеют праздники.

Посылаю Вам, милый друг, билет на концерт в Chatelet завтра, потому что думаю, что завтра Вы и не достали бы, так как идет в первый раз и вся сполна “La prise de Troie”. Для нас также не могли достать ложу бельэтажа, пришлось взять baignoire [ложу бенуара]. Но мне, вероятно, не удастся поехать, простуда еще слишком сильно дает себя чувствовать, но Юля с детьми, вероятно, поедет....

Предполагаю 2 или 3 января уехать уже из Браилова.... Жму Вам руку. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Meкк.

Третьего дня я играла в четыре руки Вашу “Снегурочку”, Петр Ильич. Что за прелестная вещь! В особенности как поэтична, очаровательна песнь Леля, как оригинально-восхитителен хор птиц, как характерно-красива пляска скоморохов.Я до этого номера и доиграла, дальше еще не играла. Скажите, милый друг, ведь это одно из первых Ваших сочинений, потому что я видела это на сцене в Москве лет восемь тому назад?

Есть что-нибудь в Ваших пер в ы х попытках, чего.бы совсем и не напечатали?

180. Чайковский - Мекк

Париж.

1879 г. ноября 24-25. Париж.

24 ноября.

Близких именинниц у меня сегодня нет. Но как мне памятен этот день по училищному празднику! Не знаю, как теперь, а в мое время в Екатеринин день у нас служил литургию ежегодно митрополит. С самого начала учебного курса мы готовились к торжественному дню. Певчие в мое время были очень хорошие. Когда я был мальчиком, у меня был великолепный голос-сопрано, и я несколько лет сряду пел первый голос в трио, которое на архиерейской службе поется тремя мальчиками в алтаре при начале и конце службы. Литургия, особенно при архиерейском служении, производила на меня тогда (а отчасти и теперь еще) глубочайшее поэтическое впечатление. И в самом деле, если внимательно следить за служением, то нельзя не быть тронутым и потрясенным этим великолепным священнодействием. Как я гордился тогда, что пением своим принимал участие в службе! Как я бывал счастлив, когда митрополит благодарил и благословлял нас за это пение! Потом нас обыкновенно сажали за один стол с митрополитом и принцем Ольденбургским. Затем отпускали домой, и что за наслаждение было прийти домой и гордиться перед домашними своими певческими подвигами и благосклонным вниманием митрополита! Потом целый год вспоминался чудный день и желалось скорейшее повторение его.

“Снегурочка”- не из первых моих сочинений. Она была написана по заказу дирекции театров и по просьбе Островского в 1873 г. весной, и тогда же была дана. Это одно из любимых моих детищ. Весна стояла чудная; у меня на душе было хорошо, как и всегда при приближении лета и трехмесячной свободы. Пьеса Островского мне нравилась, и я в три недели без всякого усилия написал музыку. Мне кажется, что в этой музыке должно быть заметно радостное весеннее настроение, которым я был тогда проникнут.

Вы спрашиваете, милый друг, есть ли у меня ненапечатанные первые опыты. Есть и даже очень много . И как я благословляю свою судьбу, что не нашлось тогда охотника печатать этот ребяческий музыкальный лепет, который тогда я принимал за серьезные произведения. Как я бы теперь раскаивался в этих грехах юности! Большинство авторов, которым удалось с самого начала печататься, впоследствии сожалеют о том, что их незрелые попытки преданы публичности. Я этой удачи не имел и теперь очень этому радуюсь. Некоторые из моих первых писаний сохранились, большая же часть истреблена мною посредством огня и в том числе две оперы: “Воевода” (из коей сохранились танцы) и “Ундина”. Последнюю я представлял в 1868 г. в дирекцию петербургских театров, которая ее забраковала. Я тогда был страшно огорчен и оскорблен этим отказом, а впоследствии радовался, что дирекция оказала мне эту услугу. Опера была в самом деле очень плоха, и я без всякого сожаления бросил ее в огонь.

Как интересны воспоминания Пассек, и как я благодарен Вам за эту книгу! Мне нравится теплота, живость изложения и меткость, а также полное беспристрастие, с которым она характеризует молодых людей своего времени и в особенности Герцена. Это был поразительно умный и талантливый человек, но сколько и в нем было мелочности, тщеславия! Вообще великие люди, являясь в интимном своем chez soi [дома], сходят с пьедестала, на который наше воображение возводит их, и оказываются совершенно такими же простыми смертными, как и мы, грешные. Единственное исключение (по крайней мере, между музыкантами) -Mоцарт. Это была великая и чистая, как голубь, душа во всех случаях и при всех обстоятельствах. В нем не было феноменального ума, но в его сердце ни разу не закралось ни одно из тех чувств, которые постоянно терзают людей известной профессии в их соприкосновении с обществом вообще и с людьми одной с ними профессии в особенности. Чудная была эта личность.

Спасибо Вам за билет, дорогой и милый друг мой. Погода сегодня великолепная. Я сделал огромную прогулку, а именно: из дому через Rue de la Paix вышел на бульвары и прошел их вплоть до Bastille, a оттуда через Rue St. Antoine и бесконечную Rue de Rivoli возвратился домой. Мне кажется, что на днях должна быть оттепель, а движение на железных дорогах едва ли не восстановилось уже теперь в своем нормальном порядке.

Воскресенье.

Как холодно! Мое предсказанье относительно оттепели, кажется, не сбывается.

Возвращаю с благодарностью книги и ноты.

Не будет ли Вам интересно посмотреть на новые романсы Кюи, присланные мне Бесселем?

Будьте здоровы, дорогая моя.

П. Чайковский.

181. Мекк - Чайковскому

Париж,

25 ноября 1879

Очень, очень Вам благодарна, милый, дорогой друг, за присланные мне романсы Кюи. Я их просмотрела и скажу Вам свое отношение к этому автору. Во-первых, он очень плодовит, а во-вторых, я терпеть не могу таких господ, как этот Кюи. Меня сердит эта дутая оригинальность или, вернее, оригинальничанье. Она напоминает мне лягушку Крылова, которая хотела быть похожей на вола. Этот господин, il ne compose pas la musique, mais il l'invente [он не сочиняет музыку, а выдумывает ее]. Его дикие гармонии, якобы смелые последования измышлены, придуманы, и этим меня никогда нельзя обмануть. Автор может сам надуваться, но меня этим не надует. Я люблю и чудаков, и грубиянов, и мечтателей, и неспокойных, но лишь тогда, когда они натуральны, искренны. Мне только потому и нравится А. Рубинштейн, что он u музыке верен своей натуре. Мне нравится эта беспокойность, эта страстность, потому что ведь, говоря с научной стороны об искусстве, он (т. e. А. Рубинштейн) ничего в нем не открыл, а он нравится мне только по своей неподдельной нервности.

Об Вас уже я не говорю, несравненный друг. В Вас я всему поклоняюсь, меня удивляет и научная сторона, восхищает художественность, чувство, поэзия, изящество-все, что, по-моему, высоко и прекрасно, ну да ведь Вас я и не подумаю ни с кем сравнивать. В Вашей музыке все велико и прекрасно и все искренно и правдиво. Вы-композитор по вдохновению, другие бывают композиторами по уму и при этом всегда с расчетом. Таким я могу удивляться, могу даже по временам восхищаться, но никогда не буду ими увлекаться, ни им поклоняться. Но и к этим последним г. Кюи не относится. К этой категории я отношу Вагнера, из наших русских композиторов-Римского-Корсакова, потом Листа. Листа было и забыла; в этом также н не могу не удивляться таланту, но не люблю шарлатанства, не люблю пусканья пыли в глаза....

Но темно писать, уж пятый час. До свидания, мой дорогой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

182. Чайковский - Мекк

26 ноября/8 декабря 1879 г.

1879 г. ноября 26-27. Париж.

Понедельник.

С Вашим мнением о Кюи, мой милый друг, я не вполне согласен. Я не признаю в нем большой творческой силы, но у него есть изящество, красивость в гармониях и вкус, чем он и отличается от. других представителей этого кружка музыкантов и в особенности от Мусоргского, у которого больше природного дарования, но зато испорченного грубостью приемов, склонностью к музыкальному безобразию. Известна ли Вам опера Кюи “Ратклиф”? В ней есть прелестные вещи, но, к сожалению, страдающие некоторою приторностью и прилизанностью в голосоведении. Видно, что автор долго высиживал над каждым тактиком и с любовью его отделывал, вследствие чего рисунок не достаточно свободен, штрихи слишком искусственны, придуманы. Кроме того, его губит то, что Вы называете оригинальничанием. По натуре своего таланта Кюи склонен к легкой, пикантно ритмизированной на французской лад музыке, но требования кружка, к которому он принадлежит, заставляют его насиловать свой талант и навязывать себе такие псевдооригинальные гармонические выходки, которые делают его стиль искусственным, натянутым. Вы не совсем правы, называя его плодовитым. Кюи теперь сорок четыре года, а написал он всего две оперы и десятка четыре романсов. “Ратклиф” он писал десять лет! Очевидно, опера сочинялась кусочками, очень старательно отделанными, но в целом чувствуется от этого недостаток единства и невыдержанность стиля.

Был вчера в Chatelet и прежде всего был поражен бесконечным различием в достоинстве исполнения между Pasdeloup и Colonn'ом. У первого исполнение было менее чем посредственное, у второго очень хорошее. Самое сочинение, как всегда при ближайшем знакомстве и при лучшем исполнении, значительно более мне понравилось, хотя все-таки я считаю эту оперу слабым произведением, а в сравнении с сhef d'beuvr'ам и Берлиоза, т. е. “Фаустом” и “Ромео”, даже очень слабым.

Юлия Карловна, вероятно, Вам рассказала про овацию, сделанную Греви, когда он вошел в свою ложу, а также про энтузиазм, с которым публика относилась к музыке Берлиоза. Сидел я как раз против Ваших и мог вволю любоваться симпатичной физиономией Милочки, которая, как мне показалось, больше смотрела и интересовалась публикой, чем эстрадой и музыкой. Певица, певшая партию Кассандры, мне понравилась. У нее есть теплота в исполнении, и голос был бы очень недурен, если б она не имела слабости детонировать, а именно, высокие ноты понижать на четверть тона. Остальные исполнители недурны,-не более того. У меня сильно разболелась голова, и после второго действия я ушел гулять.

Вечером вчера же был в театре и много смеялся. Это было в Variete. Давали очень забавную пьесу: “La femme a Papa”. От Модеста все еще не имею никаких известий.

Мороз сделал то, что Вы, подобно кораблю, затертому льдами, должны волей-неволей дожидаться оттепели. Боюсь, что Вас все это беспокоит и раздражает. Но мне все кажется, что все это не надолго и что оттепель скоро должна прийти.

27 ноября.

Влад[ислав] Альберт[ович] сказал мне, что день вашего отъезда назначен на четверг. Между тем мороз сегодня сильнее, чем вчера. Уж не лучше ли, милый друг, еще немножко подождать? Ведь долго продлиться это не может, оттепель должна наступить очень скоро.

Хочу сегодня пойти в Opera Comique, где дают “Волшебную флейту” Моцарта.

Письма от Модеста все еще нет, и я начинаю сильно беспокоиться. Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

183. Мекк - Чайковскому

1879 г. ноября 26-27? Париж.

Что это творится в атмосфере и что замышляется в природе? Холодно до того, что я с трудом пишу Вам, милый друг мой. Все окна у нас покрыты льдом, в комнате всего девять градусов тепла, несмотря на то, что топится камин. У меня выходит дров от пятидесяти до шестидесяти франков в день, и мы все дрожим. Когда я попаду домой и попаду ли?..

Вчера получила письмо от Коли. Он присылает мне телеграмму о московском покушении и пишет при этом, что они были собравшись в Училище для обедни, так как это был праздник 21 ноября, когда пришло известие об этом злодеянии. Тогда они всей гурьбою отправились к священнику и попросили его отслужить благодарственный молебен. Мне это очень понравилось, и я его очень похвалила за это.

Вчера вечером я опять играла Вашу “Снегурочку”, милый друг. Как это прелестно и совершенно верно, что во всем сочинении слышно самое радужное и поэтическое настроение. Скажите, Петр Ильич, может ли это быть, чтобы “Воевода” была дурная опера? Я вчера же играла танцы из “Воеводы”,-это такая очаровательная вещь, что я никогда не могу спокойно играть ее. Как же могла быть опера плоха? Петр Ильич, какое самое первое сочинение Вы напечатали? Извините, дорогой мой, что я так надоедаю Вам расспросами, но мне так хочется все знать, что Вас касается. Я жалею, что я не знаю Вас от самой колыбели, что Вы не на глазах у меня выросли, развивались. Это было бы для меня в высшей степени интересный музыкально-психологический studinm [предмет изучения] (как говорит Пахульский). Что об известной особе нет никаких сведений?

Через 2 часа.

Только что окончила свое письмо, как получила Ваше, дорогой друг. Вы говорите, что не совсем согласны с моим мнением, а между тем ведь и я то же в нем нахожу, что Вы и говорите. Я не отрицаю, что у него есть красивые гармонии, вкус и изящество, но я называю это дутым, выдуманным. Вы называете высиженным,-в сущности это одно и то же. Конечно, вкуса и изящества нельзя выдумать, и это у него есть от природы, но к музыке он прилагает эти два свойства для того. чтобы, так сказать, выбрать то, что у других хорошо. Именно и я нахожу, что у него нет свободы мысли, а желанье оригинальничать, от этого его сочинения тяжелы. Он, кажется, читает фортификацию, и это слышно в его музыке. Я его не сравниваю с Мусоргским, тот акробат в искусстве, кувыркается так, что только и глядишь, когда ж он себе шею сломает. Кюи в музыке est un homme comme il faut. Плодовитым я его назвала только относительно присланных Вами романсов, потому что их было очень много. Оперы Кюи “Ратклиф” я не знаю.

Я очень рада, милый друг, что Вам понравилось исполнение Colonn'a, это меня успокаивает и за исполнение нашей симфонии.

Мне приходят напоминать о завтраке.

Ваша Н. ф.-Мекк.

184. Чайковский - Мекк

27 ноября/9 декабря 1879 г.

1879 г. ноября 27-28. Париж.

Благодарю Вас, дорогой друг, за уплаченный счет. При этом скажу только, что в другой раз я остановлюсь в отеле менее дорогом, чем этот. Меня ужасает дороговизна этой гостиницы. Относительно некоторых подробностей я должен буду отправиться в bureau и объясниться, ибо там обозначены цены некоторых потреблении, которых я вовсе не помню и которых не было. Еще раз от души благодарю Вас!

Теперь отвечу на вопросы Ваши. “Воевода” без всякого сомнения очень плохая опера. Я беру при этом в соображение не только достоинства музыки, взятой отдельно, но общую совокупность условий, соблюдение которых составляет большее или меньшее достоинство оперы. Во-первых, сюжет никуда не годен, т. е. лишен драматического интереса и движения. Во-вторых, опера была написана слишком спешно и легкомысленно, вследствие чего формы вышли не оперные, не подходящие к условиям сцены. Я просто писал музыку на данный текст, нисколько не имея в виду бесконечное различие между оперным и симфоническим стилем. Сочиняя оперу, автор должен непрерывно иметь в виду сцену, т. е. помнить, что в театре требуются не только мелодии и гармонии, но также действие, что нельзя злоупотреблять вниманием оперного слушателя, который пришел не только слушать, но и смотреть, и, наконец, что стиль театральной музыки должен соответствовать стилю декоративной живописи, следовательно быть простым, ясным, колоритным. Как картина Mеissоniеr будет лишена всякой прелести и не получит надлежащей оценки, если ее выставят на театральной эстраде, вследствие чего утратятся и стушуются все прелестные детали этого рода живописи, так точно музыка, изобилующая гармоническими тонкостями, пропадает в театре, где слушателю нужны ясно очерченные мелодии и прозрачный гармонический рисунок. Я же в “Воеводе” хлопотал именно об этой филигранной разработке тем, совершенно забыв сцену и все ее условия. Условия эти в значительной степени парализуют чисто музыкальное вдохновение автора, и вот почему симфонический и камерный род музыки стоят гораздо выше оперного. В симфонии или сонате я свободен, нет для меня никаких ограничений и никаких стеснений, но зато опера имеет то преимущество, что дает возможность говорить музыкальным языком массе. Уже одно то, что опера может играться хоть сорок раз в течение сезона, дает ей преимущество над симфонией, которая будет исполнена раз в десять лет!!!

Предубежденный слушатель может примириться с оперой после нескольких виденных представлений, но сколько нужно времени, чтобы хорошая симфония могла быть оценена массой публики по достоинству? Однако ж, несмотря на весь соблазн оперы, я с бесконечно большим удовольствием и наслаждением пишу симфонию или сонату и квартет. Но я отклонился от критики “Воеводы”. Третий его недостаток-слишком массивный оркестр и преобладание последнего над голосами. Все это недостатки, происходящие от неопытности. Необходимо пройти через ряд неудавшихся опытов, чтобы дойти до возможной степени совершенства, и я нисколько не стыжусь своих оперных неудач. Они послужили мне полезными уроками и указаниями. И Вы видите, милый друг, до чего я упорно отказывался понять свои заблуждения и непонимание оперных потребностей: ведь и “Ундина” (сожженная опера), и “Опpичник”, и “Вакула”-все еще не то, что нужно. Удивительно туго мне дается эта наука. Мне кажется, что “Орлеанская дева” написана, наконец, как следует, но, может быть, я ошибаюсь. Если так, если окажется, что “Дева” все-таки не соответствует требованиям оперного стиля, тогда для меня будет ясно, что те, которые утверждают, что я по натуре исключительно симфонист, которому не нужно забираться на сцену,- правы; тогда я уже навеки откажусь от новых попыток писать оперы.

Первая напечатанная моя пьеса была “Scherzo a la Russe”, op. 1.

Кстати о печатании моих сочинений. Вчера я получил от берлинского издателя Фюрстнера предложение отдать ему право собственности для Германии на все будущие еще не напечатанные мои сочинения. Он спрашивает меня при этом мои условия. Это уже не первое предложение, делаемое мне со стороны немецких издателей. Они для меня очень лестны, но я принужден отказывать и вот почему. Юргенсон охотно брался печатать мои сочинения еще тогда, когда я не пользовался никакой репутацией, сначала даром, а потом за совершенно достаточный гонорарий. Впоследствии он печатал все, что я ни писал, а пишу я, как Вам известно, так много, всякое новое сочинение расходится в публике так туго, что до сих пор он на всей массе моих сочинений ничего не выиграл, ибо если некоторые из них имеют уже хороший сбыт, то другие покоятся пока на полках его магазина. Весь его расчет основан на том, что когда-нибудь моя репутация перешагнет через границу и сочинения мои с тесного русского рынка перейдут на общеевропейский. Не правда ли, что именно теперь, когда моя заграничная-известность начинает распространяться в Европе, было бы несправедливо и оскорбительно для Юргенсона, если б я ограничил его одной Россией? Кроме того, мне кажется, что не следует потакать предубеждению немцев против русской музыки. Они до такой степени привыкли только отпускать в Россию свой музыкальный товар, отказываясь что-либо вывозить из нее, что предпочитают скорее печатать контрафакции (как это они сделали с моими фортепианными пьесами и романсами), чем выписывать от русского издателя. Юргенсон едва ли не первый русский издатель, добившийся того, чтобы у него выписывали его издания. Мне кажется, что мой долг русского и честного человека требует безжалостно отказывать немцам в подобных просьбах. Вот почему я и написал вчера г. Фюрстнеру учтивый, но решительный отказ.

Об известной особе я имел в Петербурге довольно утешительные сведения. Она наконец поняла, что улучшения своего материального благосостояния может добиться не своими феноменально глупыми приставаниями, а добропорядочным поведением. Я объяснил ей в письме, посланном из Каменки, что уж если она решительно отказывается от развода и подчинения себя его формальностям, то, по крайней мере, старалась бы заслужить мое сожаление и благорасположение, отказавшись раз навсегда от надежды жить со мной, и перестала бы посредством дерзких писем требовать денег. Я постарался объяснить ей, что ни на какие требования она никакого права не имеет и что если еще раз она позволит себе обратиться письменно ко мне или к кому-нибудь из моих родных, то будет наказана лишением части своей пенсии, а в крайнем случае даже и всей. Я советовал ей не вести праздную жизнь и чем-нибудь заняться и стараться, чтобы я об ней ничего не слышал, и пытаться заслужить мое сожаление, а не внушать мне ненависть. Я дал ей понять, что только этим путем она может добиться увеличения своей пенсии. Все это она, по-видимому, поняла, ибо отправилась к Гензельту и просила у него уроков музыки в одном из московских институтов, на что Гензельт отвечал, что во внимание к имени, которое она носит, он постарается исполнить ее просьбу. Сообщил мне это Юргенсон. С тех пор никаких сведений я об ней не имел. Мне кажется, что она сообразила наконец, что для нее выгоднее держать себя так, чтобы я не имел основания быть недовольным. Мне так мало нужно от нее! Лишь бы только я никогда не встречался с ней и не видел ее почерка-вот все, что я требую. Можно надеяться, что она, наконец, угомонится.

28 ноября/10 декабря 1879 г.

Вчера я был очень расстроен. Перед обедом пришло письмо от брата Анатолия. Более чем когда-либо он жалуется на судьбу, проклинает ведомство, в котором служит, и свою прокурорскую службу. Всего неприятнее то, что чувствуешь себя совершенно бессильным не только помочь, но и посоветовать ему что-либо предпринять. Тщетно старается он изобразить мне службу товарища прокурора каким-то мученичеством, точно будто все товарищи прокурора точно так же несчастны, как он. Для меня ясно, что причины его недовольства лежат не в окружающей его обстановке, а в нем самом. Вот уже года полтора, что он все жалуется. То ему хочется заниматься следствиями по политическим делам, то он только и мечтает, как бы от них отделаться, а возвратившись к прежним делам, чего ему так хотелось, жалуется и на них. Для меня несомненно, что, как бы его положение ни изменилось, он все будет недоволен. Он сделался каким-то капризным ребенком, которому ничем не угодишь. Меня очень огорчает и затрудняет это! Написал ему письмо с пространными наставлениями и просьбами быть менее малодушным, более философом.

А другой брат беспокоит меня своим молчанием. Нет ни слуху, ни духу об нем.

Мне как-то не верится, что Вы уедете завтра, хотя я очень бы желал, чтобы Ваше желание поскорей попасть в Россию совершилось именно в тот срок, как Вы этого желаете. Я понимаю, как сильны бывают эти стремления к возвращению восвояси. Судя по письмам, которые доходят ко мне очень скоро из России, я думаю, что пути свободны и что не следует преувеличивать затруднительность переездов.

Будьте здоровы, дорогая моя.

Ваш П. Чайковский.

Сейчас читал в афише, что какое-то квартетное общество посвятит целый свой второй сеанс исключительно моим сочинениям. Это состоится через две недели.

185. Мекк - Чайковскому

Париж,

30 ноября 1879 г.

Бесценный друг мой! Вчера у меня болела голова, и я не могла писать Вам и была за это наказана, потому что и от Вас не получила ни одной весточки.

Как я рада, как рада. дорогой мой, что в квартетном собрании будут играть только Вашу музыку. Меня приводит в восторг видеть, что Ваша музыка не только распространяется за границею, но ею соперничают наперерыв друг перед другом. Кстати при этом скажу, что бывшая ученица Московской консерватории класса Ник[олая] Григ[орьевича] Фриденталь, которая окончила прошлою весною, теперь концертирует за границею и в Дрезден” играла Ваши вариации. Это пишут в варшавских газетах.

В Вашем отказе Фюрстнеру я узнаю В ас, мой милый друг, узнаю эту безграничную деликатность, заботливость о других и полнейшее равнодушие к своим интересам. Наверно Вам было бы гораздо выгоднее продать Фюрстнеру свои сочинения, но Вы отказали по таким мотивам. что я могу только восхищаться....

Что что от Модеста Ильича нет известий, это удивительно. Мне кажется, что этот серьезнее, глубже и аккуратнее Анатоля, так что нельзя думать, чтобы он заветренничался. Кстати, говоря о нем, я вспомнила о Конради. Что их девочка здорова и без всяких недостатков? Скажите, друг мой, когда Александра Ильинишна переедет в Петербург, и остается ли это, что мои мальчики могут бывать у них? Как здоровье Александры Ильинишны? Вернулась ли М-elle Таня из Крыма и в каком расположении духа?...

До свидания, несравненный, дорогой мой. Всем сердцем Вас любящая Н. ф.-Мекк.

186. Чайковский - Мекк

Париж,

30 ноября/12 декабря 1879 г.

Милый и дорогой друг! Еще вчера я получил известие от Модеста. Он в Риме. Ехал очень долго и вследствие крайнего утомления Коли должен был несколько раз останавливаться, именно в Вене, Венеции и Флоренции. Теперь он поселился пока в гостинице и ждет меня, чтобы решиться остаться в Риме на всю зиму или вместе со мной куда-нибудь переехать. Я хочу выехать в среду вечером и вчера взял уж билеты в спальном вагоне, идущем прямо до Рима. Таким образом на другой день после Вашего отъезда и я уеду из Парижа. Обо всем этом мне очень хотелось сообщить Вам еще вчера, но, пославши Вам накануне длинное письмо,я потом раскаивался,что столь подробной перепиской как бы вызываю Вас на ответы, а я ведь знаю, дорогая моя, как Вам теперь трудно и неудобно писать. Пожалуйста, умоляю Вас эти последние дни перед отъездом всячески покоить себя и беречь. Если Вы не напишете мне больше ни одной строчки, то я и не подумаю сетовать на Ваше молчание. Температура постепенно понижается, и я надеюсь, что ко дню Вашего отъезда будет тепло.

Сестра моя переезжает в Петербург перед рождеством и останется два месяца. Будьте уверены, милый друг, что она будет в высшей степени рада познакомиться с Вашими милыми и симпатичными мальчиками. Таня вернулась из Крыма, и мне описали, до чего трогательно было ее свидание с матерью. Они в первый раз в жизни расставались друг с другом. Таня очень довольна своей поездкой, но весьма сконфужена предложением, которое ей сделал какой-то г. Кошкаров, как говорят, хороший и весьма состоятельный человек лет тридцати пяти. Я не знаю никаких подробностей этого дела, так как длинное письмо сестры с подробностями об этом происшествии пропало на почте. Знаю только, что решено подождать год и держать дело в величайшем секрете.

Модест пишет, что в Риме солнце и чистое небо, хотя температура все-таки низкая.

Моя работа в последние дни идет отлично. Кажется, мне очень удалось Andante.

Будьте здоровы.

Безгранично любящий

П. Чайковский.

Девочка Конради-здоровый, прелестный ребенок с нормальным слухом.

187. Мекк - Чайковскому

Париж,

2 декабря 1879 г.

Милый, несравненный друг! Пишу Вам, быть может, в последний раз в Париже, поэтому прошу Вас, мой добрый, дорогой, простить мне всю несостоятельность нынешнего путешествия. Я манила Вас Неаполем, Италиею, которую Вы любите и которая действительно прелестна, и обманула Вас, потом подносила Вам Arcachon, также очаровательная местность, и опять обманула и привела все к одному знаменателю, этому гадкому Парижу, в котором, как и Вы замечаете, можно пробыть с удовольствием одну неделю, но жить три недели это уж несносно. Простите мне, мой дорогой, эти обманутые ожидания, эти несоответственные замены, и скуку, и холод, и проч., и проч., простите потому, что ведь я и сама страдаю от всего этого....

Если у меня будет время, я напишу Вам на этих днях еще, мой милый, друг. Газет Вам не посылаю, потому что они теперь идут уже в Вену для нас, и мы здесь сидим без газет. Читали Вы, друг мой, во французских газетах прокламацию, вывешенную в Петербурге в день возвращения государя? Каково нахальство и какова наша полиция-у себя под носом ничего не видит. Но что меня особенно бесит в этой прокламации, это то, что эти негодяи говорят от имени нации, точно вся русская нация состоит из мошенников, убийц, коммунистов и негодяев; они от лица народа хотят убить государя, которого народ очень любит, и есть за что любить. Как бы я хотела, чтобы этих инженеров, которые устраивали мину в Москве, поскорее изловили, но я боюсь, что их совсем не найдут, по обычаям нашей полиции.

Слава богу, теплеет, но снег все лежит. Это страшно.

Счастливого Вам пути, мой милый, бесценный друг, дай бог Вам доехать здоровому, без неудач и неприятностей, а т а м уж Вам будет весело. Сердечно жму Вам руку, благодарю безгранично Вас, мой добрый гений, за все наслаждение пребывания вблизи Вас и за все счастье, которое Вы мне доставляете, пусть Вас наградит святое провидение. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

188. Чайковский - Мекк

Париж,

2/14 декабря 1879 г.

Напрасно, милый и добрый друг мой, Вы думаете, что я здесь скучал, томился и ждал, как бы скорее уехать. Скажу Вам с полнейшею искренностью, что эти три недели я провел бы в высшей степени приятно, если б меня постоянно не угнетала мысль, что Вы были нездоровы, что Вам было нехорошо и беспокойно. В жизни, которую я вел здесь, нет ничего особенно поэтического, и смешно было бы сравнивать ее с теми незабвенными периодами времени, которые я пережил в прошлом году во Флоренции и в особенности в Симаках, но тем не менее я ничуть не прочь проводить по нескольку недель в Париже, который для здорового и свободного человека, как я, имеет тысячу привлекательных сторон. Холод меня нисколько не беспокоил, ибо я один из людей, чувствующих себя здоровее и бодрее в холодную погоду, чем в теплую. В отеле у меня было отлично Музыки я слышал не особенно много, но все же слышал. Занятия были и приятны и успешны. Никто меня не беспокоил. Ну, словом, я пользовался всеми условиями, требуемыми для моего благополучия. Я, следовательно, ни одной минуты не скучал, и, повторяю, если б только Вы были здоровы и счастливы, то был бы безусловно счастлив и доволен. Конечно, я жалею, что ни Вам, ни мне не удалось на этот раз пожить в Неаполе, но ведь что же делать? Будем утешать себя тем, что нам еще остается желать и мечтать об этой поездке. Для меня теперь всего нужнее и желательнее, чтобы Вы поскорее оправились вполне, а так как для этого Вам нужно почувствовать себя дома, то я и желаю, чтобы путешествие Ваше совершилось по возможности скоро и удобно. Итак, дорогая моя, отгоните от себя мысль о том, что я проскучал три недели, и примите мою бесконечную благодарность за все блага, которыми я пользуюсь. Если бы Вы знали, какое для меня неизмеримое счастье, что, благодаря Вашей дружбе, я могу укрываться от невыносимых для меня тягостей жизни в обществе! Было бы преступно и просто бессовестно, если б я еще позволял себе претендовать на то, что не устроилась желанная поездка в Неаполь!

Что касается Рима, то он меня не прельщает нисколько, и, если б не Модест, я бы, конечно, не поехал туда иначе, как на несколько дней. Жить в Риме мне положительно не хочется. Этот город оставил во мне очень мучительные и мрачные воспоминания et il me fait l'effet d'un lieu sombre et lugubre. Разумеется, это может пройти. Увидим! Во всяком случае, в обществе Модеста и Коли мне не будет нехорошо.

Прокламацию, о которой Вы упоминаете, я читал. Возмутительнее и циничнее этого ничего нельзя выдумать. И как подобные революционные проявления отдаляют те реформы, которыми государь наверно рано или поздно увенчал бы свою карьеру. Какую сильную реакцию они возбуждают! Что социалисты говорят от имени всей России, это глупо и нагло, но не менее противна и ложь их, заключающаяся в том, что они как бы протягивают руку всем умеренным либералам всяких оттенков, говоря, что оставят в покое государя, если он созовет парламент. Ведь им не этого нужно: они идут гораздо дальше и хотели бы социалистической республики и даже анархии. Но никто на эту и он производит на меня впечатление темного и мрачного места удочку не поддастся, и если в отдаленном будущем в России устроится представительная форма правления, то первым делом будущей земской думы будет искоренение той отвратительной кучки убийц, которая воображает, что ведет за собой Россию. Эти господа не понимают, что мы все точно так же и даже, быть может, больше ненавидим их, чем государь, который олицетворяет Россию и в лице которого они оскорбляют и весь русский народ. Конечно, они - сила, но ведь только потому, что бьют из-за угла. Ах, как все это отвратительно, и как сердце ожесточается против подобных соотечественников! Приходится радоваться, когда правительство принуждено приниматься за крутые меры.

Вчера я был в театре и видел устаревшую мелодраму “Paillasse”. Меня заинтересовал актер Gil-Naza, про которого теперь много кричат. Он оказался в самом деле отличным актером, но пьеса ниже всякой критики.

Влад[ислав] Альберт[ович] приносил мне сегодня маленькую пьеску, которая далеко не лишена достоинств. Чем больше он будет писать, тем лучше. Он начинает осваиваться с формой, которая дается только ценой большого количества опытов.

Я еще не совсем прощаюсь с Вами, милый друг, и во вторник надеюсь еще раз написать Вам. А затем скажу Вам: до свиданья в Браилове, ибо я надеюсь, что и в этом году удастся погостить у Вас в деревне.

Бесконечно любящий и благодарный

П. Чайковский.

189. Чайковский - Мекк

Париж,

1879 г. декабря 3-4. Париж.

3/15 декабря 1879 г.

Сегодня ночью проснулся от невыносимой боли в зубе и промучился часа три, пока боль не утихла и я снова не заснул. Теперь как будто ничего и не было. Боль была невыносимая, ужасная, une vraie rage de dents [бешеная зубная боль], и, что всего страннее, болел совершенно здоровый цельный зуб. Полагаю, что это явление невралгическое.

На дворе теплеет. Уедете ли Вы завтра?

У меня к Вам просьба, милый друг. Мне бы хотелось оставить еще у себя воспоминания Пассек. Когда Вы мне их прислали, я прочел только вторую половину второго тома, и лишь вчера принялся за первый, который нахожу удивительно интересным. Не позволите ли мне эти книги оставить до России?

Концерт мой готов вчерне, и я им очень доволен, особенно второй частью Andante. Теперь примусь за переделку Второй симфонии, в которой нетронутой оставлю лишь только одну последнюю часть. С симфонией этой вышел следующий казус. Я отдал ее в 1872 г. Бес селю ив вознаграждение за его хлопоты по постановке “Опричника” не взял с него никакого гонорария, но было условлено, что он напечатает партитуру симфонии. В течение семи лет он меня обманывал и, постоянно утверждая, что партитура скоро будет готова, даже не приступал к гравировке. Я очень сердился,-но какую услугу он оказал мне своей недобросовестностью! Принявшись теперь за пересмотр симфонии, я нашел, что в ней рядом с удавшимися вещами имеются такие слабые части, что принял решение первую и третью части написать вновь, вторую переделать, а последнюю только сократить. Таким образом, если мне удастся поработать в Риме хорошо, у меня выйдет вместо незрелой и посредственной симфонии-хорошая. Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

4/16 декабря 1879 г.

Получил Ваше письмо и бесконечно благодарю Вас, мой милый друг, за все!

Сегодня мороз! В самом деле, на этот раз судьба неумолима к Вам! По крайней мере, можно надеяться, что поезд нигде не будет задержан снегом. Как я буду рад, когда узнаю, что Вы у себя в Браилове.

От всей души желаю Вам хорошо доехать, мой дорогой друг! Из Рима напишу Вам в Браилов, а Вашего письма буду ожидать уже из России. На всякий случай посылаю Вам адрес моего первоначального помещения в Риме: Via Babuino, Hotel de Russie.

Ваш П. Чайковский.

Еще раз благодарю Вас за все, за все!..

190. Мекк - Чайковскому

Париж,

4 декабря 1879 г.

Нашла минутку, чтобы написать Вам еще несколько прощальных слов, еще раз поблагодарить Вас, мой милый, обожаемый друг, за приезд в Париж и за всю доброту и деликатность, с которою Вы делаете мне величайшие удовольствия. Дай Вам бог хорошо доехать и как можно лучше устроиться за границею на зиму. А сегодня как нарочно сильный мороз. Я и приехала сюда больная и уезжаю такою же; вчера у меня ужасно болела голова и сегодня хотя лучше; но все еще не совсем хорошо. Я боюсь этого путешествия ужасно. Я столько времени воздуха и не Нюхала. В это время сделалось так холодно, зима установилась, так что я боюсь, как мне это обойдется. У меня все готово к отъезду, но я все еще не верю, чтобы мы сегодня уехали.

Прощайте еще раз, но до свидания, мой дорогой, безгранично любимый Петр Ильич. Будьте здоровы, веселы, спокойны, пошли Вам бог всего, всего хорошего. Не забывайте всею душою всегда и везде горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

191. Чайковский - Мекк

Рим,

9/21 декабря 1879 г.

Roma. Hotel Costanzi. Via 8. Niccolo di Tolentino.

После путешествия, преисполненного всевозможных неприятностей и приключений, начавшихся с того, что спального вагона, в котором я вперед взял два места; вовсе не было в поезде, я, наконец, приехал сюда вчера. Боже мой! что за благодать этот чудный итальянский климат! Представьте себе, мой дорогой друг, что после.всех ужасов парижской зимы я очутился здесь под темно-голубым ясным небом, на котором во всем своем величии блистает яркое и горячее солнце. Об дожде, снеге нет и помину, по улицам ходят в одних сюртуках, через свое окно я вижу зеленеющее Monte Pincio,-ну, словом, есть что-то волшебное в этом переходе. И если б Вы знали, до чего болит мое сердце, когда я подумаю, что Вы, которая так любите тепло, солнце, Италию, должны от французского снега перенестись в русский!

Вы знаете, друг мой, что я с неохотой ехал в Рим, который видел в последний раз при самой неблагоприятной погоде и при самом тяжелом нравственном состоянии. Но зато совершенно неописанно то чарующее впечатление, которое производит на меня Рим теперь. Никогда я так сильно не чувствовал всего обаяния Италии, как вчера и сегодня. Что за чудная погода! Что за роскошь это горячее солнце, эта кипучая жизнь людей, не скованных холодом!

Я застал Модеста и Колю совершенно очарованных Римом. Для обоих их было бы величайшим горем теперь, куда бы то ни было переехать. Итак, мы остаемся здесь, но так как в Hotel de Russie очень неудобно и очень дорого, да притом нет такого помещения, где бы мы могли быть все вместе, то сегодня мы отправились искать или меблированную комнату или другого хорошего отеля. Старания наши увенчались успехом. Мы нашли в Hotel Costanzi очень красивые комнаты с великолепным видом на Рим, в углу, так что соседей не будет, и за цену относительно умеренную. Завтра мы переезжаем, и адрес мой теперь будет: Hotel Costanzi, Via S. Niccolo di Tolentino.

Я получил Вашу телеграмму и премного Вам за нее благодарен, мой добрый и милый друг. Так как я не могу желать Вам тех благ, которыми пользуюсь благодаря Вам здесь, то, по крайней мере, желаю бесконечно, чтобы в Браилове ли, в Москве ли Вы, наконец, успокоились и отдохнули от всех Ваших тревог и утомительных переездов в теплом родном уголке.

Будьте здоровы, моя дорогая и несравненная!

Ваш П. Чайковский.

192. Чайковский - Мекк

Рим,

12/24 [декабря] 1879 г.

Вот уже пятый день я в Риме. В новом своем помещении мы устроились очень хорошо, хотя и немножко дорого. Вид из окон великолепный: весь Рим виден как на ладони. Главное достоинство наших комнат то, что они составляют угол дома, и таким образом у нас нет соседей. Завтра или послезавтра у меня будет инструмент, на котором могу хоть целый день играть, будучи совершенно уверен, что никто меня не услышит. Сначала я занял комнату, выходившую на север, довольствуясь тем, что у Модеста вид на Рим и солнце с утра до захода. Но потом оказалось, что окна мои выходят на двор казармы, в котором целый день производятся упражнения солдат, пальба, сигналы и т. п. беспокойный шум. Кроме того, в комнате не было камина: отсутствие солнца и камина причиняло холод. Теперь моя стена рядом с Модестом, и окна на солнце; есть и камин. Гостиница оказалась во всех отношениях превосходной, и на случай, если Вы будете в Риме, очень рекомендую Вам ее, дорогой друг мой!

Все последние дни прошли в хлопотах по устройству, и поэтому жизнь еще не вошла в правильную колею. Однако ж я сделал много очаровательных прогулок. Погода стоит до того чудная, что нельзя выразить никакими словами. На небе ни единого облачка; солнце ярко сияет на синем небе; ветра никакого. Гулять нужно в одном сюртуке. Вечером всходит луна, и из наших окон открывается чудесная картина Рима при лунном освещении.

Вчера мы ходили пешком на S. Pietro in Montorio. Вы, вероятно, бывали на этом месте, и я не буду описывать прелесть вида, открывающегося с террасы под церковью. Сегодня я ходил в .S. Giovanno Laterano и испытал глубокое художественное наслаждение, смотря на грандиозный фасад этой церкви; видел также Scala Santa. В церкви шла служба. Служил кардинал, и была исполнена месса хором a capella с органом. Музыка современная и ни мало не подходящая к церковнослужению, но исполнено было великолепно. Что за голоса в Италии! Солист тенор спел совершенно оперную плохую арию, но таким чудным голосом, что я был совершенно восхищен. Самая служба далеко не имеет того торжественно поэтического обаяния, которым проникнута православная.

Ничего еще покамест не делаю. При этой изумительной погоде занятия плохо даются. Впрочем, ленюсь также и оттого, что еще не вполне устроился.

Получил сегодня письмо Влад[ислава] Альберт[овича], за которое прошу Вас очень поблагодарить его. А Вам, бесконечно любимый и дорогой друг, посылаю тысячу пожеланий всякого счастия и, главное, здоровья. Дай Вам бог хорошо провести время в Браилове.

Ваш П. Чайковский.

193. Мекк - Чайковскому

[Браилов]

14 декабря 1879 г.

Дорогой, несравненный друг! Я в восторге, в упоении, что нахожусь наконец в Браилове. Вы себе представить не можете, как здесь хорошо. Тут есть все, чего мне надо от жизни; свет, теплота и уединение....

Ах, как хорошо, когда б Вы знали; для полного моего блаженства не достает только Вас, мой бесценный, дорогой. Что- то Вы поделываете в Риме? Я очень люблю Италию, но в данную минуту я не завидую Вам, милый друг, и не поменялась бы с Вами резиденциею....

Как Вы доехали, мой милый друг, не сидели ли где-нибудь в поле? Нет дня, чтобы я не думала о Вас, нет минуты, чтобы я не любила Вас, в Вас для меня и свет и теплота. Будем ли мы еще когда-нибудь близко друг от друга и когда и где? Но что бы и как бы ни было. Вы милы и дороги мне всегда и везде, мой незабвенный друг.

До свидания, до лучших времен, будьте здоровы и веселы, мой дорогой, горячо любимый друг. Всем сердцем беспредельно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Долго ли Вы пробудете в Риме и куда оттуда направитесь? Примирились ли Вы с Римом?

194. Чайковский - Мекк

1879 г. декабря 15-15. Рим.

Рим,

13/25 декабря 1873 г.

Сегодня здесь рождество. Утром мы ходили в собор Петра и слышали торжественную мессу. Что за колоссальное величие этот собор! Народу было очень много, но в сравнении с огромными размерами этого дивного храма толпа казалась все-таки ничтожной двигающейся кучкой. Во всех бесчисленных приделах служились глухие мессы; священники с дарами, сопровождаемые небольшой процессией, беспрестанно переходили по разным направлениям. Все это полно движения, живописно, красиво. Но я все-таки в тысячу раз больше люблю нашу православную литургию, где все присутствующие в храме видят и слышат одно и то же, где весь приход предстоит, а не снует из угла в угол. Это менее живописно, но трогательнее и торжественнее.

Что за погода! Что за солнце! Что за вид из наших окон! Ах, милый, бесконечно любимый друг мой, как мне хорошо здесь, и как часто я переношусь мысленно к той, которой я обязан всеми счастливыми моими минутами. Каково-то Вам! Сегодня Вы должны быть уже в Браилове. Хорошо ли доехали, здоровы ли, тепло ли Вам, наконец? Чего бы я ни дал, чтобы Вы были здесь и чтобы я мог согреваться теми же лучами итальянского солнца, которые светили бы и в Ваши окна! Авось, когда-нибудь это случится опять. Говорят, что во Флоренции очень холодно и Арно замерз, как Сена. В Париже восемнадцать градусов мороза, а в Риме тепло, как летом!!!

15/27. Суббота.

Вчера мы были на Monte Testaсciо, с которого открывается великолепный видна Рим и на Campagna di Roma. Оттуда ходили в S. Paolo fuor di muri, великих размеров и огромного богатства базилику, находящуюся за городом. Это поразительно красивая зала, но именно зала, совсем не похожая на храм. Сегодня я в первый раз подробно осматривал Forum Romanum. Для меня это имело утроенный интерес, так как я теперь читаю превосходную книгу Amper'a: “L'histoire romaine a Rome”, где излагается с величайшею подробностью история всего, что. происходило именно на этом месте.

У меня есть фортепиано, довольно изрядное. В музыкальном магазине Рикорди я запасся несколькими тетрадками Баха, несколькими переложениями на четыре руки (для игры с Модестом) и очень много играю один и с братом, но занятия решительно не идут в голову. Рим и римская жизнь слишком характерны, полны разнообразия и шума, чтобы привлекать меня к письменному столу. Впрочем я надеюсь, что мало-помалу я обживусь, и тогда работа у меня пойдет хорошо. Вчера слышал на улице прелестную народную песнь, которой непременно воспользуюсь.

Погода все так же великолепна, а по газетам видно, что-в Париже все еще мороз.

Будьте здоровы, дорогой и милый друг.

Безгранично преданный Вам

П. Чайковский

195. Чайковский - Мекк

Рим,

1879 г. декабря 16-18. Рим.

16/28 декабря 1879 г.

Сегодня ездили на Via Appia. Были ли Вы, милый друг, на этой древней дороге в Неаполь, усеянной по обеим сторонам пути саркофагами, мавзолеями, надгробными плитами всевозможных форм? Она производит впечатление, родственное с тем, которое испытываешь в Помпее. Когда-то тут кипела жизнь, двигались толпы людей, богатые колесницы с римскими патрициями, носилки, пешеходы; теперь дорога пустынна и безмолвна, как те могилы, которыми она усыпана. Даже туристов-англичан почему-то не было, и мы версты три прошли не встретив ни одного живого существа. По временам с левой стороны открывался превосходный пейзаж Албанских гор, Тиволи, Фраскати. День был чудный, но мы слишком долго загулялись. Перемена температуры после захода солнца бывает поразительная, а нам всю дорогу назад пришлось сделать, уже когда начало темнеть. Я насилу отогрелся дома у камина.

18/30 декабря.

Вторник.

Сегодня я принялся за пересочинение Второй симфонии, в которой первую часть хочу написать вновь, и работа шла у меня так хорошо, что до завтрака я успел написать начерно почти половину первой части. Как я благодарю судьбу, надоумившую моего издателя Бесселя в течение многих лет обманывать меня и не печатать партитуры. Если б это было сделано, то уже нельзя было бы переиздать партитуры, и бедная моя симфония осталась бы в своем первобытном виде. Как много значит семь лет в жизни трудящегося и совершенствующегося человека. Неужели через семь лет я буду смотреть на свои теперешние работы теми же глазами, какими смотрю в эту минуту на произведение, написанное в 1872 году! Очень может быть, так как нет предела на пути к идеалу, а через семь лет я буду еще не стар.

Музыки в Риме нет никакой. В театре Apollo даются “Гугеноты” с Станио в главной роли, но говорят, что опера до того плохо идет, что, за исключением утратившего голос Станио, все остальное никуда не годится. Поэтому приходится довольствоваться своей собственной музыкой, и я довольно много играю, как один, так и в четыре руки с братом, разбирающим очень сносно. Вчера вечером мы с ним с величайшим увлечением играли очень хорошее переложение Es-dur'нoгo квартета Бетховена, как вдруг снизу пришли сказать, что какой-то старый генерал не может заснуть и просит умолкнуть. Пришлось остановиться. Что делать! Это одна из дурных сторон жизни в отеле. Впрочем я продолжаю быть совершенно довольным нашим помещением. Погода несколько изменилась; небо серенькое, и стало тепло. Говорят, что приближается шиpокко. Вот чего я не желаю и боюсь.

Сегодня в первый раз был на вилле Боpгезе. Это чудесная прогулка и, главное, совершенно пустынная. Были блестящие экипажи с богато одетыми дамами, но есть аллейки для пешеходов, где очень легко уединиться.

А в Париже все еще морозы.

До свиданья, милый, бесценный друг!

Ваш П. Чайковский.

Юлье Карловне низкий поклон, приветствие Пахульскому и поцелуй Милочке, если можно.

196. Мекк - Чайковскому

Браилов,

19 декабря 1879 г.

Милый, драгоценный друг! Вчера получила разом Ваши два письма из Рима, за которые бесконечно благодарю Вас. Я очень рада, что Рим Вам нравится и что там тепло и светло. Жалею очень, что я не попала туда в свое время, но нет худа без добра: тогда я не заехала бы в Браилов, а здесь все-таки мне лучше всего. Радуюсь также и тому, что Вы пока ничего не делаете и таким образом даете себе отдых, милый друг, а то я всегда боюсь за Вас при усиленной работе....

Скажите, милый друг мой, отчего так отложено надолго решение участи M-elle Тани и как она относится к своему pretendant? Нравится он ей, или выйти за него будет acte de raison [поступком по разуму]? Что поделывает Наташа? Когда Александра Ильинишна едет в Петербург? В каком положении повесть Модеста Ильича? Меня она очень интересует.

Я теперь читаю “Воспоминания” Пассек, это очень интересно. Хотя она немножко многословит по-бабьему, но все-таки отличается живостью представления и легкостью изложения.

“Русская старина” Вам послана, милый друг мой. В ней я читаю “Польское восстание 1863 г.” Берга. Это интересно как исторический эпизод, но вот уж автор отличается полным отсутствием литературного таланта. Его изложение до того неуклюже, аляповато, что утомительно читать.

В Вене я купила танцы Goldmark'a из “La Reine de Saba” в четыре руки для фортепиано; они очень красивы. Потом купила также в четыре руки несколько сочинений двух Scharwenka, Xaver'a и Philipp'a. Это прелестные писатели, только я ничего не встречала крупного в их сочинениях, все мелкие пьесы, но такие свежие, жизненные.

Владислав Альб[ертович] просил меня передать Вам его нижайшее почтение. Он все пописывает, сочиняет и фантазирует на фортепиано. От Вашего письма был в неописанном восторге.

До свидания, мой дорогой, бесподобный друг. Дай Вам бог всего приятного и хорошего. Поздравляю Вас с наступающим праздником рождества, желаю Вам от всего сердца провести этот и многие будущие в полном здоровье и радости. Всем сердцем всегда Вас любящая горячо

Н. ф.-Мекк.

197. Чайковский - Мекк

Рим,

1879 г. декабря 20-21. Рим.

20 декабря 1879 г./1 января 1880 г.

Сейчас получил Ваше письмо, дорогой друг мой! Как я рад и счастлив, что Вы наконец добрались благополучно до милого Браилова. Вы пишете, что не завидуете мне. Как я это хорошо понимаю, и если б Вы знали, как я, наоборот, позавидовал Вам, читая про чувство полного довольства и покоя, которое Вы испытываете. Не то чтоб мне Рим был неприятен,- я вовсе не скучаю здесь и каждый день испытываю приятные впечатления,-но все-таки полноту счастья можно испытать только в деревне, тишине и одиночестве. Радуюсь, что у Вас стоят ясные дни. Здесь солнце все так же ярко, а греть стало еще больше. Должно быть, до Рима доходят дуновения широкко, потому что стало тепло, как летом, однако ж не душно, как это бывает, когда этот ветер дует настоящим образом.

Сегодня празднуется Новый год. Сейчас я был в вилле Боргезе и на Monte Pincio. Народу, экипажей множество, так что мне даже немножко жутко стало.

Вчера я получил от Юргенсона письмо. Оказывается, что сюита наша исполнялась уже две недели тому назад, и никто из моих друзей не догадался уведомить меня по телеграфу о том, что она имела успех. Всего больше понравился маленький маршик, который я сначала хотел выкинуть из сюиты, но оставил по совету Танеева, предсказывавшего мне, что он будет нравиться более всего остального благодаря эффектной инструментовке. Из письма Юргенсона я вижу, что Руб[инштейн] жаловался на страшную трудность сюиты. Меня. это изумило, огорчило и раздражило. Нет никакого сомнения, что она легче, чем множество прежних моих вещей. Почему Руб[инштейн] нашел особенные трудности? Я написал к Танееву, чтобы он разузнал все подробности исполнения и сообщил мне, в чем встретились затруднения . Милый друг! Сюита уже напечатана. Я очень желал бы, чтобы Вы остались довольны переложением на четыре руки, хотя я заранее предупреждаю Вас, что оно не так мастерски сделано, как переложение Четвертой симфонии. Сюита посвящена Вам, но пусть на этот раз посвящение это будет известно только Вам и мне. Я не поставил посвящения на заглавном листе, подобного тому, который стоит на нашей симфонии. Так ли я сделал? Мне не хотелось употребить те же слова: Моему лучшему другу, дабы досужим людям не вздумалось доискиваться о том, кто этот лучший друг.

Но что меня приводит в совершенное отчаяние, так это то, что сюиту Вы не услышите в оркестре. Я надеялся, что она будет исполнена уже по Вашем возвращении в Москву. И, конечно, мне следовало посредством разных хитростей устроить, чтобы до Вашего приезда ее не играли. Вчера я целый день чуть не плакал от этой мысли.

21 декабря 1879 г./2 января 1880 г.

Сейчас вернулся с большой прогулки. Был в S. Maria Maggiore и в S. Pietro in Vincolo (где “Моисей” Микель-Анджело) и в Колизее. В последнем любовался с верхней площадки на чудный заход солнца. Вообще мы в Риме счастливым образом попали на такую чудную погоду, какой давно не запомнят в это время. В прошлом году в это же время здесь шли бесконечные дожди. В понедельник двадцать четвертого мы хотим устроить маленькую елку для Коли.

Воображаю, как у Вас будет хорошо и весело!

Безгранично преданный

П. Чайковский.

198. Чайковский - Мекк

Рим,

1879 г. декабря 22-24. Рим.

22 декабря 1879 г./3 января 1880 г.

Сегодня опять получил Ваше милое, дорогое письмо, а также “Русскую старину”. Премного благодарю Вас за то и за другое, милый друг мой. Только, пожалуйста, очень не балуйте меня и позвольте мне писать Вам чаще, чем Вы мне. Вам теперь совсем не до того: приедут Ваши мальчики, начнутся всякого рода домашние празднества, и я очень хорошо понимаю, что времени для писем у Вас остается немного.

Мы совершенно сошлись с Вами относительно фонтана Тpeви . Я тоже нахожу его в целом поразительно изящным. Мне каждый день приходится раза два проходить мимо него, и каждый раз я восхищаюсь им. Но Модест, большой любитель чистоты и классичности стиля, не особенно любит этот фонтан; он находит, что у Бернини фигуры всегда изломаны, неестественны, жеманны и что в целом это только эффектно, но не особенно изящно.

В S. Paolo fuor di muri я был. Мне он очень нравится, но только это скорее казино, театральное foyer [фойе], бальная зала, чем храм. Кроме того, контраст между древними мозаиками и современною живописью неприятно на меня действует,-нет единства и цельности. Тем не менее все это очень красиво.

Повесть Модеста подвигается, но очень, очень туго. Он задался очень большой задачей, а времени у него мало. Посудите сами, милый друг, когда ему писать. Утром до завтрака он учит Колю, после того до обеда мы гуляем, и перед самым обедом еще раз он дает Коле часовой урок. После обеда он чуствует себя так усталым, что даже, когда Коля уляжется, он уже не в состоянии работать как следует. Не забудьте, что его ученик глухонемой, что хотя Коля теперь свободно может говорить и со мной и с Алешей, но наши разговоры ограничиваются только вопросами и ответами, имеющими непосредственное отношение к нашей жизни. Как только ему хочется узнать что-нибудь выходящее из этих границ, то только один Модест во всем мире может удовлетворить его любознательность. А любознательность эта необыкновенная; все интересует этого мальчика, способности которого поистине необыкновенны. Выходит, что брату приходится учить его не только на уроке, но и весь остальной день: и во время прогулки, и за столом, и всегда. До творческой ли работы при такого рода тяжелой обязанности? Тем не менее повесть все-таки подвигается, и можно надеяться, что летом он уже ее кончит.

Про сестру и ее семейство я пока знаю только, что они в Петербурге, но до сих пор я еще не имею решительно никаких известий о том, что они там делают. Что касается Тани, то мне известно следующее. Человек, который просил ее руки, некто г. Кошкаров, человек далеко не первой молодости,, очень некрасивый, но очень умный и сумевший заинтересовать Таню своей оригинальностью и самобытностью. Это тем более удивительно, что она у нас в семействе пользуется репутациею большой любительницы всего блестящего, светского, элегантного и что в Крыму ей пришлось вращаться в сферах, близких к двору, причем многие изящные молодые люди ухаживали за ней. Однако ж на нее серьезное впечатление произвел г. Кошкаров, человек вовсе не светский и не блестящий. Решение отложено на год, оттого что родители Тани несколько предубеждены против претендента и находят его лета неподходящими к Тане. Они хотят узнать его, узнать, прочно ли чувство симпатии, которое Таня питает к нему, вообще хотят, чтобы совершенно ясно определился как несколько загадочный характер его, так и степень его любви к Тане.

Сегодня мы с Модестом ходили в Капитолий и провели не менее полутора часа в комнате, где стоят бюсты императоров. Так как я теперь читаю книгу Amper'a об императорских временах Рима, то зала эта имела для меня высочайший интерес, Как характерны эти бюсты! Какое противное, животно-чувственное, тупое лицо у Нерона! Как обаятелен Марк Аврелий! Как хороша Агриппина старшая! Как омерзительно противен Каракалла! Некоторые лица совсем не соответствуют тому представлению, которое составляешь о них по книге. Например, лицо Юлия Цезаря лишено величия, силы; это какой-то статский советник русской службы. Или Траян? Кто бы подумал, смотря на этот узенький лоб, на этот выдвинутый подбородок и общий отпечаток ничтожества, что оригинал портрета был великий человек! Как всегда после внимательного осмотра музея, я испытывал весь день и испытываю еще теперь бесконечное утомление. Странное дело! я могу ходить пешком несколько часов сряду, не чувствуя усталости. Но стоит провести один час в каком-нибудь музее, чтобы утомиться до последней крайности.

Начал переписку исправленной и видоизмененной Второй симфонии.

24 декабря.

10 часов вечера,

Только что уложили спать торжествующего Колю. Мы устроили ему очень миленькую елку; целый день был посвящен ее убранству, и в результате вышла очень миленькая картина. Он остался весьма доволен своими подарками, но в особенный восторг пришел от подаренных ему часов. Алеша, которому в первый раз в жизни случилось видеть елку и который тоже получил хорошенькие подарочки, был счастлив не менее Коли. Вообще этот вечер был бы для меня в высшей степени приятен, если б не случилось так, что к самой елке я получил письмо от Анатолия с очень грустными известиями. Оказывается, что племянница Таня очень серьезно нездорова. Уже давно она страдает совершенно непонятной в такой молодой девушке-болезнью-катаром желудка. Болезнь эта выражалась полнейшим отсутствием аппетита, частыми коликами, дурнотами, малокровием, преждевременною и нездоровою тучностью. Теперь ей стало так худо, что ей запрещено совершенно выезжать. и предписано строжайшее леченье. Конечно, болезнь не заключает в себе ничего особенно опасного, но из письма брата видно, что сестра моя впала в глубокую тоску и чувствует себя опять очень худо. Что из всего этого выйдет, не знаю.

Живо представляю себе веселье и радость, царящие в эту минуту в милом и столь хорошо знакомом мне доме в Браилове!

Поздравляю Вас с праздниками и с Новым годом, дорогой друг мой. Дай Вам бог всякого счастья и благополучия.

Безгранично благодарный, любящий и преданный Вам

П. Чайковский.

Приношу мои поздравления с Новым годом Юлье Карловне и всему Вашему семейству, а также Влад[иславу] Альбертовичу.

Брат Модест, узнав, что я пишу Вам, просит меня передать. Вам его поздравления и желания счастья.

199. Чайковский - Мекк

1879 г. декабря 27-29. Рим.

27 декабря 1879 г./8 января 1880 г.

Все эти дни мы проводим праздничным образом, т. е. целый день гуляем. Вчера мы были в музеях Капитолия и потом в Па-латинском саду на развалинах дворца цезарей. Это чрезвычайно интересная прогулка, особенно когда у Amper'a я только что прочел подробную историю этих грандиозных развалин. Сегодня мы с Модестом были в Ватикане и видели разом Пинакотеку, Ложи Станцы и Сикстинскую капеллу. Фрески Микель-Анджело перестали казаться мне непонятными, хотя я очень еще далек от того энтузиазма, которым в отношении их преисполнен Модест. Атлетические мускулы фигур Микель-Анджело, мрачное величие его живописи перестают быть для меня чем-то загадочным; это меня интересует, даже поражает, но еще не восхищает, не волнует и не трогает. Моим любимцем остается все-таки Рафаэль, этот Моцарт живописи. Еще мне в высшей степени симпатичны картины Гверчино “Флорентийский Эндимион”; некоторые его мадонны до того ангельски прекрасны, что наполняют всю мою душу каким-то чувством тихого восторга. Впрочем, я должен признаться, что вообще я от природы лишен чуткости в отношении пластических искусств, и только очень немногие картины и статуи производят на меня действительное впечатление. В музеях я больше устаю, чем наслаждаюсь. Я нахожу, что вообще музеи убийственны для ознакомления с искусством, ибо они дают столько пищи, сколько не может поглотить человек одним разом. Чтобы должным образом изучить все художественные сокровища Рима, например,- мало целой жизни. Следовало бы для каждой картины, по крайней мере, один день. Еще сегодня я испытал, до какой степени важно долго и пристально всматриваться в картину. Я сидел перед “Преображением” Рафаэля, и сначала мне казалось, что в этой картине нет ничего особенного, но мало-помалу я стал понимать выражения лиц каждого из апостолов и других фигур и чем больше вглядывался, тем больше проникался прелестью общего и деталей. Увы, только что я начал наслаждаться, как Модест напомнил мне, что скоро три часа, а нам еще нужно зайти в Сикстинскую капеллу. Таким образом, я еще только предвкусил прелесть художественного произведения Рафаэля, а когда я его оценю надлежащим образом? Нельзя же каждый день ходить в Ватикан, когда есть столько других интересных предметов для осмотра? А ведь я еще должен каждый день поработать, почитать, погулять. Мне кажется, что я не мог бы долго жить в Риме. В нем слишком, много интереса. Некогда помечтать, некогда углубиться в самого себя и, в конце концов, чувствуешь себя вечно усталым. Для постоянного жительства я бы предпочел Флоренцию, если б пришлось выбирать. Там покойнее, тише, меньше разнообразия. Рим величественнее, богаче, но Флоренция милее и симпатичнее. Погода продолжает быть превосходной.

10 часов вечера.

Я сию минуту прочел в мемуарах Гете очень характеристический отзыв его о Риме, который весьма близко выражает мысль мою, изложенную на предыдущих страницах. Вот его слова во французском переводе: “Partout ailleurs on est oblige de chercher ce qui vaut la peine d'etre vu,-ici on est obsede, surcharge. A chaque pas un palais, une ruine, un jardin, un desert, une maisonnette, une etable, un arc de triomphe, une colonnade et tout cela si pres a pres, qu'on pourrait le dessiner sur une feuille de papier. A quoi sert une plume quand il faudrait avoir des milliers de styles a sa disposition et que le soir on se sent epuise de fatigue, de surprise et d'admiration? Rome est une grande ecole ou chaque jour dit tant de choses, qu'on n'ose en parler. On ferait b;en de sejourner ici pendant plusieurs siecles dans un silence pythagorien”*.

* “Всюду в других местах нужно искать достопримечательности, здесь же ими подавлены, перегружены. На каждом шагу дворец, развалина, сад, пустошь, домик, хлев, триумфальная арка, колоннада, и все так близко друг к другу, что можно зарисовать это на одном листе бумаги. Но что может сделать одно перо, когда нужны миллионы грифелей, и к вечеру чувствуешь себя изнуренным от усталости, удивления и восхищения? Рим-это великая школа, где каждый день говорит столь много, что не осмеливаешься об этом и сказать. Хорошо бы пробыть здесь многие века в пифагорейском безмолвии” (Гете, “Путешествие по Италии”, запись 7 ноября 1786 г.).

28 декабря 1879 г./9 января 1880 г.

Гулял сегодня один и провел около двух часов в св. Петре. Больше всего меня поражает величие и красота архитектуры. Из могильных памятников удивительно хорош мавзолей Стюфтов[?] Кановы. Большинство других мне не особенно нравится. Но что совсем не хорошо, так это знаменитая бронзовая статуя Петра; она похожа на языческий идол.

Сегодня я собирался пойти в оперу, но по случаю годовщины смерти короля все театры закрыты.

29 декабря 1879 г./10 января 1880 г.

Каких трудов мне стоит отделываться от разных господ, которые делают мне честь желать моего знакомства. Нашлись у меня тут два старых знакомых, встречи с которыми я не мог избегнуть. Вероятно, от них многие узнали, что я здесь. Посланница, г-жа Икскуль, пожелала непременно, чтоб я у нее был. Когда я изъявил решительный отказ, то она просила моего знакомого, по крайней мере, устроить у него вечер, на коем она могла бы меня видеть. Я сказал, что если еще раз об этом со мной заговорят, то я тотчас же уеду. Здешний пианист Сгамбати тоже пристает с знакомством. Но музыканты для меня хуже всего. В прежнее время, года четыре тому назад, я бы, вероятно, сделал над собой усилие, пошел бы и к Сгамбати и даже, может быть, к г-же Икскуль. Я считал своим долгом бороться с болезненною нелюдимостью; теперь я даже не могу бороться, да и нисколько не стыжусь этого. Опыт научил меня, что это совершенно излишнее и [ни] к чему не пригодное самотерзание.

Это письмо я адресую в Браилов, а следующее куда? Полагаю, что около шестого, тотчас по отъезде Ваших мальчиков, Вы уедете.

Сегодня был вдвоем с Колей в Casino виллы Боргезе. Там имеются хорошие вещи Кановы.

Будьте здоровы, милый, несравненный друг. Дай Вам бог всякого счастья на Новый год.

Ваш П. Чайковский.

200. Чайковский - Мекк

1879 г. декабря 31-1880 г. января 3. Рим.

Рим,

31 декабря 1879/12 января 1880 г.

Сегодня погода неважная; дует холодный, северный ветер. Может быть, поэтому я в очень тоскливом расположении духа. Ходил в Ватикан смотреть внимательно на некоторые из виденных в прошлый раз картин, но остался совершенно холоден и менее, чем когда-либо, чувствовал себя способным воспринимать художественные красоты Рафаэля или Доменикино.

Думаю о России, о разных дорогих мне личностях, разделенных от меня таким дальним расстоянием, и испытываю желание перелететь туда. Отчего нашла на меня именно сегодня эта ностальгия по отечеству? Думаю, что это потому, что сегодня канун нового года и что хотелось бы встретить его в кружке ближайших родных, собравшихся в Петербурге. Я имею об них грустные известия. Танина болезнь, необходимость отказаться от всяких предположенных удовольствий, перспектива поездки за границу (куда весной сестра хочет ехать с Таней) и разлуки с младшими детьми, все это действует на сестру очень неблагоприятно.

Вечером.

Сейчас получил от брата Анатолия очень грустные известия. И Таня и сестра очень серьезно больны. Дошло до того, что пришлось сзывать целый консилиум из трех очень знаменитых докторов. Эти господа решили, что страдания сестры происходят от оторвавшихся почек (что уже и прежде было констатировано, но не достаточно определенно), которые производят давление на различные внутренние органы, вследствие чего крайнее раздражение последних, боли в боку,расстройство нервной системы. Кроме того, они признали сестру отравленной неумеренным употреблением морфина. Ее заперли, никого к ней не пускают. Совершенно запрещены всякие выезды, предписан безусловный покой и энергическое лечение. У Тани капитальный катар желудка. А тут еще замешалась романическая история. Сестра надеялась, что выезды в свет заставят Таню охладеть в ее увлечении. Теперь уж на это нечего рассчитывать. Она страшно упала духом. Я просто трепещу за будущее!

Ваш П. Чайковский.

2/14 января 1880 г.

Мы встретили новый год с книгами в руках. Мысленно я пожелал вам, дорогой мой друг, всяких земных благ: во-первых, конечно, здоровья; во-вторых, успеха в Ваших делах и в особенности, чтобы Ваше браиловское хозяйство, наконец, стало на твердую ногу; в-третьих, в случае путешествия за границу, чтобы на сей раз Вы избегли всяких неприятностей и невзгод; в-четвертых, чтобы были счастливы и довольны все близкие Вашему сердцу. Озираясь на протекший год, я должен спеть гимн благодарности, судьбе за множество хороших дней, прожитых и в России и за границей. Я могу сказать, что за весь этот год я пользовался ничем не смущаемым благополучием и был счастлив, насколько счастье возможно. Конечно, были и горькие минуты, но именно минуты, да и то на мне только отражались невзгоды близких мне людей, а собственно я лично был безусловно доволен и счастлив. Это был первый год моей жизни, в течение которого я был все время свободным человеком. И всем этим я обязан никому иному, как Вам, Надежда Филаретовна! Призываю на Вас всю полноту благ, какие только возможны на земле.

Сегодня с Модестом смотрел статуи в Ватикане. Их так много, что я очень утомился.

3/15 января 1880 г.

Милый друг! Позвольте мне обратиться к вам с нижеследующей убедительной просьбой; она касается моих финансов. Я бы попросил Вас, если это Вам не причинит никакого беспокойства, распределить следующим образом мои бюджетные суммы: 1) февральскую сумму я бы хотел получить в самом близком будущем, приблизительно около 15 января, 2) апрельскую сумму-1 марта, 3) июньскую-1 апреля и 4) августовскую-1 мая. Или же не угодно ли Вам будет теперь прислать мне разом февральскую и апрельскую, а 1 апреля-июньскую и августовскую. Решаюсь беспокоить Вас этой просьбой на том основании, что теперь я в деньгах буду нуждаться, летом же они мне вовсе не нужны. Затем с 1 октября распределение бюджетной суммы пойдет по-старому. Ради бога, извините меня;мне очень досадно и совестно, что я не умею справляться со своими столь значительными средствами, не беспокоя Вас. На этот раз я даже не имею того оправдания, что пребывание со мной Модеста влечет меня к увеличению расходов; напротив, его сообщество способствует скорее к сокращению моих трат, это просто неисправимая и постыдная в мои годы безалаберность. Как бы то ни было, но я прошу у Вас убедительно извинить меня и, если возможно, исполнить мою просьбу.

Пишу Вам с несносною зубною болью, которая уже несколько дней сряду меня понемножку беспокоила, но сегодня напала с большей силой и на минуту не прекращается. Вероятно, я простудился. Погода в последние дни испортилась. Депешу Вашу получил сегодня утром и премного Вам за нее благодарен. Я никак не предполагал, что Вы так скоро уедете. Одно мое письмо Вас не застанет уже в Браилове, и надеюсь, что Вам перешлют его.

Я имею известие, что сюита моя будет играться еще раз в концерте в пользу фонда. Таким образом Вы услышите ее. Бесконечно радуюсь этому. Будьте здоровы, дорогой, бесценный Друг!

Ваш П. Чайковский.

1880

201. Мекк - Чайковскому

Москва,

7 января 1880 г.

Милый, дорогой, несравненный друг! Наконец я добралась до Москвы, ц здесь мне очень, очень грустно. Во-первых, на другой день приезда я должна была расстаться с своими мальчиками; во-вторых, на днях отправляю в Петербург и маленьких мальчиков, и, наконец, во всех отношениях мне в Москве неуютно, непривольно, и теперь я Вам очень завидую, милый друг мой....

Дорогой мой, я еще Вас не поблагодарила за моего приемыша Пахульского, за рекомендательные письма, которые Вы ему дали, и вообще за всю Вашу доброту и милость к нему; от всего сердца благодарю Вас, мой несравненный, за все эти доказательства Вашей дружбы ко мне. Я не надеюсь, чтобы я могла Вам чем-нибудь отслужить за это, но благодарность моя глубока и искренна.

Теперь скажу Вам о его похождениях в Москве. Прежде всего надо сказать Вам, что мы совместно решили только в самом крайнем случае воспользоваться Вашими письмами, поэтому вчера он поехал (без письма) к Рубинштейну и, к великому счастью, нашел его в таком милостивом расположении духа, что он сам ему посоветовал заниматься частным образом у Гржимали и у Губерта, не поступая в консерваторию, а в августе держать экзамен. Это я нахожу отличным, чтобы н е поступать в консерваторию, потому что она ни для кого не привлекательна, а для человека, более или менее развитого и вкусившего сладость свободы, совсем невозможна, и я для Пахульского очень не желаю этого поступления. Таким образом теперь пока все устроилось очень хорошо. От Рубинштейна он был у Гржимали, который также был очень любезен, сегодня поедет к Губерту; тот, говорят, болен. Конечно, Пахульскому будут стоить довольно дорого эти частные уроки, но так как он живет у меня, то он почти все свое жалованье может употребить на это дело, и лучше, чтобы оно шло на полезное занятие.

Теперь еще благодарю Вас бесконечно, безгранично, мой милый горячо любимый друг, за новый дар, за посвящение мне сюиты. Говорить Вам, как приятна, как дорога мне эта ласка от Вас, я думаю, излишне. Вы знаете и, конечно, не сомневаетесь, мой дорогой, я очень довольна тем, что Вы не выставили этого на сочинении, потому что, конечно, это обратило бы на себя внимание, а Вы знаете, как я не люблю обращать на себя и в особенности на нас чье-нибудь внимание. Благодарю еще, благодарю за все, мой прелестный, бесподобный друг...

Прошу Вас, милый друг мой, передать Модесту Ильичу, что я его очень, очень благодарю за поздравление и доброе желание. Меня очень тронуло его внимание, от души желаю ему также в этом новом году всего хорошего и скорого окончания его труда, который меня очень интересует. До свидания, дорогой мой, бесценный. Всем сердцем всегда Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Юля искренно благодарит Вас за память об ней и шлет Вам сердечный привет. Влад[ислав] Альб[ертович] сам будет Вам писать.

202. Чайковский - Мекк

Рим,

1880 г. января 7-8. Рим.

7/19 января 1880 г.

Милый и дорогой мой друг! Провожу очень грустные дни; чувствую себя нехорошо и в физическом и в нравственном отношении. Во-первых, я, должно быть, порядком простудился, ибо вот уже несколько дней не могу поправиться. У меня несносная зубная боль, боль головы, ревматическая боль в ноге, бессонница и общее ненормальное состояние здоровья. Во-вторых, я получил самые грустные известия из Петербурга. И Таня и сестра больны. Обе они до того слабы, что доктора не находят возможным, чтобы они могли поправиться в скором времени. Их посылают на юг, по всей вероятности, в Ниццу, как только состояние здоровья позволит им пуститься в путь. Лев Васильевич провожает их. Меня и Модеста они убедительно просят соединиться с ними, что мы, конечно, и сделаем. Теперь я жду телеграммы, которая должна меня известить о дне их выезда и о месте, в котором они будут жить. Я поеду приготовить им помещение. Разумеется, я буду рад их видеть, но при каких грустных обстоятельствах!

8/20 января 1880 г.

Боже мой! Что может быть справедливее той истины, что неприятные вести всегда приходят вереницей. Сейчас получил письмо от брата Анатолия, из коего узнаю, что мой отец очень болен. В течение трех дней он был безнадежен: лежал в сильнейшем жару, метался, никого не узнавал, не мог говорить, и, по выражению брата, на лице его выражалось сильное страдание. Его считали столь близким к концу, что даже решились не телеграфировать нам о болезни, так как рассчитывали, что мы все равно его не застанем. Но, по-видимому, его удивительно здоровая натура берет и на этот раз свое. В день письма Анатолия отцу было лучше, а так как с тех пор никакой телеграммы мы не получили, то, значит, он выздоравливает. Но можно себе представить, какие следы оставит эта болезнь в его годы! А какие страдания испытывала бедная моя сестра с больной дочерью на руках и видя отца опасно больным. Анатолий пишет, что Тане лучше, но она до того слаба, что об отъезде еще и думать нечего. Теперь, милый друг, скажу Вам, что и я все еще не могу поправиться, никуда не хожу, ничего не делаю и хандрю. Модест тоже нездоров и тоже простудился. Коля сильно кашляет, и завтра мы хотим посылать за доктором. Словом, переживаю невеселые дни.

Дай бог получить от Вас добрые вести, а главное, что Вы здоровы и твердо переносите предстоящую или уже совершившуюся разлуку с младшими детьми. Поступили ли они уже в Училище?

До свиданья, дорогой друг. Авось следующее мое письмо будет повеселее.

Ваш П. Чайковский.

203. Чайковский - Мекк

Рим,

11/23 января 1880 г.

Третьего дня вечером я получил известие, что отцу моему очень худо. Мне показалось очень эгоистичным и бессердечным наслаждаться спокойною жизнью здесь, когда все мои близкие и родные в такой тревоге в Петербурге. Кроме того мне очень, очень хотелось застать еще в живых отца. Чтобы уяснить все это, я телеграфировал в Петербург к зятю, Льву Васильевичу, чтобы он решил, ехать ли мне сейчас же в Петербург. На всякий случай я известил и Вас, мой дорогой друг, о возможности моего отъезда. Но вчера утром пришла депеша, извещавшая меня о смерти отца, и тут же в ответ на мою телеграмму было сказано, что ехать в Петербург меня не просят. Таким образом я решился оставаться покамест здесь. Но так как меня очень преследует мысль, что я своим появлением в Петербурге могу принести некоторое утешение и радость всем моим близким, то предполагаю возвратиться в Россию раньше, чем думал, т. е. в феврале. В этом смысле я вчера и телеграфировал Вам. Прошу Вас извинить меня, мой дорогой друг, за то, что своими телеграммами я, может быть, обеспокоил Вас в такое время, когда у Вас самих новая забота и разлука с младшими сыновьями.

Здоровье мое все нехорошо. Неотступно преследующую меня зубную боль невралгического характера и непостижимую ревматическую боль в ступне ноги, мешающую мне свободно ходить, я не могу объяснить иначе, как сильной простудой, соединенной с нервным расстройством.

Будьте здоровы, мой милый друг.

Безгранично преданный Вам

П. Чайковский.

204. Мекк - Чайковскому

Москва,

11 января 1880 г.

Дорогой, несравненный друг! Как мне жаль Вас, как искренно я сочувствую Вашему горю. Конечно, Ваш отец был в таких летах, что потеря его не явилась неожиданностью, но я знаю, как Вы его любили, и знаю, что вам очень горько его потерять. Дай бог, чтобы Ваше здоровье нисколько не пострадало от этих волнений....

С каким страстным энтузиазмом вспоминает об Вас Пахульский здесь, после своих свиданий с здешними тузами, в особенности после Губерта, который встретил его, конечно, с большою важностью и при первых словах объявил ему, что он так занят, что ни за какую цену не может давать уроков, что если бы ему предлагали сто рублей (!!!) за урок, то он и тогда не поехал бы, но в конце концов смягчился и сказал, что он согласен давать Пахульскому один урок в неделю, но даром этого делать не будет и меньше пяти рублей взять не может, а вчера при первом уроке объяснил ему, что недурно было бы, если бы Пахульский на первое время брал два урока в неделю, и на ответ того, что он очень этому рад, спросил не трудно ли ему платить за два урока, на что тот ему ответил, что он получает довольно большое жалованье и может все его употребить на уроки. Принимая все эти впечатления, вспоминая о Вас и сравнивая всех этих тузов с Вами, он заканчивает свои восторги словами: “Боже мой, что это за человек! Вся здешняя ватага его пальца не стоит, и как он деликатен, человечен!”. Да, это так человек.

Вчера я пробовала с Данильченко в четыре руки нашу сюиту, милый друг мой. То, что мы сыграли, восхитительно, но трудно очень, но я, конечно, все-таки буду работать над нею. У меня только для Ваших сочинений и есть терпение, потому что оно вполне вознаграждается. Моя жизнь здесь еще не вошла в свою обычную колею....

Милочка начинает учиться на фортепиано. Вообразите, какая романическая у нее любовь к Вам, Петр Ильич. Она хранит конверты от Ваших писем на память. До свидания, мой милый, бесценный друг. Будьте здоровы и спокойны. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

205. Чайковский - Мекк

Рим,

1880 г. января 12-13. Рим.

12/24 января 1880 г.

Сегодня утром я получил письмо от Соlоnn'a. Письмо очень любезное и милое, но в нем он извещает меня, что завтpа, 13/25 идет в Chatelet моя симфония. Меня это донельзя, до крайности огорчило. Если б хоть одним днем раньше он мне написал, то я бы поспел еще отправиться и вовремя приехать в Париж. Конечно, Colonn'a я винить не могу, ибо, желая обеспечить за собой инкогнито, я ему писал, что здоровье мне мешает присутствовать при исполнении моей симфонии, и он не обязан был хлопотать, чтобы письмо его пришло во-время. Но мне так досадно, что от меня ускользнул единственный случай прослушать мою симфонию. Я так радовался этому случаю, обещал себе такое наслаждение присутствовать при исполнении ее никем не знаемый и не замеченный! Полагаю, дорогой друг, что он и Вас известил не во-время, ибо Вы, наверное, предупредили бы меня. Нечего делать. Во всяком случае, я очень тронут сочувственными словами Colonn'a и рад, что симфония пойдет. Как мне благодарить Вас, мой милый друг, за это благодеяние. Я знаю, что симфония большого успеха иметь не будет, но она заинтересует многих, а это очень важно для распространения моей музыки, которого я не могу не желать всеми силами души.

Получил два часа тому назад Вашу телеграмму. Благодарю Вас!

Погода стоит скверная и очень холодная. Вчера выпал снег и пролежал всю ночь. Я уже имею некоторые известия о болезни отца. У него был сильный припадок лихорадки, после которой рассудок его помрачился, и доктор подозревал разжижение мозга. Последние известия от 6 января. В этот день он хотя почти всех узнавал, но говорил несвязные речи и все ловил что-то руками.

13/25 января 1880 г.

Сейчас получил разом и Ваше письмо, и “Русскую старину”, и телеграмму от Colonn'a. Последняя гласит следующее:

“Symphonie tres bien acqueillie, grand succes pour Andante et surtout pour Scherzo. Suis heureux vous annoncer cette bonne nouvelle. Ecrirai demain” [“Симфония очень хорошо принята, большой успех имели Анданте и в особенности Скерцо. Счастлив сообщить Вам эту хорошую весть. Напишу завтра”].

Это, разумеется, мне очень приятно, и я опять благодарю Вас, Надежда Филаретовна, за все, за все.

Я живо представлял себе и до Вашего письма грустные чувства, которые Вы должны были испытать по поводу разлуки с милыми Вашими сыновьями. Но это горе, которое носит в зародыше и много радостей. Сколько счастья принесет Вам их приезд на страстной и на каникулы.

Радуюсь успешному устройству уроков Владислава Альбертовича. Дай бог ему всякого успеха. Будьте здоровы, дорогой друг!

Безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

206. Мекк - Чайковскому

1880 г. января 14-15. Москва.

Москва,

14 января 1880 г.

Милый, бесценный друг! Вообразите, что я Ваше письмо от 3 января получила только двенадцатого, в субботу, и поэтому никак не могла получить денег из банка раньше вторника, 15 января. Из этого Вы видите, мой дорогой, что я не виновата за просрочку присылки перевода. Я не понимаю, где пропадают письма; в девять дней можно из Бразилии получить письмо, а тут получаешь из Рима, да и то еще вечером. Я была в затруднении, послать ли всю сумму в лирах, или частию и в рублях, так как Вы в феврале предполагаете приехать в Россию, но я все-таки решилась послать все в лирах; не знаю, угадала ли я.

Как Вы счастливы, что находитесь в тепле, милый друг. Здесь так холодно, что тоска берет.

В воскресенье мы слушали “Лебединое озеро”. Что за прелесть эта музыка, но постановка балета очень плоха. Я уже видела его и раньше, но теперь было сказано в афише, что он вновь поставлен с улучшениями и украшениям и, и между тем все так бедно, сумрачно. То ли дело в Вене, прелестно, роскошно: освещение сцены великолепно, костюмы блеcтящи, декорации, машины, все отлично. Здесь же, наоборот, все дурно, и в хореографическом отношении очень плох этот балет. Прелестная музыка русского танца совсем пропадает в этой смеси французского с нижегородским самого танца, который есть просто балетный solo с русскими ухватками в иных местах. Лучше всего сочинен венгерский танец, и публика потребовала повторения. Театр был совсем полон, хотя шло на бенефис балетмейстера Ганзена и были полуторные цены.

Как я рада известию, что наша сюита будет еще исполняться. Как мне хочется ее слышать. Сейчас прочла в афише о восьмом симфоническом собрании, в котором будет играть Auer и петь какая-то Альбини. Оркестр будет исполнять Моцарта и Шуберта.

Сейчас Пахульский поехал к Юпитеру Григорьевичу просить его позволения представиться его брату и взять его в свой класс [Смысл фразы: В. А. Пахульский просил Н. Г. Рубинштейна принять Г. А. Пахульского в свой класс.]. Быть может, и согласится. Говорят, что громовержец стал теперь несколько тише, даже решился Устав издать. Губерт с своею супругою был в балете “Лебединое озеро”.

15 января.

Поздравляю Вас, милый, бесценный друг, с успехом нашей симфонии в Париже. Как я рада, как я счастлива! Какой молодец этот Colonne, что так скоро ее исполнил. Все это время с нашего отъезда и до сих пор в Париже, в Chatelet играли только “Damnation de Faust”, и это, вероятно, для того, чтобы иметь время приготовить нашу симфонию.

Не знаю, верно ли Вам передал телеграф депешу Colonn'a ко мне, поэтому повторяю ее еще здесь. Он пишет: “Symphonie tres bien acqueillie, grand succes pour Andante et surtout Scherzo. Suis heureux vous annoncer cette bonne nouvelle. Ecrirai demain. Colonne” [“Симфония очень хорошо принята. Большой успех имели Анданте и в особенности Скерцо. Счастлив сообщить Вам это хорошее известие. Напишу завтра. Колонн”.]. Письма я еще не получила. Кроме нашей симфонии, исполнялись в Париже Ваш квартет и “Serenade 'Melancolique” для скрипки. Это исполнялось в Societe Sainte-Cecile, устроенном парижскою скрипачкою M-lle Marie Tayan, которая постоянно в этих концертах выставляет Ваши сочинения, и рецензент, разбирая их, заканчивает статью следующею фразою: “Tout cela, dureste, est le fait d'un musicien de haute valeur mais qui semble encore chercher sa voie” [“В конце концов, все это произведения большого музыканта, но он как будто еще отыскивает свой путь”.]. Потешные эти французы: ни в одном из Ваших оркестровых, ни камерных сочинений не слышно ни малейшего колебания, ни шаткости, ни неуверенности, все он и вполне самостоятельны, определенны, самобытны.

Только в Ваших первых фортепианных сочинениях слышен еще неустановившийся характер и то в очень немногих и не в хронологическом порядке; так, например, Valce, посвященный Доору, кажется, одно из первых сочинений, а как оригинален, самобытен. А эти французы все, чего они сами еще не понимают, приписывают неустановившемуся направлению.

До свидания, мой милый, несравненный друг. Всею душой неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

207. Чайковский - Мекк

Рим,

1880 г. января 16-17. Рим.

16/28 января 1880 г.

Милый и дорогой друг! Благодарю Вас за сообщение мне депеши Colonn'a. Вы увидите из моего письма, что она есть дословное повторение той, которую он послал мне. Мне не нужно Вам говорить, до какой степени меня радует, что симфония понравилась. Мне было бы так неприятно, если б Ваши заботы о парижском ее исполнении увенчались неуспехом! Впрочем не нужно вполне доверяться словам Colonn'a. Мне кажется, что по свойственной ему деликатности он несколько преувеличил успех, т. е. написал об нем не совсем так, как было, а так, как ему хотелось, чтобы было. Но и то хорошо, если симфония имела некоторый успех. Для французов и это очень много. Я думаю, что из письма, которое я теперь жду от Colonn'a, мы увидим настоящую степень успеха. Вы спросите, друг мой, почему я пессимистически отношусь к известию о большом успехе?-Потому, что я решительно не могу себе представить, чтобы масса французской публики, которая и к своим композиторам (например Сен-Сансу) недоброжелательна, как ко всему новому, могла остаться довольной моей симфонией. Мне кажется, что первая часть должна была их привести в некоторый ужас; Andante могло быть принято без знаков неодобрения, финал должен был показаться пошлым и плоским (такое впечатление на них всегда производят сочинения, основанные на русской песне, например, “Камаринская”), и только Скерцо, благодаря эффектному звуку оркестра, могло действительно понравиться. Но в чем я нисколько не сомневаюсь, так это в том, что симфония моя должна была заронить в избранные души искру симпатии к моей музыке. Этого мне только и нужно. Я не могу и не умею нравиться массам. Я замечал, что те из моих сочинений, которые я писал с наибольшей любовью и старанием, обречены сначала на неуспех или на полууспех и только понемножку, от избранных душ они переходят в понимание масс.

Вы пишете мне о Микель-Анджело, Рафаэле и других свое мнение и подозреваете, что в некоторых своих частях оно покажется мне странным и возбудит неудовольствие. Милый друг! Мне нужно только одно-чтобы Вы всегда и обо всем высказывали мне свои мысли, нисколько не стесняясь тем, что они могут быть не по вкусу. Во-первых, я вовсе не авторитет в деле пластических искусств, напротив, я довольно туп на усвоение красот живописи и скульптуры, а во-вторых, мне, напротив, всегда удивительно приятно читать в Ваших отзывах об искусстве Ваше действительное мнение. Вы один из немногих людей, имеющих смелость высказывать во всей своей искренности именно то, что Вы думаете, а не то, что принято думать. Vous avez le courage de vos opinions [У вас есть мужество отстаивать свои взгляды], и вот почему я никогда не оскорблюсь ни тем, что Вы неодобрительно отзоветесь о Моцарте, ни тем, что Рафаэль, которого я так люблю. Вам вовсе не нравится. Невозможно, чтобы два человека, как бы ни были родственны их натуры, смотрели на все явления из мира искусств одними глазами. Есть тысяча других точек, на которых наши с Вами симпатии и антипатии соприкасаются так близко!

Что за грандиозное произведение Микель-Анджеловский “Моисей”! Я уже несколько раз подолгу засматривался на эту статую и каждый раз проникаюсь все большим и большим благоговением к ней. Это, в самом деле, задумано и исполнено гением первого разряда. Говорят, что в ней есть кое-какие неправильности! Это мне напоминает старика Фетиса, который отыскивал у Бетховена неправильности и с торжеством объявляет, что он нашел в Героической симфонии обращение аккорда, которое lebon gout [хороший вкус] не дозволяет.

А не правда ли, что Бетховен и Микель-Анджело очень родственные натуры?

Здоровье мое теперь хорошо. Я начал делать эскизы итальянской фантазии на народные темы . Хочу написать что-нибудь вроде испанских фантазий Глинки.

17/29 января 1880 г.

Испытал сейчас величайшее удовольствие. Был в вилле Ludovisi. Не знаю ничего прелестнее этой виллы. В ней (если помните) есть замечательный павильон с статуями, из коих многие очень замечательны, кроме того казино с знаменитыми плафонами Гвидо (“Аврора”, и “La Rеnоmmeе”), с чудным видом на Рим и все окрестности, но, главное, при этой вилле есть сад удивительно роскошный, обширный, живописный и пустынный. В виллу пускают раз в неделю, и англичане толпятся в тех местах, на которые указывает Бедекер, т. е. в казино и в павильоне, в саду же никого нет, и я совершенно одиноко провел два часа среди тенистых аллей сада. Ввиду всех испытанных мною в последнее время треволнений, я ни в чем так не нуждался, как в воспринятой наслаждений, доставляемых природой. Эта прогулка имела на меня в высшей степени благодетельное влияние.

Не попалась ли Вам на глаза некрологическая заметка о моем отце, помещенная в “Голосе”? Она мне понравилась тем, что в ней упомянута характеристическая черта его, т. е. доброта души его, которую без преувеличения можно назвать ангельской.

Будьте здоровы, дорогой и милый друг мой.

Ваш П. Чайковский.

17/29 января 1880 г.

Получил сейчас дорогое письмо Ваше от одиннадцатого, и мне хочется прибавить к моему письму следующее.

Бы пишете мне про устройство занятий Влад[ислава] Альберт[овича]. Я очень рад, что дело это приведено в порядок. Что касается Губерта, то мне бы хотелось, мой милый друг, чтобы Вы изменили свой взгляд на него. Я его знаю еще с Петерб[ургской] консерватории, где мы вместе учились, и могу Вам сказать с полным убеждением, что он очень добры и, умны и, знающий и честный человек. Его недостаток:

бесхарактерность и отсутствие всякой энергии. Как преподаватель, он немножко педант, немножко скучен, но в высшей степени добросовестен, и поверьте, что он может быть в высшей степени полезен Влад[иславу] Альб[ертовичу], если только последний сумеет сквозь многословную и подчас убийственно скучную речь Губерта оценить его действительные достоинства. Губерт очень выигрывает от ближайшего знакомства. Для меня очень понятно, почему он сначала так неохотно отнесся к предложению Пахульского давать ему уроки. Когда, как у Губерта, имеется более тридцати часов теоретических занятий в консерватории, то поневоле на человека, пришедшего просить уроков, смотришь как на недруга и прежде всего хочешь от него отделаться. Потом ему стало совестно отказывать в своей помощи человеку, стремящемуся серьезно учиться, и он смягчился. А после ему Н[иколай] Гр[игорьевич], вероятно, посоветовал давать В[ладиславу] А[льбертовичу] два урока в неделю, не стесняясь требовать пятирублевой платы, так как он живет в Вашем доме и пользуется Вашим покровительством. Я уверен, что это так было.

Мне бы хотелось, чтобы Пахульский имел доверие к Губерту; без доверия к учителю не может быть успеха. Между тем Губерт и как учитель и как человек достоин всякого уважения. Я всегда очень уважал его знания и нередко советовался с ним по поводу моих сочинений.

До свиданья, мой дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

208. Чайковский - Мекк

Рим,

1880 г. января 19-21. Рим.

19/31 января 1880 г.

Провел сегодня ужасную ночь. Нервы мои оказываются опять очень плохи. Мне казалось, что я умираю,-до такой степени были ужасны ощущения, которые я испытывал. К утру заснул, но тревожным и не восстановляющим сном. Весь день чувствую себя очень нехорошо.

Сегодня начался карнавал. Я нанял места на балконе на Корсо, в особенности для Коли. Мне это беснование мало понравилось, может быть, оттого, что я сегодня нездоров и все меня раздражает. Мне бы хотелось очутиться где-нибудь в совершенной пустыне.

Сейчас получил, наконец, письмо от Анатолия с подробной историей болезни и смерти отца. Рассказ этот очень трогателен. Я много плакал, читая его, и мне кажется, что эти слезы, пролитые по поводу исчезновения из этого мира чистого и одаренного ангельской душой человека, имели на меня благодетельное влияние. Я чувствую в душе просветление и примирение. По выражению брата, “у него было сознание смерти, но покойное и светлое”.

21 января/2 февраля 1880 г.

Сегодня утром я получил Ваше письмо со вложением перевода, за что приношу Вам, бесценный друг мой, бесконечную. благодарность. Не беспокойтесь насчет того, что в случае раннего моего выезда в Россию у меня останутся лиры. Мне указали здесь очень хорошего менялу, у которого я могу без всякого затруднения купить русские бумажки, причем заплачу за промен очень [не] много.

Я еще ничего не знаю насчет того, сколько останусь. Жду письма из Петербурга с ответом на мой вопрос: нужно ли и приятно ли моим близким, чтобы я сейчас приехал? Дело в том, что для моего здоровья было бы хорошо провести несколько времени в совершенно тихой местности, и меня начинает сильно тянуть в Clarens, где я бы охотно провел недельки три. Впрочем и в Петербург мне хочется. Я нахожусь в каком-то состоянии нерешительности и довольно тяжком нервном расстройстве, хотя сон возвратился.

Обещанного Colonn'ом письма я еще не получил.

Погода сегодня великолепная, и я много думал о том, как бы хорошо и здорово Вам было здесь находиться.

До свиданья, милый друг мой!

Безгранично преданный Вам

П. Чайковский.

209. Мекк - Чайковскому

Москва,

21 января 1880 г.

Милый, бесценный друг! Мне также очень жаль, что Вы не присутствовали в Chatelet при исполнении нашей симфонии, и говорить, конечно, нечего, как мне жаль, что я не могла быть там при этом случае. Я узнала об исполнении симфонии на другой день после того, как это произошло, т. е. играли ее в воскресенье 13 января, а в понедельник я получила телеграмму от Colonn'a точно такую, как и Вы, и уже несколько дней спустя пришло письмо от 20/8-го от Colonn'a, извещающее меня, что симфония имеет быть исполнена 25/13-го в Chatelet. Виною здесь всему-почты и железные дороги, которые творя г непостижимые вещи, почему я получаю из Парижа письма, на восьмой и девятый день только, а от Вас милый друг, на девятый и десятый. Colonne в своем говорит, между прочим: “Je puis vous dire, Madame, que les artistes de l'orchestre en (de la symphonie) sont tres satisfaits et qu'ils ont apportes aux etudes e cette oeuvre difficile tous le soin et toute la patience imaginable” [“Я могу Вам сказать, милостивая государыня, что артисты оркестра очень довольны ею (симфонией) и разучивали это трудное произведение весьма тщательно и терпеливо”.].

Он пишет мне также, что он писал и Вам, и в заключение своего письма говорит: “le regrette, Madame, que vous ne puissiez assister a ce concert ou il m'eut ete si agreable de vous prouver par notre execution en quel estime nous tenons la musique du Maitre Russe” [“Я сожалею, милостивая государыня, что Вы не смогли присутствовать на этом концерте, где мне было бы столь приятно доказать Вам, как мы почитаем музыку русского мастера”.].

Все такие выражения на меня действуют, как маслом по сердцу. Я так счастлива, что моего дорогого друга и нашего великого русского творца умеют оценить и иностранцы, к тому же весьма неподатливые на всякий прогресс в музыке и весьма завистливые ко всему русскому.

Я никак не ожидала, чтобы Colonne так скоро дошел до исполнения симфонии. Когда я уезжала из Парижа, он говорил, что, вероятно, не ранее февраля возможно будет сыграть ее, хотя он будет стараться сделать это как можно скорее.

Вчера было симфоническое собрание. Я не была в нем. Особенного ничего не было, и я хочу поберечь себя для того концерта, в котором будет играться наша сюита. Я играю ее в четыре руки с двумя музыкантами: Пахульским (Генрихом) и Данильченко. С первым играю seconde, со вторым primo и все не могу хорошенько вслушаться. Она очень трудна и все внимание поглощается разбиранием. Моему чувству ужасно нравится Divertimento, в особенности.

Боже мой, какою тоскою охватывает сердце, сколько здесь прожитого, потерянного, похороненного безвозвратно; какой горький вопль души, как много перечувствованного для меня повторяется в этом взрыве и во всей повести дивертисмента. В первом его мотиве слышится какое-то благоразумие, примирение, потом некоторый протест сердца, сожаление и. наконец, неудержимое отчаяние, тоска прорываются сквозь все это. Что за высокое искусство музыка! Какие больно-сладкие минуты оно доставляет человеку, когда в ней он слышит свою жизнь, свои страдания, свои радости и потери. Нет еще искусства, которое доставляло бы человеку такие дорогие слезы, такие несравненные ощущения, как музыка, и в ней нет композитора, который доставлял бы мне так много этих ощущений, как Вы, мой обожаемый друг. В Ваших сочинениях я прохожу всю свою жизнь, все свои чувства. Когда я играю или слушаю Вашу музыку, я вся прихожу в волнение, я всем своим существом участвую в ней, непонятного для меня нет ничего, не производящего впечатления также ничего, и как я благословляю Вас за эти впечатления. Если за них надо отдать полжизни, я с радостью отдам, потому что в них единственное счастье.

Как меня огорчает Ваше нездоровье, дорогой мой. Зачем Вы мало бережете себя; эта зубная боль способна доводить человека до исступления. Дай бог, чтобы это письмо нашло Вас совсем здоровым...

Знаете, милый друг, что бедный Венявский (Генрих) лежит здесь в Мариинской больнице? Я хотела его взять к себе, но теперь он так тяжело болен, что его перевозить нельзя. Его болезнь (водяная) вступила в свой последний фазис, но сколько времени он проживет, доктора решить не могут, говорят что, быть может, и года два, а может быть, и очень скоро умрет. Жаль его, и семейство у него-пять детей и жена. До свидания, мой милый, несравненный друг. Всем сердцем всегда Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

210. Чайковский - Мекк

Рим,

23 января/4 февраля 1880 г.

Мы переживаем теперь здесь самый разгар карнавала. Я уже писал Вам, милый друг мой, что в первый раз мне очень не по вкусу пришлось это дикое беснование. Теперь я несколько примирился с ним. Конечно, характерность здешнего празднования карнавала обусловлена климатом и древностью обычая; по всей вероятности, римлянину, перенесенному во время масленицы на наши балаганы, еще более дикою показалась бы наша пьяная толпа, катающаяся с гор или вертящаяся на качелях. Когда хорошенько вглядишься в публику, беснующуюся на Соrsо, то убеждаешься, что как бы ни странно проявлялось веселие здешней толпы, но оно искренно и непринужденно. Оно не нуждается в водке или вине, оно вдыхается в здешнем воздухе, теплом, ласкающем. Что за дни стоят чудные! Я беспрестанно мысленно переношусь к Вам и думаю: как бы хорошо Вам было здесь! Не могу себе представить, какое бы впечатление на Вас произвел карнавал. Понравилось ли бы Вам это?

До сих пор увеселения состояли в том, что, начиная с двух часов, на Соrsо начинает двигаться несметная толпа людей, вооруженных мучнистыми шариками (coriandoli), которыми друг в друга кидают. Все балконы унизаны людьми, со своей стороны осыпающими проходящих и проезжающих этим шариками. Стоит пройти по Соrsо несколько шагов, чтобы получить со всех сторон такое количество ударов, что все платье делается белым. Иные бьют больно, и единственное средство-проволочная маска, да и то она оберегает одно лицо. Крик, хохот, шум при этом неописанные. Так продолжается до пяти часов. Тут раздаются пушечные выстрелы, возвещающие Corso dei Barberi. Публика расстанавливается по обеим сторонам улицы, и через несколько времени пробегает несколько взбешенных искусственным образом лошадей, причем нередко случаются несчастья. Не далее, как вчера, на наших глазах первая лошадь свалила с ног полицейского и расшибла, но, к счастию, не убила его. Этим заканчивается празднество.

Сегодня будут по Соrsо ходить маски, и город выдает лучшим маскам премии. Бросать coriandoli уже запрещается, но можно кидать цветы и конфетти.

По вечерам устраиваются маскарады, иллюминации. Вчера вечером я ходил на Piazza Navona, которая вся была разукрашена великолепными гирляндами из цветов и разноцветных фонарей. Это показалось мне очень красиво.

Я все еще нахожусь в том нервном и раздражительном состоянии духа, о котором писал Вам. Сплю нехорошо и вообще расклеился. Однако ж я все-таки успешно работал в последние дни, и у меня вчерне уже готова итальянская фантазия на народные темы, которой, мне кажется, можно предсказать хорошую будущность. Она будет эффектна благодаря прелестным темам, которые мне удалось набрать частью из сборников, частью собственным ухом на улицах.

Очень хочется мне побывать перед отъездом в Россию в Неаполе, но не знаю, удастся ли это. С другой стороны, в Петербурге больная сестра., больная Таня, расстроенный и тоскующий Анатоль. Сердце мое стремится и к ним.

Будьте здоровы, мой несравненный и дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

211. Чайковский - Мекк

Рим,

27 января/8 февраля 1889 г.

Дорогой и милый друг мой!

Вчера я получил от Давыдова (директора консерватории) письмо, в коем он сообщает мне, что к 19 февраля готовится большое представление из живых картин с музыкой. Все русские композиторы принимают участие в сочинении этой музыки и меня убедительно просят написать музыку к седьмой картине. Отказаться нет никакой возможности, и я, согласно просьбе Давыдова, телеграфировал ему, что приму желаемое участие. Партитура должна быть в Петербурге непременно в начале февраля. Музыка возложенной на меня картины должна изобразить “Черногорию в момент появления русского манифеста о войне”!!!! Представьте, как приятно приниматься за сочинение подобного рода музыки! Конечно, скрепя сердце, я свое дело сделаю и сегодня весь день просидел над работой. Но само собою разумеется, что ничего хорошего не может выйти из этого. Досаднее и затруднительнее всего то, что я решительно не знаю, что и как пишут другие. Подозреваю, что все выбрали то, что им больше нравится, а мне прислали то, чего не захотели другие. Но сноситься с Петербургом некогда, и я принялся энергически за дело. Пусть не сетуют, если не угожу.

Ваше письмо получил вчера. Премного благодарен за сообщение сведений о симфонии. Радуюсь бесконечно, что сюита начинает Вам нравиться. Мне кажется, милый друг, что когда Вы с ней хорошо познакомитесь, то больше всего Вам понравится Andante, которое я писал с наибольшею любовью.

До свиданья, милый друг!

Безгранично Вас любящий и благодарный

П. Чайковский.

212. Чайковский - Мекк

Рим,

1880 г. января 31-февраля 2. Рим.

31 января/12 февраля 1880 г.

Слава богу, карнавал кончился. В последний день беснование превзошло всякие границы. Общее впечатление карнавала самое для меня неблагоприятное. На меня вся эта суета производила впечатление удручающее, утомляющее и раздражающее. Но я не мог не оценить искреннюю веселость, которая проявляется во всем туземном населении во время карнавала. Заметьте, что я не видел ни одного пьяного, вообще никаких скандалов, ссор, драк. Шутки бывают иногда сопряжены с болью или с порчею вещей, но я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь рассердился. Во всем этом, как я замечал всегда и прежде, дает себя чувствовать необыкновенно добродушная, кроткая натура итальянца. Погода стояла все время чудная.Весна положительно дает себя чувствовать. Я могу сказать без преувеличения, что каждый светлый согревающий луч солнца напоминает мне Вас, друг мой. Я постоянно переношусь мысленно к Вам и сожалею, что обстоятельства мешают Вам пользоваться благорастворением итальянского климата.

Здоровье мое опять отлично, но только сплю я еще не хорошо. Последнее происходит от утомленных и напряженных нервов.

Я так упорно сидел за работой, чтобы успеть к сроку кончить обещанную Давыдову музыку, что устал невообразимо.

От Анатолия получил письмо. Он просит меня приехать к 1 марта. Я так и сделаю, т. е. останусь пока в Риме, а если получу вовремя известие от Golonn'a о вторичном исполнении симфонии (которое он имеет в виду), то съезжу в Париж. В Неаполь вряд ли придется съездить. Во время карнавала Модест запустил свои занятия с Колей, и теперь ему нужно засадить Колю за тетради, а в Неаполе это было бы невозможно. Весьма может статься, что они съездят в Неаполь уже после моего отъезда.

Сестра с мужем, с Верой и Тасей уже уехала в Каменку. Сведения об ее здоровье очень, очень неутешительны. Мне пишут, что она так страшно слаба, худа и бледна, что ее едва узнать можно. Тасю она взяла до осени домой, так как в ее классе ей делать нечего: она перегнала своих подруг. Таня, еще далеко не оправившаяся, осталась лечиться в Петербурге, и сестра рассчитывает, что к началу апреля я отвезу ее в Каменку. Так я и сделаю.

2 февраля 1880 г.

Удивительнейшая погода, совершенно такая, как у нас бывает в мае. Мы ходили сегодня гулять в виллу кн. Волконского, пользующуюся большой известностью. Сад разбит на развалинах древних водопроводов; из него открываются чудные виды на окрестности. Завтра собираюсь в Тиволи.

Сегодня утром находился в большом затруднении. Дело в том, что я собираюсь купить для всего женского персонала семейства сестры подарки. Вам известно, мой друг, что я живу около полугода у них с человеком, что они не настолько богаты, чтобы это им ничего не стоило. Платы с меня брать за содержание они не хотят, следовательно, я могу только ограничиваться хорошенькими подарками. В Риме чудесные ювелирные вещи, вот я и решился выбрать что-нибудь из них. Но так как пришлось мне едва ли не в первый раз в жизни покупать вещи этого рода, то затруднение было бесконечное. Что выбрать? Дорого или дешево просят за такую или другую вещь? Глаза разбегались, но так как вкусу своему не доверяюсь, то ни на что не решился. Послезавтра пойду вместе с Модестом.

Бедный Венявский! Как меня тронуло Ваше внимание к нему, и как Вы добры, мой милый друг! Потрудитесь поблагодарить от меня Пахульского за милое письмо.

Безгранично преданный Вам

П. Чайковский.

Я начал переписывать начисто свой новый фортепианный концерт.

213. Мекк - Чайковскому

[Москва]

2 февраля 1880 г.

Милый мой, бесценный друг! Моя голова опять меня мучила три дня сряду. Сегодня мне немножко лучше, и я спешу написать Вам хоть несколько слов. Посылаю Вам, милый друг, несколько вырезок из газеты “Голос”, где Вы найдете достойную, хотя и далеко не полную оценку Ваших бесподобных произведений. Получила я также и письмо от Colonn'a, которое он обещал в телеграмме и с которым он так запоздал, потому что был нездоров. Письмо его, как всегда, мило и симпатично. Он опять говорит qu'il est heureux denotre succes [что он счастлив нашим успехом], и пишет, что в следующей программе он назначит опять Andante и Scherzo, “qui ont obtenu le plus les suffrages du public” [“которые больше всего имели успех”], как он выражается.

В Париже восхищаются симфонией, в Москве и Петербурге-сюитою. Как много человечество Вам обязано за столько наслаждения, дорогой друг мой. А Вы хвораете, как это печально и как это не соответствует тем впечатлениям, которые Вы доставляете другим, и тому блику, которым Вас окружает все расширяющаяся слава. Дай бог, чтобы это письмо нашло Вас совсем оправившимся....

Как меня интересует Ваша итальянская фантазия, милый друг мой. Я ожидаю, что она будет очаровательна, потому что и мотивы итальянские прелестны, и фантазия будет такова, как умеет фантазировать только г-н Чайковский, как говорит рецензент “Голоса”. Но вы не пишете, друг мой, в каком виде исполнения будет Ваша фантазия-оркестром или фортепиано, или еще как-нибудь?

То, что Вы мне пишете о Губерте, Петр Ильич, по поводу Пахульского, меня весьма радует. Гораздо приятнее думать о человеке хорошо, чем дурно....

Посылаю Вам, друг мой, концерт и сонату Брамса для скрипки с фортепиано. О концерте уже я Вам писала прошлую зиму из Вены после исполнения его Иоахимом, что он мне не понравился . О сонате я бы сказала то же самое, если бы имела терпение играть ее дальше первой страницы, но у меня не хватает на это желания, поэтому я скажу, что первая страница сонаты мне не нравится. Вообще я ужасно не люблю Брамса, мне даже физиономия его сочинений не нравится; только и люблю его венгерские танцы. Из немцев я очень люблю Гольдмарка. Знаете ли Вы, Петр Ильич, его квинтет? Я привезла его теперь из Вены; прелестная вещь, хотя не везде самостоятельна. Вообще в нем всегда слышны старые классики, как грунт, на котором вырос этот талант, но и в этой школе у него самобытность, собственная характерная черта, т.е. не музыкально-характерная, а умственно-характерная черта. Есть у него какая-то отвлеченная мечта, какой-то мистицизм, которым он увлекает своего слушателя в этот заоблачный мир, неосязаемый, неопределенный, в котором надо что-то найти, чего человек и сам еще себе не выяснил. Это есть его свойство, по которому его всегда узнаешь.

В эту субботу назначен ученический вечер в пользу бедных учеников консерватории в зале Благородного собрания . Будут играть все лучшие ученики. Если я буду здорова, то поеду. Собираюсь также съездить в Петербург посмотреть хозяйство моих мальчиков, вероятно, к 19 февраля, потому что тогда их отпустят на три дня.

До свидания, мой милый, дорогой сердцу друг мой, будьте здоровы. Все сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

P.S. Сейчас мне Юля сказала, что Ларош начал опять писать в “Русском вестнике” и в номере, который сейчас принесли, он говорит о Вашей литургии.

Прошу Вас, Петр Ильич, передать мой искренний поклон Модесту Ильичу.

214. Чайковский - Мекк

Рим,

1880 г. февраля 4-6. Рим.

4/16 февраля 1880 г.

Мы воспользовались вчера чудеснейшей погодой, чтобы съездить в Тиволи. Это одно из восхитительнейших мест, когда-либо мной виденных. Приехавши, мы отправились в Alberg о delia Sibilla, чтобы позавтракать. Стол был накрыт над крутым обрывом, внизу которого шумел водопад. Со всех сторон виднелись скалы и горы, поросшие оливковым лесом и пиннами. Солнце грело, как в июне. Потом совершили большую прогулку и, наконец, посетили знаменитую виллу d'Este, где Лист ежегодно проводит три месяца. Она великолепна, и из парка открываются величественные виды на Campagna di Roma. Вот,-думал я,-если б Надежда Филаретовна могла обладать подобной виллой и часть зимы ежегодно проводить в ней, как бы это было для нее хорошо! Сколь много это укрепляло бы Ваше здоровье, милый друг мой! Возвратились вечером. Все путешествие обходится недорого и очень удобно, благодаря недавно открывшейся конно-железной дороге.

Сегодня я посетил галерею палаццо Боргезе, в которой есть несколько chef d'oeuvr'oв. Наибольшее впечатление произвела на меня роскошная картина Корреджио “Даная” и некоторые вещи Рафаэля.

Не правда ли, друг мой, что, казалось бы, при таком образе жизни, при стольких чудных впечатлениях и от природы и от искусства нужно было бы блаженствовать? Между тем какой-то таинственный червь почти постоянно грызет мое сердце. Совершенно недоумеваю, что со мной делается, но только я решительно не в своей тарелке и хотя совершенно здоров, но сплю нехорошо и не ощущаю в себе той бодрости и свежести, каких бы следовало ожидать при той обстановке, в которой я живу. Только минутами, мне удается отделаться от этого тяжелого нравственного состояния и настоящим образом ценить все неизмеримые блага, которыми я в настоящее время пользуюсь. Боже мой! какая непостижимая и сложная машина человеческий организм! Как ни вглядываешься в себя, а никогда все-таки не разгадаешь всех причин тех разнообразных явлений духовной и материальной жизни, которые следуют друг за другом и беспрестанно меняются. И как провести границу между духовными и физиологическими явлениями нашей жизни? Иногда мне кажется, что я страдаю какой-нибудь таинственной и чисто физической болезнью, которая и обусловливает различные настроения моей души. В последнее время мне все казалось, что у меня сердце не в порядке, но я припоминаю, что не далее, как в последнее лето доктор слушал мое сердце и нашел его абсолютно здоровым. Приходится все сваливать на нepвы, а что такое нервы? И почему в один и тот же день без всякой видимой причины то им угодно действовать правильно и нормально, то размягчаться, терять упругость и энергию и отзываться общим состоянием вялости и нерасположения к труду и к воспринятию художественных впечатлений! Все это загадка.

Пишу Вам, имея перед собой великолепный букет фиалок. Их появилось много. Весна понемножку вступает в свои права.

6/18 февраля 1880 г.

Чем более я смотрю на Микель Анджело, тем более удивляюсь ему. Я был сейчас в S.Pi'etro in Vincoli и долго смотрел на “Моисея”. Церковь была пуста, ничто мне не мешало погрузиться в глубокое созерцание. Я Вас уверяю, милый друг мой, что мне сделалось страшно. Моисей, если помните, изображен встающим и обратившим голову в ту сторону, где приносится жертва Ваала. Лицо его гневно, грозно; фигура величественна и повелительна. Чувствуешь, что стоит ему встать и произнести слово, и заблуждающаяся толпа станет перед ним на колена. Ничего нельзя себе представить более совершенного, как эта грандиозная статуя. Видно, что у гениального художника форма выразила всю его мысль,-нет нигде усилия, нет того позирования, которое замечается, например, во всех статуях Бернини, а их в Риме, к сожалению, так много. Сначала я не понимал, почему говорят, что Бернини испортил так много памятников древнего искусства и эпохи возрождения. Сначала я довольствовался эффективностью поз его фигур. Только мало-помалу для меня открылось, что даже такая эффектная вещь, как фонтан Тpeви, грешит изысканностью формы, недостатком простоты и правды. Да! Рим-хорошая школа для развития вкуса к пластическим искусствам, и я в этом отношении сделал огромный шаг вперед.

Я очень доволен книгой, которая попала мне в руки и с которой вот уже второй день я не могу расстаться. Это не что иное, как превосходный французский перевод Тацита. До сих пор я имел понятие о Таците только по выдержкам из него других писателей; впервые пришлось читать его. Это большой и сильный художник. Еще позвольте Вам рекомендовать мемуары Меттерниха, если их еще не было в Ваших руках.

Концерт мой понемножку подвигается. Для меня так же непостижима та апатия и неохота к труду, которыми я страдаю в эту минуту, как легкость, с которой я написал эту вещь в Каменке и Париже. Тогда я был нравственно здоров, теперь не совсем. Я думаю, что для меня хорошо будет проехаться, но по разным причинам я еще не могу теперь оставить Модеста и раньше двадцатого не выеду.

До свиданья, дорогой и милый друг.

Ваш П. Чайковский.

Как здоровье Юлии Карловны? Что делает Милочка? Кланяюсь им, а также Пахульскому.

215. Чайковский - Мекк

Рим,

1880 г. февраля 8-10. Рим.

8/20 февраля 1880

Вчера получил Ваше дорогое письмо, дорогой и милый друг. Премного благодарен Вам за вырезки из газет. Знаете ли, что я решительно ничего не знал о том, что делается в музыкальном русском мире, и все это было мне в высшей степени интересно. История с “Опpичником” очень курьезна. Его запретили, ибо находят, что сюжет по теперешнему времени революционный. Je n'ai qu'a m'en feliciter [Мне остается только поздравить самого себя], ибо я рад всякому случаю, мешающему этой неудачной опере вылезать на свет божий. Но мне жаль бедного Бевиньяни, который, наверное, очень старался и которого за это бранят в газетах . Я тотчас же написал ему письмецо с выражением благодарности. Он очень порядочный и честный человек, а главное, большой и искренний поклонник нашей начинающейся школы, а это в иностранце большая редкость. Я радуюсь, что сюита моя понравилась.

Но все эти музыкальные и всякие другие интересы дня теперь стушевались перед картиной грандиозного безобразия, которое представляет в эту минуту наше бедное отечество. Руки опускаются, и уста немеют! Я чуть с ума не сошел от злобы и бешенства по получении известия о новом покушении на жизнь государя . Не знаешь, чему более удивляться: наглости и силе омерзительной шайки убийц или тому бессилию, которое обнаруживает полиция и все, на ком лежит обязанность ограждать и оберегать государя. Спрашиваешь себя: чем это все кончится?-и теряешься. Но только все это нестерпимо больно и горько. С нетерпением жду подробностей.

10/22 февраля 1880 г.

Я начинаю с некоторым страхом помышлять о том контрасте между чудесной весной, которой я наслаждаюсь здесь, и зимой, которую еще застану в Петербурге. Ах, что за божественные дни стоят, мой милый друг, и как бы Вам было теперь хорошо здесь! Целый день и весь вечер я сижу у открытого окна, на улицах появились в продаже в огромной массе фиалки, ходить даже вечером нельзя иначе, как в легком сюртуке. А там еще зима! Но все-таки около двадцатого выезжаю.

У Анатолия опять служебные неприятности, и он поскорее зовет меня в Петербург. Следующее письмо Вы потрудитесь адресовать мне уже в Петербург. До свиданья, друг мой. Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

Брат Модест глубоко благодарен Вам за то, что вспомнили его.

Итальянская фантазия написана для оркестра.

216. Мекк - Чайковскому

[Москва]

11 февраля 1880 г.

Мой милый, дорогой друг! Благодарю Вас безгранично за Ваши письма, которые я получаю каждые четыре дня. Вы так балуете меня, что-мне даже страшно. Спасибо Вам, спасибо, мой бесценный.

Меня очень беспокоило предложенное Вам сочинение к картине для 19 февраля. Успели ли Вы окончить? Довольны ли Вы им? Не слишком ли утомились? Вот вопросы, которые у меня все это время вертятся в голове.

Теперь из вчерашнего Вашего письма я вижу, что Вы устали, но что все-таки здоровье Ваше, слава богу, лучше. Так теперь скажите мне еще, друг мой, отослали ли Вы пьесу уже в Петербург и довольны ли Вы ею?

Рядом с готовящимися торжествами на 19 февраля ожидают и чего-нибудь ужасного. Революция действует все настойчивее, и замечательно, что чем больше их забирают, тем нахальнее они делаются. Теперь Вы, вероятно, уже знаете,что они забрались в самый Зимний дворец, но как бог хранит своего помазанника, так это-просто поразительно. Слава богу, что на этот раз злодейство не удалось, но на душе от этого не веселее, не спокойнее, напротив, все ждешь еще худшего; дня 19 февраля все ждут со страхом.

“Glucho wszedzie, ciemno wszcdzie:

Goto bgdzie, coto bgdzie?”*

* “Глухо всюду, темно всюду, Что-то будет, что-то будет?”

(А. Мицкевич, “Dziady”).

как начинает Мицкевич одно из своих стихотворений....

От Colonn'a я получила третьего дня, т. е. в субботу, письмо о том, что Andante и Scherzo из нашей симфонии будут исполняться вчера, в воскресенье. Успели ли Вы, друг мой, приехать в Париж к этому дню? Как я жалею, что не могу быть там.

Andante в Вашей сюите прелестно. Скажите, Петр Ильич, отчего Вы назвали вторую часть Дивертисментом? В ней есть такие драматические порывы, от которых, мне кажется, у каждого человека сожмется сердце Правда, дальше это впечатление рассеивается игривым воздушным мотивом в re majeur'e, но тем не менее оно было сильно и не может представляться шуточным (divertissant). Я еще до сих пор не вполне ознакомилась с нашею сюитою, потому что редко играю.

Я написала Colonn'y об этом сочинении и также об “Janne d'Arc”. Ничего это? Я хочу, чтобы он исполнял и другие Ваши сочинения в будущих сезонах.

Третьего дня мы были на ученическом концерте в зале Дворянского собрания. Это был очень миленький вечер, на котором мне больше всех понравился совсем юный пианист лет пятнадцати или шестнадцати, Зилоти, ученик Ник[олая] Гр[игорьевича]. Он играл марш Шуберта C-dur, знаете, переложенный Листом, и играл великолепно и с такою легкостью, c таким спокойствием, с каким только и может играть ребенок, так богато одаренный природою. На эстраде перебывало очень много учениц и учеников, и, конечно, все свое дело исполнили очень хорошо. Из артистов на [конец письма не сохранился].

217. Чайковский - Мекк

Рим,

1880 г. февраля 12-14. Рим.

12/24 февраля 1880 г.

Вот уже второй день, что идет нескончаемый дождь. Говорят, что в это время всегда так бывает. Мы так избалованы солнцем и ясными днями, что это производит несколько грустное впечатление. Состоянием здоровья или, лучше сказать, нервов не могу похвалиться: сплю нехорошо и страдаю каждую ночь замираниями. Впрочем по-прежнему много хожу и в свои часы занимаюсь; тороплюсь окончить до отъезда концерт. К прежним занятиям прибавилось уже около месяца новое. Алеша должен летом держать экзамен на льгот у, и хотя он знает все, что нужно, но я ежедневно два раза занимаюсь с ним всеми предметами программы.

В доме родителей Модестиного воспитанника в настоящее время разыгрывается очень грустная драма. Колина мать (женщина очень пустая и лишенная сильных материнских инстинктов) еще в прошлом году влюбилась в одного петербургского молодого человека. Все это замечали, все подозревали эту связь, кроме мужа. Недавно муж узнал в чем дело и потребовал развода. Она испугалась, ей страшно стало лишиться своего положения, да и материнское сердце все-таки заговорило. Ей стало казаться возможным все устроить, но муж остался непреклонным, и так как у лютеран бракоразводный процесс очень прост и быстр, то скоро М-mе Конради будет разведена с мужем и выйдет замуж за виновника этой семейной драмы. Муж поступил очень сдержанно, просто, благородно и снисходительно. Все это могло бы разрешиться впоследствии всеобщим благополучием, но есть одна темная сторона этого дела. Коля питает горячую привязанность к своей не особенно любящей матери, и Модест решительно недоумевает, как его приготовить к роковому известию. При его нервности и сердечности можно предвидеть, что ему тяжело будет перенести семейный переворот. Модест сильно смущен этой историей. По выражению его, “Коля родился сиротой”, т. е. М-mе Конради никогда не была для сына любящей и нежной матерью, и в этом отношении Коля ничего не теряет. Но он любит мать, как олицетворение всего прекрасного, он питает к ней какое-то робкое обожание, и страшно подумать, как эта история может поразить его.

14/26 февраля 1880 г.

Сегодня погода опять поправилась, и солнце роскошно сияет на небе. Деревья зеленеют, на Пинчио появляются цветы, словом, опять чудесно. Получил вчера два сочинения Брамса и “Русскую старину”. За все ото премного благодарю Вас, добрый и милый друг мой. Я очень небольшой охотник до Брамса, но меня обе эти вещи, особенно концерт, очень интересуют, и когда я проиграю их, то выскажу Вам свое мнение. День своего выезда отсюда я назначил на 24 февраля по нашему стилю и 9 марта по здешнему. По дороге остановлюсь в Венеции и в Вене.

Будьте здоровы, друг мой.

Безгранично преданный Вам

П. Чайковский.

218. Чайковский - Мекк

Рим,

1880 г. февраля 16-18. Рим.

16/28 февраля 1880 г.

Сейчас получил Ваше письмо, мой милый друг! Спешу ответить на него. Заказанную мне Давыдовым музыку я давно написал и отослал. Писал я ее с отвращением, и, разумеется, ничего хорошего не могло выйти, но нельзя и требовать, чтобы самый благонамеренный композитор мог найти что-нибудь заманчивого в таком сюжете, как “Впечатление, произведенное в Черногории русским манифестем”. Я очень нашумел барабанами, тромбонами-и только. Впрочем, вряд ли предположенное представление при теперешних обстоятельствах состоится.

Вы спрашиваете меня, друг мой, отчего вторую часть сюиты я назвал Divertimento. Вопрос этот живо переносит меня к незабвенным, ни с чем несравнимым блаженным дням, проведенным в Симаках. Вы помните, что я был тогда занят инструментовкой оперы. Однажды после обеда, сидя на балкончике и упиваясь своим счастием и чудными впечатлениями при виде густо заросшего уютного садика, я вспомнил о своей сюите и вдруг сообразил, что в ней все пять частей в двухдольном ритме. Это привело меня в ужас. Что было делать? Я решился тотчас же прибавить небольшую шестую часть в ритме тихого вальса, и так как расположение было самое подходящее, то весьма быстро намерение было приведено в исполнение, и партитура вновь прибавленного номера тотчас отослана к Юргенсону. Я не знал, как назвать новую часть, и выбрал Divеrtimеntо, как первое попавшееся название. Мне казалось, что она не имеет большого значения среди других частей и только вклеена в сюиту для того, чтобы спасти ее от монотонности ритма. Я положительно написал ее в один присест и несравненно менее обдумывал и отделывал, чем остальные. Оказывается, что это не мешает ей нравиться больше всего остального, и мнение это я слышу не только от Вас, но и от других. Это только в тысячный раз доказывает мне, что автор никогда не судья своих творений.

Милый, добрый и благодетельный друг мой! Я несказанно благодарен Вам за то, что Вы писали Golonn'y o новых моих вещах, но скажу Вам откровенно: для меня будет в высшей степени обидно и неприятно, если Вы снова материальным образом будете благодарить его за внимание к моим сочинениям. При подобных условиях исполнение моих сочинений, хотя бы и у такого хорошего артиста, как Соlоnnе, не имеет для меня ничего лестного и даже полезного. Поверьте, что та щедрость Ваша, благодаря которой моя симфония была сыграна, не останется в тайне, если будет повторяться то щекотливое соглашение Ваше с Golonn'oм, которое состоялось нынче. Представьте себе, какой благодарный материал для фельетонистов русских газет, охотников до сплетен и личностей, если до них дойдет слух о том, что мои симфонии играются в Париже с усердием, не вполне бескорыстным!? Мне кажется, что Colonne вполне порядочный человек и что он не злоупотребит Вашей бесконечной щедростью и пристрастием Вашим к моей музыке. Но ведь ни за что поручиться нельзя. И на всякий случай я решаюсь просить Вас, чтобы Вы на этот раз рекомендовали ему мои сочинения без поддержки этой рекомендации материальным вознаграждением. В первый раз, как мне ни совестно было, что из-за моей симфонии Вы истратили значительную сумму, я все-таки радовался, что благодаря Вашей дорогой дружбе наша симфония будет известна музыкальной публике Парижа, и был Вам бесконечно благодарен за новое проявление Вашей симпатии к моим сочинениям. Теперь, если б повторилось такое же соглашение, мне было бы только совестно перед Вами и обидно думать, что Colonne лишь при свете кучки золота умеет ценить мои авторские достоинства. А за рекомендацию все-таки благодарю и опять благодарю Вас, милый и бесценный друг!

Я купил из предположенных подарков только браслет для Тани, и мы оба с Модестом трепещем, что он окажется не достаточно изящным. На остальные подарки все еще не могу решиться. Иногда подолгу стою перед окнами магазинов на Соndоtti или Соrsо и собираюсь купить чуть не весь магазин, ибо мне все нравится, или, лучше сказать, ничего не нравится в особенности. Мне кажется, друг мой, что Вы напрасно говорите, что ювелирные вещи здесь дороги. Можно купить, как говорят, очень красивые вещицы за не особенно большую плату. Впрочем, я ничего в этом не смыслю и положусь на добросовестность купцов.

У меня замирает сердце при мысли о 19 феврале, но не преувеличены ли страшные слухи о готовящихся ужасах? Льщу себя надеждой, что да! Должен же быть когда-нибудь положен предел этим ужасам! Нельзя же, наконец, взорвать всю Россию?

Таня должна была остаться у тетки своей, сестры Льва Васильевича, но потом и ей и сестре стало так тяжело расставаться, что и она уехала в Каменку. Сестра приехала домой больная и несколько дней опять пролежала. Теперь пишут, что ей лучше.

18 февраля/1 марта 1880 г.

Концерт Брамса мне точно так же мало нравится, как и все остальное, им написанное. Он, конечно, большой музыкант и даже мастер, но мастерства больше, чем вдохновения. Много каких-то приготовлений к чему-то, много намеков на что-то долженствующее сейчас явиться и очаровать, по ничего из этого не выходит, кроме скуки. Его музыка не согрета истинным чувством, в ней нет поэзии, но зато громадная претензия на глубину. Однако ж в глубине этой нет ничего-пустое пространство. Например, возьмем начало концерта. Оно красиво как вступление к чему-то, это отличный пьедестал для колонны, но самой колонны нет, а тотчас за одним пьедесталом следует другой. Не знаю, хорошо ли я выражаю свою мысль или, лучше сказать, чувство, которое мне внушает музыка Брамса. Мне хочется сказать, что он никогда ничего не высказывает, а если высказывает, то не досказывает; искусно склеенные между собою кусочки чего-то составляют его музыку. Рисунок лишен определенности, колорита, жизни.

Но мне кажется, что независимо от всяких определительных обвинений я бы прежде всего должен был сказать, что Брамс, как музыкальная личность, мне просто антипатичен; я не могу его переварить. Как бы он ни старался, я остаюсь холоден и враждебен. Это чисто инстинктивное ощущение.

Если б Вы знали, милый друг, что за божественная погода; и как меня пробирает мороз при мысли, что я еду в Петербург, этот ненавистнейший из всех городов мира, что мне предстоит еще очутиться среди зимы после той чудесной, волшебной весны, которою я здесь наслаждаюсь.

Буду завтра думать о Вас и о всех дорогих людях, живущих в Петербурге. Но хотя душа моя тревожна, а ум говорит мне, что распространяемые о предстоящих ужасах слухи преувеличены. Здесь в газетах уверяют, что будут взорваны на воздух три улицы в Петербурге! Это уж слишком.

До свиданья, дорогой друг!

Бесконечно любящий Вас

П. Чайковский.

Радуюсь, что занятия Пахульского идут хорошо.

219. Чайковский - Мекк

Рим,

25 февраля/8 марта 1880 г.

Я ленился на письма в последнее время и даже Вам, милый и дорогой друг мой, не писал так долго! Причины тому: спешность моих работ, которые хотелось отвезти в Россию уже вполне оконченными, торопливое осматривание некоторых римских памятников, еще не виданных мной, а главное, ни с чем не сравнимая божественная погода, заставлявшая предпринимать большие прогулки, что сопряжено с большой усталостью. Мы опять провели целый день в Тиволи, в этом чудном уголке, где прелести горной природы соединяются так удачно с красотой древних развалин, водопадов и удивительным видом на Carapagna Romana. Завтра мы уезжаем, и я Вас сейчас очень удивлю, мой друг, сказавши, что я возвращаюсь в Россию через Париж. Это решение я предпринял по следующей причине. Дело в том, что я поеду один, ибо Алеша необходим для Модеста, которому невозможно одному усмотреть за Колей. Между тем я так привык путешествовать с Алешей, что на меня находил какой-то ужас при мысли о предстоявшей поездке. Кроме того, я заранее знаю, как буду тосковать от разлуки с моими милыми сожителями, и в виду этого меня пугала мрачная, тоскливая Венеция, напоминающая тяжелую эпоху моей жизни, и Вена, которую я тоже не люблю и, вероятно, по той же причине. Ну, словом, я чувствую, что поездка в Париж, где я всегда люблю бывать, а особенно после двукратного пребывания рядом с Вами, может меня развлечь от давления тоскливых ощущений, которыми я буду полон, оставшись один и имея перед собой длинное путешествие из царства весны в мрачный, ужасный Петербург! Чувствую,что это неблагоразумно, что это сопряжено с излишней тратой денег, и все-таки не могу не сделать так, как подсказывает мне чувство страха в виду далекого и одинокого путешествия.

Уезжаю из Рима с сознанием, что это город, который не вполне подходит к моим требованиям, но город, имеющий свойство привязывать к себе понемногу. Я начинаю понимать, почему многие, приехавшие сюда не надолго, остаются на всю жизнь.

Как долго я буду без известий о Вас, бесценный друг! Но зато надеюсь, что по приезде в Петербург тотчас же распечатаю письмо от Вас с известием, что Вы здоровы и покойны. Из Парижа напишу Вам. Я останусь там дня два.

Ваш безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

Если при моем проезде через Москву Вы будете там, то я пришлю Вам посмотреть хорошенькие подарочки, купленные для сестры и племянниц. Я очень горжусь своим выбором.

220. Чайковский - Мекк

Париж.

29 февраля/12 марта 1880 г.

Три дня тому назад я расстался с братом, его воспитанником и моим Алешей. Они уехали в Неаполь, а после них я в Париж. Совершил очень благополучное путешествие, но, как и следовало ожидать, значительно страдал от разлуки с моими сожителями. Погода совсем летняя и не только в Италии, но и везде во Франции. Тем не менее разница большая между совершенно весенним видом итальянской природы и здешними еще не зеленеющими полями и оголенными деревьями. Вообще я никогда так живо не ощущал вето прелесть Италии, как теперь. Уже теперь я начинаю мечтать о поездке в Италию в будущем, году. Здесь парижский шум и блеск имеют то хорошее влияние, что они рассеивают меня от грустных мыслей. Но настроение мое все-таки невеселое. Мне жаль Италии, меня страшит наша милая и дорогая родина, где все теперь так грустно, где так тяжело и жутко жить в наше ужасное время.

Сегодня вечером буду слушать оперу “Jean de Nivelle” Leo Deslibe'a-композитора, талант которого мне очень оимпатичен. Опера имела огромный успех, и я не без труда достал место.

Уезжаю отсюда в воскресенье вечером. Проведу день в Берлине и шестого числа надеюсь быть в Петербурге, где меня с нетерпением ожидают.

Будьте здоровы, дорогой, бесконечно любимый друг. Как давно я не имел известий о Вас и как рад буду получить об Вас известия в Петербурге.

Ваш П. Чайковский

221. Мекк - Чайковскому

Москва,

1880 г. февраля 29-марта 1. Москва.

29 февраля 1880 г.

Милый, дорогой друг! Ваше последнее письмо меня очень, очень огорчило. Ваше неодобрение моим желаниям и действиям мне чрезвычайно больно. Я говорю по поводу исполнения Ваших сочинений в Париже. Я вижу, что в этом деле наши взгляды совершенно расходятся. Я, как Вам известно, обращаю внимание только на действительную, а не на кажущуюся сторону дела, поэтому для меня имеет значение только сущность дела, а внешностью его я совершенно пренебрегаю. Сущность же дела здесь такова: я, как страстная поклонница Вашей музыки, желаю искренно доставить человечеству, так сказать, разделить с ним то наслаждение, которым пользуюсь сама, слушая Ваши сочинения, но, не обладая сама ни оркестром, ни капельмейстерским даром, я нуждаюсь в исполнителе моего задушевного желания. Случай указывает мне человека, который так же горячо и искренно поклоняется Вашему таланту и к тому же владеет всеми средствами привести мою мечту в исполнение; qui se ressemble s'assemble [сходные друг с другом объединяются (фр. посл).]. Я в восторге, что встретила знатока и ценителя дорогого мне предмета и спешу воспользоваться этим, для чего и обращаюсь приблизительно с этими словами: “Cher Monsieur Colonne, je vois que vous estimez beaucoup le talent de notre eminent compositeur Monsieur Tschaikowsky [“Дорогой г. Колонн, я вижу,что вы очень цените талант нашего выдающегося композитора г. Чайковского.]. Я также его страстная поклонница и за него чувствую и к Вам большую симпатию, почему и обращаюсь к Вам с следующим предложением: сойдемтесь, внесем каждый то, что имеем, и будем доставлять публике наслаждение слушать хорошую музыку”. Monsieur Colonne, конечно, в восторге и очень благодарен за такое предложение только потому, что он сам высоко чтит Ваш талант, иначе он не взялся бы ни за какие деньги исполнять предложенного ему сочинения. Он слишком уважает свое искусство, слишком дорожит своею репутациею и слишком порядочный человек для этого и подкупить его нельзя. В этом убежден весь Париж, за то его и уважают, а публику и подавно подкупить нельзя. Следовательно, какое же значение имеют здесь деньги относительно Вас, мой милый друг? Никакого. Они служат только к тому, чтобы уплатить за переписку оркестровых партий и на оставшиеся деньги, быть может, дать поужинать бедным музыкантам оркестра, которые трудились над разучиваньем пьесы. Но ведь для достоинства сочинения это нисколько не унизительно.

Я уверена вполне, что Colonne не будет разглашать о моей солидарности с ним, а если бы каким-нибудь необыкновенным способом это и узналось, то ведь только и могли бы написать, что “у г-на Чайковского есть такие поклонники или поклонницы, которые на свой счет ставят на оркестр его сочинения”, а ведь не могут же сказать, что это сочинение имеет достоинство за деньги. Это был бы даже хронологический абсурд. Если же каким-нибудь газетным или общественным сплетникам вздумалось сказать или написать что-нибудь иное, то я могу только презирать это. И вот в этом-то мы и не сходимся, почему я прошу у Вас извинения, мой дорогой друг, за то, что я уже сделала, и больше я делать не буду того, что Вам неприятно. Я написала так много об этом предмете для того, чтобы дать Вам понять, что я, по своим понятиям, не только не роняла Вашего достоинства, но заботилась об нем больше, чем о своем собственном. Я забыла только, что бывают разные взгляды и разные отношения к одному и тому же предмету.

Это письмо Вас, вероятно, будет ждать в Петербурге.

1 марта, суббота.

Вчера я очень устала и поэтому кончаю свое письмо сегодня. После моего последнего письма к Вам, мой милый друг, мы были в опере “Опричник”, и скажу Вам, что мне ужасно обидно, что Вы называете эту оперу неудавшеюся. При этом мне приходится думать, что я самый крайний профан в музыке, потому что для меня эта опера восхитительна. Несмотря на весьма слабый персонал, я с восторгом слушала ее. Публике, как мне кажется, также нравится музыка оперы, а не исполнители. Бевиньяни отлично дирижировал, и ему много аплодировали.

Недавно шел опять балет “Лебединое озеро”. Также после моего последнего письма был ученический вечер в зале Собрания в пользу бедных учеников. Это был очень миленький вечер вообще и выдающимся солистом на нем явился мальчик лет шестнадцати, Зилоти, пианист, ученик Николая Григорьевича. Замечательна также была другая ученица Ник[олая] Григ[орьевича], Бертенсон, вышедшая недавно замуж за двоюродного брата моей belle soeur, Воронец. Играла она Scherzo из концерта Литольфа, знаете, Петр Ильич, тот, который играет сам Рубинштейн. Сыграла она его очень хорошо, но, как личность, сама она мне очень не понравилась своею самонадеянностью и выражением непроходимой глупости на лице. Все явившиеся исполнители на этом вечере, конечно, справились с своими номерами очень хорошо.

С неделю назад был концерт Ауэра в Большом театре . Мы были в нем. Мне не понравилась программа его концерта. Главною пьесою был концерт Раффа H-moll, которого я не люблю, и к тому же слышала, как этот же самый Ауэр играл его года три назад в Петербурге. А я надеялась, что он сыграет Ваш концерт. Потом играл вторую и третью части концерта Vieuxtemps. Это очень красиво,но уже слишком прислушались. Он играл, конечно, все очень хорошо, хотя, по обыкновению, не увлекательно. Но что меня возмутило в этом концерте, так это восторги и овация, которую публика сделала этому пианисту-скомороху Декресченцо. Я не знаю, друг мой, имеете ли Вы какое-нибудь понятие об этом субъекте? Мне он противен за свое нахальство и глупость, соединенные с полнейшею бездарностью, а московские дамы ему очень протежируют, потому что, как они говорят, он очень красив. И вот этот-то Signer имел нахальство играть фантазию Листа на венгерские мотивы, ту же самую, которую также играет Рубинштейн и играет бесподобно. И этот обиженный природою артист пустился исполнять ее перед глазами Рубинштейна, который дирижировал оркестром, и публика пришла в восторг и поднесла ему венок!? Меня бросало в жар от этой, по меньшей мере, бестактности со стороны публики, а они изо всех сил кричали bis. Тогда он вышел и сыграл им какую-то польку; тогда утихли.

Ах, я было и забыла сказать Вам, друг мой, что Венявский находится у меня в доме с 14 февраля. Ему вначале как будто стало лучше, а потом остановилось в одном положении и не двигается ни в одну сторону. Вообще его болезнь находится в последнем периоде, и никакой надежды на выздоровление нет. Им занимаются три доктора и стараются теперь только о том, чтобы поддержать его силы до апреля, чтобы тогда перевезти еге на юг, и при атом условии он может протянуть год-другой. Бедный человек, как мне его жаль, лишен и музыки, которая есть главный интерес его жизни, и семейства, которое он любит. При нем есть только один сын, девятнадцати лет, очень мало развитой юноша, который даже за отцом не может ухаживать. Главный попечитель и ухаживатель за больным есть Владислав Альбертович, и от этого он очень много теряет в своих занятиях, но как отказать больному? Он очень полюбил его и никем не хочет заменить...

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Будьте здоровы и веселы. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

222. Чайковский - Мекк

Берлин,

4/16 марта 1880 г.

Милый и дорогой друг! Вчера вечером я приехал сюда. Истинная цена вещей познается по сравнению, и если б Вы только знали, до чего лучезарно прекрасна мне кажется Италия, когда я сравню ее с серенькой, жалкой природой, окружающей меня в эту минуту. Я застал здесь настоящий мороз. Пришлось вынимать пролежавшее три месяца в сундуке теплое пальто, да и оно едва защищает от холодного северного ветра, дувшего вчера и сегодня. А что еще меня ожидает в Петербурге!

Меня ожидало здесь коротенькое письмо от брата Анатолия. Он пишет, что шестого числа будет вне Петербурга по службе и поэтому предлагает мне остаться лишний день в Берлине. Так как сегодня в опере идет “Der fliegende Hollander” Вагнера, которого я никогда не слышал, то я и решился воспользоваться предложением Анатоля. Ведь мне нет надобности торопиться в Петербург, чтобы не застать там брата, для которого единственно я еду в этот ненавистный город. Итак, я лишь седьмого числа вечером буду в Петербурге. Одно только досадно-я совсем стосковался, не имея так долго известий о Вас.

В Париже я, как и всегда, был несчастлив по части музыки. В прошлом письме я, кажется, писал Вам, что обещал себе много удовольствия от оперы Deslib'a, которую должен был услышать на другой день моего пребывания в Париже. В этот самый день заболела примадонна, исполняющая главную роль, и когда я вошел в театр, то узнал, что спектакль отменен. Впрочем, дирекция театра поступила честно и отдала всем запасшимся билетами раньше, а в том числе и мне, деньги. Но это слабое утешение. Я почти уверен, что сегодня вместо “Голландца” по чьей-нибудь болезни дадут другую оперу.

В Париже я имел известия от Модеста. Он отлично устроился в скромном пансионе близ Santa Lucia и в совершенном восторге от Неаполя, точно так же, как Коля и мой Алексей. Оттуда Модест хочет ехать в конце апреля морем через Мессину, Пирей, Константинополь и Одессу.

Будьте здоровы, милый друг!

Бесконечно Вам преданный

П. Чайковский.

223. Мекк - Чайковскому

Москва.

6 марта 1880 г.

....Вчера я получила Ваше письмецо из Парижа, за которое премного благодарю Вас.... У меня, слава богу, все здоровы кроме несчастного больного Венявского, который раздирает мне душу. Я не хожу к нему, но знаю каждый день во всех подробностях ход его болезни. Положение его отчаянное. Доктора сомневаются, чтобы он мог прожить март, и при этом еще страдает ужасно. Довольно бы, кажется, того, что умереть надо, за что же еще страдать? Природа не добра к человеку.

Как мне жаль Вас, милый друг мой, что Вам пришлось расстаться с Алешей. Надолго ли это? Я очень была рада, что Вы поехали на Париж, в него особенно приятно заглянуть на короткое время.

У нас объявлены концерты Николая и Антона Рубинштейнов. Не будет ли Николай Григорьевич играть Ваш новый концерт, Петр Ильич? Я с нетерпением жду исполнения нашей сюиты, это будет 23 марта. Боюсь только быть больною. На четвертой неделе я собираюсь в Петербург. До свидания, милый, драгоценный друг мой. Всегда везде всем сердцем безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

224. Чайковский - Мекк

С. Петербург, 8 марта [1880 г.]

Вчера вечером я приехал сюда и нашел Ваше милое и крайне обрадовавшее меня письмо, добрый друг мой! Все, что Вы пишете мне насчет Соlоnn'а, в тысячный раз доказывает мне, как Вы бесконечно добры, великодушны, идеально деликатны. Но я позволю себе заметить, что только тогда соглашусь с Вами насчет благородных свойств Colonn'a, когда он ответит Вам, что и без вознаграждения готов исполнить рекомендованные Вами вещи. Что-нибудь одно: или он действительно находит мою музыку достойною своих программ-и тогда он должен отказаться от каких бы то ни было уплат, кроме тех, которые получаются сбором с публики, или же он неискренно говорит Вам, что любит мою музыку. Впрочем, милый друг, у меня никогда и в мыслях не было бояться, чтобы Вы, по Вашему выражению, “роняли мое достоинство” своими хлопотами об исполнении моих вещей в Париже. Совершенно наоборот, я считаю себя в высшей степени польщенным в глазах Colonn'a тем, что есть в мире такой друг моей музыки, как Вы. Мне кажется только, что Сolonne уронит мое и свое достоинство, если злоупотребит Вашей щедростью и симпатией к моим творениям. Как бы то ни было, забудьте, ради бога, те, может быть, резкие выражения, которые я употребил, говоря об этом, и поступайте так, как Вам советует Ваш ум и Ваше сердце, в непогрешимости которых, в конце концов, я всегда уверен.

Я уже начал свое периодическое мученичество. Брата Анатолия я нашел расстроенным, недовольным своей службой и очень похудевшим и побледневшим. Решительно становлюсь в тупик, как помочь ему и вырвать его из этого положения. Да и кто поручится, что во всяком другом положении при его раздражительном характере он везде не найдет себе недоброжелателей?

Погода зимняя, и переход от Рима к Петербургу действует на меня убийственно.

Был сегодня у моей мачехи. Невыразимо грустно было видеть эту столь знакомую квартирку без ее главного жильца. Что за чудные женщины бывают на свете! Мачеха моя, жизнь которой с восьмидесятичетырехлетним стариком была сопряжена с большим утомлением, погружена в безысходное горе! Только женщины умеют так любить. Я вынес из посещения много грустных, но и отрадных ощущений.

Бесконечно преданный

П. Чайковский.

Завтра буду опять писать Вам.

225. Чайковский - Мекк

С. Петербург,

10 марта [1880 г.]

Меня глубоко трогает призрение, которое Вы оказали бедному умирающему Венявскому. Последние дни его будут скрашены Вашими заботами о нем. Очень жаль его. Мы потеряем в нем неподражаемого в своем роде скрипача и очень даровитого композитора. В этом последнем отношении я считаю Венявского очень богато одаренным, и, если б судьба продлила его жизнь, он мог бы сделаться для скрипки тем же, чем был Вьетан. Его прелестная легенда и некоторые части d-mоll'-ного концерта свидетельствуют о серьезном творческом таланте.

Вчера я был в первый раз на могиле отца. Покамест на ней только скромный деревянный крест. В скором времени мы поставим на ней уже заказанный памятник. Погода была светлая и солнечная, но мороз очень сильный. Я никак не ожидал, что могу так сильно страдать от холода. Три зимы, проведенные в теплых странах, избаловали меня. В общем Петербург производит на меня убийственно тяжелое и мрачное впечатление. Бедная Россия!

Завтра хочу попытаться поработать здесь. Мне бы хотелось перед окончательным отъездом в Каменку кончить концерт, т. е. оркестровать его. По всей вероятности, 22 марта (к репетиции концерта с сюитой) я съезжу в Москву и потом опять вернусь сюда. Как я буду счастлив, когда попаду в Каменку, и с каким нетерпением меня там ожидают!

Вы спрашиваете, друг мой, будет ли Ник[олай] Григ[орьевич] играть концерт. Нет, ибо он еще не готов и не снабжен оркестровкой. Но зато он будет играть мою сонату и две фантазии на темы из (“Онегина”: одну Листа, другую Пабста. То же самое исполнит он и в своем петербургском концерте, и я во всяком случае там или здесь услышу его.

Имею известия от Модеста. Красоты Неаполя произвели на него поразительное впечатление. Но он жалуется, что не может заниматься, да и, в самом деле, какая возможность отвлечь свое внимание от Везувия, от моря, от синего неба, от всей этой роскоши, которая видится в его открытое окно. Счастливый Модест!

Коля еще ничего не знает о драме, разыгравшейся в его семействе, и Модест сильно обеспокоен вопросом, как это сообщить ему так, чтобы ослабить подавляющее впечатление, которое неминуемо он должен будет пережить.

Брат Анатолий наводит на меня уныние, тоску и убийственное сознание моего бессилия помочь ему вырваться из столь опротивевшей ему служебной сферы.

Будьте здоровы, мой милый и бесконечно дорогой друг!

Ваш П. Чайковский.

226. Мекк - Чайковскому

Москва,

15 марта 1880 г.

Милый, несравненный друг! Вчера я была в концерте Николая Григорьевича и имела наслаждение слушать Ваши сочинения. Что за роскошь Ваша соната, в особенности первая и вторая части, это целая поэма, чудно! Полонез из “Евгения Онегина” (transcription de Liszt) весьма эффектен, а Paraphrase de Pabst блестящ донельзя. Мне только жаль, что он не взял для него также письма Татьяны, эту очаровательную вещь. Парафраз сделан на три мотива: первый-специальный мотив Татьяны, которым начинается интродукция и который везде обозначает ее появление, второй- вальс и третий-ария Ленского, первая, потом опять вальс.

Г-н Пабст, должно быть, очень способный музыкант и вполне достойный ученик своего учителя Листа, блестящ и изобретателен до nес plus ultra [высшей степени], конечно, с большим вкусом, с большим изяществом, ну, словом, молодец. А больше всего он мне нравится за то, что он взял Ваше сочинение для парафраза. Играл Ник[олай] Гр[игорьевич], по обыкновению, так, что наконец теряешь сознание, играет ли это один человек двумя руками, или все силы небесные составили с ним оркестр. Эта титаническая сила, это могущество все понять и все передать бесподобно имеют равных себе только в таком же Рубинштейне. Все залы Собрания были переполнены публикою, и, конечно, являлись овации в разных видах, но это все ничто в сравнении с его талантом.

А Вы знаете,милый друг мой, что в концерте Фонда не будут играть Вашу сюиту, и это я приписываю Антону Рубинштейну, так как он будет дирижировать оркестром и играть сам и так как назначены почти все его только сочинения для исполнения, и меня это ужасно бесит. Я с таким восторгом ждала Вашу сюиту, и вдруг такое разочарование. Гадкие люди бывают на свете.

Сегодня мы едем в театр, в концерт М-mе Папендик. На двадцать первое назначен концерт Ант[она] Рубинштейна. Программа его мне не нравится.

У меня, слава богу, все благополучно, но только хворают понемногу простудами. Венявскому это время опять лучше. Это все перемежается- то лучше, то хуже. Пахульский ухаживает за ним до самоотвержения, и Венявский его ужасно любит, не хочет отпускать от себя, когда он приходит....

До свидания, мой милый, безмерно любимый друг. Будьте здоровы, берегитесь, пожалуйста, очень, очень, от простуды. Март ужасный месяц для здоровья. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

227. Чайковский - Мекк

Петербург,

16 марта [1880 г.]

Сейчас получил письмо Ваше, милый и дорогой друг мой! Мне очень, очень досадно, что не придется услышать сюиту. Я рассчитывал отправиться двадцать второго в Москву и очень ласкал себя надеждой насладиться слушанием своей музыки. Что делать! На Муз[ыкальное] общество сетовать нельзя; ведь концерт дается в пользу Фонда, а нет сомнения, что Антон Рубинштейн привлечет много денег.

В настоящее время у меня кроме разных других забот появилась еще одна, требующая очень напряженного внимания. Юргенсон доставил в дирекцию театров клавираусцуг моей оперы. Оказывается, что копия сделана крайне небрежно и переполнена безобразными ошибками. Направник просил меня заняться ее пересмотром. Целый день сегодня я просидел над этой ужасной и утомительной работой. Скоро должен решиться вопрос, пойдет ли моя опера в будущем сезоне, и меня разрешение его приводит просто в ужас. Я далеко не уверен, что решение вопроса будет для меня благоприятное. А сколько мне ради этого дела придется прожить тяжелых минут. В будущую пятницу я должен обедать у вел. кн. Конст[антина] Николаевича, который всегда протежировал мою музыку и влияние которого мне может оказаться весьма нужным. Вы можете себе представить, до чего мне, привыкшему теперь быть избавленным от всяких тягостей в сношениях с людьми, тяжела будет подобного рода высокая честь. Кроме того, нужно (как говорят) делать визиты разным влиятельным в театральной сфере лицам. Сколько жертв я принесу своей опере и, кто знает, плодотворны ли они будут! Вообще никакими словами не могу изобразить, до-чего мне здесь тяжко и как я рвусь отсюда!

Надежда Филаретовна, простите, ради бога, за назойливость, но обстоятельства так сложились, что мне ужасно нужны деньги, и я осмелюсь попросить Вас по возможности в скором времени снабдить меня июньской и августовской бюджетной суммой разом. Не сетуйте на меня, мой друг, за беспорядок в распределении моих средств. Скажу Вам только одно: я подчиняюсь силе обстоятельств, и мне невозможно было не принести жертв для очень близких людей. Впрочем, ведь я зато могу обойтись до октября без всяких денежных получений, ибо в деревне мне деньги вовсе не нужны, а я хочу нынче подольше насладиться деревней и удалением от русских столиц. Еще раз прошу у Вас прощения за расточительность, впрочем невольную.

Сегодня я узнал, что здесь проектируется концерт с благотворительной целью, составленный исключительно из моих сочинений. Говорил мне об этом Направник, оркестр которого будет участвовать в этом концерте. Программа еще неизвестна, но, может быть, будет исполнена сюита. Это вознаградит меня за московскую неудачу. Если на четвертой неделе Вы будете здесь, то очень может статься, что и Вы, друг мой, услышите сюиту. Дай Бог!

Простите, что пишу мало и небрежно. Я устал, расстроен, и голова кругом ходит.

Ваш бесконечно Вам преданный

П. Чайковский.

228. Мекк - Чайковскому

Москва.

19 марта 1880 г.

Милый, бесценный друг! Как мне Вас жаль, как я мучусь при мысли, что Вам тяжело, что Вы [должны?] истязать себя. Как я понимаю, каково должно быть Вам после столького времени абсолютной свободы в очаровательной Италии попасть в холод и быть вынужденным обращаться к людям, вести с ними бессодержательные разговоры, приятно улыбаться им в то время, когда желал бы лучше провалиться сквозь землю, чем любоваться на них. А этот обед у великого князя, где ни одного слова, ни одного жеста не может [быть] свободного, боже мой, чего бы я не дала, чтобы освободить вас от такой пытки. Я готова была бы вытерпеть за Вас все, кроме того, что Вам предстоит терпеть: c'est plus fort que moi [это сильнее меня]. Утешайтесь, мой милый, бедный друг, только мыслью о том времени, когда все это кончится и Вы сделаетесь свободным гражданином мира на дороге в Каменку.

Скажу Вам, друг мой, что я так же, как и Вы, но хронически страдаю от своего пребывания в Москве и вижу и убеждаюсь с каждым днем, что я не должна жить в ней, что люди и природа здесь уморят меня, сократят мне жизнь наполовину....

Вот у меня еще теперь горе: бедный мой больной Венявский совсем плох, и это меня тем более огорчает, что это случилось после нескольких дней, в которых он был в двух шагах от выздоровления. Доктора изумлялись такому исцелению, а тут опять же люди и бессердечие вновь повергли его в прежнее безнадежное состояние. У него случилась неприятность с сыном, при которой он пришел в исступление, потом весь омертвел, и хотя на другой день сын пришел просить прощения, ухаживал за отцом, примирились вполне, но ночью ему сделалось так дурно, что послали за доктором. На утро он просил священника, и все хорошее пропало; теперь при смерти. Мне ужасно это больно....

До свидания, мой милый, дорогой друг. Дай Вам бог скорее и с успехом покончить Ваши терзания и выйти из них здоровым и бодрым. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-.Meкк.

Р. S. Бюджетную сумму посылаю завтра без письма, так как конверт нельзя запечатать.

229. Чайковский - Мекк

Петербург,

1880 г. марта 20-24. Петербург.

20 марта.

Сейчас вернулся домой из поездки с официальными визитами!!! Это жертва, которую я должен принести ради постановки оперы. Направник (человек очень хорошо ко мне расположенный) прямо сказал мне, что это необходимо, и пришлось подчиниться. Я посетил нескольких тузов театрального мира. Из всего, что они говорили, я выношу впечатление, что в мою пользу веет откуда-то благоприятный ветер и что оперу, кажется, дадут. Возвратившись, чтобы заняться исправлением переполненного копиистскими ошибками клавираусцуга оперы, нашел письмо Ваше от девятнацатого. Читая его, мне сделалось совестно! Я в моих письмах к Вам отсюда всегда так жалуюсь на свои здешние страдания, забывая, что Вы, мой бедный друг, имея возможность по своим средствам жить как и где угодно, не менее меня, если не более, страдаете от прикосновений с людьми. Я в самом деле малодушен, и не мне бы жаловаться! Сколько счастливых дней я провожу в уединении! Нельзя, чтобы розы были без шипов.

Вчера мне пришлось порядочно пострадать. У вел. кн. Константина Николаевича есть сын Конст[антин] Константинович. Это молодой человек двадцати двух лет, страстно любящий музыку и очень расположенный к моей. Он желал со мной познакомиться и просил мою родственницу, жену адмирала Бутакова, устроить вечер, на котором бы мы могли встретиться. Зная мою нелюдимость и несветскость, он пожелал, чтобы вечер был интимный, без фраков и белых галстухов. Не было никакой возможности отказаться. Впрочем, юноша оказался чрезвычайно симпатичным и очень хорошо одаренным к музыке. Мы просидели от девяти часов до двух ночи в разговорах о музыке. Он очень мило сочиняет, но, к сожалению, не имеет времени заниматься усидчиво. Завтра мне предстоит обед у его отца.

Дела брата Анатолия получают хороший оборот. Есть надежда, что он перейдет в Москву, где его прямым начальником будет близкий друг его гр. Капнист. Авось, наконец, ему там повезет больше здешнего.

Бедный Венявский!

Понедельник.

С самого четверга я все ждал свободной минутки, чтобы докончить это письмо, и только сегодня снова пишу Вам, мой друг. Жизнь моя здесь положительно ужасна. Нет никакой возможности хоть на полчаса быть одному, иметь возможность по душе побеседовать с Вами или с братом Модестом, или с самим собой...

В пятницу обедал у вел. кн. Конст[антина] Никол[аевича]. Он, как и всегда, был ко мне до крайности внимателен и любезен.

Дело брата Анатолия состоялось. Он переводится в Москву, а на праздники едет в Каменку. Следует радоваться этой перемене по службе, но... и тут я боюсь за Анатолия. Боюсь, чтобы и там не случилось того же, что здесь.

Сейчас иду на репетицию так называемого моего концерта. Мне очень досадно, что концерт этот случился, когда я здесь. Все полагают, что устроил его я сам, и очень многие, даже газеты упрекают меня за высоко назначенные мной цены!!!! Тем не менее я доволен, что услышу сюиту.

Сегодня буду телеграфировать Вам. Ведь Вы сбирались на четвертой неделе в. Петербург,-не приедете ли Вы завтра? Направник прислал за мной, прося тотчас ехать на репетицию. Не имею возможности сказать Вам многого...

Бедный, бедный Венявский! Какие тяжелые дни Вы пережили теперь, мой бедный друг....

Получил повестку на бюджетную сумму. Благодарю Вас бессчетно.

Бесконечно любящий Вас

П. Чайковский.

230. Мекк - Чайковскому

Москва.

26 марта 1880 г.

Вы совершенно угадали, мой милый, дорогой друг, что я пережила очень тяжелое время. Три дня я была совсем больна, так что, думая постоянно о Вас, я не могла написать Вам ни двух строчек. Смерть моего бедного больного расстроила меня ужасно, тем более, что она явилась непосредственно за периодом такого улучшения здоровья, что доктора изумлялись, но тут, на несчастье, он за какой-то вздор рассердился так, что с ним сделался обморок, и через день уж он пришел в состояние умирающего и в два дня рассчитался окончательно с жизнью. Я хотя не находилась при нем и не посещала его, но во все время его пребывания у меня я знала о каждом часе, им проведенном, о всяком явлении его болезни, о каждой его вспышке, о всех его желаниях, вкусах и пережила столько ощущений, столько колебаний, переходов от радости к горю и обратно, что мне казалось справедливым в награду за это получить его выздоровление, но провидение рассудило иначе. Но кто еще в десять раз больше заслуживал такой награды, чем я, так это Пахульский. Этот человек выказал такое редкое, бесподобное сердце, что при всей его молодости его нельзя не уважать. Он больше месяца ухаживал за больным с таким терпением, с такою любовью, что трогательно было видеть, а терпения надо было много, потому что больной, по свойству своей болезни, был. чрезвычайно раздражителен, и хотя это раздражение никогда не являлось относительно Пахульского, его больной ужасно любил, как ребенок без няньки, так он без него не мог обходиться, но П[ахульско]му постоянно приходилось улаживать то его ссоры с сыном, то с прислугою, то с докторами, и, главное, он, т. е. Пах[ульский], при этом всегда приходил в отчаяние за его же, больного, здоровье. Одним словом, это бесконечно добрая натура....

В прошлое воскресенье я была в концерте Фонда и наслаждалась игрою Ан[тона] Рубинштейна. Многие находят, что он стал играть хуже прежнего, что Николай играет лучше. Я готова согласиться, что в общем понимании Николай играет лучше, но для меня у Антона именно то и обаятельно, что другим кажется упадком таланта. Я скажу Вам, какую я нахожу разницу в их игре. Николай играет с большим блеском, avec plus de verve, d'entrainement [с большим жаром, увлечением], в его игре слышен человек, вполне верующий в свое искусство и в особенности вполне преданный жизни и ее широкому раздолью. Сыграть блестящим образом свой концерт, после его задать широкую выпивку, на утро принимать дамские и всякие визиты и ухаживанья-это его стихия, он в ней, как рыба в воде, и поэтому он весел, не стареется нисколько и не спускается с апогея своего таланта, изящен, увлекателен, блестящ донельзя. Антон же в своей игре очарователен, как поэтическая натура, но в каждой ноте его слышно такое утомление жизнью, такое охлаждение ко всему, что у меня выступали слезы на глаза; слушая его и глядя на него. Он состарился невообразимо, так что из прежнего своего вида сохранил только свои необыкновенные волосы, вообще же имеет вид семидесятилетнего старика, и на меня эта-то старость, эта утомленная игра и действовали чарующим образом. Я не могла наслушаться ею, налюбоваться на него, а люди находят, что он стал хуже играть; по-своему они правы. На субботу был назначен концерт Лавровской, но почему-то отменен. Скажите, Петр Ильич, знает ли Коля об истории с его матерью или еще нет? Долго ли они пробудут за границею?

А когда Вы обрадуете меня посещением Браилова, мой дорогой друг.

Я сама очень бы хотела попасть туда на первой половине мая, и если мне это удастся, то я была бы в восторге, если бы Вы согласились, мой дорогой, в то же время погостить в Сиамаках....

До свидания, мой милый, несравненный друг. Горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

231. Чайковский - Мекк

1880 г. марта 27-28. Петербург.

С. Петербург,

27 марта.

Чем дальше, тем сильнее идет круговорот моей невольной светской жизни. Дошло до того, что я даже Вам, даже Модесту не нахожу времени писать. Расскажу Вам вкратце главнейшие обстоятельства.

Во вторник был концерт, о котором я Вам писал. Кстати только накануне мне пришло в голову телеграфировать Вам в том предположении, что Вы, быть,может, могли бы быть к этому вечеру здесь. Но когда я вырвался из дому, то сообразил, что моя телеграмма пришла бы лишь к 6 часам, а так как поезд идет в 8, то, конечно, милый друг, Вы не успели бы собраться. Простите, что я раньше не догадался. Впрочем, правда и то, что до самого понедельника не было известно наверное, состоится ли концерт. Прошел он хорошо и даже очень хорошо. Публики было много и вся аристократическая. Было несколько лиц из царской фамилии. Был ли сбор достаточен для основания стипендии, этого я еще не знаю. Кажется, что да.

Я еду во вторник вечером и хочу остаться в Москве два дня инкогнито, дабы успеть там сделать инструментовку концерта, а после того повидаться со всеми тамошними приятелями.

Дело брата Анатолия решено. Он страстную и пасхальную неделю проведет в Каменке.

Где Вы, милый и дорогой друг? Не решаюсь письмо это отсылать в Москву, так как Вы сбирались сюда. Подожду.

Пятница.

Вчера получил Ваше письмо, милый друг. Можете ли Вы сомневаться в том, что я с неописанным наслаждением поживу в Симаках? Я уже много и много мечтал об этом. Лишь бы дождаться мне своего Алешу, без которого мне очень неловко и непривычно жить. Но что делать? Модесту он покамест необходим. Я надеюсь, что Модест к маю приедет в Каменку и привезет с собой Алешу. Коля еще ничего не знает о разрыве между родителями.

С Вашим мнением об Антоне Рубинштейне я не вполне согласен. Когда-нибудь поговорю об этом подробнее.

По приезде в Москву я извещу Вас, милый друг, и попрошу Влад[ислава] Альберт[овича] побывать у меня.

Всею душой Ваш

П. Чайковский.

232. Чайковский - Мекк

Москва,

2 апреля [1880 г.]

Приехал сегодня и намерен, как сообщал Вам из Петербурга, провести по крайней мере три дня инкогнито, дабы кончить свою работу. Кстати мне и отдохнуть нужно. Представьте, милый и дорогой друг мой, что в последние дни я не выходил из фрака и белого галстуха и проводил время с различными высокими и даже августейшими персонажами. Все это очень лестно, подчас трогательно, неутомительно до последней крайности! Я так хорошо себя чувствую в своем нумере Кокоревской гостиницы, так счастлив при мысли, что я один, что не нужно никуда идти и ехать!!! А как приятно мне думать, что Вы здесь, что я сегодня же получу известия о Вашем здоровье! Не правда ли, милый друг, Вы напишете мне два слова о Вашем здоровье? Сейчас пойду побродить по Замоскворечью, пообедаю, а часа в три вернусь и до позднего вечера буду работать. Если сегодня или завтра состоится консерваторский спектакль, то я на него не пойду, до такой степени сильна во мне жажда одиночества и отдохновения. Я попрошу Влад[ислава] Альбертовича навестить меня в субботу около одиннадцати часов утра.

До свиданья, милый, бесконечно дорогой друг.

Ваш П. Чайковский.

Кокоревская гостиница, №15.

233. Мекк - Чайковскому

[Москва]

2 апреля [1880 г.]

Среда.

Как я рада, дорогой мой, бесценный друг, что Вы приехали в Москву, хотя и находитесь очень далеко от меня, но все же мы дышим одним и тем же московским воздухом, едим, быть может, одни и те же калачи и любуемся на одну и ту же грязь. Я жду не дождусь той минуты, когда можно будет покинуть эту вечно милую для меня Москву, но где, в особенности нынешнюю зиму, мне пришлось вытерпеть столько тяжелого, что я намерена оставить Москву навсегда, если все мои планы осуществятся. Иначе меня здесь добьют несколькими годами раньше положенного срока. Очень, очень благодарю Вас, мой дорогой, за участие к моему здоровью. Оно хорошо в том смысле, что я не простужена, но ведь я не выхожу на воздух, а нервы мои в ужаснейшем, угрожающем состоянии.

Консерваторский спектакль для великого князя был именно сегодня в половине второго дня. Я не была и предполагаю быть в субботу на представлении для публики, вечером.

Когда отдохнете, милый друг мой, напишите мне, пожалуйста, с кем из царской фамилии Вы имели свидания и что они Вам говорили. Мне это очень интересно знать, потому что это относится к Вам. Вы, вероятно, виделись с наследницею, потому что она была в Вашем концерте.

Если буду здорова, то завтра напишу Вам пространнее, а сегодня желаю хорошенько отдохнуть, быть здоровым и веселым. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Пахульский безмерно благодарит Вас за позволение приехать.

234. Мекк - Чайковскому

Москва,

3 апреля [1880 г.]

Доброго утра, дорогой друг мой, хорошо ли спали, отдохнули ли от петербургских треволнений, успешно ли работали? Я теперь встаю в половине седьмого и очень довольна таким ранним вставаньем. Мои дела идут успешнее от этого, а к тому же я обещаю себе много удовольствия летом такою раннею порою....

У меня теперь большая работа-делать заказ мебели в Париже в сгоревшие комнаты. Затруднений особенно много потому, что так как стены должны быть шелковые, то требуются очень тачные размеры, к тому же должна быть сделана и дверь, для которой требуются еще точнейшие размеры, и я целый день вожусь с аршином в руках. Кроме этого много и других дел, из которых самые тяжелые есть дела по опеке....

Как надолго однако Вы уступили Вашего Алешу, милый друг мой, мне ужасно жаль Вас в этом лишении. А как же его учение продолжается и без Вас? Какая будет служба у Анатолия Ильича в Москве, как называется место, которое он будет занимать-помощник прокурора или какое-нибудь другое?

В концерте Лавровской я опять наслаждалась слушаньем Русско-сербского марша. Как я его люблю! Как мне жаль, что я не могла быть в Вашем концерте в Петербурге, но я не имела никакой возможности....

Во время смерти и похорон Венявского у меня был Н[иколай] Г[ригорьевич]. Разговор, конечно, касался и Вас. Мы оба восхищались Вашими сочинениями, и он сказал мне, как новость для меня, что Вы написали сюиту и что она очень хороша, но говорил мне, что он имеет программу Вашего петербургского концерта и что сюита не будет исполняться. Вероятно, после ее назначили к исполнению.

Однако я всегда с Вами заговариваюсь, мой милый друг, а пора кофе пить. Когда я думаю, что мы опять будем вместе в Браилове и в Сиамаках, у меня сердце запрыгает так радостно в груди, что надо придержать его, чтобы не выпрыгнуло совсем. До свидания, мой бесценный. Горячо Вас любящая

Н. ф.-Meкк.

235. Чайковский - Мекк

Москва,

3 апреля 1880 г.

Мои планы провести вчерашний день в одиночестве расстроились самым странным образом. Пообедавши в два часа, я предпринял прогулку по Замоскворечью в той надежде, что никого не встречу. Когда я шел по набережной, вдруг показалась коляска, и в ней ласково приветствующий меня адмирал, в котором я тотчас же узнал вел. кн. Конст[антина] Ник[олаевича]. Оказалось, что после консерваторского спектакля он поехал кататься, и судьба, как нарочно, столкнула меня с ним. Подозвав меня, он выразил изумление, что встречает меня за Москвой-рекой, удивился, что я не был на спектакле, и предупредил, что на обеде у генерал-губернатора расскажет Рубинштейну про нашу странную встречу. Таким образом, инкогнито мое было нарушено, и, скрепя сердце, я поехал тотчас же отыскивать Рубинштейна, дабы предупредить его обидчивость и объясниться. В театре его уже не было. Мне сказали, что он в Эрмитаже, но там вместо него я нашел все общество консерваторских преподавателей. Удивлению и расспросам не было конца. В восемь часов от меня потребовали, чтобы я поехал провожать великого князя, где много смеялись все при нем находившиеся, в том числе и Рубинштейн, моему неудавшемуся инкогнито. В результате вышел совершенно потерянный для работы день и скверное расположение духа. Сегодня утром пришлось принять несколько посещений, а потом я занимался. Теперь только что воротился с прогулки. Проходил, между прочим, мимо Вашего дома.

Относительно поручения Вашего поговорить с Ник[олаем] Григ[орьевичем] об экзамене Влад[ислава] Альберт[овича] само собою разумеется, что оно будет исполнено. Но не ручаюсь за то, что Рубинштейн] снизойдет на эту просьбу. Я предвижу, что он встретит затруднение в том, что для выпускных экзаменов требуется присутствие депутата от правительства, которого нельзя будет пригласить ради одного Пахульского. Впрочем, очень может быть, что он согласится превозмочь это затруднение. Во всяком случае сегодня я с ним поговорю.

Мне действительно довольно тяжко без Алеши, но что делать! Еще тяжелее было бы для меня, если б я оставил Модеста одного с Колей. Модест аккуратно занимается с Алешей, и в этом отношении последний очень много выиграл, ибо я никуда не годный, нетерпеливый и несносный учитель.

Вы спрашиваете, милый друг, кто высокие особы, с коими пришлось сталкиваться. Расскажу Вам, как я провел последние два дня, чтобы дать Вам понять, как много я вытерпел в Петербурге. В воскресенье от двух часов до пяти был у г-жи Абаза, где находилось все семейство вел. кн. Екатер[ины] Михайловны, которым пришлось сыграть отрывки из новой оперы. Дочь ее-очень способная певица и очень мило поет мои романсы. Оттуда отправился на обед к Исакову, главному начальнику военных заведений. Начало вечера провел у гр. Литке, а от одиннадцати часов вечера до трех просидел у симпатичного и очень музыкального вел. кн. Конст[антина] Конст[антиновича]. Он очень уговаривает меня предпринять вместе с ним осенью кругосветное плавание. Предложение не лишено соблазнительности, но ехать на три года, лишиться своей свободы, заключить себя, как в темницу, в каюту корабля, нет, на это я не решусь. В понедельник присутствовал на большом обеде у кн. Васильчиковой, где я был, так сказать, виновником торжества и где находилось большое общество из всевозможных титулованных особ, в числе коих был принц Евг[ений] Максимил[ианович] Лейхтенбергский, жена коего отличная певица и делает мне честь называть себя моей поклонницей. Повторяю: все это служит мне утешительным доказательством моего возрастающего успеха, но единый бог знает и из всех людей Вы одни можете понять, чего мне все эти посещения аристократических и всяких других обществ стоили.

Анатолий переходит сюда на то же место, т. е. товарищем прокурора, так что повышения по службе нет. Но здешний его начальник, гр. Капнист, очень к нему благоволит, и есть надежда, что он пойдет в гору.

Какова погода! Как у меня хорошо в гостинице. Я отворяю балкон и беспрестанно выхожу любоваться видом на Кремль. Вероятно, мне придется остаться почти всю будущую неделю. До свиданья, дорогой и милый друг.

Ваш П. Чайковский.

236. Мекк - Чайковскому

Москва,

5 апреля 1880 г.

Тысячу раз благодарю Вас, мой милый, несравненный друг, за Вашу готовность помочь мне в деле, связанном с экзаменом Влад[ислава] Аль[бертовича], но, подумавши и поговоривши с ним об этом, я пришла к тому решению, чтобы не просить об ускорении экзамена, и поэтому мне, вероятно, придется пробыть май в Москве, т. е. в Сокольниках, и поехать в Браилов на одну только неделю....

Как мне Вас жаль, мой бедный, милый друг, что Вам не удалось и отдохнуть после петербургских мытарств. Эта судьба, она бывает очень злая и в особенности любит указывать людям, что все их планы и проекты ничего не значат против ее каприза. Ведь придумала же наслать на Вас великого князя. А как я рада, что Вас в Петербурге так чествовали. Пора нам ценить свое великое, хотя, я думаю, этого свойства нельзя будет найти в театральной дирекции; это такое богопротивное учреждение, которое не умеет, да и не хочет ценить ничего хорошего.

Как идет предмет постановки к будущему сезону Вашей “Jeanne d'Arc”, Петр Ильич, обещают ее поставить или сперва еще какую-нибудь Гpоссмановскую “Тень” будут показывать публике? Вот эти-то всякие китайские тени и заслоняют действительных талантов русских. Дай бог, чтобы общественное мнение пришло на помощь “Jeanne d'Arc” и защитило бы ее против этой возмутительной дирекции....

Пожалуйста, милый друг мой, не отвечайте мне здесь на мои письма и не пишите мне их. Я понимаю, что Вам и времени мало и расположение духа дурное, и потому убедительно повторяю свою просьбу не писать мне совсем, пока Вы в Москве.

До свидания, милый, дорогой друг. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

237. Мекк - Чайковскому

Москва,

8 апреля 1880 г.

7 часов утра.

Очень, очень благодарю Вас, мой милый, дорогой друг, за присылку мне вещей, купленных Вами для родных. Все эти вещи очень хорошенькие, но это не та работа, о которой я говорила, что она очень дорога. Я подразумевала mosaique и образцы такой работы я пришлю Вам показать через Пахульского. Теперь попытаюсь угадать цены вещей: 1) браслет с cornaline стоит 200 L[ires], 2) крест с сапфирами-также около 200 L, 3) крест с голубою mosaique и жемчугом-150 L, 4) золотой pendent cuvrage filigrane-60 L, 5) колечки с бирюзою и жемчугом-по 40 L и 6) самые маленькие колечки, одно из них-15 и другое (с висюльками)-10 L. Близко ли я угадала или нет? Если я дурно оценила, то простите мне, друг мой, Верно я знаю только то, что эти вещи очень, очень миленькие, не знаешь, которой отдать предпочтение, которую смотришь, та и лучше.

А у меня все дела, расчеты, разговоры. Вчера я должна была говорить и делать самые сложные расчеты четыре часа сряду и хотя я устала ужасно, но так как этот разговор шел с Володею, то я вынесла из него самое [конец письма не сохранился].

238. Мекк - Чайковскому

Москва,

8 апреля 1880 г.

Петр Ильич! Я в отчаянии от своей неудачной оценки, но скажу в свое оправдание вот что. Во-первых, Вы сами поставили меня на такую почву, на которой я тщательно старалась держаться: Вы мне писали, что такие вещи, как Вы купили, очень дешевы в Риме, и это было моим point de depart [точкой отправления] при оценке вещей; во-вторых, скажу Вам, что я никакого толка не знаю в камеяхине отличу никак antique [старинной] от самой новейшей, тем более, что в Париже теперь так великолепно работают всякие antiquites [старинные вещи], что надо изучать предмет специально для того, чтобы распознавать старые камеи. Я к тому же их и не люблю. У меня есть парюра из четырех камей, стоящая шесть тысяч франков, и я никакой прелести в них не нахожу, а купила только для коллекции. По всем этим причинам Вы извините меня, милый друг мой, что я так неумело оценила Ваши покупки, но они во всяком случае очень хороши.

Мне сказал Пахульский, что Вы хотите завтра ехать. Неужели уж так скоро? Как я завидую Вам, что Вы можете ехать, да еще и в Киевскую губернию. Как бы и полетела туда. Сегодня, должно быть, очень тепло, но я простужена и опять не могу выходить.

Петр Ильич, не прислать ли Вам человека, чтобы уложить вещи в дорогу, а то ведь без Алеши Вам трудно с этим справиться, а я бы вам прислала Ивана Васильева; он сумеет уложить и отправить багаж. У меня же так много народа, что я не нахожу, что им давать делать. Пожалуйста, не церемоньтесь в атом случае, право, не к чему.

У меня идет отделка комнат, которые сгорели, а также и убранство Браилова. На днях должен приехать из Парижа поверенный того дома, которому я заказала мебель, чтобы взять размеры стен, окон и дверей.

Они очень педантичны, французы....

До свидания, милый друг мой. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

239. Чайковский - Мекк

Москва,

9 апреля [1880 г.]

Милый друг! Ваша ошибка в оценке вещей совсем не так велика, как Вам кажется, ибо если она и есть действительно ошибка (в чем еще можно будет усумниться), то это потому, что Вы не знали, что каме античное! Почему знать, впрочем! Может быть, с меня взяли за все это дороже, как с человека, очевидно, не знакомого с ценами. А главное, милый друг, мне хотелось Вашей апробации хорошего качества вещей и моего вкуса, а раз что Вы их хвалите, мое самолюбие совершенно польщено, и я очень доволен.

Я решительно еду послезавтра и, как Вы легко можете понять, жду не дождусь счастливой минуты приезда в Каменку.

Как бы мне хотелось, чтобы Вы как можно скорее могли тоже отлучиться из Москвы, которая, как по всему видно, причиняет Вам много забот и горестных минут.

Завтра напишу Вам, милый друг мой, подробнее. За предложение Ваше прислать мне Ив[ана] Вас[ильева] очень, очень благодарен, но не воспользуюсь им, ибо я велел прийти брату Алексея, Михаиле (который также у меня прежде служил), именно с целью уложить мои вещи.

Будьте здоровы и, главное, по возможности покойны душой, милый и дорогой друг мой.

Ваш бесконечно Вам преданный

П. Чайковский.

240. Чайковский - Мекк

Москва,

10 апреля [1880 г.]

Хотелось написать Вам сегодня по душе, т.,е. свести итоги всего мною пережитого за последнее время, но суета последнего дня пребывания в Москве такова, что приходится ограничиться сухим изложением фактов. Я очень устал от Петербурга и Москвы. Много было тяжелых и неприятных минут, но в результате я, кажется, не должен жаловаться. Хорошо, если человек исключительно занятый одним предметом и вечно готовый работать в одной и той же сфере, иногда невольно. выведен из своей колеи. Как ни странно это, но я начинаю думать, что меня освежит и придаст новые силы мое петербургское и московское пленение. Как обоятельна мне теперь покажется моя деревенская свобода! С каким рвением я буду теперь работать!

Думаю прожить в Каменке до 1 декабря. Милый друг! скажите мне откровенно: в случае, если Вы лишь на неделю поедете в Браилов или даже решитесь вовсе миновать его, можно мне будет провести недели две-три в Симаках? Признаюсь Вам, что отказаться от счастья пожить в этом милом уголке было бы для меня большим лишением. Не скрою от Вас, что хотя и в Браилове мне было бы донельзя приятно, но Симаки более удовлетворяют всем условиям для моего полнейшего благополучия. Возможно ли исполнение моей просьбы?

Теперь позвольте мне вмешаться в Вашу жизнь и предстать пред Вами в качестве советчика. Уж если решено, что Вы едете за границу в начале июня и что ранее конца мая уехать не можете, то мне кажется, что поездка в Браилов лишь на одну неделю не принесет Вам ничего, кроме утомления. Как ни грустно мне подумать, что если я и буду наслаждаться Симаками, то без Вашего соседства, но я все-таки посоветовал бы Вам приехать в Браилов лучше осенью месяца на два. От души желаю, чтоб. так или иначе Вы поскорее освободились бы от всех Ваших московских забот и огорчений. Счастие мое и спокойствие никогда не может быть полно, когда я знаю, что человек, которому я обязан всеми благами жизни и свободой, страдает и томится! Дай бог Вам найти поскорей отдохновение и ничем не смущаемое счастье тихой и светлой жизни вне утомляющей Вас среды деловых и всяческих столкновений с людьми Вам чуждыми или не безусловно Вам преданными.

Я получил известие, что сестра с двумя старшими дочерьми на Фоминой неделе едет за границу. Это довольно грустно, но я рад, что она начинает серьезно заботиться о своем здоровье.

Вы не забыли каменский адрес? Фастовская ж. д., ст. Кам[енка], П. И. Ч.

Я и забыл поблагодарить Вас за “Русскую старину”.

Желаю Вам приятно провести праздники. Безгранично любящий, преданный и благодарный

П. Чайковский.

Юлье Карловне, Милочке приношу заранее мои поздравительные приветствия по случаю праздников.

241. Мекк - Чайковскому

Москва,

11 апреля 1880 г.

Милый, бесценный друг мой! Как Вы можете спрашивать, можно ли Вам будет пожить в Симаках. Вы знаете, как я счастлива иметь Вас своим гостем везде, где бы Вы ни выбрали себе резиденцию. Сиамаки же я нарочно взяла в аренду сама для того, чтобы иметь наслаждение принимать Вас гостем у себя. Если я предлагала Вам по нашем отъезде переехать в Браилов, то потому, что, я думала, Вам там просторнее. Ужасно мне хочется побыть хоть несколько деньков вместе с Вами, мой милый друг, в Браилове, и потому я бы Вас убедительно просила приехать в Сиамаки именно в то время, которое я Вам укажу. Мне необходимо надо дня два раньше Вас приехать в Браилов, чтобы приготовить Сиамаки, но так как я только самое короткое время могу пробыть в Браилове, то я Вас усердно прошу, мой дорогой, приехать в Сиамаки точно в то время, как я Вас буду просить....

Юля очень благодарит Вас за память, также поздравляет с наступающим праздником и желает доброго и всех возможных благ. Милочка продолжает каждое утро целовать Ваш портрет. В четверг приедут мои мальчики.

Как это Вы сидели в театре, Петр Ильич, что мы Вас не видели? Соне поручено было Вас искать, когда мы приехали, потому что из нас трех она одна не близорука, но и она не видела Вас нигде. А потом я узнала от Пахульского, что Вы были. Как я рада. что Ваш Сербский марш вышел в четыре руки. У меня лежат на рояле два экземпляра.

До свидания, мой милый, бесценный. Дай Вам бог здоровья, полного отдыха после утомительного времени и ничем не нарушаемого удовольствия. Всем сердцем всегда и горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

242. Чайковский - Мекк

Каменка,

15 апреля [1880 г.]

Мне хотелось, милый и дорогой друг, написать Вам тогда, когда уже весь порядок моей жизни войдет в свою колею. Но кажется, что это случится еще нескоро. Во-первых, благодаря отсутствию Алеши, в моих вещах происходит немалый хаос, и я ежеминутно вспоминаю о своем верном, умном и столь привычном мне слуге, тщетно дожидаясь известий о Модесте и о том, когда их можно будет ожидать. Во-вторых, в доме идет суета по случаю приближающихся праздников и ожидаемых гостей. Приедет брат мой Ипполит с женой и дочерью. Приедет также двоюродный брат Льва Васильевича, Давыдов, очень почтенный и милый старичок, но очень избалованный роскошью, вследствие чего ему приходится отводить чуть .не половину дома, и, следовательно, весь дом вверх дном идет. Наконец, я еще не достаточно осмотрелся, чтобы установить определенный порядок дня.

Я нашел всех своих почти здоровыми. Говорю почти, потому что сестра все-таки не совсем здорова и лежит в постели: у нее легкие не в порядке, кашель и хрипота. Племянница Таня очень похудела и очень бледна (она вынесла нынче зимой серьезную болезнь), но очень похорошела. Вера прелестна, Тася веселее, чем когда-либо. Племянники выросли и возмужали. Мой любимец Володя сделал большие успехи в музыке, а маленький Юрий успел выучиться говорить свободно по-английски. Господи, что за чудное и за очаровательное все это семейство, и как я счастлив, находясь в среде их!

После Фоминой недели сестра с двумя старшими девочками отправляется за границу, а именно в Франценсбад и, вероятно, на морское купанье. Отсутствовать они будут месяца три. Это очень грустно!

Я буду донельзя счастлив, если моя поездка в Симаки совершится в начале июня, так, как Вы писали мне. Лишь бы только до тех пор успел вернуться мой Алеша, который еще до того должен здесь в уездном городе Чигирине выдержать экзамен па льготу четвертого разряда для отбывания воинской повинности. Надеюсь, что к тому времени он успеет покончить с своим экзаменом. Во всяком случае, с Алешей или без Алеши, но буду.

Поздравляю Вас и всех Ваших с праздником! Будьте здоровы, друг мой!

Безгранично преданный.

П. Чайковский.

243. Чайковский - Мекк

Каменка,

18 апреля 1880 г.

Сегодня холодный с северным ветром день. Вообще весна еще не вполне вступила в свои права, и соловьи еще до сих пор не слышны. Но в лесу все-таки хорошо. К сожалению, лес так далек, и так трудно здесь им наслаждаться. Это не то, что Браилов! Моя жизнь все еще не установилась по старому заведенному порядку, и я еще не могу в определенные часы заниматься, гулять и т. д.

У нас тут набралось несметное количество гостей, и в доме суеты гораздо более, чем было бы желательно. Сегодня я дебютировал в качестве церковного регента. Сестра непременно хотела, чтобы мы сегодня пели при выносе плащаницы “Благообразный Иосиф”. Достали ноты, образовали квартет из сестры, Тани, Анатолия и меня и приготовили этот тропарь, переложенный Бортнянским. Дома пение шло хорошо, но в церкви Таня спуталась, а за ней и все. Несмотря на тщетные мои усилия восстановить порядок, пришлось остановиться, не докончив. Сестра и Таня безмерно, огорчены этим эпизодом, но в воскресенье представится случай загладить наш позор во время обедни. Я взялся разучить с ними седьмой номер “Иже херувимы” Бортнянского и “Отче наш” из моей литургии.

Получил письмо от Модеста из Сорренто. Оно преисполнено восторга перед красотами тамошней природы. Он описывает свою поездку в Капри и в Лазурный грот. Это, должно быть, что-то в самом деле волшебное. Из Модестиного письма усматриваю, что Алеша во всяком случае в понедельник четырнадцатого числа должен был выехать пароходом из Неаполя. Сам Модест, в ожидании писем от Конради, еще не решил, поедет ли тоже на этом пароходе. С нетерпением ожидаю своего Алексея.

В последние дни я изучал в одно и то же время две новых оперы: “Калашникова” Рубинштейна и “Jean de Nivelle” Leo Deslibes. Первая из них необычайно слабое произведение. Вообще Рубинштейн поступает совершенно так же, как певица, уже утратившая голос, но все еще претендующая очаровывать слух публики. Это талант уже давно выдохшийся иу тративший всякое обаяние. Ему бы следовало остановиться и довольствоваться уже сделанным прежде. Молю бога, чтобы мне со временем не впасть в ту же ошибку! Совершенно другое впечатление производит опера Deslibes'a. Свежо, изящно, талантливо в высшей степени. Не просмотрите ли Вы, милый друг, эту оперу?

Желаю Вам как можно приятнее встретить и провести праздники, мой добрый, дорогой, милый друг! Решено ли дело Влад[ислава] Альберт[овича] и когда Вы рассчитываете попасть в Браилов? А я только об том и мечтаю, как бы дожить до водворения в Симаках!!!

Бесконечно любящий Вас

П. Чайковский.

244. Мекк - Чайковскому

Москва,

21 апреля 1880 г.

Христос воскресе! Поздравляю Вас с праздником, мой милый, бесценный друг, и желаю от души как можно скорее успокоиться от всех неурядиц, происходивших в Вашей жизни за последнее время....

Что касается времени Вашего приезда в Сиамаки, Петр Ильич, то, пожалуйста, не стесняйтесь нисколько моим желанием и моим пребыванием в Браилове в этом случае. Вам, конечно, опять-таки будет очень неудобно приехать без Алеши, то прошу Вас и приглашаю приехать тогда, когда он окончит вполне свои экзамены и может ехать за Вами всюду. Скажите, Друг мой, в чем состоит эта льгота, которую он может получить, если выдержит экзамен?...

Вы писали, что Александра Ильинишна после вод поедет к морским купаньям. Посоветуйте ей, друг мой, поехать в Arcachon. Мы будем также там приблизительно с 20 июля. Там я бы могла послать своих мальчиков к Александре Ильинишне засвидетельствовать свое почтение и просить позволения бывать, а за границею гораздо легче людям сходиться. Надо еще Вам сказать, милый друг мой, что во мне произошла маленькая перемена в деле будущей судьбы наших детей, а именно: я давно уже сделала такое наблюдение в жизни, результатом которого явилось убеждение, что в супружестве женщина должна быть старше мужчины, а в последнее время я еще больше и окончательно убедилась в этом. Вследствие того я нахожу, что гораздо было бы лучше, если бы нам удалось соединить Колю с Верою, а не с Тасею, тем более, что в нее влюбиться он может сейчас, так как она взрослая барышня. Я думаю, они оба будут одних лет: Коле 16 апреля кончилось семнадцать лет. А для меня очень желательно, чтобы он как можно скорее попал на мысль заслуживать себе жену в семействе Александры Ильинишны, для того чтобы не влюбился ни в кого в Петербурге, так как он бывает у товарищей, где у всех есть сестры. Основанием к такому страху служит то, что, вообразите, друг мой, этот Сашок, такой тихоня, философ, от которого я этого никак не ожидала, проговаривается уже о том, что он нашел себе невесту, сестру своего товарища и друга. Вот об этом семействе мне бы хотелось что-нибудь узнать. Это семейство Астафьевых, состоящее из матери-вдовы, двух сыновей и двух дочерей. Так вот одну из них, четырнадцатилетнюю, которая, как говорит Сашок, очень похожа на Милочку, он выбирает себе в невесты. Не знаете ли Вы, Петр Ильич, чего-нибудь об этом семействе?... Так вот, милый друг, по всем этим причинам и соображениям мне бы ужасно хотелось, чтобы Александра Ильинишна приехала в Arcachon и мои сыновья могли бы с нею познакомиться. Что касается климата, местности и пользы купаний, то лучше ничего быть не может. Это восхитительное место....

Прошу Вас, Петр Ильич, передать мое поздравление с праздником Александре Ильинишне и Льву Васильевичу и искреннее желание здоровья и всякого благополучия. Дай бог Александре Ильинишне скорее поправиться.

У меня, слава богу, все здоровы. Юля благодарит Вас очень за память об ней. Она и все мое семейство поздравляют Вас с праздником и желают всего хорошего.

Каковы всходы пшеницы у Льва Васильевича?

Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

245. Чайковский - Мекк

[Каменка]

24 апреля 1880 г.

Получил сегодня дорогое письмо Ваше, милый друг мой, и поспешаю ответить. Относительно наших планов соединить Колю с одною из племянниц моих скажу Вам, что для меня одинаково желательно, чтобы он избрал ту или другую, ибо я одинаково сильно люблю (хотя и каждую по-своему) всех четырех. Определить же, которая из них лучше всего будет соответствовать условиям их обоюдного счастия, я в настоящую минуту не могу. Только время может уяснить мои сомнения и колебания в разрешении этого вопроса. А покамест мне остается только от души сожалеть, что до сих пор еще не состоялось ознакомление Ваших юношей с семейством сестры, и желать, чтобы это как можно скорее случилось. Я надеюсь, что поездка сестры в Аркашон будет возможна. Если здесь летом все будет благополучно, т. е. младшие дети будут здоровы, то, по всей вероятности, она поедет на морские купанья, и в таком случае отчего бы ей не ехать в Аркашон? Буду надеяться, что это так и будет.

Дня три тому назад я получил письмо от Модеста, извещающего меня, что он с Колей и Алешей в день написания письма (14 апреля) выезжают пароходом из Неаполя. Сегодня они должны быть в Одессе, а завтра или послезавтра я надеюсь увидеть их здесь. Вы можете себе представить, милый друг, до чего мне это приятно. К сожалению, по крайней тесноте помещения в нашем доме, Модесту придется жить довольно далеко от нас, в доме матери Льва Васильевича, и за неимением у него собственной прислуги придется еще на время мне уступить ему Алешу. Впрочем, это не надолго. На днях уедет двоюродный брат Льва Васильевича и Анатолий, и тогда Модеста можно будет поместить у нас.

Вы спрашиваете, в чем состоит льгота, которую Алеша может заслужить, выдержав экзамен? Она состоит в том, что вместо шести лет он прослужит три. Со страхом Думаю я о ноябре месяце, когда Алеша подлежит призыву и когда должна разрешиться его участь. Нужно большое счастье, чтобы вытянуть счастливый жребий и быть освобожденным от отбывания военной повинности.

В хозяйстве каменском неладно. Всходы пшеницы великолепны, бураки посеяны, но фатальная засуха портит все дело. Вот уже недели три, как не было дождя, а его именно теперь и нужно, больше чем когда-либо. Барометр все поднимается, и нет никакой надежды, чтобы в скором времени пролился на землю благодатный дождь. Для прогулок погода стоит отличная, но грустно смотреть на томящуюся от бездождия зелень полей и леса. Ландыши тоже туго подвигаются.

Сестра и зять премного благодарны Вам, милый друг мой, за пожелания Ваши. Они с своей стороны поручают мне передать. Вам их поздравления и желания всякого благополучия Вам и всем Вашим.

Несмотря на все мое желание, ничего не могу сказать Вам о семействе Остафьевых.

Если позволите, Надежда Филаретовна, я установлю в правильном порядке мою корреспонденцию Вам, т. е. по примеру прошлого года буду писать Вам раз в неделю, а именно, по средам.

Будьте здоровы, покойны, счастливы.

Безгранично преданный Вам

П. Чайковский.

Если б Вы только знали, как я мечтаю о Симаках!!!

246. Чайковский - Мекк

27 апреля 1880 г.

1880 г. апреля 27-30. Каменка.

Понедельник.

Модест с Колей и Алешей вернулись уже четыре дня тому назад. Не стану Вам описывать, милый друг, сколько мне доставило радости свиданье с ними. Модест удивительно приятный сожитель, и все наши совместные сожительства за границей вставили во мне самое приятное воспоминание. Его ровный нрав, его философски спокойное отношение к явлениям жизни, его замечательный ум и необычайно доброе сердце делают из него очень .драгоценного для меня друга. Я люблю Анатолия нисколько не меньше, но характер последнего представляет много препятствий для спокойствия. Он вечно волнуется, кипятится, суетится и часто без особенного основания. Он слишком нервен, чтобы служить опорой для такого тоже нервно-раздраженного человека, как я.

Возвращение Алеши преисполнило меня очень радостными чувствами. Это тоже верный, преданный и прочный друг. К сожалению, мне приходится покамест поневоле обходиться без его услуг. Модесту не нашлось места в нашем доме. Его поместили у матери Льва Васильевича, и обстоятельства сложились так, что ему Алеша еще несколько дней более нужен, чем мне. Но скоро все придет к нормальному порядку.

Засуха наводит на всех уныние. Бедный Лев Васильевич совсем упал духом, да и есть отчего. На поля жалко смотреть: все сохнет и чахнет. Уже четыре недели не было ни единой капли дождя. Если и на днях его не будет, дело примет серьезный и опасный поворот. Это тем более досадно, что и прошлый год был неудачен как для Каменки, так и для Вербовки. Но зато ландыши, несмотря на засуху, уже распустились, соловьи поют неумолкаемо, и, когда нет ветру, весна дает себя чувствовать во всей своей прелести.

29 апреля.

Какое чудное путешествие сделал Модест! Он из Неаполя ехал пароходом, останавливался в Мессине, в Афинах и в Константинополе. В последнем городе пароход стоял трое суток, и наши туристы успели его хорошо осмотреть. Алеше и Коле турецкая столица не понравилась. Модест остался в совершенном восторге от св. Софии. Я непременно хочу когда-нибудь совершить такой же переезд, но в обратном направлении, т. е. из Одессы в Неаполь.

Сегодня день положительно ужасный, т. е. страшный порывистый ветер, и весь горизонт обложен облаками, но только не дождевыми, а пыльными. Солнца не видно, окна нельзя отворить, чтобы не быть тотчас же обложенным густым слоем пыли. Для каменского хозяйства наступает критический момент, и просто страшно становится, когда подумаешь, что может случиться, если, наконец, не польет дождь.

Я выписал новый журнал: “Исторический вестник” и очень им доволен. Знаком ли он Вам? Если нет, то советую Вам его приобрести.

30 апреля 1880 г.

Третьего дня я получил письмо от какого-то директора Киевского отделения Музык[ального] общ[ества], предлагающего мне стать во главе музыкальных дел этого Общества, т. е. быть директором имеющегося там училища и распорядителем концертов. Не задумываясь ни единой минуты, я написал решительный отказ, несмотря даже на то, что Киев, как город, имеет для меня много привлекательных сторон. Вкусив сладкого плода свободы, я утратил теперь всякую способность переносить какое бы то ни было ярмо. Но не скрою от Вас, что немножко совесть меня упрекает в том, что я эгоистически отстранил себя от деятельности на пользу учащейся молодежи. Что же мне делать, если от природы я лишен таланта к педагогической деятельности и если я могу жить спокойно и счастливо только под условием не иметь никакого обязательного местопребывания и вообще никаких цепей, приковывающих к чему бы то ни было?

Имею довольно утешительные известия об “известной особе”. Она хлопочет о получении места музыкальной дамы в одном из московских институтов. Хотя я предпочел бы, чтобы она поселилась где-нибудь в провинции, но дай бог, чтоб и хоть в Москве получила желаемое место. Письмо, которое я ей написал осенью, имело на нее хорошее влияние. Она наконец поняла, что чем менее будет мечтать о восстановлении своих отношений ко мне, чем менее будет напоминать мне о себе, тем для лее выгоднее. В течение этой зимы в награду за то, что она игнорировала меня, я дважды посылал ей экстраординарные вознаграждения. Послушавшись моего совета, она хочет теперь получить место в институте, и, кажется, ей это удастся.

Алеша при мне. Наконец я чувствую себя вполне дома; в моих вещах и во всем образе жизни восстановляется порядок. Я надеюсь, что экзамен свой Алексей сдаст в течение мая и что в начале июня мне можно будет отправиться к Вам, под Ваше теплое крылышко в столь любимый мной Симацкий домик. Я мечтаю об этом ежечасно, ежеминутно.

Будьте здоровы, бесценный друг.

Безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

247. Чайковский - Мекк

1880 г. мая 3-7. Каменка.

Каменка,

3 мая.

Вы спрашиваете, милый друг, что за человек Римский-Корсаков? Я его порядочно знаю и до прошлого года считал его человеком, вполне достойным всякого уважения. Но с того вечера, когда в прошлом 1879 г. я видел его на концерте того же г. Шостаковского распорядителем и дирижером,, подносившим от публики лавровые венки концертанту, мое хорошее мнение о нем поколебалось. Шостаковский -совершеннейший нуль, ничтожество, случайными обстоятельствами возведенное на высоту выдающегося таланта. Его заставили разыграть роль жеpтвы деспотизма Рубинштейна. Что Рубинштейн деспот и подчас очень самодурный и очень взбалмошный, это мы все хорошо знаем, но именно по отношению к Шостаковскому он не оказал никакой особенной несправедливости, так как в самом деле эта знаменитость очень бездарна и недостойна появляться на эстраде в Муз[ыкальном] обществе. Ошибка Руб[инштейна] состоит в том у что ему не следовало вовсе приглашать его преподавателем в консерваторию. Как бы то ни было, но поддержка, оказываемая кружком Римского-Корсакова г. Шостаковскому, основанана том, что Корсаков был сердит на Рубинштейна, который, взявшись руководить парижскими концертами во время выставки, помешал кружку выставить одного из своих и иметь исключительное влияние на составление программ. Это очень мелочно, пошло и недостойно честного и серьезного артиста, каким я воображал прежде Корсакова. Положим даже, что Рубинштейн, не испещрив программы концертов творениями Мусоргского, Корсакова, Кюи и Бородина, совершил художественную ошибку, но из этого не следует, что в отмщение ему нужно поддерживать и увенчивать лаврами такое абсолютное ничтожество, претендующее на серьезное значение, как Шостаковский.

Погода несколько изменилась, но Каменка как будто заколдована, и дождя все-таки нет. Кругом везде ходят тучи, и в окрестностях перепадают хорошие дожди, но бедную Каменку они минуют. По крайней мере, теперь есть надежда, что очарование скоро кончится и что несчастные каменские поля дождутся влаги с облаков. До чего они в ней нуждаются! Нельзя без слез смотреть на истощенную жаждой растительность!

Вчера уехал брат Анатолий. Он начинает свою службу в Москве с большой неосторожности. Вместо того, чтобы остаться здесь полторы недели, на что имел законное право, он остался целых три, и я очень боюсь, что его дебют в Москве будет служебною неприятностью за произвольное продление отпуска. Дай бог, чтобы его служба пошла успешнее. Анатолий вообще меня очень беспокоит.

Как я рад, милый друг, что Вы часто видите таких милых детей, как те, про которых Вы мне пишете! Нет в мире ничего более отрадного, как созерцание детских милых лиц, и я здесь постоянно ими наслаждаюсь, так как маленький Юpий и его старшие братья-восхитительные дети! Мой любимец Володя, вероятно, будет артистом; он беспрестанно обнаруживает признаки очень богатой артистической фантазии. Собственно к музыке у него больших способностей нет, хотя и по этой части он делает успехи. Вероятно, из него выйдет или живописец или поэт.

6 мая.

Слава богу, засуха кончилась. Вот уже несколько дней сряду периодически падает дождь. Зато началось другое бедствие- жучки. Об этом ужасном насекомом, пожирающем, как саранча, свекловичные плантации, у Вас в Подольской губернии еще не имеют понятия, и дай бог, чтобы он не дошел до Вас. Здесь с каждым годом они плодятся все более, несмотря на все предпринимаемые меры. Приходится все свекловичные поля пересевать. Можете себе представить, милый друг, сколько страдает от этого свекловица!

У меня теперь две работы и обе спешные: 1) инструментую фантазию на итальянские темы, которая непременно должна быть окончена в самом непродолжительном времени, чтобы быть напечатанной к будущему сезону, и 2) делаю корректуру первого акта “Оpлеанской девы”, которую тоже хочу непременно приготовить к августу, хотя я до сих пор еще не имею положительных сведений о том, пойдет ли она в Петербурге.

Алешу я устроил очень хорошо. Здесь есть двухклассная школа, в которой экзамены на льготное свидетельство происходят в конце мая или начале июня. Чтобы иметь право держать в ней испытания, он должен был поступить в списки учеников, в противном случае ему пришлось бы ехать в июле в уездный город и экзаменоваться там. Теперь он каждое утро отправляется в школу и возвращается лишь к обеду. Я надеюсь, что экзамен состоится никак не позже 1 или 2 июня, и тогда по окончании его я тотчас же, если позволите, отправлюсь в Симаки.

Сестра в последние дни опять нехорошо себя чувствует. За границу она думает выехать между пятнадцатым и двадцатым числом.

7 мая.

День невеселый. Дождь льет, не останавливаясь ни на минуту, но так как для хозяйства это хорошо, то нужно утешаться этой мыслью. Для жучков дождь, к сожалению, не вреден. Они только прячутся, но, как только выглянет солнце, принимаются есть с удвоенной прожорливостью.

Сирень теперь в полном цвету, и, смотря на кусты ее, я беспрестанно вспоминаю Браилов, где два года сряду мне приходилось быть как раз во время расцвета сирени. Как там должно быть хорошо теперь!

Полагаю, что Вы уже в Сокольниках. Дай Вам бог хорошей погоды. Сокольники с их чудным лесом могли бы быть прелестным местом, если бы были подальше от Москвы. Я очень хорошо знаю место, где Ваша дача.

Будьте здоровы, милый, дорогой друг.

Безгранично преданный Вам

П. Чайковский.

Юлье Карловне, Пахульскому и Милочке поклон.

248. Мекк - Чайковскому

[Москва]

10 мая 1880 г.

7 часов утра.

Милый, дорогой друг! Пишу Вам сегодня только несколько слов, потому что уже написала два деловые письма. У нас холод ужасный, несколько раз шел снег. Я совсем была готова переехать на дачу в Сокольники. Все было уложено, и в доме все убрано и приведено в положение отсутвующих хозяев, как в тот же день, когда я должна была переехать, пошел снег, термометр упал на четыре градуса, и мне пришлось сидеть в комнатах, где вся мебель, люстры, часы находятся под чехлами, где нет даже-достаточного количества пепельниц, и ждать погоды....

Владислав Альбертович занимается усердно к экзамену. Вчера он, бедный, был огорчен: получил известие, что отец болен, а он ужасна привязан к своему отцу, и тем более огорчен этим, что не может и поехать к отцу по случаю экзамена. Поэтому послал вчера туда своего брата. Его отец служит на нашей железной дороге помощником начальника участка и живет в Либаве.

В Браилов хочется мне выехать двадцать восьмого, не знаю, как удастся. Послала туда Ивана Васильева приготовить что можно. До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

249. Чайковский - Мекк

Каменка,

1880 г. мая 12-14. Каменка.

12 мая

Только что окончил инструментовку итальянской фантазии. Не знаю, какую собственно музыкальную ценность будет иметь это произведение, но заранее уверен в том, что оно будет хорошо звучать, т. е. что оркестр эффектен и блестящ. Теперь примусь за переложение его в четыре руки и постараюсь, чтобы оно было как можно легче.

В последнее время чувствую себя нехорошо: дурно сплю, без всякой причины ежеминутно раздражаюсь, о чем-то неопределенном беспокоюсь, чего-то неопределенного же страшусь, ну, словом, нервничаю, но воли себе не даю и в борьбе с своей нервностью остаюсь победителем. Вообще же у нас здесь все благополучно, и все здоровы. Погода стоит невеселая, холодная и хмурая.

14 мая.

Мое неопределенное состояние нездоровья разрешилось очень пустяшной, но весьма скучной болезнью, т. е. крапивной лихорадкой, замечательно назойливой и мешающей мне спать.

Сегодня я получил письмо Ваше, милый друг. Радуюсь от всего сердца, что экзамены сыновей Ваших идут благополучно. Меня очень трогает милое внимание Сони или, вернее, Софьи Карловны, ибо она уже почти взрослая барышня. Потрудитесь ей передать, что в pendant к Сербскому маршу, при звуках которого она хочет умирать, я написал теперь веселую и светлую итальянскую пьесу и весьма желал бы, чтобы эта последняя, наоборот, возбуждала бы в ней жажду жизни, охоту танцевать, веселиться. Все это гораздо больше идет к ее хорошенькой молодой особе, чем мысль о смерти, связанная с Сербским маршем.

Как мне благодарить Вас, милый, лучший друг, за Ваше предложение содействовать освобождению Алексея от военной повинности? Увы, об этом, кажется, нельзя мечтать. Сколько мне известно, подкуп при приеме невозможен, и попытки к нему в случае неудачи (что почти неизбежно) могут повлечь за собой большие неприятности. Ваш швейцар призывался на вторичную службу, это-совсем другое дело! Единственная надежда, это что Алексей вытянет счастливый жребий. В домике Романовых я был несколько раз. Всякая старина меня всегда интересует. Но как, к сожалению, в Москве мало сохранилось памятников старинного быта! И как мало у нас заботятся об этом!

Жуки продолжают приводить в отчаяние всех хозяев здешних местностей. Все свекловичные поля приходится пересевать, но и пересеву угрожают эти отвратительные насекомые. У графа Бобринского теперь находится профессор Одесского университета, занимающийся изысканием средств к истреблению их будущих поколений. На него надежд возлагают мало.

Мне прислали корректуру второго действия оперы. Какая невыносимо скучная работа! Какое несчастье, что Юргенсон, несмотря на все свои старания, не может найти такого корректора, на которого можно было бы положиться. Сколько это сберегло [бы] мне времени и запасов терпения!

От бессонницы чувствую себя усталым и слабым.

Будьте здоровы, милый друг мой! Всем Вашим усердный поклон. Я и забыл поблагодарить Вас и Юлью Карловну за “Русскую старину”!

П. Ч.

Пахульскому от души желаю получить утешительные известия от отца и успешных экзаменов.

250. Чайковский - Мекк

Каменка,

1880 г. мая 19-21. Каменка.

19 мая 1880 г.

Милки, дорогой друг! Пишу Вам ранним утром. Солнце еще невысоко, в отворенное окно ко мне доносится запах белой акации, распустившейся в нынешнем году в невероятном изобилии. Вчера был дождь, и воздух, который в Каменке всегда заражен близостью жидов и завода, еще сохранил свою чистоту и свежесть, воробьи весело и громко чирикают,-какая все это прелесть! Если Вы уже, наконец, на даче, то очень может быть, что и Вы в эту минуту испытываете приятное впечатление тишины и утренней свежести воздуха. Но я от всей души желаю, чтобы поскорее Вы могли очутиться у себя в Браилове, ибо, как ни хорош лес, близ которого Вы живете, а все же это дача, Вы там не вполне у себя! Дай бог, чтобы все экзамены, от окончания которых зависит Ваш отъезд, были выдержаны благополучно и чтобы Вы с легким сердцем могли покинуть Москву как можно скорее.

Вы писали мне, что зиму хотите провести в Киеве. Позвольте мне по этому поводу сказать Вам следующее. Я очень хорошо понимаю причины, по которым жизнь в Москве тяготит Вас.

Но приняли ли Вы, милый друг, в соображение, что Киев все-таки маленький город, что людям, ищущим быть в стороне от света и его суеты, менее всего подходят условия городской провинциальной жизни, где все на виду и где Вы своим появлением сосредоточите на себе упорное внимание всего общества гораздо больше, чем в любом большом столичном городе? А музыка? Известно ли Вам, что в Киеве нет порядочного оркестра, что Вы обречены там никогда не услышать хорошего симфонического или квартетного исполнения? Что вообще умственные и художественные ресурсы общественной жизни даже в Киеве сводятся к нулю, хотя он и претендует на значение большого города? Простите, что я, быть может , некстати разочаровываю Вас, когда уже Ваше переселение в Киев решено. Но, по-моему, Вам, с Вашими привычками и требованиями, подобает жить или в деревне, или в очень большом городе, и я очень боюсь, что Вы не найдете в Киеве тех условий, от исполнения которых зависит Ваше спокойствие. Если Вы покидаете Москву, чтобы удалиться от некоторых тягостей и докучных обстоятельств, то уверены ли Вы, что в Киеве Вы будете от них свободны? Достаточно ли это далеко от Москвы? Не лучше ли, одним словом, чтобы Вы, положим, две трети года проживали у себя в Браилове, а остальную треть в Италии? Еще раз прошу извинить за то, что вмешиваюсь в разрешение вопроса о Вашем будущем образе жизни. Но мне так бы хотелось, чтобы Вы нашли, наконец, действительный способ жить спокойно и свободно!

Здоровье мое в хорошем состоянии. От крапивной лихорадки наконец отделался. Работаю все еще до утомления и, пока корректуры оперы не будут кончены, я не буду чувствовать себя облегченным.

21 мая.

Известная особа напомнила о себе. Юргенсон пишет мне, что была у него ее мать (женщина столь же взбалмошная, сколько и ее дочь, но более злая) и просила его уговорить меня согласиться на развод, точно будто я когда-нибудь в принципе был против этого. Это напоминание не заставит меня ни на шаг отступиться от принятой прошлой осенью программы действий. Если Вы помните, милый друг, я дал известной особе год сроку, в течение коего посоветовал ей постараться, наконец, понять, в чем заключаются ее интересы и что такое бракоразводный процесс. Если осенью я увижу из письма ее, что на сей раз она серьезно понимает, в чем дело, или если от имени ее явится ко мне деловой человек, облеченный ее полною доверенностью, тогда я только начну, может быть, помышлять о начатии дела. Судя по ее хорошему поведению в этом году (она ни разу не писала ни мне, ни родным моим), она, кажется, начинает одумываться.

Будьте здоровы, бесконечно любимый и дорогой друг!

Ваш П. Чайковский.

251. Мекк - Чайковскому

[Москва]

22 мая 1880 г.

Милый, бесценный друг! Как Ваше здоровье, прошла ли крапивная лихородка? Дай бог, чтобы это письмо нашло Вас совсем здоровым и веселым. С каким нетерпением я жду нашего общего приезда в Браилов. Хотя и очень мало придется пробыть вместе, но все-таки это такое счастье, которое надолго оставляет мне радость в сердце....

Соня в восторге от Вашего внимания и просила меня всегда посылать Вам ее поклоны, но, пожалуйста, Петр Ильич, не производите ее так рано в чин Софьи Карловны; она не только просто Соня, но еще и самая взбалмошная, какую когда-либо бог создавал. Я желала бы, чтобы Вы считали ее себе настолько близкою, чтобы она всегда была для Вас Сонею....

Как меня интересует Ваша Итальянская фантазия, милый друг мчи. Как я буду рада, когда она выйдет в четыре руки....

Мои проекты на нынешний год таковы. Летом с мальчиками побывать в Швейцарии на Lac des quatre Cantons, в Berner Oberland и в Chamonix, проехаться на Lago di Como и в Милан, оттуда в Arcachon, где остаться и после их отъезда до 1 октября, потом в Рим на одну неделю и в Неаполь месяца на два. К рождеству вернуться в Браилов и остаток затем зимы прожить в Киеве, где для меня приискивают уже квартиру. Я знаю, милый друг. Вы найдете неблагоразумным в декабре перенестись из Неаполя в Россию, но что делать: у кого есть одиннадцать человек детей. тот не может делать только то, что полезно для его здоровья. Мне слишком жаль лишить этих бедных мальчиков удовольствия провести праздники в своем семействе, а там уж пусть, что бог даст, то и будет....

Я Вам, кажется, писала, милый друг, что хочу произвести раздел состояния моего мужа, потому что существующий порядок вещей становится невозможным, я не хочу отдавать никому отчетов, не хочу подвергаться ничьей критике. Дело это мало подвинулось вперед, потому что мало есть людей на свете, которые умели бы скоро делать дела. Если ото дело устроится, напишу Вам, каким образом. До свидания, милый, несравненный друг. Всем сердцем Вас любящая

[подписи нет].

Р. S. Все мои барышни Вам сердечно кланяются.

252. Чайковский - Мекк

1880 г. мая 24-28. Каменка.

24 мая 1880 г.

Расскажу Вам, дорогой друг, про маленький роман, происходящий у нас в доме. Вы, вероятно, помните, что прошлою осенью племянница Таня жила у тетки в Крыму, что там в нее влюбился некто г. Кошкаров, человек очень умный, но уже очень немолодой и много живший. Таня была тронута и несколько увлечена им, но так как родители ее отнеслись очень несочувственно к этому браку (на что, узнав различные подробности про Кошкарова, они имели достаточные основания) и так как в течение зимы этот странный претендент на ее руку не сделал никакого шага, чтобы познакомиться с моей сестрой и зятем, то мало-помалу дело это кануло в воду. Между тем нынче зимой хорошенькая Таня успела полонить еще несколько сердец. Между ними особенно горячим поклонником явился некто кн. Трубецкой, молодой человек двадцати четырех лет, офицер с георгиевским крестом, чрезвычайно симпатичный, добрый и милый. Он гостил у нас здесь на пасхе, и всем было ясно, что он увлечен Таней. На днях он снова явился и, наконец, третьего дня сделал Тане формальное предложение. Она ответила ему, что питает к нему искреннее сочувствие и если его родители с своей стороны не воспротивятся этому браку, то она охотно сделается его женой. Никаким словом она себя не связала и его просила считать себя свободным до тех пор, пока он не получит разрешения родителей. Теперь Трубецкой отправляется сначала хлопотать об отпуске, потом едет к отцу и матери, живущим постоянно в Веве, и к концу лета будет решено, соединятся ли наши молодые люди узами брака. Есть основание предполагать, что родители отнесутся к его просьбе несочувственно. Дело в том, что они небогаты и мечтали о богатой невесте для своего сына и даже имели какую-то в виду.

Нельзя не удивляться, как умно, деликатно и благоразумно поступила Таня. Она нисколько не влюблена в своего нового претендента, но видит в нем отличного человека, могущего составить ее счастье, и поэтому не отказала ему, но и не связала ни себя, ни его.

Отъезд сестры за границу отложен по случаю нездоровья маленького Юрия. Сегодня ему лучше, и по всей вероятности на днях они уедут.

Погода у нас стоит удивительная.

25 мая.

В то время, как происходит симпатичный роман наших молодых людей, в комнате у Модеста идет драма. Развод Колиных родителей состоялся, и по зрелом рассуждении Модест решился, наконец, разъяснить Коле предстоящую перемену. Хотя бедный мальчик был постепенно приготовляем к роковому известию, но оно имело на него подавляющее действие. Он совершенно убит горем. Мы надеемся, что мало-по-малу он свыкнется с мыслью, что навек лишился матери, хотя можно предположить, что катастрофа оставит на всю жизнь неизгладимый след на его душе. Будь он мальчик нормальный, ему бы это досталось легче. При его естественной изолированности от людей ему труднее будет воспринять мысль, что мать по доброй воле может оставить дом и детей.

Меня очень беспокоит здоровье Модеста. В последнее время он стал страшно худеть и чувствовать непомерную слабость. Лицо у него бледное, щеки впалые, глаза желтые. Он страдает каким-то странным, упорным катаральным состоянием кишек, и физический недуг отражается убийственным образом на моральной и умственной деятельности. Ему трудно думать, трудно работать, никакого напряжения он не переносит. И так как все это продолжается уже довольно долго, то я начинаю серьезно беспокоиться. Мне приходится теперь взять на себя половину его трудов по части надзора за Колей.

Это обстоятельство, а также то, что через два дня сестра с старшими племянницами уезжает за границу, а Лев Васильевич-ненадолго по делам, и для них было бы большим успокоением, уезжая, знать, что я до некоторой степени заменю их в надзоре за младшими детьми,-повлияют, к сожалению, на осуществление моих планов. Я почти уверен, что ранее 15 июня мне нельзя будет уехать в Симаки с спокойным сердцем. Жить там, оставив здесь больного брата (он собирается около пятнадцатого числа в деревню Конради) и тоскующих по родителям племянников, не будет для меня удовлетворением той потребности к уединенному отдыху, который я только и испытываю в такой полной мере в гостях у Вас. Таким образом, дорогой друг, я буду лишен счастия побыть в Симаках в то время, как Вы будете в Браилове. Вы поверите мне, если я скажу Вам, что это повергает меня в величайшее сокрушение, но не правда ли, что в Си-маках нужно жить с сердцем, облегченным от всяких забот. Пусть вернется из своей поездки Лев Васильевич, пусть дети попривыкнут к отсутствию матери, ласки которой мне хочется отчасти заменить в первое время после отъезда, пусть Модест несколько оправится и уедет к себе, и тогда только я поеду наслаждаться неисчислимыми благами моего уединения в Симаках.

Не причиняет ли это какого-нибудь затруднения? Можно ли мне будет между пятнадцатым и. двадцатым числами июня водвориться в Симаках? Надеюсь, что можно, но если бы почему-либо Вы бы нашли нужным, чтобы я приехал позднее или даже оказалось бы вообще неудобным в нынешнее лето дать мне у Вас столь желанное убежище, то надеюсь, Надежда Филаретовна, что Вы не стеснитесь откровенно отклонить на нынешний раз мое посещение Симаков. Впрочем, скажу откровенно, что это будет для меня невыразимо тяжелым лишением.

Корректуры свои я окончил и отослал вместе с итальянской фантазией в Москву. Теперь, покамест, никакой спешной работы у меня нет, и это очень кстати, так как мне приходится помогать Модесту в занятиях с Колей. Есть еще одна причина, почему мне нельзя будет на днях уехать отсюда. Сестра взяла для своих мальчиков на лето студента из Киева. Он приедет в конце будущей недели, и мне хотелось бы заменить отсутствующих родителей при первом знакомстве его с детьми и руководить его первыми шагами в надзоре за ними. И сестра и зять очень бы желали этого. Здесь живут бабушка и тетки племянников, которые на время отсутствия сестры берут на себя высший надзор за ними, но они живут в другом доме, а нужно, чтобы и поближе было кому посмотреть, как молодой человек примется за свои обязанности и способен ли он оказать детям пользу.

Итак, милый друг, простите и пожалейте меня, но, ради бога, напишите мне несколько успокоительных слов, дабы я не мучился мыслью, что Вы недовольны изменчивостью моих планов.

Маленькому Юрию, слава богу, совсем хорошо. Оказывается, что у него было нечто вроде соup dе sоleil [солнечного удара], т. е. прилив крови к голове, к счастью, вовремя захваченный.

Таня, кажется, питает серьезную симпатию к своему претенденту. Я это заключаю из того чудного выражения молодого счастия, которым озарено ее красивое личико.

26 мая.

Экзамен Алексея должен состояться через три дня, т. е. тридцатого числа, и я почти уверен, что он его выдержит. Что касается жребия, то он будет тянуть его лишь в ноябре у себя в Клинском уезде, так что нужно еще ждать несколько месяцев, пока окончательно определится его судьба. Вообще близкое будущее меня пугает: будет ли поставлена моя опера, где я буду зимой, все это вопросы, меня беспокоящие!..

Программа Вашей заграничной поездки превосходна, но переезд из Неаполя в Россию действительно пугает меня. Впрочем, кто знает! быть может, на этот раз и погода и состояние Вашего здоровья будут благоприятнее для переезда, чем в прошлом году. Я не могу вспомнить без ужаса, в какой ужасный мороз Вам пришлось в прошлом году выехать из Парижа.

28 мая.

Вчера старшие представители семейства сестры уехали. Я остался на время чем-то вроде главы оставшейся части семьи. К счастью, можно быть покойным; во-первых, они все здоровы, во-вторых, можно положиться на почтенную англичанку и ее помощницу, приставленных к детям. Но как пусто и грустно в доме!

Получил Вашу телеграмму. Я радуюсь от всей души при мысли, что Вы едете в Браилов, в свое любимое и уютное гнездышко, но вместе и сокрушаюсь, что придется попасть к Вам, когда милой хозяйки моей уже не будет поблизости!

Модест сегодня бодрее. Коля начинает свыкаться с мыслью об утрате матери!

Будьте здоровы, дорогой друг!

Безгранично преданный

П. Чайковский.

От души поздравляю Влад[ислава] Альбертовича с окончанием экзамена.

253. Чайковский - Мекк

Каменка,

2 июня [1880 г.]

Тридцать первого числа в здешней школе состоялся экзамен в присутствии инспектора народных училищ и ассистента. Алексей отвечал хорошо, но, увы, инспектор сказал, что по закону аттестаты из народного училища могут выдаваться только мальчикам не старше восемнадцати лет, проведшим не менее трех лет в школе. Лица же более зрелого возраста должны держать экзамен в уездном городе перед нарочно назначенной для того экзаменационной комиссией. Таким образом, Алексей должен ехать в уездный город Чигирин и там держать экзамен двадцать четвертого и двадцать пятого числа нынешнего месяца, причем инспектор, который будет там присутствовать, обещал, ввиду его хороших здешних ответов, поддержать и облегчить ему экзамен. Но, несмотря на все мои просьбы, он решительно отказался выдать ему аттестат теперь. Приходится подчиниться и еще на несколько дней отложить поездку в Симаки. Лишь двадцать шестого или двадцать седьмого числа мне можно будет выехать отсюда. Позволите ли Вы мне, милый, дорогой друг, это невольное уклонение от назначенного срока? Думаю, что да, но все-таки мне совестно перед Вами за то, что так часто меняю свои решения.

У нас, слава богу, все благополучно. Только Володя сильно напугал нас. После одной большой поездки в дальний лес он вернулся домой страшно утомленный обилием впечатлений (он страстный любитель природы) и слег в сильном жару, целую ночь бредил и метался. Тотчас явились тетушки, доктор, были приняты все меры, и теперь уж он здоров. Нужна большая осторожность с этим чудным ребенком: он болезненно впечатлителен и нервен. Мне кажется, что из него выйдет артист.

Модест стал принимать железо и чувствует себя лучше, но все еще слаб. Если не ошибаюсь, он, подобно сестре, страдает малокровием, и ему тоже следовало бы полечиться железистыми водами. От наших заграничных путешественниц мы не имеем еще никаких известий.

Думаю, что Ваши правоведы уже в Браилове. Воображаю, сколько у Вас теперь веселья и от присутствия в Браилове и от предстоящей поездки за границу. Дай бог только, чтобы ко дню Вашего выезда не было так мучительно жарко, как теперь. У нас страшно жаркие дни с перемежающимися грозами.

Мне так много приходится теперь бывать с детьми, что мои собственные музыкальные занятия приходится откладывать. Думаю заняться после корректур вокальной музыкой.

Будьте здоровы, друг мой, и счастливого пути Вам.

Безгранично преданный

П. Чайковский.

254. Чайковский - Мекк

Каменка,

5 июня [1880 г.]

Вы пишете, дорогой мой друг, что разрешаете мне свободный выбор времени для приезда в Симаки и Браилов. Мне хочется спросить Вас по этому поводу, какое из этих двух мест Вы находите более удобным для моего пребывания? Хотя в Симаках мне как-то уютнее, но и Браилов имеет для меня бесконечно много соблазнительных сторон. Быть может, менее хлопотливо будет для Вашей прислуги, если я поселюсь в Браилове? В таком случае я бы мог частенько навещать Симацкий домик и таким образом соединил бы оба удовольствия. Попрошу Вас, милый друг, разрешить этот вопрос согласно Вашему взгляду и имея в виду, что мне одинаково хорошо будет в обоих местах.

Лев Васильевич вернулся, и у меня на душе покойно. Без него у нас была все-таки маленькая анархия. От сестры мы получили письмо из Вены. Она очень утомилась от пути и ужаcно тоскует об оставленных младших детях, особенно о маленьком Юрии, которому действительно еще очень нужны постоянные материнские заботы. Поедет ли она на морские купанья и куда именно, это еще вопрос. Аркашон ее очень соблазняет, но разные обстоятельства мешают ей теперь же принять определенное решение. Курс во Франценсбадене продолжается шесть недель, и только к концу его, смотря по тому, насколько она будет здорова и в какой мере нужно будет младшим детям ее возвращение, она решит вопрос о купанье в море, которое было бы и ей и дочерям чрезвычайно полезно.

Я вчера приступил к сочинению маленьких вокальных пьес и начал с дуэта на слова Толстого: “Минула страсть”. Толстой- неисчерпаемый источник для текстов под музыку; это один из самых симпатичных мне поэтов. Известен ли Вам московский поэт Суриков, умерший нынче весной от чахотки? Это был поэт-самоучка; настоящая его профессия было сидеть в дрянной железной лавчонке и продавать гвозди и подковы. Так до конца жизни он и остался сидельцем, но талант у него был серьезный, и пьесы его проникнуты неподдельным чувством. Я хочу воспользоваться некоторыми из его стихотворений для своих будущих работ...

Итак, через два дня по получении этого письма Вы пуститесь в свое дальнее странствие. Желаю Вам от глубины души всяких благ и, главное, вполне удовлетворительного состояния здоровья. Всем милым Вашим спутникам шлю приветствия и пожелания хорошего путешествия.

Буду ждать указаний Ваших, куда писать.

Безгранично преданный и любящий

П. Чайковский.

255. Мекк - Чайковскому

Браилов,

6 июня 1880 г.

Милый, дорогой друг мой! Очень мне жаль, что экзамен Алексея, хотя и удачный, не достиг желанного результата, тем более, что слишком долгое ожидание подрывает энергию, и я боюсь, чтобы ему не надоело это долгое приготовление. Дай бог, чтобы мое опасение было напрасно и Все кончилось бы с полным успехом. Что касается Симаков, то они в полном Вашем распоряжении, милый друг мой, и будут готовы принять Вас во всякое время....

Посылаю Вам, милый друг, мой, marche-route для соображения при переписке нашей. Из Ваших московских друзей Н. Г. Рубинштейн и Н. А. Губерт тоже собирались ехать за границу, первый не знаю куда, а второй-где-то пить воды и потом куда-то к морю; хотя не ясно, но последовательно; Если ничто мне не помешает, то я выеду отсюда десятого во вторник и тогда напишу Вам уже из заграницы, ив первого города, где будет возможно....

Как свекловица у Льва Васильевича? Исправилась ли, пропал ли жучок? От души желаю ему хорошего урожая; для меня самой это теперь такой живой вопрос.

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Будьте здоровы. веселы, спокойны и не забывайте всем сердцем горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

256. Мекк - Чайковскому

Браилов,

8 июня 1880 г.

Есть у меня к Вам огромнейшая просьба, мой милый, несравненный друг,-не откажите принять от меня прилагаемые здесь часы на память обо мне. Часто попадая мыслью на то, что меня скоро не будет в здешнем мире, я при этом всегда чувствовала желание оставить Вам какую-нибудь вещь, которая бы постоянно напоминала Вам обо мне, а так как часы есть вещь, которая всегда находится при себе, то в них и достигалась бы цель моего желания, почему и прошу Вас, дорогой друг, еще раз убедительно принять их от меня. Я заказала их в Париже прошлою Зимою и только теперь; перед отъездом из Москвы, получила. На одной стороне их изображена Jeanne d'Arc, предмет Вашего великого произведения, а на другой Апполлон и музы, общие спутники Ваших вдохновений, а во всем этом безлично и невидимо будет таиться моя душа, потому что если она есть у человека, то м о я будет всегда с Вами.

У меня уже все готово к отъезду, и в Симаках все готово к Вашему приезду, мой милый, бесценный друг. Как я завидую этим Симакам!...

До свидания, милый, дорогой. Всем сердцем всегда и горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

257. Мекк - Чайковскому

Люцерн,

19 июня 1880 г.

Милый, бесценный друг! Как давно я не получала от Вас ни одной строчки, а так хотелось бы увидеть милый почерк, приносящий мне всегда радость и успокоение, а их так надо, потому что ведь жизненные неприятности не покидают человека нигде, от них не убежишь никуда, найдут и на краю света.

Путешествие мое идет по маршруту. В настоящее время, как в нем и сказано, мы находимся в Люцерне, а завтра предполагаем выехать через St. Gothard в долину Роны, Canton Valais. На маршруте это место обозначено Vernayax или Женевское озеро,-то ни то, ни другое, а в тех же местах Aigle. Вы, вероятно, знаете эту станцию, милый друг мой, так как Вы жили на Женевском озере,-то мы проживем некоторое время (дней десять) близ этой станции в горах в.... [В подлинике оставлено место для адреса.], куда и прошу адресовать, если бы была спешная надобность, а далее пойдет по маршруту.

В Мюнхене нам была ясная, но очень холодная погода. Здесь же, в Люцерне, очень тепло и хорошо. Мальчики мои, т. е. Коля и Сашок, ходили пешком на Риги, а мы поднимались по железной дороге и потом вместе с ними спустились тем же способом. Lac des quatre Cantons-прелестнейшее озеро. Я давно не была на нем и теперь с новым удовольствием любуюсь очаровательною местностью.

Я надеюсь, что это письмо найдет Вас в Браилове, мой дорогой друг. Счастливый Браилов!...

Здесь, как вообще в Швейцарии, играют очень часто оркестры музыки. но, конечно, сочинения легкого содержания. Вчера мы и на пароходе ездили с музыкою.

До свидания, мой милый, несравненный друг. Будьте здоровы, спокойны и веселы, поживите подольше, подольше в Браилове. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

258. Мекк - Чайковскому

Aigle. Suisse. Canton de Vaud.

26 июня 1880 г.

Grand Hotel des Bains.

В моем marche-rout'e произошла маленькая перемена, о которой я и спешу уведомить Вас, мой милый, несравненный друг. В Италию, т. е. в Милан и Lago di Como, я совсем не поеду, потому что такие частые переезды совсем не полезны для здоровья, к тому же, я для детей очень дорожу купаньями вообще, здесь же совсем купаться негде.... Поэтому прошу Вас, милый друг, адресовать мне всякую корреспонденцию до 17 июня в Интерлакен, а с 17-го в Arcachon, до нового моего уведомления. В оба места адресовать надо poste restante....

А я в прошлом своем письме какую сделала ветреность: оставила место, чтобы вписать название гостиницы, переспросив об этом, да и забыла вписать. Извините, дорогой мой, за такую неаккуратность, но я здесь бываю иногда как в тумане от усталости и частой перемены места; нигде не успеваешь освоиться. Завтра мы, вероятно, отправимся в Chamonix горами. Отсюда предполагается выезд 2 или 3 июля.

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Будьте здоровы и веселы. Всем сердцем безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

259. Чайковский - Мекк

Каменка,

1880 г. июня 14-28. Каменка.

14 июня 1880 г.

По предположенному маршруту Вы должны быть теперь уже в Мюнхене, дорогой друг мой! Надеюсь, что путешествие Ваше началось при самых лучших условиях и что Вы совершенно здоровы.

Мы имеем теперь уже очень подробные известия от наших путешественниц. Франценсбад им очень нравится, все они принялись за правильное лечение, но сестра жалуется на хроническое удушье (нервное явление), мешающее ей вполне отдаться лечебным предписаниям. Так, например, ей доктор не позволил брать ванны, содействие которых так важно в лечении водами. Племянница Таня немножко грустит о своем претенденте и смущается неизвестностью. Осуществление мечты молодых людей этих зависит в настоящее время от родителей его, живущих в Веве. Нужно, чтобы они не только дали свое согласие, но и средства к жизни, так как в этом отношении он не самостоятелен, а еще бог знает, как эти люди отнесутся к женитьбе сына (коему они прочили какую-то богачку) на небогатой девушке.

Каменское и вербовское хозяйство почти в отчаянном положении. Свекловица, сильно пострадавшая от жуков, кое-как выдержала, оправилась и произрастает довольно сносно своими объеденными и искалеченными листьями. Но вдруг два дня тому назад появился новый враг в виде червя, подтачивающего корень. Червь этот произвел большое опустошение в 1864 г. и с тех пор, кроме прошлого года, не являлся ни разу. В прошлом году он наделал бед только в одной экономии, теперь он появился разом на всех, и можно ожидать, что все погибнет. Положение хозяев чрезвычайно трудное. Теперь идет прорывка свекловицы, требующая большого числа рабочих и расходов. Между тем, если свекловице суждено пропасть, стоит ли затрачивать даром деньги? С другой стороны, нельзя еще решительно сказать, в какой степени велико угрожающее бедствие и можно ли, махнув окончательно рукой, бросить все работы!

Положение дела становится очень опасным и трудным.

16 июня 1880 г.

Получил сегодня письмо от Анатолия с утешительным для меня известием. Вы знаете, милый друг, что я был в сомнении от того, пойдет или не пойдет моя опера в будущем сезоне в Петербурге. Теперь можно быть уверенным, что д а. На праздник Пушкина приезжали в Москву артисты Мариинского театра, сообщившие Анатолию, что роли розданы, что спевки хора начнутся летом, одним словом, что постановка решена. Это меня радует. Брат пишет мне, что на пушкинских вечерах Климентова два раза исполняла в костюме и при декорациях сцену письма Татьяны и с большим успехом . Писал ли я Вам, что Анатолий принял предложение Рубинштейна жить у него до тех пор, пока не определится, прочно ли его положение в Москве или это только переход к провинции. Анатоль доволен этим сожительством, но жалуется, что по окончании экзаменов у Ник[олая] Гр[игорьевича] с утра до вечера были постоянные гости, мешавшие ему заниматься как следует. Впрочем теперь Ник[олай] Гр[игорьевич] уже уехал, вероятно, за границу.

Получаете ли Вы “Отечествен[ные] записки”? Если да, то весьма рекомендую Вам помещенную в апрельской книжке повесть Крестовского (псевдоним) “Семья и школа”. Крестовский этот (если Вам еще не известно) есть не кто иной, как г-жа Хвощинская, очень талантливая женщина, автор известных романов: “В ожидании лучшего”, “Большая Медведица” и т. п. Я очень люблю эту писательницу, несмотря на болезненную нотку, звучащую во всех ее произведениях. У нее большая тонкость психологического анализа и подчас глубина понимания человеческого духа поистине замечательная. Особенно удаются ей женские типы и преимущественно отрицательные. В повести, о которой я говорю, есть поразительно верно выхваченные из жизни явления. Это очень безотрадная и грустная картинка, но намеченная мастерской рукою.

Известия о наших больных не вполне утешительные. Сестра нехорошо себя чувствует: страдает удушьем, слабостью и тоскует о детях. Хозяйство идет в Каменке отвратительно; свекловице грозит конечная погибель от червяка. Нет! я начинаю разочаровываться в прелести и поэтичности обрабатывания земли. Сколько опасностей, сколько врагов, неожиданно являющихся, чтобы погубить результат стольких забот! Радуюсь, что Браилов почти весь в аренде и что Вы обеспечены от постоянных треволнений хозяйки...

18 июня.

По присланному Вами маршруту я рассчитываю, что Вы теперь в Люцерне, а от двадцать третьего до третьего будете у берегов Женевского озера, или в Vernayax. Так как оба эти указания, т. е. Женевское озеро и Vernayax (где находится этот последний?) очень неопределенны, то адресовать к Вам это письмо придется мне в Интерлакен, где (по маршруту) Вы будете около третьего и останетесь до тринадцатого. Хотя это будет отступление от трехлетней привычки писать Вам по меньшей мере раз в неделю, но я думаю, милый друг мой, что не мешает мне несколько реже писать Вам за границу. Своими письмами я вызываю Вас на ответы, а Вам нужно во время Ваших поездок быть по возможности свободной от Вашей сложной переписки. Прошу Вас только не оставлять меня слишком долго без известий о Вас; я ужасно грущу, когда надолго теряю Вас из виду. Быть в постоянном общении с Вами для меня необходимость, и Вы, может быть, даже и не представляете себе, до чего для моего нравственного благосостояния важно и ценно получение строчек, написанных милым, столь родным мне почерком. Но поверьте, что и нескольких строчек, нескольких слов достаточно, лишь бы мне знать, что Вы здоровы и помните меня.

Не следует ли под Vernayax понимать Vernayaz, в долине Роны, около gorges de Trient? Но не могу вообразить себе, чтобы Вы захотели десять дней прожить в столь скучном и мрачном месте, где солнце вечно за горами и горизонт со всех сторон заперт.

28 нюня.

Целых десять дней я ничего не писал Вам. Это произошло оттого, что мне не хотелось разразиться к Вам сразу слишком большим письмом. За этот промежуток времени произошло несколько перемен. Модест уже неделю тому назад уехал, и я еще до сих пор не могу привыкнуть к его отсутствию. Здоровье его к концу пребывания в Каменке значительно поправилось. От сестры известия посредственно благоприятные. Только что она стала поправляться и как будто ощущать целебную силу вод, как получила известие о смерти старшего сына нашей кузины, с которой она с детства находится в отношениях самой близкой дружбы. Это ее до крайности расстроило. Мать покойного юноши повержена в глубокую горесть, и сестра всей душой стремится к ней и теперь только об том и думает, как бы по миновании срока лечения прямо проехать к кузине, живущей в Эстляндии в деревне. С другой стороны, она мучится тоской по детям, и хочется скорей вернуться домой. Удивительно, как иногда люди, имеющие, казалось бы, все условия для счастья, вечно обречены страдать и томиться. Сестра моя принадлежит к числу этих людей...

Алексей ездил в уездный город и вернулся с торжеством: экзамен выдержан. Я выезжаю отсюда в Браилов 1 июля вечером, о чем уже известил письменно Марселя Карловича. Признаюсь Вам, Надежда Филаретовна, что для меня высочайшее и неоцененное благо возможность уединяться под кровом Вашего дома.

Я считаю часы и минуты, остающиеся мне до водворения в Браилове! У меня не совсем в порядке нервы, мне хочется успокоиться и отдохнуть...

Дела здесь грустны до последней степени. В Каменке еще кое-что сохранилось, но в Вербовке свекловица пропала благодаря упорной засухе, жукам и червям. Дождей там не было ровно два месяца. Наконец три дня тому назад дождь был, но уже поздно; он поправит немногое. Бедный Лев Васильевич с большим самообладанием переносит бедствие...

По всей вероятности, до Браилова я не буду иметь известий о Вас, милый друг мой. Как я буду рад, если узнаю, что Вы здоровы, что Вам весело и хорошо!

Потрудитесь передать мои приветствия всем милым членам Вашего семейства. Пахульскому поклон.

Бесконечно преданный Вам

П. Чайковский.

260. Чайковский - Мекк

Браилов,

2 июля [1880 г.]

10 часов вечера.

Три часа тому назад приехал в Браилов. Ехал сюда с волнением и некоторым замиранием сердца. Во-первых, я нетерпеливо желал иметь сведения о Вас, дорогой друг мой; во-вторых, воспоминания о всех счастливых днях, проведенных в Браилове, и надежда или, лучше, уверенность, что и в этот раз я найду здесь все условия для абсолютного счастия, заставляли сильно биться мое сердце. А кроме того еще невообразимо сильное желание найти здесь все по-старому. Тут ли Марсель, Ефим, Леон? Этот вопрос был для меня весьма важен, ибо я по природе маньяк, быстро свыкающийся с той или другой обстановкой и страдающий от всякой перемены. Я был встречен Марселем Карловичем и Ефимом, и не могу Вам передать, как мне приятно было их обоих увидать. Если б на кучерском месте восседал не Ефим, значительная доля наслаждения была бы утрачена. Затем я увидел знакомые места, с удовольствием констатировал окончание достройки костела, с умилением приветствовал милый Мариенгай и, наконец, въехал в дом Ваш... Все по-старому, все дышит Вашим невидимым присутствием. Нового только несколько молодых деревьев, подсаженных вдоль некоторых дорожек сада, попугай (я очень люблю их) у главного входа и несколько новых картин в самом доме. Прежде всего я спросил письма от Вас и нашел их два. Радуюсь, что Вы здоровы, но не могу не заметить несколько грустного тона писем. Если не ошибаюсь, милый друг, предшествовавшие Вашему путешествию ожидания не вполне соответствуют осуществлению Ваших планов. Увы! почти всегда так бывает. Только мои посещения Браилова и Симаков всегда превосходят по силе наслажденья мои мечтания.

Затем Марсель подал мне запечатанный сверток, в коем я нашел драгоценный подарок Ваш. Я был столь же поражен изумительной красотой этого поистине художественного произведения, сколько тронут теми мыслями и чувствами, которые внушили Вам идею этого чудного подарка. Но позвольте мне решительно протестовать против предположения, что я могу пережить Вас. Давайте жить вместе и подольше, друг мой! Ведь, несмотря на частые горечи и разочарования, у обоих нас есть все-таки много пут, связывающихся с жизнью. Часы эти я буду отныне неизменно носить при себе до конца дней моих, но не для того, чтобы я нуждался в вещественном напоминании о Вас- я никогда и ни на единую минуту не забываю Вас и никогда не забуду, хотя бы мне прожить еще тысячу лет,-но потому, что мне сладко иметь на себе вещь, невыразимое изящество которой достойным образом выражает невыразимую доброту Вашу и неоцененную нравственную красоту того дружеского чувства, которое я вместе с моей музыкой имел счастие внушить Вам. Бесконечно благодарю Вас, дорогой друг мой!

Завтра еще напишу.

Ваш П. Чайковский.

261. Мекк - Чайковскому

Интерлакен,

3 июля 1880 г.

Милый, бесценный друг! От всего сердца поздравляю Вас с прошедшим днем Вашего ангела и искренно, горячо желаю Вам всего, всего самого лучшего в жизни... День Вашего ангела мы отметили тем, чем все наши семейные праздники: утром пили шоколад, за обедом шампанское, после обеда поехали на Женевское озеро в Hotel Byron, который я очень люблю, там переночевали, на утро съездили в Vevey, обратно опять в Byron, позавтракали там и вернулись домой в очень хорошем расположении духа....

Меня начинает очень беспокоить, что я так долго не получаю от Вас ни одного словечка, милый друг мой. Здоровы ли Вы, все ли у Вас благополучно? Я пишу Вам третье письмо из-за границы. Если Вы в Браилове, то что Вы поделываете, дорогой мой? Я еще до сих пор не извинилась перед Вами, что заняла все комоды в Вашей спальне, но у меня в комнате их слишком мало, поэтому я всегда пользуюсь теми, которые находятся в Вашей комнате, и так как я только перед самым отъездом узнала, что Вы будете в Браилове, друг мой, а не в Симаках, то и не имела времени переместить свои вещи, за что и прошу Вас очень извинить меня. Сегодня у меня голова болит от дороги, поэтому я должна кончить мое письмо. До свидания, милый мой, несравненный друг. Пошли Вам бог здоровья, спокойствия, радости. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. фон-Мекк.

262. Чайковский - Мекк

Браилов,

3 июля [1880 г.]

Чем более я рассматриваю Ваш чудный подарок, тем более восхищаюсь им. Нельзя придумать ничего более прелестного, изящного, красивого, и что за тонкая, восхитительная работа! Сегодня я уже ношу эти часы и ежеминутно засматриваюсь на них. Дай бог, чтобы в словах Ваших, так высоко ставящих мою “Деву”, оказалась хоть наполовину верная оценка. Пусть опера будет если не великим, то по крайней мере несколько выходящим из ряду произведением,-и я буду совершенно счастлив.

Aigle, в котором Вы прожили несколько дней, я знаю очень хорошо и очень люблю. В большом отеле, где Вы квартировали, я был два раза зимой, когда он закрыт, но помню, что мне дали там отличный завтрак и чудное вино. Отель стоит на возвышении, и помню, что вправо от него тянется тропинка, ведущая в лес и горы, по которой я гулял. Очень рад, что не ошибся в предположении, что Вы не отважитесь поселиться хотя бы на несколько дней в Vernayaz; это такое мрачное и невеселое место! Как я завидовал Вам, читая про Ваше пребывание в Люцерне и поездку на Pиги!

Мало есть мест, столь восхитительно прекрасных, как это озеро и окружающие его горы! Мысленно я решился в будущем году в конце лета побывать ц в Люцерне и в Интерлакене, который я ужасно люблю.

Весьма радуюсь, что Вы отменили поездку в Милан и Комо. В такую жару действительно трудно путешествовать много. Получили ли Вы мое каменское письмо, адресованное в Интерлакен? Надеюсь, что да, так же, как и вчерашнее, которое я писал невыразимо утомленный и дорогой и впечатлениями приезда в Браилов, и потому боюсь, не напутал ли чего в адресе.

Я провел ночь великолепно и встал бодрый, счастливый сознанием, что нахожусь в Браилове. Ночью шел дождь, было не особенно жарко, а сегодня день пасмурный и сырой, так что вряд ли придется ехать в лес, но едва ли я утерплю, чтобы не съездить в Симаки. Если позволите, я намерен пробыть в Браилове дней пять, а потом переехать в Симаки. Боюсь только мысли, что это сопряжено с хлопотами для Марселя и других. Но Марсель на мой вопрос, удобно ли будет совершить переезд, отвечал утвердительно. Он вообще предупредителен и мил, как и прежде. Попугай Ваш мне нравится безмерно; я просидел с ним сегодня утром очень долго, и он с величайшей готовностью уже успел проговорить значительную часть своего репертуара.

Я решил здесь заниматься как можно меньше и в ожидании последней корректуры оперы, которую мне должны на-днях выслать, вероятно, буду праздным. Начиная с завтрашнего дня, начну писать к Вам, как всегда отсюда, в форме дневника и посылать письма два раза в неделю. Будьте здоровы, дорогой, лучший друг!

Бесконечно благодарный и любящий

П. Чайковский.

263. Чайковский - Мекк

Браилов,

4 июля.

1880 г. июля 4-7. Браилов.

Пятница.

Я не решился вчера вечером ехать в Симаки. По зрелом рассуждении я решил, что лучше будет отправиться туда уже несколько позднее, чтобы там и остаться совсем. Таким образом, я удвою себе удовольствие переезда, ибо удовлетворю за один раз и мое желание попасть в знакомый, милый уголок, и крайне возбужденное любопытство, ибо я слышал, что в Симаках кое-какие перемены. Там и без того уж все так безусловно хорошо было, что ж будет теперь?

Был я вчера зато на скале и на противоположной стороне. Вы не можете себе представить, мой друг, какое обаятельное впечатление производят на меня эти прогулки после тощих и жидких красот каменской природы.

Мне очень нравятся все перемены в доме и в особенности в Вашей спальне. Радуюсь также увеличению материала для чтения (например, “Русск[ий] вестн[ик]” и “Вестник Евр[опы]” за многие годы) и обогащению нотной библиотеки, переехавшей с этажерки в великолепный шкап.

Всю ночь лил сильный дождь. Теперь погода серая, ветряная, и по опустившемуся сильно барометру заключаю, что нужно ждать еще дождя.

5 июля.

Погода была вчера самая ужасная; дождь лил нескончаемо целый день, так что приходилось удивляться, откуда берется столь много воды. Тем не менее я ни мало не скучал: читал, играл, просматривал всю Вашу музыкальную библиотеку. Между прочим, я нашел у Вас отдельную переплетенную нотную книгу, состоящую из танцев Глинки. Почти все эти польки, вальсы и полонезы были мне неизвестны, и меня это очень заинтересовало. Какое исключительное явление Глинка! Когда читаешь его мемуары, обнаруживающие в нем человека доброго и милого, но пустого и даже пошлого; когда проигрываешь его мелкие пьесы, никак нельзя поверить, что то и другое написано тем же человеком, который создал, например, архигениальное, стоящее наряду с высочайшими проявлениями творческого духа великих гениев, “Славься”! А сколько других удивительных красот в его операх, увертюрах! Какая поразительно оригинальная вещь “Камаринская”, из которой все русские позднейшие композиторы (и я, конечно, в том числе) до сих пор черпают самым явным образом контрапунктические и гармонические комбинации, как только им приходится обрабатывать русскую тему плясового характера. Это делается, конечно, без намерения, но оттого, что Глинка сумел в небольшом произведении сконцентрировать все, что целые десятки второстепенных талантов могут выдумать и высидеть ценою сильного напряжения.

И вдруг тот же человек, уже в пору полной зрелости, сочиняет такую плоскую, позорную пошлость, как полонез на коронацию (это написано за год до смерти его), или детскую польку, о которой он в своих записках так самодовольно и обстоятельно говорит, как будто это какой-то chef d'oeuvre. Моцарт в своих письмах к отцу и во всей своей жизни проявляет тоже наивность, но это нечто совсем другое. Моцарт- детски чистое, с голубиной кротостью и с девической скромностью гениальное существо, бывшее как бы не от мира сего. У него никогда не наткнешься на самодовольство, самовосхваление; он как будто и не подозревает всей великости своего гения. Глинка, напротив, преисполнен обожания к себе; о каждом ничтожнейшем обстоятельстве своей жизни или появлении того или другого мелкого сочинения подробно рассказывает, думая, что это. история. Глинка-гениальный русский барич своего времени, мелочно самолюбивый, мало развитый, преисполненный тщеславия и самообожания, нетерпимый и болезненно-обидчивый, как только дело коснется оценки его произведений. Все эти качества обыкновенно бывают уделом посредственности, но каким образом они могли вместиться в человеке, который, казалось бы, должен был спокойно и с горделивою скромностью сознавать свою силу, этого я решительно не понимаю! В одном месте своих записок Глинка рассказывает, что у него была бульдожка, которая нехорошо себя вела,и слуге его приходилось вычищать от нечистот комнату. Кукольник, которому он давал на просмотр свои записки, сделал на полях примечание: “Зачем это?” Глинка тут же карандашом отвечал: “А почему и нет?” Не правда ли, что это очень характеристично?

А все-таки он написал “Славься”!

6 июля, Воскресенье.

Мы были вчера в пасеке,и случилось происшествие, которое могло бы кончиться тем, что я бы лишь сегодня попал в Браилов. Мы вместе с Алексеем заблудились и плутали по лесу три часа; сначала попали в Демидовский лес, потом в казенный и, наконец, набрели на мужика, который дал точные указания, как возвратиться. Если б не он, то пришлось бы итти еще дальше в противоположную сторону; потом наступила бы темнота, и мы бы волей-неволей проночевали в лесу.

Был сегодня и в монастырской православной и в новой католической церкви. Есть в пении здешних монашенок одна вещь, которая меня, как впрочем и во всех других русских церквах, раздражает до крайности. Это доминантсептаккорд в положении септимы, которым у нас до крайности злоупотребляют. Нет ничего более антимузыкального, менее подходящего к православной церкви, как этот пошлый аккорд, введенный в прошлом столетии разными гг. Галуппи, Сарти, Бортнянским и до того въевшийся в наше церковное пение, что без него не споют ни одного “Господи помилуй”. Аккорд этот напоминает ручную гармонику, в которой кроме его и тоники никаких других гармоний нет. Они искажают естественность голосоведения, он расслабляет, впошли-вает церковное пение. Чтобы Вам вполне было понятно, что именно мне не нравится, напишу нотный пример, вместо того, чтобы петь так.

Новый костел производит благоприятное впечатление. Но насколько я предпочитаю православную литургию католической мессе, особенно так называемой messe basse, лишенной торжественности, не приобщающей предстоящих к собеседованию ксендза с богом!.. И -потом немножко смешна эта чудотворная кукла в нише, увешанной бесчисленными ехvоtо [Предметы, пожертвованные по обету.].

7 июля.

Ездил вчера вечером в Владимирский лес. На грибы в нынешнем году несчастье: до сих пор не нашел ни одного.

Я необыкновенно быстро вошел в тесную дружбу с Вашим попугаем. Он охотно идет ко мне на руки и обнаруживает радость, когда я вхожу к нему.

Я здоров, покоен, вполне счастлив и бесконечно за все это благодарен Вам, друг мой.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

264. Чайковский - Мекк

1880 г. июля 8. Браилов-Сиамаки.

Браилов.

Вчера ездил в лес, где были прежде дикие козы, из коих теперь осталась одна только. Говорят, что зимой волки подкопались и съели остальных. Очень жалко! Но зато что за чудный вечер, что за восхитительная прогулка! Когда солнце уже садилось, я, уже напившись чаю, бродил один по яру за зверинцем и, испытывая всю глубину наслаждения, доставляемого красотой леса, заходящего солнца и прохладой наступающего вечера, думал, что такие минуты достаточны, чтобы ради их с терпением переносить маленькие невзгоды, коими переполнена жизнь...

Они достаточны, чтобы любить жизнь. Нам сулят вечные радости посмертного бытия, но мы их не знаем и не постигаем. К тому же если мы достойны их и если они вечны, то успеем насладиться ими. А пока хочется жить, чтобы повторялись минуты, подобные тем, которые были прожиты мною вчера!..

Сегодня я собираюсь перебраться в Симаки. Но в ту минуту, как пишу Вам, разразилась страшная гроза, и день обещает быть дождливым; может быть, сегодня я еще останусь здесь. И в Симаки очень хочется и с Браиловом жалко расстаться!

Милый друг! Я совершил в Вашем доме нечто вроде взломай приношу Вам повинную. При книжных шкапиках в гостиной рядом с Вашей спальней не оказалось ключа; между тем я увидел там несколько новых книг, из коих многие заинтересовали меня. У Марселя ключа не оказалось, и вот мне пришло в голову попробовать отворить их тем ключом, коим отпирается один из шкафов, находящихся в гостиной, рядом со мной, и ключ этот пришелся как раз. Я взял Байрона и “Москву” Мартынова. Будьте покойны! все Ваши книги и ноты останутся в целости. Для успокоения совести Марселя я дам ему, переезжая в Симаки, список всего, что возьму с собой, а при отъезде возвращу ему книги и ноты и при нем поставлю их на прежние места. Простите, пожалуйста, самоуправство мое!

Симаки,

8 часов вечера.

Я много наслаждения ожидал от Симаков, но действительность оставила далеко за собой самые пылкие мечтания. Сколько благ, сколько счастливых дней приносит мне Ваша дружба! Нет возможности передать словами то, что я ощущаю в эту минуту. Это такая полнота счастья, что становится даже страшно! Точно будто сон, от которого скоро придется пробудиться. Приехав сюда и осмотревши каждый угол дома и сада (тысячу благодарностей за массу великолепных цветов, за новые обои и все устройство!), я спустился из сада по знакомой тропинке в яр, идущий параллельно с селом, потом поднялся на гору и остановился, чтобы посмотреть на общий вид милой, знакомой местности. Солнце великолепно заходило, а на востоке уже красовалась полная луна. Вдали леса, Браилов, поля, зелень... Была минута, когда я не мог удержать восторженных слез!

Оно понятно. Я так неизбалован в Каменке прелестями природы!

Теперь только что вернулся и спешу выразить свежие впечатления и бесконечную, бесконечную благодарность!!!

П. Чайковский.

265. Мекк - Чайковскому

Интерлакен,

10 июля 1880 г.

Дорогой, несравненный друг! Как я обрадовалась Вашим письмам! В эти дни я получила их три: одно из Каменки и два из Браилова. Теперь опять я счастлива, а то уже становилось жутко, все неприятное чувствовалось сильнее, все приятное было неполно. Благодарю Вас, мой дорогой, за радости, которые Вы мне доставляете. Вчера мы вернулись из Гриндельвальда, и мне подали Ваше письмо. Я с восторгом его распечатала и мысленно благодарила бога, что оно было единственное, как через пять минут мне подали другое письмо, из Москвы, ну, и, конечно, самого гадкого свойства, но мне уже оно было не так тяжело. Я скоро могла оторваться от скверного впечатления, потому что у меня в кармане было другое письмо, свойства, вознаграждающего за все человеческие гадости.

Не могу Вам выразить, как меня утешило Ваше намерение носить мои часы постоянно. Это именно то, чего мне и хотелось сильно. Благодарю Вас за это из глубины сердца, мой добрый, бесценный друг. Никто не умеет так тонко понять самые глубокие, задушевные желания другого человека и никто не умеет так деликатно исполнять их.

Как я рада, что “Jeanne d'Arc” пойдет эту зиму в Петербурге, и как в то же время мне жаль, что я, вероятно, ее не услышу еще. Если бы это было летом, то я бы нарочно приехала к которому-нибудь представлению ее, но зимою для меня путешествие ужасно. Скажите, Петр Ильич, не выйдет ли “Jeanne d'Arc” для фортепиано в четыре руки? Это самый удобный способ ознакомляться с разными сочинениями, а я так мало времени имела в руках эту оперу и притом в рукописи, что мое желание познакомиться с нею только раздразнено до высшей степени и не удовлетворено нисколько. Какой персонал предполагается для оперы? Кто будет исполнять партию Жанны?

Два дня назад ко мне приехал молодой пианист из Парижа, только что окончивший курс консерватории avec le 1-r prix [с первой наградой], класса M. Marmontel'я. Я его выписала для летних занятий с детьми, для аккомпанирования Юле для пения и для игры со мною в четыре руки. Этот юноша играет хорошо со стороны виртуозности, техника у него блестящая, но выражения собственного участия в том, что исполняет, нет нисколько, но он еще и слишком мало жил для этого; он говорит, что ему двадцать лет, но на вид не более шестнадцати....

Я очень жду времени, когда можно будет отдохнуть от странствований. Сашонка, того, по его мечтательному характеру, все тянет в снега, в ледники, так что уже вчера я ему позволила из Гриндельвальда сходить в Zasenberg и была в ужаснейшем беспокойстве. Экскурсия эта продолжалась десять часов, но, главное, из них четыре часа они находились на леднике и должны были спускаться по отвесно ледяной скале, перевязанные все (Сашок, его постоянный товарищ Пахульский и два guid'a [проводника]) веревками, прорубая ступени во льду для каждого шага. Я так рада, что эта прогулка кончилась, но его, т. е. Сашонка, это не удовлетворяет. Ему хочется все больше и больше, все покупает себе книги-описания Швейцарии, и все глаза разгораются у него сильнее....

Поживите, дорогой мой, подольше в Браилове, а потом подольше в Симаках, как я буду рада. А Вы, как кажется, Петр Ильич не заметили новой омеблировки в моих трех комнатах? Пожалуйста. друг мой, обратите внимание, это все парижская мебель. Возят ли Вас, на московских рысаках? Обратите также, пожалуйста, внимание на маленького пуделя Croquet. Это Милочкина собачка, и они любят друг друга самым трогательным образом, и эта собачка действительно замечательно умное и благородное создание.

Об авторе Крестовском я знаю, что это женщина, г-жа Хвощинская, и “Отечественные записки” мы получаем, но этого сочинения (“Семья и школа”) я, к сожалению, не читала, а теперь нет этих книг с собою....

С нами в Hotel'e живет музыкант и композитор, о котором Вы, вероятно, имеете понятие, Петр Ильич, потому что последнее время он очень в ход пошел, и Есипова в своих концертах по Европе много играла его сочинения,-это поляк Мошковский (Moszkowsky). Он много раз играл на фортепиано в общих залах и играет великолепно; Листовской школы пианист. Он живет здесь вместе с г-ном Витковским, это музыкант-дилетант, сын одного генерала в Варшаве. Обратите внимание, Петр Ильич, еще на одного композитора, поляка Носковского (Noskowsky). У меня в Браилове лежат его сочинения и между прочим его Cracoviennis. Он пишет очень мило, свежо, selon moi [по-моему], но я, конечно, не компетентна в этом деле и говорю только свое личное впечатление.

До свидания, дорогой мой, бесценный друг. Будьте здоровы, погостите у меня подольше, пожалуйста. Всем сердцем горячо и неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

266. Чайковский - Мекк

Симаки,

1880 г. июля 9-11. Сиамаки.

9 июля 1880 г.

Получил сегодня первое письмо Ваше из Интерлакена, милый друг мой, и чрезвычайно рад был узнать, что Вы благополучно доехали до этого милого места. Благодарю несказанно за то, что Вы вспомнили меня двадцать девятого числа. Надеюсь, что теперь как мое каменское, так и браиловские письма уже получены Вами.

Какая ночь была сегодня, я насилу в два часа пополуночи мог оторваться от окна своего! Луна сияла во всем блеске, а тишина, а ароматы от цветов, а эти чудные, неопределенные звуки ночи, боже мой, как все это хорошо! Милый друг мой! я рад, что Вы в Интерлакене, который я очень люблю, но все-таки не завидую Вам. Едва ли могут где бы то ни было существовать условия жизни, более подходящие к моему идеалу, как Симаки. Сегодня целый день я чувствую себя как среди фантастически чудного сновидения!

10 июля.

2 часа дня.

После великолепнейшей лунной ночи, которою я долго, долго любовался, наступило холодное, с северным ветром утро, и это внезапное сильное охлаждение продолжается до сих пор.

Получил письмо из Франценсбадена от сестры. Оно написано почти накануне отъезда в Россию. Известия сообщает она невеселые. Ей самой нисколько не лучше, даже хуже в, физическом отношении, а в нравственном она истерзалась от тоски по детям, оставшимся в Каменке. Таким образом, поездка эта, по-видимому, не привела ни к чему! Таня тоже не поправилась и попрежнему страдает головными болями, бледна, слаба. Правда, что тут примешался сердечный элемент: она очень увлечена своим новым претендентом и смущается неизвестностью. Дело в том, что раньше осени он не может явиться с официальным предложением руки и сердца. Ему необходимо сначала кончить свои офицерские экзамены, а потом поехать в Веве и испросить благословения своих родителей.

Получил сегодня утром третью и последнюю корректуру оперы, которой и начну теперь заниматься. Переписываю начисто написанные в Каменке двухголосные романсы, а также приступил к сочинению кое-чего новенького.

Я осмотрел сегодня Ваше свекловичное поле. Бураки весьма порядочные, хотя, судя по количеству дождей, можно было бы ожидать еще лучшего. Обработка поля (я в этом кое-что смыслю) поистине великолепная. Это скорее огород, чем поле. Так как буракам предстоит сидеть в земле еще три месяца, то нужно ожидать превосходного урожая.

11 июля.

Я получил сейчас депешу от Льва Васильевича, сообщающую, что сестра проедет сегодня через Жмеринку и желала бы меня видеть. Она пробудет на станции от семи до десяти часов, так что я буду иметь достаточно времени, чтобы с ними повидаться и услышать обстоятельные рассказы об их жизни за границей.

Получил сегодня также пересланное мне из Каменки письмо известной особы. Увы, оно свидетельствует, что вместо того, чтобы делать успехи в понимании своего положения и своих интересов, она делается все безумнее и злее, и все дальше уходит моя надежда на полное освобождение ...

Следующее письмо буду писать Вам в Аркашон!

Бесконечно любящий и благодарный

П. Чайковский.

Потрудитесь поблагодарить Юлию Карловну за надписание адресов, а также попросить принять от меня мое почтение. Всем Вашим поклон!!!

267. Чайковский - Мекк

1880 г. июля 12-15. Сиамаки.

Симаки,

12 июля 1880 г.

Вчера ездил в Жмеринку и провел три часа с сестрой и племянницами. Оттого ли, что сестре весело возвращаться домой, оттого ли, что она была рада меня видеть, но только она произвела на меня благоприятное впечатление. Мне показалось, что она возвращается все-таки более здоровая, чем уехала. Таня слегка пополнела, чему нельзя радоваться, так как у нее это всегда признак, что ей становится хуже. Вера одна вполне поправилась, на нее воды, очевидно, имели самое благодетельное влияние. Мне чрезвычайно отрадно было провести несколько часов с этими милыми моему сердцу особами. Свиданье-с ними рассеяло отчасти отвратительное состояние духа,. навеянное письмом известной особы и ее мамаши! Если б Вы только знали, милый друг, до чего может дойти безумие, соединенное с абсолютным бессердечием и остутствием чувства человеческого достоинства!

Получил корректуру и занимался. Погода сегодня холодная, дождливая и ветряная, но мне здесь все-таки так хорошо, так хорошо, что нельзя и выразить. Дни, проводимые мною здесь,-сущее благодеяние для меня.

13 июля.

Погода чудная! Я вполне уже оправился от маленькой неприятности и теперь стыжусь, что из пустяка, подобного письму изв[естной] ос[обы], находил возможным испытывать тоску и расстройство. В этой личности, даже в почерке руки ее, есть какой-то убийственно действующий на меня яд! От одного вида адреса, надписанного ее рукой, я тотчас же чувствую себя больным и не только морально, но и физически. Вчера, например, у меня так болели ноги, что я едва двигался и чувствовал целый день невыносимую хандру и слабость, в которой совестно было признаться Вам. Но Симаки, со всей моей милой здешней обстановкой, очень быстро исцелили меня от болезненного припадка. Сегодня я опять вполне и безусловно здоров, счастлив, доволен и покоен. Сейчас отправляюсь пешком в Тартаки. Получили ли Вы, друг мой, все мои письма как каменские, так и браиловские?

14 июля.

Вчерашняя прогулка в Тартаки была в высшей степени удачна. Я туда и назад ходил пешком и лишь через реку против купальнн переезжал в лодке. По части грибов меня преследует упорная неудача; их, несмотря на дожди, нет нигде. Почему это? Какое таинственное произрастание-гриб! Возвращался при непостижимо чудном закате солнца.

Сейчас проигрывал уже окончательно приготовленные к печати первые два действия “Орлеанской девы”. Или я очень ошибаюсь или Вы не напрасно, милый друг мой, на подаренных мне часах велели изобразить героиню моего последнего оперного произведения. Я не думаю, чтобы “Дева” была лучшим и наиболее прочувствованным из всех моих писаний, но мне кажется, что это именно та вещь, которая может сделать меня популярным. Я чувствую, что “Онегин” и некоторые мои инструментальные вещи суть более близкие мне чада всей моей нравственной индивидуальности. Я написал “Деву” с меньшим самозабвением, чем, например, нашу симфонию или Второй квартет, но зато с большим расчетом на сценические и звуковые эффекты, а ведь для оперы это главное!

Адресую это письмо уже в Аркашон.

Что делает Влад[ислав] Альб[ертович]? Занимается ли композиторскими опытами? Как его глаза? Если он когда-нибудь в свободную минутку вздумает написать мне,-доставит большое удовольствие.

Я имею сведения, что Н[иколай] Гр[игорьевич] проездом через Берлин был много раз у Иоахима и играл в тамошних музыкальных кружках, причем успех его был огромный. Будьте здоровы и покойны, дорогая моя! Юлье Карловне, Соне и Милочке (которая, вероятно, быстро растет и уж скоро превратится в Людмилу Карловну), а также мужскому поколению желаю всяких благ и удовольствий в дальнейшем путешествии. Безгранично преданный

П. Чайковский.

Ваша симацкая свекловица удивительно растет в последние дни. Мне кажется, что урожай будет отличный.

15 июля.

У меня был уже запечатан предыдущий лист и адресован в Arcachon на poste restante, как вдруг получаю большое, крайне заинтересовавшее и много порадовавшее меня письмо Ваше из Интерлакена. Поспешаю ответить на вопросы Ваши, милый, дорогой друг!

1) Достаточно того, что Вам хочется, чтобы “Орлеанская дева” была издана в четыре руки, чтобы я озаботился об этом. Только прошу Вас, друг мой, извинить меня, если я не буду иметь возможность устроить это в ближайшем будущем. Во-первых, ее нужно аранжировать, на что потребуется время; во-вторых, Юргенсон так завален работой по одновременному печатанию нескольких больших моих сочинений (опера, концерт, итальянская фантазия), что в настоящее время мне нужно подождать, дабы он мог сначала справиться с теперешней работой. Во всяком случае, позвольте Вам торжественно и положительно обещать, что я почту своим сладким и необычайно приятным долгом как можно скорее удовлетворить Ваше желание. Вы не знаете, какую услугу Вы мне оказываете, выражая такое желание, которое я могу удовлетворить! Мне так всегда хочется сделать что-нибудь угодное и приятное Вам, и так редко я нахожу к тому повод!

2) О композиторе Мошковском я имею понятие по его симфонической поэме “Иоанна д'Аpк” (мы сошлись с ним в выборе героини), слышанной мною нынешней весной в Берлине у Бильзe. Сочинение это показалось мне абсолютно бездарным, но исполненным претензии. Впрочем, по одному разу нельзя никогда составить вполне верного суждения. Может быть, я ошибаюсь, но таково было испытанное мной впечатление. Как пианиста, я его совсем не знаю.

3) Вещи Noskowsk'ого [В подлиннике: Poskowsk'oгo] я видел у Вас в Браилове, заинтересовался ими и привез их с собой сюда, но еще не проигрывал. Когда познакомлюсь с ними, напишу Вам свое впечатление.

На рысаках Ваших я не ездил еще, но непременно хочу познакомиться с ними и в первый раз, как попаду в Браилов, если и не поезжу на них, то по крайней мере посмотрю их. Признаться сказать (по свойственному мне маньячеству), я так привык, так люблю ту гнедую четверочку, которая находится в моем распоряжении, что мне и не хочется никаких других лошадей. Однако ж, так или иначе, с рысаками Вашими непременно ознакомлюсь.

Что касается Милочкиного пуделя, то я во время пребывания моего в Браилове находился с ним в самых интимных, дружеских отношениях и только по рассеянности забыл Вам написать про это милое, симпатичное создание. Впрочем, я был так увлечен Вашим попугаем, что Croquet оставался у меня на втором плане. Нужно Вам сказать, друг мой, что попугай, и именно серый попугай (которого Брем называет самым умным животным после человека и слона), всегда внушал мне страстную симпатию, а так как я редко имел случай их видеть, то, живя в Браилове, я иногда целые часы проводил в болтовне с попугаем. Иногда я садился на террасу у главного входа, ставил клетку на стол и до бесконечности наслаждался милой болтовней его. Если я не ошибаюсь, попугай этот отличается замечательной кротостью. Переезжая в Симаки, я хотел взять его с собой, и у нас с Марселем был разговор об этом, но потом я убоялся, что лишу его той Матрены, которую он беспрестанно поминает, и не решился разлучить его с ней.

Письмо Ваше пришло вчера как раз в ту минуту, когда я усаживался в фаэтон, чтобы ехать в Браилов, так что читал я его дорогой. В Браилове провел время очень приятно. Был встречен прежде всего Сroquet'ом, которого после Вашего письма мне вдвойне приятно было видеть. Долго беседовал с попугаем и ласкал его; виделся с Марселем, который, бедный, всю эту неделю проболел, очень похудел и едва еще волочит ноги; у него какая-то острая боль в пояснице. Обошел все комнаты и любовался новою мебелью Вашею; положил на место некоторые нотные книги и вместо них взял другие. Потом пил чай в Mаpиенгай, заезжал в монастырь ко всенощной и воротился домой, когда уже совсем стемнело.

Как мне нравится Ваш милый Саша с его страстью к горам, ледникам и восхождениям, и как я понимаю это! Мне кажется, что Zasenberg, на который он всходил с Пахульским, есть высшая точка верхнего Гринденвальденского ледника, называемого Mer de glaсе. Прав ли я? Как жаль, что я не посоветовал вовремя Саше сделать пешую экскурсию из Гринденвальда на Faulhorn. Был ли он там? Грандиознее вида, открывающегося с Faulhorn'a, нельзя себе ничего представить. Риги ничто в сравнении с этим. Радуюсь, что Вы побываете в Murren. Говорят, что он теперь неузнаваем, что там выстроили огромный великолепный отель, что там живет много англичан. В мое время там была жалкая лачужка, где едва-едва можно было утолить жажду и голод. Не правда ли, как англичане и американцы отравляют удовольствие делать экскурсии по Швейцарии! Я теряю всякую способность наслаждаться природой, когда рядом с собой вижу всех этих мистеpов, мистрисс и мисс, снующихся повсюду в Швейцарии не ради удовлетворения естественной потребности в впечатлениях от грандиозной природы, а как бы исполняя какую-то обязанность, какую-то повинность, наложенную приличием и обычаем на всякого благовоспитанного островитянина!

До свиданья! Дай бог Вам, дорогой друг, благополучно совершить переезд в Аркашон и найти в нем отдых!

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

Поздравляю Вас, друг мой, с днем именин Владимира Карловича.

268. Чайковский - Мекк

1880 г. июля 16-19. Сиамаки.

16 июля 1880

Вчера я ездил с чаем в Симацкий лес, против Тартаков. И погода сначала была чудная, и множество грибов мы нашли, ну, словом, прогулка была бы идеальной, если б под конец не разыгралась совершенно неожиданно сильнейшая гроза. Пришлось возвращаться домой под страшным ливнем. Затем лошади в гору не могли вывезти экипажа по причине скользкости, так что пришлось выходить и помогать Ефиму втаскивать фаэтон. В конце концов, я приехал домой промоченный насквозь. Когда уж мы были дома, раздался необычайно сильный треск, вследствие упавшей в землю где-то очень близко молнии. Удар был так страшен, что дом весь затрясся, и в первую минуту я думал, что молния упала в противоположную сторону дома. Оказалось однако, что в усадьбе и в экономии все благополучно. Засим гроза гремела еще долго...

Мы привезли домой целое ведро, с верху донизу наполненное превосходнейшими молодыми свежими грибами.

Сегодня погода совершенно осенняя. Мрачно, холодно, ветрено. Я воспользовался этим, чтобы просидеть за корректурой, и достиг конца. Теперь мне остается только проиграть всю оперу от начала до конца, а засим отослать ее к Юргенсону, который должен торопиться отпечатать несколько экземпляров для дирекции театров, где она в начале августа по уговору должна находиться в нескольких экземплярах. Но выпускать в свет оперу я не хочу до первого представления. Я нахожу, что всякое большое произведение очень выигрывает, когда его изучаешь или проигрываешь уже после исполнения. Опыт показал мне, что не только публика, но и артисты, даже самые первостепенные, не составляют себе о новом произведении точного понятия до тех пор, пока оно не исполнено. Сколько раз у меня бывали подобные случаи с моими московскими друзьями! Сколько раз принимали они очень холодно сочинение мое, знакомясь с ним по рукописи, а потом находили в нем достоинства! Вообще в этом случае я хочу следовать примеру Мейербера, который требовал, чтобы до первого представления публике не было ничего известно о новой опере, дабы она восприимчивее была к тем впечатлениям и эффектам, на которые он рассчитывал. Нет никакого сомнения, что если выпустить оперу до исполнения, то найдутся люди, которые печатно раскритикуют ее, а это охлаждает интерес значительной части публики. Другое дело - печатные отзывы после исполнения. Тут критикуй, сколько хочешь, на успех или неуспех это уже не может иметь влияния.

Я и забыл вчера, милый друг, ответить Вам на вопрос, кто будет петь роль Иоанны. Увы! вполне подходящей артистки на эту роль у меня нет. Но явились три претендентки: Pааб, Макарова и Каменская. Они все три будут учить роль, а затем Направник, посоветовавшись со мной, решит, кому из трех она будет принадлежать. Для партии Иоанны нужна певица с громадным голосом, с сильным драматическим талантом и опытностью. Где и когда я найду сочетание этих трех требований в одном лице?..

17 июля.

8 часов вечера.

День совсем осенний, но без дождя. Я только что возвратился из пешего гулянья в лес. Между прочим, испытал неприятное впечатление, наткнувшись среди леса на мертвого вола. Говорят, что здесь довольно сильный падеж скота; как это жаль Слышал я, что принимаются энергические меры против него Если не ошибаюсь, холодная погода нехорошо действует на бураки, они слегка пожелтели и немножко вялы. Но, разумеется, при первом тепле это пройдет, и они опять начнут хорошо расти. Сегодня опять целый день просидел за корректурой, т. е. проигрывал всю оперу от начала до конца. Сегодня отсылаю ее в Москву.

18 июля.

Вчера вечером я, дабы отдохнуть от своей собственной музыки (вследствие корректур, наконец, мне несколько прискучившей), проиграл от начала до конца “Carmen” Bizet. По-моему, это в полном смысле chef d'oeuvre, т.е. одна из тех немногих вещей, которым суждено отразить в себе в сильнейшей степени музыкальные стремления целой эпохи. Мне кажется, что переживаемая нами эпоха отличается от предыдущих той характеристической чертой, что композиторы гоняются (во-первых, они гоняются, чего не делали ни Моцарт, ни Бетховен, ни Шуберт, ни Шуман) за хорошенькими и пикантными эффектами. Что такое так называемая новая русская школа, как не культ разных пряных гармонизации, оригинальных оркестровых комбинаций и всякого рода чисто внешних эффектов. Музыкальная идея ушла на задний план. Она сделалась не целью, а средством, поводом к изобретению того или другого сочетания звуков. Прежде сочинял и, творил и, теперь (за очень немногими исключениями) подбирают, изобретают. Такой процесс музыкального измышления, разумеется, чисто рассудочный, и поэтому современная музыка, будучи очень остроумна, пикантна и курьезна,-холодна, не согрета чувством. И вот является француз, у которого все эти пикантности и пряности являются не результатом выдуманности, а льются свободным потоком, льстя слуху, но в то же время трогают и волнуют. Он как бы говорит нам: “Вы не хотите ничего величавого, сильного и грандиозного; вы хотите хорошенького, вот вам хорошенькая опера”. И действительно, я не знаю в музыке ничего, что бы имело большее право представлять собой элемент, который я называю хорошеньким, le joli. Это обаятельно прелестно от начала до конца. Пикантных гармоний, совершенно новых звуковых комбинаций множество, но все это не исключительная цель. Bizet-художник, отдающий дань веку и современности, но согретый истинным вдохновением. И что за чудный сюжет оперы! Я не могу без слез играть последнюю сцену. С одной стороны, народное ликование и грубое веселье толпы, смотрящей на бой быков, с другой стороны, страшная трагедия и смерть двух главных действующих лиц, которых злой рок, fatum, столкнул и через целый ряд страданий привел к неизбежному концу.

Я убежден, что лет через десять “Кармен” будет самой популярной оперой в мире. Но “несть пророка в отечестве своем”. “Кармен” в Париже настоящего успеха не имела. Bizet умер вскоре после ее постановки, бывши еще молодым и в цвете сил и здоровья. Кто знает, не неуспех ли так подействовал на него?

19 июля.

Вчера утром я Вам выражал свою любовь к “Carmen”, a вечером познакомился с новым для меня произведением Massenet “Marie Magdeleinе”. Я приступил к нему с некоторым предубеждением. Мне казалось слишком смелым заставлять Христа распевать арии и дуэты, но оказалось, что вещь преисполнена достоинств, изящества и прелести. Дуэт между Иисусом и Магдалиной затронул меня за живое и заставил пролить даже слезы. Хвала тому художнику, который доставляет такие минуты! Отныне Massenet будет одним из моих любимцев, почти наравне с Bizet. Вообще французы все более и более привлекают мои симпатии.

Ездили вечером в Симацкий лес и возвратились с громадным запасом грибов. Сегодня погода серенькая, но приятная. Я сейчас только воротился с трехчасовой пешей прогулки. Вообще я так счастлив, так благодарен Вам, о, благодетельный друг мой, за чудные дни, проводимые здесь. Мне страшно подумать о том, что нужно будет уехать. А, увы! скоро придется заговорить и об отъезде. Отпуск Анатолия начинается, и я дал ему слово к 1 августа быть в Каменке.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

269. Чайковский - Мекк

Симаки,

21 июля.

1880 г. июля 21-24. Сиамаки.

Вчера не успел ничего написать вследствие очень суетливого дня. Утром я ездил в Браилов и был на двух обеднях: в русском монастыре и в костеле. После обеда пришлось отвечать на несколько пересланных мне из Каменки писем. Меня усиленно приглашают приехать: 1) Кондратьев, продающий свое имение и дающий двадцать девятого числа прощальный обед, на котором желал бы очень видеть меня; 2) Жедринские, семейство, к которому принадлежит товарищ, друг и сожитель Анатолия, который и сам проведет там в конце месяца несколько дней, и 3) брат Николай, купивший себе имение в Курской губернии и сгорающий желанием показать мне его. По разным причинам я решился уклониться от всех трех приглашений и поспешил учтивым образом предупредить, чтобы меня не ждали. Едва успел написать эти три письма, как пришли сказать, что пора отправляться в Тартаки, куда, перебравшись на тот берег в лодке, я ходил пешком. Прогулка была чудная. Вместе с моей обыкновенной свитой приезжал туда же в лодке Марсель, которого я утром в Браилове пригласил подышать вместе с нами лесным воздухом. Он, бедный, вечно сидит в Браилове, и я нахожу, что ему, дабы окрепнуть, необходимо как можно чаще бывать в лесу и в поле. Возвратился домой пешком и опять наслаждался ни с чем не сравнимой красотой заходящего солнца и видом, открывающимся с полей, прилегающих к Тартацкому лесу. Дома почувствовал себя столь усталым, что тотчас после ужина лег спать. Эту неделю я во всяком случае остаюсь еще здесь. Попрошу Вас, милый друг мой, следующее Ваше письмо адресовать в Каменку.

22 июля.

Вчерашний [день] ознаменовался тремя сильными грозами. Из них вторая была особенно замечательная. В шестом часу я пил чай на балконе. Небо было почти чисто, но откуда-то издалека доносился непрерывный гул, который я вместе с Алексеем и Леоном не мог иначе объяснить, как быстрым ходом какого-нибудь особенно большого поезда железной дороги. Гул этот становился все ближе и ближе. Вдруг с юга, из-за горизонта, начала с невероятной быстротой ползти туча. Она состояла из лохматого, темного, с бело-красной каймой авангарда, за которым виднелась плотная одноцветная серая масса. Авангард этот стремился прямо на нас, гремя все сильнее и ужаснее. Замечательно то, что ни отдельных ударов грома, ни отдельных молний не было. Но он трепетал и мерцал бесчисленным количеством молний и при этом гремел грозно, страшно, но совершенно ровно, как бой какого-то колоссального барабана. Это было поистине страшно, но нельзя было оторваться от окна, до того зрелище было грандиозно, дико, чудовищно-красиво. Как только авангард очутился над нашими головами, поднялась еще никогда невиданная мною буря с градом. Деревья ложились на землю. Поминутно был слышен треск ломающихся сучьев, слабо долетавший до слуха сквозь рев невероятного урагана. В воздухе носились листья, ветви; все стонало, выло, рвалось! Я не понимаю, как наш дом остался на месте! Градом разбило стекло в столовой, но других повреждений, кажется, не было. Едва утихла эта буря, и я, открывши окно, наслаждался чудным очищенным воздухом, как начала с запада ползти другая туча. Эта разразилась тоже сильной, но менее сильной бурей, хотя град был крупнее. Зато удары молнии на сей раз ежеминутно падали в землю, и дом наш дрожал от треска. Я поддался чувству непобедимого страха, который иногда находит на меня вследствие грозы. Только к часу ночи все утихло, хотя молнии еще долго мерцали издали и откуда-то доносился гул уходившей тучи. Зато что за день сегодня! Ясно, светло, весело. Но в саду остались следы бури. Множество деревьев поломано, дорожки усыпаны сучьями и ветвями. Громадная ива внизу, за садом, повалилась. Думаю, что хлеб на полях повалило, но в настоящее время это уже небольшое несчастие.

23 июля.

Наступили африканские жары при совершенно чистом небе и сильном южном ветре, разогнавшем все тучи и уже высушившем доля. На свекловице заметны следы града; все листья продырявлены. Я думаю, что теплота хорошо на них подействует; вследствие холодной погоды они начали было желтеть. Вчера я никуда не ездил, так как дороги были сильно испорчены ливнем и бурей. Сегодня хочу поехать в наш милый Симацкий лес. Написал два романса. Много играл. Между прочим проиграл и сочинения Носковского [В подлиннике: Ношковского]. Я нахожу их не выходящими из границ посредственности, но не плохими.

24 июля.

Кажется, соединились все условия, чтобы последние дни, проводимые мною здесь, были безусловно счастливые. Никаких беспокоящих известий не получаю, с оперой покончил, чувствую большой прилив вдохновения и пишу романсы, которыми остаюсь доволен, погода стоит чудесная, наконец, и здоровье мое не оставляет желать ничего лучшего. Теперь мне остается только получить известие из Arcachon, что переезд совершился благополучно, что Вы здоровы и веселы, для того, чтобы я был вполне доволен и счастлив. Сейчас, несмотря на жар, совершил прогулку по полям и с удовольствием заметил, что свекловица Ваша смотрит бодрее, веселее, чем это было до наступления жаров. О если б у моего зятя хоть наполовину была такая свекловица, как здесь! Увы! на это нельзя надеяться.

Писал ли я Вам, милый друг, что занимаюсь понемножку английским языком? Здесь мои занятия по этой части идут очень правильно и успешно. Я надеюсь, что месяцев через шесть буду свободно читать по-английски. Это и есть моя единственная цель. Я знаю, что в мои годы уже нельзя выучиться бойко говорить. Но прочесть Шекспира, Диккенса, Тэккерея в подлиннике-это будет услада моей стареющейся жизни.

Сейчас отправляюсь на скалу и хочу от мельницы пройти пешком.

Будьте здоровы, дорогой друг!

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

270. Чайковский - Мекк

Симаки,

25 июля.

1880 г. июля 23-29. Сиамаки.

Странное лето! Жара внезапно прекратилась, и совершенно неожиданно наступила совсем осенняя, холодная погода. Но ветра нет, небо покрыто легкими тучками, и для прогулки нельзя придумать ничего лучшего. Я сейчас только вернулся из леса, куда ходил пешком. Много наслаждался, но сильно устал. Теперь я сижу в саду и пишу Вам, мой дорогой и милый друг. Как хорошо! Тишина удивительная, деревья не шелохнутся. Цветы около меня испускают благоухание; издали слышу деревенские звуки и какие-то милые, веселые детские голоса; птички задают мне концерт. На душе покойно и легко. Ах, какие чудные часы, подобные этому!..

Вчера ездили на скалу, т. е. я от мельницы шел пешком по берегу. Посылал Ефима привезти Марселя с его двумя милыми дочками. Они приехали, и мне в высшей степени приятно было видеть, как радовались девочки, что попали в лес и на скалу, про которую много слышали, но никогда не видали. Марсель поправляется. Кстати скажу Вам, друг мой, что я не могу достаточно нахвалиться заботливостью, которую мне здесь оказывают все Ваши слуги. Для моего благосостояния необходимо, чтобы люди, живущие около меня, оказывали мне свои услуги не только по обязанности, но и с дружелюбием, и я всегда стараюсь заслужить со стороны слуг симпатическое к себе отношение. Здесь я вполне достиг этого. Я вижу, что они служат мне не только по долгу, но и по дружбе, и это мне в высшей степени приятно. Они все такие добрые, внимательные! Мой Алексей особенно полюбил Ефима; они почти неразлучны. И в самом деле, Ефим и хороший и умный человек.

27 июля.

Как быстро пролетел этот месяц! Вот уже наступают последние дни моего пребывания в гостях у Вас. Может быть, мне бы не следовало признаваться Вам, друг мой, что, несмотря на всю любовь, которую я питаю к моим милым каменским родным, я с крайней неохотой и грустью отрываюсь от чудной жизни, которую веду здесь, и от этого милого уголка мира, в котором соединились для меня все условия полнейшего благоденствия. Но такова истина. Мне мысленно совестно перед каменскими. Они так много делают, чтобы мне было хорошо у них, они такие сердечные, добрые, хорошие люди, я так их люблю! Но что же мне делать, когда каменская природа и вся обстановка жизни такие неприглядные. Подумайте, милый друг, что мы живем там не среди зелени и не на лоне природы, а рядом с жидовскими жилищами, что воздух там всегда отравлен испарениями из местечка и из завода, что под боком у нас центр местечка, с лавками, с шумом и жидовской суетней. Поживши в Каменке несколько времени, я свыкаюсь обыкновенно с ее неприглядностью и ради любви к окружающим меня людям забываю недостатки местные и в особенности отдаление от природы, но первые дни мне будут неприятны. С другой стороны, быть может, для меня и хорошо устраивается, что обстоятельства мешают мне подолгу оставаться здесь. Постоянный экстаз, в котором я нахожусь здесь, должен в конце концов отразиться на нервах. Я сделался крайне восприимчив ко всякого рода впечатлениям; я сделался слезоточив, беспрестанно и без всякой надобности плачу: то по поводу книги, то по поводу музыки, то просто под влиянием красоты природы. Я живу здесь какой-то ненормальной, учетверенной жизненной силой. Иногда я так далеко и высоко заношусь мысленно и душевно, что почти не чувствую себя на земле. В такие минуты всякое явственное напоминание о принадлежности к реальному миру меня раздражает и оскорбляет. Особенно появление газет (которые граф Сципио очень аккуратно и любезно доставляет мне, иногда завозя их даже сам), этого зеркала будничной жизни, со всей ее прозаичностью, имеет свойство заставлять меня быстро и стремительно падать с моих заоблачных высот на землю. Состояние это очень приятно, но оно во всяком случае ненормально, и если проведенный таким образом месяц должен иметь на меня благодетельное и живительное действие, то более продолжительное пребывание среди всего, что здесь меня приводит в постоянное восторженное состояние духа, быть может, было бы для меня слишком много! Как бы то ни было, но факт тот, что мне тяжело будет уехать отсюда. Вчера ездил в Людавский лес. Какая красота!

29 июля.

Недавно воротился из Браилова, куда ездил прощаться. Все книги и ноты возвращены в целости и поставлены на место. Прошелся до саду, обошел весь дом. Мне вообще грустно уезжать, но в Браилове это чувствовалось как-то сильнее. Там как-то живее чувствуешь, что Вы где-то очень далеко! А я, как нарочно, уезжаю от Вас, не получивши еще известий из А г each on. Это усугубляет грусть расставания с Симаками и Браиловом. Но не оттого ли это происходит, что Вы адресовали мне письмо в Каменку? Утешаю себя этой мыслью. Я хотел выехать завтра, тридцатого, в одиннадцать часов утра, но, уже возвратившись из Браилова и посмотревши в путеводитель, сообразил, что если выеду ночью с курьерским поездом, то отделаюсь от бесконечно скучного шестичасового ожидания в Фастове. Решился выехать ночью или, лучше сказать, ранним утром, ибо поезд выходит из Жмеринки в пять с половиной часов.

Нужно теперь проститься с хозяйкой и поблагодарить ее. Мне так часто приходится благодарить Вас, милый друг, за все бесконечные и бесчисленные радости, которыми я Вам обязан! Очень не хочется употребить избитой фразы, что “слов н е т”. Но именно слов не т. Я был здесь счастлив и ежеминутно мысленно благословлял ту, которой этими счастливыми днями я обязан. Будьте здоровы, милый, добрый, благодетельный друг!

Ваш П. Чайковский.

Всем Вашим приветствия!

271. Мекк - Чайковскому

Arcachon,

1880 г. июля 27-29. Аркашон.

27 июля 1880 г.

Дорогой, несравненный друг! Не знаю, как и благодарить Вас ва то, что вы не считаетесь со мною письмами. Я такой несчастный человек в нынешнем году, что никак не могу делать того, что мне хочется. Вообще нынешнее путешествие у меня наполнено неудачами, в особенности этот переезд от Interlaken до Arcachon и пребывание здесь...

Можно было думать, что бедствия кончились,-не тут-то было. Заболевает Юля сильнейшею крапивною лихорадкою, за нею заболеваю я холериною с ужасно тяжелыми припадками, так что дохожу до бреда, подняться с кровати не могу. Пришлось обращаться к доктору....

29 июля.

Не могла окончить своего письма, потому что устала ужасно....

Как я невыразимо счастлива, что Вам нравится в Симаках, дорогой мой друг, и как еще более я жалею, что меня нет в Браилове. Благодарю Вас от всей глубины сердца за те счастливые минуты, которые мне доставляет Ваше пребывание в Симаках и Ваше милое и доброе отношение к Браилову. Вы делаете мне его еще более дорогим. А мне очень досадно, я должна извиниться перед Вами, милый друг мой, в том, что имели une contrante [неприятность, досаду.] однажды, когда хотели поехать на лодке и ее не оказалось на месте, но зато же этого дерзновенного, который позволил себе взять ее, граф Сципио очень хорошо и эффектно вознаградил: тотчас же уволил его без всяких разговоров. Это был один из служащих на фольварке.

Как интересно мне было читать Ваши заметки о Глинке. У меня из разных отрывочных данных составилось об нем понятие, как о пошлом человеке, и о записках его я знала, но не читала их. Скажите, Петр Ильич, они есть в печати? Их-можно достать без затруднения?

Как мне совестно, милый друг, за мою ветреность относительно Вас, вследствие которой Вам пришлось подбирать ключ к моим библиотекам, и, главное, мы именно специально говорили о том, чтобы все библиотечные шкапы оставить не замкнутыми для Вас, а я вдруг засуетилась перед отъездом, да и замкнула. Тысячу раз прошу извинения.

Не знаю, как и благодарить Вас, мой бесценный, за обещание аранжировать “Орлеанскую деву” в четыре руки. Это будет огромное наслаждение для меня играть ее, но прошу Вас убедительно, друг мой, никак не торопиться с этим. Уж когда я знаю, что это будет непременно, так буду терпелива. Очень, очень жаль, что для “Орлеанской девы” нет подходящей primadonn'bi. Мне Рааб очень не нравится, у нее всего недостает; я не понимаю, отчего с нею так носятся. Каменская мне больше нравилась, Макаровой я совсем не слышала.

Я сама не проигрывала ни “Marie Magdeleine” Massenet, ни “Carmen” Bizet, но в настоящее время, сколько я могу судить по словам музикуса Bussy, который у меня теперь живет, Bizet ставят очень высоко в музыкальном мире в Париже. По этому экземпляру, т. е. M. de Bussy, моему пианисту из Парижа, я окончательно убедилась, что никакой и параллели проводить нельзя между парижскими и нашими русскими пианистами, настолько наши неизмеримо выше как музыканты и как техники, а ведь мой est un Laureat [Лауреат-ученик консерватории, получивший при выпуске лучший отзыв.], получил premier prix [первую награду] при окончании в нынешнем году. Работает теперь на prix de Rome [Стипендия, командировка в Рим на один год для усовершенствования.], но это все дребедень, ничего не стоящая.

Какая у Вас удивительная память, Петр Ильич, как Вы детально верно определили, где находится Zasenberg; это именно то место. Здесь мой Саша увлекается морем, у него вообще страсть к мореплаванию.

Мое здоровье и Юлино лучше; я думаю, что нам полезнее в лесу жить. Юля, Соня, Милочка, Коля, Саша и Влад[ислав] Альб[ертович] все шлют Вам их задушевные поклоны и глубочайшее почтение. Влад[ислав] Альб[ертович] в восторге от Вашего позволения писать Вам. До свидания, милый, несравненный друг. Не забывайте всегда и везде горячо и неизменно Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

272. Мекк - Чайковскому

Arcachon,

31 июля 1880 г.

Милый, бесценный друг! Только что два часа сряду писала письма и телеграммы, но все-таки хочу написать Вам хотя два слова, чтобы еще повторить мою безграничную благодарность за дорогие письма Ваши, которыми Вы так балуете меня это время. Невозможно и передать Вам, как я счастлива, получая их. Вчера опять получила Ваше письмо с последнею отметкою 24 июля. Очень мне грустно думать, что Вы уже больше не в Симаках, что любимец мой Браилов не освещен более Вашим присутствием....

Какою поразительною жаждою познаний обладаете Вы, Петр Ильич. Я, право, преклоняюсь, уничтожаюсь перед этим. Вы учитесь по-английски, чтобы читать в оригинале Шекспира и прочих авторов. Владея так многими языками, обладая таким многосторонним образованием, Вам все еще мало, Вы хотите знать еще больше, и все Вам дается. Что за богатая натура у Вас, и при этом что за богатое сердце! Я знавала в своей жизни людей весьма способных и деятельных, но все они были люди без сердца, влюбленные только в себя, заносчивые эгоисты.... А Вы, мой бесподобный друг, такого человека, как Вы, я знаю только одного и то Вас.

У нас стоит великолепная погода уже несколько дней сряду. На днях мы прокатимся в Биариц. До свидания, мой несравненный. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

273. Чайковский - Мекк

1880 г. июля 31-августа-2. Каменка.

Каменка.

31 июля.

Милый, дорогой друг! Невесело провожу я первые часы по возвращении из Симаков в Каменку. Мне приятно было увидеться со своими. Я не мог не быть тронутым радостью, которую им доставило мое возвращение. Но как мне грустно, как мне тяжело зато ощущать себя в жидовском местечке, вдыхать отравленный и распаленный жарою воздух, быть лишенным купанья и всего того, что в таком изобилии давали мне Симаки! Мне грустно до слез, и хуже всего, что нужно скрывать это, дабы не было заметно моим милым сожителям. Конечно, через несколько дней привычка возьмет свое, и слишком еще живое воспоминание о Симаках побледнеет, но мне грустно, грустно, грустно. Вы, может быть, спросите меня, друг мой, что заставляет меня добровольно лишать себя нескольких дней или недель наслаждения? Но, во-первых, Анатолия здесь ожидают с часу на час, и я не могу быть причиной тяжелого огорчения, которое он испытал бы, если б, приехавши, не нашел меня здесь. Во-вторых, Вы и представить себе не можете, с каким нетерпением меня здесь ожидали и как я был нужен. Племянницы затеяли спектакль. Они без меня не хотели ни выбирать пьес, ни вообще чего-либо предпринимать к устройству его, да и кроме того я сделался какою-то необходимостью для их летней жизни. Без меня они и в лес не ездят и музыкой не занимаются, ну, словом, скучают, и уж как они меня ждали, как торопили скорее возвратиться.

Я страдаю не только за себя, но и за них. Они обречены на постоянную жизнь в глуши, и нужно же было судьбе устроить, чтобы эта глушь была до такой степени лишена всякой прелести. Жаль мне их!

Алексей мой впал в уныние и чуть не плачет. Нужно потерпеть и забыть немножко Симаки, а там опять привыкнешь к здешней грустной обстановке и найдешь средство даже и в Каменке найти природу и возможность наслаждаться ею.

2 августа.

Жары стоят нестерпимые. Все сухо, дыханье стеснено, даже ночью нельзя освежиться. У нас, несмотря на это, идут деятельные совещания насчет пьес для предполагаемого спектакля. Остановились на трехактной комедии “Лакомый кусочек” и тотчас же принялись за переписку ролей и распределение их.

Покаюсь Вам, что мне очень грустно так долго не иметь об Вас известий. Объясняю себе отсутствие писем тем, что Вы мне написали в Симаки, что письмо Ваше препровождено уже сюда, но еще не дошло до меня.

Начал заниматься перепиской дуэтов и романсов, но все еще не могу войти в колею своей обычной каменской жизни.

Будьте здоровы, милый, добрый друг!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Не могу понять, отчего я в Симаках нисколько не страдал от зноя и духоты.

274. Чайковский - Мекк

[Каменка],

7 августа [1880 г.]

Вы, вероятно, очень удивитесь, милый друг мой, узнавши, что я ездил в Киев и лишь вчера вернулся. Вся моя поездка продолжалась двое суток. Причина ее та, что нужно было отыскать пьеску для нашего спектакля и что ради скорости требовалось кому-нибудь из нас туда съездить, а так как я свободнее всех, то на меня и возложено было это поручение, да, кстати, и множество других. Если б не сильнейшая жара, то поездка эта была бы очень приятна. Я очень люблю Киев и хотя не желал бы жить в нем, но всегда с удовольствием готов там провести два-три дня. Есть там места в Царском саду, где можно просиживать с невыразимым наслаждением целые часы, любуясь красотою видов. А какая прелесть Ботанический сад, Выдубецкий монастырь (близ Лавры), Кинь-грусть и множество других мест! К сожалению, я должен был целые дни бегать по магазинам и поэтому успел быть только в Царском саду и в Ботаническом. Вечера проводил в Шато-де-Флер и наслаждался музыкой!!! Положим, оркестр там маленький и по составу не первоклассный, но что значит быть надолго лишенным удовольствия слушать музыку! Когда я услышал, войдя в сад, звуки знаменитой интродукции, к “Робеpту”, то чуть не лишился чувств от силы впечатления, которое испытал. Впрочем, я вообще нахожусь теперь в периоде какой-то особенной восприимчивости к музыкальным впечатлениям. Пребывание в Симаках и преизобилие чудных, счастливых минут собеседования с матерью-природой наполнило все мое нравственное существо каким-то неопределенным и неодолимым влечением к красоте. И при всяком ощущении красоты в области искусства я едва в состоянии совладать с собой, чтобы не разрыдаться. О, милый симацкий уголок! Сколько радостей и восторгов я испытывал в нем! Как я люблю его!

Возвратившись в Каменку, нашел два письма Ваших и прочел их с невыразимым интересом и наслаждением. Переезд Ваш из Швейцарии во Францию-целая эпопея, составленная из всякого рода неожиданных приключений. Живо воображаю, как Вы измучились нравственно и физически от всего этого! Крапивную лихорадку Юлии Карловны я прямо приписываю испытанным ее треволнениям. У меня она часто бывала после сильных беспокойств и потрясений. Надеюсь, что в своей новой вилле Вы наконец найдете отдых и покой.

Мемуары Глинки изданы “Русской стариной” и достать их очень легко во всяком порядочном книжном магазине.

Позвольте Вам сказать откровенно, милый друг мой, что мне очень неприятна излишняя строгость, с которой отнесся гр. Сципио к очень невинной выходке юноши, вероятно, и не знавшего, что исключительное право на лодку принадлежало мне. Уверяю Вас, что я ни минуты не сердился и что всю эту неприятную кашу заварил мой Алексей Иванович от излишнего усердия. Выговора за произвол и самовольничание было бы достаточно. Хорошо, если выгнанный из фольварка не особенно нуждался в месте, а что если это был для него кусок хлеба?

Будьте здоровы, милый, беспредельно любимый друг!

Ваш П. Чайковский.

Всем Вашим кланяюсь и благодарю за память. Отныне буду снова писать Вам каждую среду.

275. Мекк - Чайковскому

Arcachon,

августа 1880

7/19 августа 1880 г.

Дорогой, милый друг мой! Я надеюсь, что теперь Вы получили все мои письма, адресованные в Каменку. Теперь пишу Вам накануне отъезда из Arcachon, который покидаю совсем вследствие преследующего меня в нынешнее путешествие обстоятельства-недостатка помещения. В настоящее время я занимаю две виллы, но одну из них, и именно ту, которая больше, Villa Bellegarde, я около двадцатого числа обязана сдать обратно, потому что на сентябрь по новому стилю она была уже нанята раньше меня, и наниматель не соглашается мне ее уступить. А так как я все равно должна ехать в Париж проводить своих мальчиков, то я уже и решила из Парижа ехать прямо в Италию через Marseille и Riviera Ponenta и буду останавливаться по дороге в Ницце, в Генуе, чтобы не приехать слишком рано в Рим, так как там летом бывают эти malaria, которых я очень боюсь. По всему этому прошу Вас, дорогой мой, употребить следующие адресы: до 18 августа в Париж, после того в Рим, poste restante. Второе, прошу Вас очень, очень, не оставляйте меня долго без Ваших дорогих писем. Они составляют мою единственную радость и поддержку в жизни. Тяжелых минут у меня так много, что я постоянно нуждаюсь в добром слове, в облегчении, и только в Ваших письмах я нахожу их вполне и без примеси чего-нибудь горького, отравляющего. Боже мой, когда бы Вы знали, какое великое благодетельное значение Вы имеете в моей жизни. Никакой Bremontier, благодетель Arcachon, ни Napoleon III, благодетель Биариц, не сделали для человечества того, что Вы делаете для меня, потому что то, что они сделали и за что им ставят памятники в разных видах, было бы сделано и без них, силою местных требований, прогрессом науки и прочими и прочими рычагами. То же, что Вы делаете для меня, не может сделать никто кроме Вас, потому что надо быть Вами, для того чтобы это делать. По поводу памятников, так как у нас здесь стоит памятник Bremontier, мне пришел в голову вопрос: Вам, Петр Ильич, что, Вам, хотелось бы, чтобы Вам памятник поставили? Делая Вам этот вопрос, я заглянула в себя и спросила себя о том же, хотя я вполне ограждена от такого величия, но тем не менее я почувствовала такое неудовольствие, такое отвращение, представив себе свою собственную фигуру или свой бюст, торчащий на каком-нибудь пьедестале с непрошенною надписью о таких-то деяниях, что обрадовалась ужасно сознанию того, что ведь мне такая опасность никогда не угрожает. Мне очень хочется знать, какое впечатление на Вас производит такая картина....

В каком я восторге, что Вы неохотно уехали из Браилова, мой бесценный, добрый друг. Меня доводит до слез Ваше доброе отношение к месту, которое становится мне все дороже вследствие этого отношения. Для меня Браилов теперь неразлучен с мыслью о Вас, с ощущением моего чувства к Вам. Сколько времени Вы предполагаете пробыть в Каменке. Петр Ильич, и куда потом? Как мне жаль, что Александра Ильинишна не приехала в Arcachon и наши молодые люди не могли познакомиться, а как мне хочется, чтобы моя мечта осуществилась. Из всех моих детей я именно намечаю Колю заниматься Браиловом, и как бы это было славно; Лев Васильевич научил бы своего зятя хозяйничать. Меня беспокоит в Коле его излишняя снисходительность к людям; Лев Васильевич научил бы его быть строгим, и я была бы спокойна за их участь, зная, что они находятся в отличных руках. Дай бог, чтобы это все так сделалось к их счастью.

Вчера я в первый раз решилась играть нашу симфонию с своим французиком и поэтому сегодня нахожусь в ужасно нервном состоянии. Я не могу. ее играть без лихорадки во всех фибрах, не могу оправиться от впечатления целые сутки. Исполнял ее мой partner не хорошо, но разыгрывал великолепно. Это его единственное, но очень обширное достоинство; читает сочинения, даже Ваши, a livre ouvert [с листа]. Второе его достоинство, так сказать, рефлективное, это то, что он в восторге от Вашей музыки. По теории он ученик Massenet, и, конечно, в его глазах Massenet есть великое светило, но вчера я играла с ним также Вашу сюиту, и он был в совершенном восторге от фуги и выразился так: “Dans les fugues modernes je n'ai jamais rien vu de si beau. Monsieur Massenet ne pourrait jamais faire rien de pareil” [“Из современных фуг я красивей не встречал. Г. Массне никогда бы не создал чего-либо подобного”]. A немцы ему не нравятся, он говорит: “Ils ne sont pas de notre temperament, ils sont si lourds, pas clair” [“Они не нашего темперамента, они такие тяжелые, неясные”]. Вообще он есть чистейшее парижское, так сказать, бульварное создание. Ему, оказывается, восемнадцать лет, и он уже окончил консерваторию avec premier prix. Блаженны те, которые учатся в Парижской консерватории. Сочиняет он, впрочем, очень мило. но и тут чистый француз.

До свидания, мой милый, несравненный друг. Не забывайте меня, всем сердцем неизменно Вас любящую [подписи нет].

276. Мекк - Чайковскому

Париж,

11/23 августа 1880 г.

Милый, несравненный друг! Получила здесь уже и Ваше письмо из Каменки и совсем обескуражена тем, что Вы еще не получили моих писем, а я их послала три в Каменку. Хочу надеяться, что они хотя теперь дошли до Вас.

Вот я и в Париже и с большим удовольствием вошла в свои привычные просторные красивые комнаты. В Arcachon природа прелестна, но помещения могут привести в отчаяние, и вот от этой-то последней статьи я вполне отдыхаю в Париже. Здесь у меня очень большая спальня и еще больший salon и маленькая туалетная с роскошною мебелью....

Здесь температура гораздо ниже, чем в Arcachon. Проходя и проезжая мимо Meurice, я с особенным чувством заглядывала в него, с неизъяснимым удовольствием вспоминала то недавнее время, когда мы жили на Rivoli, так близко друг от друга. Повторится ли это еще когда-нибудь? Как было хорошо! А я замышляю опять пожить на Villa Oppenheim в ноябре, вероятно, если не найду подходящей дачи в Неаполе, на что я мало надеюсь, так как не помню там ни одной большой виллы.

Доктора не советуют мне ехать в Рим раньше октября, поэтому я предполагаю из Парижа поехать сперва в Неаполь и возвращаясь оттуда, остановиться в Риме и потому прошу Вас, дорогой мой друг, адресовать пока после Парижа, т. е. после восемнадцатого, письма в Неаполь poste restante....

Я должна оторваться от своего письма, потому что мне пришли говорить о делах, и я должна за них приниматься, так как сегодня понедельник, а у меня здесь большой заказ мебели для сгоревших комнат в Москве. Поэтому пока до свидания, дорогой мой, бесподобный друг. Будьте здоровы, веселы. Безгранично, неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. К какому времени у Вас готовится спектакль?

Извините, пожалуйста, что письмо так перепачкано. Не понимаю, как это случилось.

277. Мекк - Чайковскому

Париж,

17/29 августа 1880 г.

Вчера уехали мои мальчики, и мне очень, очень скучно, поэтому я сажусь писать к Вам, мой милый, дорогой друг, так как в общении с Вами я всегда нахожу отраду и успокоение. Лето прошло так скоро, что теперь мне кажется, что его совсем не было. Правда, по погоде оно еще есть и теперь в полных своих свойствах, но дети-то мои уехали, и теперь я жалею, что мы не в Браилове провели лето с ними, там как-то ощутительнее бывает их пребывание....

Вчера мы были в Buttes Chaumont; также красивое место и также в запустении и беспорядке. На Pere-Lachaise я ходила на могилу Chopin и нашла его памятник свежим, чистым, как будто только что поставленным, и сторож рассказал, что год назад приезжала какая-то польская графиня и приказала вычистить памятник, а то он был черный, как мостовая....

Вы напрасно, милый друг, так сожалеете об отпущенном служащем в Симаках, во-первых, потому, что выходка его вовсе не невинная, а крайне дерзкая, потому что он, конечно, очень хорошо знал, что лодка принадлежит владельцам и что она поставлена там только для Вас, так же, как и очень хорошо знал, как я забочусь о том, чтобы Вам было удобно и покойно,-то, если он позволил себе такое полнейшее пренебрежение к желаниям моим, первого лица в Браилове, то что же он позволил [бы] себе относительно своего ближайшего начальника, эконома и т. д. А без дисциплины никакое дело не может идти, к тому же надо знать, какая невообразимая распущенность царствует в Браилове, для того чтобы понять, что строгость там необходима, и я очень довольна поступком графа Сципио. Его не любят в Браилове, потому что он, по моему же требованию, строже своих предшественников, которые на мой счет и в ущерб моим интересам делали всем милости, снисхождения и любезности и привели Браилов к такой деморализации, что я в отчаяние прихожу....

В среду я хочу выехать отсюда вечером, проехать, не останавливаясь, Marseille и прямо в Ниццу, где остановлюсь на один или два дня; потом в Геную также на два, потом в Неаполь, где поищу дачи. Если найду вполне хорошую, останусь там, если нет, пробуду две недели и поеду в Рим на одну неделю и оттуда на Viale dei Colli на все остальное время, на Villa Oppenheim до половины декабря, тогда в Браилов к рождеству. Если я попаду на Villa Oppenheim или найду хорошую виллу в Неаполе, приезжайте туда же, милый друг, ко мне в гости. Поживем опять вместе в прелестной Италии. Ведь там хорошо, не правда ли, друг мой?

До свидания, дорогой, несравненный. Всею душою всегда Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Прошу Вас адресовать все в Неаполь. Поклонитесь от меня, пожалуйста, Петр Ильич, Вашему Алеше.

278. Чайковский - Мекк

Каменка,

1880 г. августа. 9-18. Каменка.

9 августа.

Анатолий приехал. Он очень доволен Москвой и московской жизнью. Не знаю, надолго ли это будет так. Рассказывал очень много интересного для меня про Рубинштейна и всех моих московских приятелей. Ларош, который в последнее время все глубже и глубже падал в пучину ничегонеделания и самой пустой жизни, в настоящее время попал в Париж вместе с той женщиной, которая явилась жалкой героиней его последнего романа. Они уехали навсегда. Очень интересно теперь знать, будет ли Ларош погрязать все больше и больше в праздности или воспрянет духом и займет подобающее ему место между музыкантами вообще и рецензентами в особенности.

У нас здесь погода стоит хотя недурная, но осенняя. Я очень много хожу и начинаю примиряться с обиженной здешней природой. Спектакль наш подвигается туго. Племянница Таня уже несколько дней больна, а без нее ничего не клеится. Здоровье сестры как будто несколько лучше, чем до поездки в Франценсбад, но его нельзя назвать вполне хорошим, и мне кажется, что оно никогда не восстановится в полной мере.

10 августа.

Быть может, Вам интересно будет узнать, в каком положении дело по сватовству племянницы Тани. Родители кн. Трубецкого весьма сочувствуют его матримониальным намерениям и очень симпатично относятся к этому браку, но ничего не могут прибавить к тому, что давали сыну до сих пор, а так как давали они очень мало, то сам претендент согласился, что нужно подождать, пока определится его служебное положение; весьма возможно, что при его родственных связях ему удастся сделать карьеру по службе. Кроме того, у него какие-то неопределенные надежды на каких-то богатых тетушек. Таня очень благоразумно подчинилась необходимости дожидаться. Поведение кн. Трубецкого в отношении ее, его такт, искренность, прямота-все доказывает, что брак этот будет счастливый, если только в материальном отношении они будут обеспечены от лишений. А на это можно надеяться.

13 августа.

Сегодня получил Ваше письмо. Боюсь, что если сегодня отправлю к Вам свое, то до восемнадцатого оно не поспеет в Париж, а потому придется адресовать через несколько дней в Рим. Как я рад, что Вы будете в Риме! Я убежден, что Вы найдете там отдых и успокоение. Ах, Надежда Филаретовна, как бы, мне хотелось, чтобы Вы жили там в Hotel Costanzi! Ваш Hotel de Rome великолепен, но шумен и слишком централен. В случае, если Вы решитесь поселиться в Hotel Costanzi, я очень рекомендую Пахульскому № 105. Там великолепный вид на Рим. Правда, что этот номер на солнечной стороне, а теперь в Риме еще очень жарко, но зато вечером какая красота во время захода солнца и в лунную ночь!

Письмо Ваше проникнуто грустью, милый друг мой. Оно и на меня навеяло грусть! Бог свидетель, что я готов бы был принести всякие жертвы, дабы ограждать Вас от всяких невзгод и огорчений, но в моей власти только одно и есть: я могу только просить Вас помнить, что сердце беспредельно преданного и благодарного Вам друга преисполнено сочувствия к Вам и что ему сладко разделять и Ваши радости и Ваши горести. Вовсе без последних, увы, обойтись нельзя. Но, дай бог, чтобы первых было гораздо больше.

Вы спрашиваете меня, разделяю ли я Ваше чувство по поводу предположения о возможности памятника? Само собой разумеется, что я смотрю на это так же, как Вы. Слава! Какие противоположные чувства она заставляет переживать меня! С одной стороны, я ее желаю, я к ней стремлюсь, добиваюсь ее, с другой, она мне ненавистна. Если весь смысл моей жизни заключается в моем авторстве, то я не могу не желать славы. Ведь если я постоянно нахожу нужным говорить музыкальным языком, то, разумеется, нужно, чтобы меня слушали, и чем больше, чем сочувственнее круг моих слушателей, тем лучше. Я желал бы всеми силами души, чтобы музыка моя распространялась, чтобы увеличивалось число людей, любящих ее, находящих в ней утешение и подпору. В этом смысле я не только люблю славу, но она составляет цель всей серьезной стороны моей деятельности. Но, увы! стоит мне подумать, что параллельно с увеличением моей авторской известности увеличивается и интерес к моей личности в приватном смысле, что я на виду у публики, что найдутся всегда праздно-любопытствующие люди, готовые приподнять завесу, которой я стараюсь заслонить свою интимную жизнь, и меня тотчас берет тоска, отвращение и желание даже замолчать навсегда или надолго, чтобы меня оставили в покое. Мысль, что когда-нибудь я и в самом деле добьюсь частички славы и что интерес к моей музыке возбудит и интерес к моей персоне, очень тягостна для меня. Не оттого, что я боялся бы света. Я могу, положа руку на сердце, сказать, что совесть моя чиста и что мне нечего стыдиться. Но думать, что когда-нибудь будут стараться проникнуть в интимный мир моих чувств, мыслей, во все то, что в течение жизни я так бережливо таил от соприкосновения с толпой, очень тяжело и грустно. Если хотите, милый друг, в этой борьбе между стремлением к славе и отвращением к ее последствиям заключается даже трагический элемент. Подобно бабочке, я стремлюсь в огонь и беспрестанно обжигаю себе крылья. Иногда меня охватывает безумное желание навсегда куда-нибудь скрыться, заживо умереть, дабы не видеть всего, что делается, и дабы другие, чуждые мне люди, забыли обо мне... Но, увы! является порыв к творчеству... и я опять лечу на огонь и снова обжигаю крылья. А знаете, крыльям моим придется порядочно пострадать по поводу постановки оперы. Придется по горло окунуться в море театральных и чиновнических дрязг, до тошноты надышаться этой гнилой атмосферы мелких интрижек,, микроскопических, но ядовитых амбиций, всякого рода каверз и проявлений грубого самодурства. Что делать! Или не пиши опер или будь готов ко всему этому. Но я и в самом деле думаю, что никогда не напишу больше оперы и останусь исключительно в сфере камерной и симфонической музыки. Право, когда я вспомню все, что я выстрадал нынче весной, когда, хлопотал о постановке оперы, у меня проходит всякая охота писать для театра. Хлопотать!-это ужасно.

Мне очень жаль, что Вы так мало отдохнули в Аркашоне, но зато в высшей степени приятно будет воображать Вас в милой Италии, в милом Риме!

Я все эти дни усиленно занимался корректурой концерта и Италиянского каприччио. И то и другое будет напечатано хорошо и, надеюсь, без ошибок. Каприччио играется без труда.

18 августа.

Получил сегодня Ваше парижское письмо. Не могу удержаться, чтобы не сделать Вам следующего вопроса. Скажите, милый друг, отчего, если Париж в настоящую минуту Вам приятен, если Вы в Вашем помещении чувствуете себя привольно, если погода хороша, отчего Вы тем не менее как бы по обязанности спешите уехать в Неаполь? Отчего вообще Вы слишком строго придерживаетесь раз составленного плана путешествия? Мне кажется, что отчасти от этого Вы в Ваших путешествиях часто терпите разочарования и неприятности. По-моему, раз что Вам в Париже на этот раз совсем хорошо, следовало бы в нем остаться подольше. Ведь Неаполь можно было бы отложить до более холодной погоды. Простите, ради бога, за это замечание. Мне бы хотелось хоть немножко содействовать предупреждению всех тех маленьких невзгод, которые Вы часто переносили и которые в сумме портили для Вас прелесть путешествия.

У меня забилось сердце, когда я прочитал, что Вы будете, может быть, в вилле Oppenheim. А меня у Bonciani не будет! Ужасно как хотелось бы, но тысяча препятствий.

Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Безгранично преданный

П. Чайковский.

Кланяюсь Юлье Карловне и всем Вашим. Наш спектакль состоится двадцать первого числа.

279. Чайковский - Мекк

Каменца,

24 августа.

Милый, дорогой друг! Получил вчера Ваше второе парижское письмо. План Вашего путешествия мне чрезвычайно нравится, но признаюсь Вам, что я предпочел бы, чтобы Вы после Неаполя и Рима поселились бы в вилле Oppenheim, чем чтобы Вы остались в Неаполе. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что Флоренция более Неаполя удовлетворяет Вашим требованиям. В Неаполе хорошо побывать; жить там слишком шумно, природа слишком ослепительна и на утомленного человека должна действовать раздражающим образом. То ли дело благословенная Viale dei Colli, с ее улыбающимися пейзажами, с ее тишиной и отдаленностью от центра городской жизни! Очутиться на вилле Bonciani в то время, когда Вы будете на вилле Oppenheim, было бы осуществлением самого пламенного моего желания. Прожить вблизи Вас несколько времени в Неаполе в случае, если Вы там останетесь, я бы тоже почел величайшим счастием. Благодарю Вас, дорогая моя, за приглашение воспользоваться Вашим гостеприимством в этих милых местах. Но, увы! чуть не со слезами на глазах я должен сознаться, что вряд ли то или другое возможно. Есть несколько обстоятельств, которые, вероятно, воспрепятствуют мне попасть за границу в то время, как Вы там будете. Из них главные два следующие: 1) постановка оперы, которая, вероятно, состоится до рождества и которая необходимо потребует моего присутствия для разъяснения всяких недоумений, для всяческих указаний и распоряжений; все это будет мне тяжело и трудно, но ради успеха постановки необходимо; 2) Алеша. Его судьба должна разрешиться около 15 ноября. Пока я не узнаю, будет ли он солдатом или по какому-нибудь счастливому стечению обстоятельств освободится от повинности, мне трудно предпринять что-нибудь решительное. Так как я очень привык и очень люблю его, так как я до сих пор еще не могу себе представить себя где-нибудь за границей без его услуг и присутствия около меня, то мне трудно в настоящую минуту проектировать какое бы то ни было отдаленное путешествие.

Итак, тысячу раз благодаря Вас, милый друг, за предложение пожить в Италии у Вас, я могу покамест лишь сказать, что я не теряю надежды на осуществление моего горячего желания. Если Алеша будет освобожден от военной, службы, если опера будет поставлена лишь после Нового года, тогда я с невообразимым наслаждением поеду к Вам. Если же нет, то придется ограничиться мысленным присутствием на милой и незабвенной Vial e dei Colli в то время, как Вы там будете.

Спектакль наш состоялся три дня тому назад. От утомления, волнения и суетни, сопряженной с этим спектаклем, я на другой день заболел сильнейшей нервной лихорадкой и только сегодня чувствую себя оправившимся. Нелегко мне даются всякие уклонения от ровной и тихой жизни, от моих определенных порядков и от соприкосновения с наплывом большого множества чужих людей, как это случилось в день нашего спектакля. Посылаю Вам нашу афишу с некоторыми разъяснениями.

Сегодня Лев Вас[ильевич], сестра и старшие племянницы уезжают в Гродненскую губернию к старику-холостяку Давыдову, кузену Льва Вас[ильевича], который все свое состояние завещал моим племянникам и пожелал, чтобы Л [ев] В[асильевич] с семейством побывал у него в деревне. Анатолий уезжает на этой неделе, а вслед за ним приедет Модест.

Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Беспредельно любящий Вас П. Чайковский.

Алеша просит меня выразить Вам глубочайшую благодарность за память о нем.

280. Мекк - Чайковскому

Неаполь,

29 августа 1880 г.

Дорогой, несравненный друг! Вчера мы приехали в Неаполь, где я нашла уже на почте Ваше дорогое для меня письмо. Благодарю Вас очень, очень за него. Но только зачем же Вы не хотите пожить вместе на Viale dei Colli. Я так мечтала об этом. Подумайте, мой дорогой, быть может, в октябре или даже в начале ноября Вам можно будет приехать.

Как мне Вас жаль и как меня возмущает то, что Вы должны хлопотать о своей опере. Это ни на что но похоже и тем не менее оно так есть: везде самовластье и самодурство. Не дирекция заботится доставлять публике хорошие оперы, а композитор xopoшей оперы должен просить, чтобы ее поставили. Ох, как надо ограничение произвола; у нас каждая казенная дрянь хочет быть неограниченным правителем.

Как я жду концерта и Итальянского каприччио. A мы здесь уже слушаем уличных певцов. Вчера, когда мы подъехали, они встретили нас с хором и оркестриком. Сегодня также пел один певец, прелестный баритон.

Сегодня мы едем на Везувий, и я едва могла ухватить несколько .минут, чтобы написать Вам. Вообще мы ужасно много ездим и смотрим. Я очень утомлена, с нетерпением жду Villa Oppenheim, если она удастся; я нахожусь в pourparlers [переговорах.]

Вы делаете мне вопрос, милый друг мой. и тут же извиняетесь за него. Зачем же это, когда для меня в высшей степени приятны все Ваши вопросы, и понятно: вопрос выражает интерес, участие, а что же может быть для меня дороже их от Вас? Поэтому прошу Вас, дорогой мой друг, не стесняйтесь никогдa и никакими вопросами, они могут быть мне только чрезвычайно приятны и дороги. Теперь Вы спрашиваете, почему я так держусь за программу путешествия. Напротив, я не довольно точно исполняю ее и очень себя за это упрекаю и вот почему. Я ничего так па свете не боюсь в себе, и ничто мне так не антипатично в других, как распущенность, а в данном случае могло бы дойти и до нее. Если приехать по программе в какое-нибудь место и найти против ожидания какие-нибудь неудобства и лишения, то вместо того, чтобы стараться мириться с неудобствами и привыкнуть к ним, сейчас бросать то место и искать нового, есть уже самодурство, а я это делаю. А так как я езжу весьма не одна. то и упрекаю себя за свои действия. Если бы я также, приехавши в город по программе на неделю, прожила бы там три недели, потому что мне покойно и хорошо, было бы также непозволительно, потому что а другие, быть может, ждут с нетерпением последующего места и вовсе не сочувствуют моему вкусу к настоящему. Вот Юля, например, терпеть не может Парижа, так разве я могла бы спокойно в нем жить?

Между Вами и мною, милый друг мой, есть разница только в том, что Вы вполне свободны, потому что одиноки, а я вполне не свободна, потому что далеко не одинока, и то, что Вы можете сделать не задумаясъ, я думаю, думаю и все-таки не сделаю, а если что сделаю по своему личному желанию, за то упрекаю себя нестерпимо. Вот Вам и происхождение моего упорства в соблюдении программы. Я так сказала и относительно других, так должна и исполнить.

Жара здесь ужаснейшая, москиты кусают безжалостно. Извините, милый друг мой, что письмо это скорее намазано, чем написано, но я пишу его здешним пером, своего некогда было вынуть, а это отвратительно. До свидания, беспенный, дорогой мой. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

P. S. Следующие письма покорнейше прошу адресовать во Флоренцию, poste restante.

281. Чайковский - Мекк

Каменка,

26 августа.

1880 г. августа 26-31. Каменка.

2 часа ночи.

Мне что-то не спится, и я сажусь писать Вам, милый, дорогой друг! Где-то Вы теперь? Конечно, уже в Неаполе. Стараюсь мысленно перенестись в Ваше соседство и не могу. Я был только раз в жизни в Неаполе, очень давно и очень не надолго. Воспоминание о нем точно сонная греза. Какие-то фантастические переливы роскошных и ослепительно блестящих красок, страшный шум и суета, несносный дождь, преследовавший меня во все время пребывания в Неаполе. Сильное утомление от массы впечатлений и по временам, когда солнце показывалось на небе, ощущение безумного восторга перед красотой всей этой совокупности синего моря с синим небом, дальних островок, с раскинувшимися по берегу частями города. Мне как-то не верится, что я там был и все это видел. Я и завидую Вам и радуюсь за Вас, и в то же время мне жаль Вас, милый друг. Находясь в Неаполе, нужно все куда-то идти или ехать и смотреть. В результате для Вас все-таки получается утомление, а между тем Вы так страстно, по-видимому, ищите тихого уголка, где бы можно было отдохнуть физически и морально. Мне кажется, что Вам очень хорошо и полезно будет пожить во Флоренции на Viale dei Golli.

У нас здесь республика. Оба хозяина в отсутствии, вследствие чего царит несколько хаотический беспорядок во всем, а главное, дети шалят гораздо более обыкновенного, и я ежеминутно трепещу при мысли, что в отсутствие отца и матери что-нибудь может случиться. Вчера Володя два раза упал с лошади и только благодаря счастливому стечению обстоятельств остался цел. Но больше всего меня беспокоит Митя, ужаснейший шалун, на каждом шагу заставляющий меня страшиться за него. Брат Анатолий еще здесь. Он уезжает в субботу тридцатого.

Воскресенье, 31-го.

В прошлом году я еще был в Симаках в это время. Живо вспоминаю все подробности последних дней, прожитых там.

Между прочим, было гораздо теплее. У нас здесь совершенная осень: лес уже желтеет, дорожки и тропинки усыпаны листьями. В осени есть какая-то особенная прелесть. Я люблю ее не менее весны. Воображаю, как теперь хорошо в Симаках! В эти последние дни мне так иногда хотелось перенестись туда, что была минута, когда я чуть было не телеграфировал Вам просьбу о дозволении съездить туда на несколько дней. Увы! это невозможно.

Я очень устал за последнее время. Независимо от спектакля, который очень утомил меня, здесь был целый ряд именин и рождений, и по этому случаю приходилось беспрестанно нарушать мой обычный порядок дня, а это для меня ненавистно. Анатолий уехал вчера в Москву, и, к величайшему моему удовольствию, он отправляется туда с большой охотой. Вообще он в последнее время стал покойнее и довольнее. Москва пришлась ему по сердцу, и это меня несказанно радует. Послезавтра на два месяца приезжает Модест. Сестры и зятя все еще нет, а также старших племянниц. Я сделался на время главой дома, и меня тяготит ответственность за здоровье детей. Оказывается, что я решительно неспособен к педагогии. Мальчики расшалились ужасно, и я с нетерпением ожидаю возвращения их родителей.

Окончил переписку моих новых вокальных сочинений и уже отослал их к Юргенсону. Кроме того сделал капитальную переделку моей увертюры “Ромео и Юлия”, которая будет вновь издана. “Орлеанская дева” совершенно готова для печати, но я не хочу, чтобы она вышла в свет ранее первого представления. Если позволите, милый друг, я распоряжусь о высылке Вам одного экземпляра, но сделаю это, когда определится точнее Ваш адрес. Издание вышло очень хорошо. Будьте здоровы, дорогая моя.

Беспредельно преданный Вам П. Чайковский.

282. Мекк - Чайковскому

Неаполь,

5 сентября 1880 г.

Милый, бесценный друг! Получила Ваше письмо от 24 августа, за которое премного Вас благодарю, дорогой мой. Мне было очень интересно прочитать афишу о Вашем спектакле. Для Вашего здоровья я рада, что он уже отбыл.

Благодарю Вас также, милый друг мой, за рассказ о положении дела по предмету выхода замуж M-elle Тани. Скажу Вам откровенно, милый друг мой, что я не люблю таких положений, во-первых, потому, что я по своему характеру не люблю ничего неясного и неопределенного, а к тому же я из опыта вывела, что какие бы хорошие люди ни находились в таком положении, оно все-таки шатко и может доставить весьма тяжелые минуты, если не хуже того. Поэтому я в настоящем случае отдала бы Таню замуж сейчас, пока живы родители у обоих молодых людей; детям будет чем жить....

Как мне грустно, милый мой друг, что Вы не можете приехать ко мне в Италию. Как я мечтала об этом, как мне хотелось этого, но, конечно, причины, мешающие этому, слишком непреоборимы, дай бог только, чтобы в этих делах был успех, чтобы “Jeanne d'Arc” была поставлена хорошо (в успехе я не сомневаюсь) и чтобы Алеша совсем освободился от военной службы.

А я окончательно наняла Vill'y Oppenheim и послала туда M-me'Dauvergne приготовить все к моему приезду и в воскресенье предполагаю выехать сама. Вы совершенно верно определяете, милый друг мой, мой вкус и мое отношение к разным местностям. Я действительно не могла бы жить в Неаполе, и вообще изо всей Италии я могу жить только во Флоренции, потому что она менее других имеет этих особенностей итальянских нравов, она более европейский город. Vill'y Oppenheim я жду с большим нетерпением, потому что мне надоела эта бивачная жизнь; нельзя даже вещей вынуть из кофров. Здесь нам уже совсем нечего делать, но нельзя уехать, потому что там дача не готова еще....

Теперь срок бюджетной посылки, Петр Ильич, то скажите, как я могу ее сделать, можно ли взять перевод на Киев или это будет неудобно для Вас, быть может, для Вас удобнее будет, чтобы я приказала послать из Браилова следуемую сумму, конечно, в изобретенной форме. Отсюда я боюсь посылать русские деньги, потому что, когда я это делала из-за границы, то деньги пропадали. Самое верное, это перевод, но скучно для этого ехать в Киев. Пожалуйста, дорогой мой, не откажите мне написать об этом. До свидания, мой милый, бесценный. Будьте здоровы и веселы.

Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

283. Чайковский - Мекк

1 сентября 1880 г.

1880 г. сентября 1-6. Каменка.

Понедельник.

Ночью сегодня у нас был сильнейший переполох. В два часа был услышан крик и плач маленького Юрия, прерываемый кашлем и хрипом. Оказалось, что совершенно неожиданно у него сделался круп. Как нарочно случилось, что доктора в эту ночь не было дома. Тем не менее вовремя были приняты все меры, дано (через силу) сильное рвотное, и к утру наш бедненький больной был вне опасности. В семь часов утра явился доктор и одобрил все, что было сделано. Теперь он уже спит здоровым сном, и хотя при дыхании слышится в груди хрипота, но это уже неопасно. Мы просили однако ж доктора в наступающую ночь остаться на всякий случай у нас, вблизи нашего дорогого мальчика. Какой он чудный ребенок, сколько в нем сердечности и доброты! Это просто непостижимо в его возрасте. Он в последнее время привык посредством какого-то щелкания языком изображать кваканье лягушки. Сегодня ночью в самые тяжелые мипуты, когда он чуть не задыхался, то, чтобы нас успокоить, пытался, с улыбкой на милом личике, развлекать нас своим лягушачьим кваканием. Все время он посылал всем окружающим воздушные поцелуи и улыбки. Отвратительное рвотное лекарство, которое заставляли его принимать, проглатывал без всяких возражений. Это замечательно милый ребенок!

4 сентября.

Четверг.

Все наши вернулись. Юрий совершенно здоров. Модест с Колей тоже уже приехал и проведет здесь два месяца. Сестра и зять в совершенном восторге от имения их кузена, которое, когда-нибудь будет принадлежать их сыновьям. Дом, сад, красота местоположения, обилие лесов-все это заставляет их теперь, подобно мне, когда я возвращаюсь из Симаков, с грустью сознавать, что Каменка-один из скучнейших пунктов на всем земном шаре.

Тем не менее я даже в Каменке умею наслаждаться прелестью осени. Прогулки мои теперь тем более длинны, что я решительно ничего не делаю и почти целый день брожу по полям и лесам. Мне хочется удержаться от занятий на некоторое время, дабы отдохнуть от собственной музыки, с которой вследствие бесконечных корректур мне приходилось так долго возиться. Буду как можно больше играть чужой музыки и начал с того,что стал прилежно изучать “Zauberflote”, оперу Моцарта. Никогда более бессмысленно глупый сюжет не сопровождался более пленительной музыкой. Как я благодарен обстоятельствам моей жизни и музыкальной карьеры, которым я обязан тем, что Моцарт для меня ни на волос не утратил своей безыскусственной, обаятельной прелести. Вы не поверите, дорогой друг, что за чудные ощущения я испытываю, когда погружаюсь в его музыку! Это не имеет ничего общего с теми мучительными восторгами, которые причиняет Бетховен, Шуман, Шопен и вообще бетховенская и послебетховенская музыка. Последняя нас тревожит, волнует, восхищает, но не ласкает, не убаюкивает, как музыка Моцарта. Свою способность восхищаться Моцартом я приписываю тому обстоятельству, что до семнадцати лет я, можно сказать, не знал музыки и что только вследствие одного представления “Дон-Жуана” я узнал и полюбил ее. Люди моего поколения, с детства уже пропитанные духом современной музыки, знакомились с Моцартом, уже привыкши, например, к Шопену, в котором так сильно сказался и отразился байронический дух отчаяния и разочарования. Меня, к моему счастью, судьба возрастила в семействе мало музыкальном, и вследствие того я в детстве не был отравлен тем ядом, коим пропитана послебетховенская музыка. Так же судьба натолкнула меня в юношеском возрасте на Моцарта и через него открыла мне неведомые горизонты бесконечной музыкальной красоты. И эти юношеские впечатления уже никогда не изгладятся. Знаете ли, что, играя и читая Моцарта, я чувствую себя моложе, бодрее, почти юношей!

Впрочем останавливаюсь. Знаю, что мы с Вами не сходимся в оценке Моцарта и что Вам ничуть не интересно читать мои дифирамбы ему.

5 сентября.

Пятница.

Получил Ваше письмо из Неаполя. Как я угадал, милый друг, как я верно предчувствовал, что Неаполь Вас утомит и что Вам захочется поскорее отдохнуть в милой Villa Oppenheim. Вы пишете, друг мой, что я не хочу приехать на Viale dei Соlli в то время, как Вы там будете. Нет! не только хочу, но мечтаю об этом, как об самом желанном и счастливом осуществлении моих стремлений, но только сомневаюсь, что это будет возможно. И неизвестность относительно времени постановки оперы и Алешина участь, решение которой воспоследует лишь в ноябре, стесняют меня. Но позвольте мне не произносить еще решительного да или нет! Быть может, обстоятельства сложатся для меня настолько благоприятно, что я или в конце октября или в начале ноября все-таки полечу к Вам и буду в Вашем соседстве дожидаться решения Алешиной участи, а также известий о постановке оперы. Если опера пойдет лишь в конце сезона, например, в феврале, то я не вижу, почему бы мне ноябрь, декабрь и январь не провести в Италии. Мне только трудно будет с непривычки обходиться без Алексея, но ведь раз что я должен буду на время его лишиться, то не все ли равно, в России или за границей мне придется привыкать к его отсутствию? Ну, словом, дорогой друг, не могу скрыть, что мне смертельно хочется воспользоваться Вашим приглашением и что я начинаю мечтать об поездке в Италию в конце октября или начале ноября.

Погода у нас стоит чудная; сегодня мы едем в лес чай пить. Модест вчера читал мне свою комедию. Она написана покамест только в виде подробного сценария, и лишь некоторые, немногие сцены уже исполнены! Прошу Вас, друг мой, не заподозрить во мне братского пристрастия, если я скажу Вам, что комедия эта будет превосходи о и. К сожалению, Модест, отчасти по сложности своих занятий с Колей, отчасти вследствие свойств самой своей природы, не так быстро умеет выполнять свои эскизы, как я бы этого желал. Роман свой он пишет уже три года и все не решается приступить к окончательной отделке. Боюсь, что и комедия пролежит очень долго в его портфеле. Но я буду здесь, в Каменке, всячески поощрять и понукать к скорейшему окончанию комедии. Я надеюсь, что в конце концов Модест составит себе имя в русской литературе. У него много ума, вкуса, наблюдательности и недостает только свободного времени, чтобы все это произвело несколько крупных произведений.

6 сентября.

Сейчас получено известие, что у Льва Вас[ильевича] в Вербовке сгорело две скирды. Его преследуют неудачи. Бураки пропали, озимь едят какие-то новые черви. А погода стоит чудная.

Будьте здоровы, дорогой и милый друг!

Безгранично преданный

П. Чайковский.

284. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

8 сентября 1880 г.

1880 г. сентября 8-9. Флоренция.

Villa Oppenheim.

Вот я и во Флоренции, в своей просторной Villa Oppenheim, но, боже мой, как скучно, как обидно, что нет здесь Вас, мой дорогой, несравненный друг. Мы приехали вчера в семь часов утра и сейчас же напившись кофею, я поехала по Viale dei Colli, что[бы] взглянуть на милый для меня домик Bonciani, полный такими дорогими воспоминаниями, когда я чувствовала в нем Вас, невидимо видела дорогой образ Ваш, слышала звуки, вылетающие из-под Ваших пальцев, и была так счастлива. Теперь же, проезжая около этого незабвенного места, мне стало так больно, что слезы у меня выступили на глазах, сердца сжалось тоскою, которая мгновенно сменилась каким-то озлоблением от мысли, что теперь там живет кто-нибудь другой, и этот другой показался мне таким гадким, противным, что мне захотелось выгнать его сейчас оттуда и нанять эту дачу для того, чтобы на ней никто не жил, но я удержалась от этого, потому что меня и так уже считают чудачкою. Вечером, когда взошла луна, я опять отправилась к Villa Bonciani. Она сияла огнями, и из нее летели звуки фортепиано. Мне стало еще больнее, еще досаднее. Зачем же Вас нет здесь, мой бесподобный друг! А как здесь хорошо, если бы Вы видели: зелень такая свежая, картины вокруг такие прелестные, тихо, славно так.

Я так рада, что добралась сюда, хотя погода ужасно дурная. Холодно, сегодня дождь льет целое утро, но тем не менее я не нарадуюсь, мне просторно, привольно, я как будто у себя дома, никого чужого нигде не вижу. В то время, как я пишу это письмо, мне подали Ваше, пересланное из Неаполя. Мне стало так невыразимо хорошо, когда я его прочла, что и сказать Вам не могу, мой бесценный друг. И что это за натура у Вас, Петр Ильич, Вас, кажется, и бог создал для того, чтобы людям было легче жить на свете. Кто умеет так приласкать одною фразою, сам не думая о том, как Вы. мой чудный друг? Что может быть милее, проще и прелестнее этой фразы, которою начинается письмо: “Мне что-то не спится, и я сажусь писать Вам, милый дpуг”. О, как это восхитительно! Нет человека, у которого было бы такое соответствие, такая безукоризненная гармония внутренних свойств со внешними выражениями. 'Вы- это Ваша музыка. Ваша музыка-это Вы, и то и другое так благородно и так прекрасно, что нельзя не обожать одного и не восхищаться другим. Я поклоняюсь Вашей музыке, потому что я ей веpю.

Благодарю Вас бессчетно раз, дорогой мой, за обещание прислать мне экземпляр “Орлеанской девы”, буду с нетерпением ждать его. Сегодня буду играть в четыре руки Ваши сочинения, буду восхищаться и возбуждаться; я становлюсь точно наэлектризована после этих звуков.

У меня лежит на столе новая опера “La Gioconda” какого-то Ponchielli, о которой много кричат французские журналы. Я пришлю Вам ее, милый друг, просмотреть, когда нечего будет делать. Я ее еще не пробовала, мне только что привезли. Пришлю Вам также на Ваш суд маленькое сочиненьице, но одно из многих моего пианистика Bussy. Этот юноша готовится быть композитором и пишет очень миленькие вещи, но только это все отголосок его профессора Massenet. Теперь он пишет Trio, также очень милой также пахнет Massenet. Читает он ноты и аккомпанирует для пения отлично. Все мои дети во всех концах России, слава богу, здоровы, Левисы также купили имение. Каи мне жаль Вас, мой милый друг, что Вам приходится хлопотать с Вашими маленькими домашними революционерами. Эти мальчишки всегда бедовый народ. Я уже этого много испытала. Дай бог Вам их сдать целыми, невредимыми и в добром здоровье их родителям. Скажите, Петр Ильич, что Александра Ильинишна строгая мать?

9 сентября.

Вчера не могла кончить моего письма, поэтому заканчиваю сегодня, но сделавши сперва все вопросы. Что Лев Васильевич строгий хозяин? Хозяйство у него в порядке? И что он сам смотрит за сахарным заводом? Большой ли он доход получает с имения и сахарного завода? У меня нынче свекла мелка, хотя довольно урожайна.

До свидания, мой милый, бесценный друг. От души желаю Вам скорее отдохнуть и оправиться от забот. Всегда всем сердцем неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

285. Чайковский - Мекк

Каменка,

9 сентября.

1880 г. сентября 9-12. Каменка.

Вторник.

Как непрочны всегда бывают все мои предположения посвятить продолжительное время отдыху! Едва я начал проводить ряд совершенно праздных дней, как почувствовал какое-то неопределенное состояние тоски и даже нездоровья, т. е. перестал хорошо спать, ощущал утомление и слабость. Сегодня я не выдержал и немножко позанялся проектированием будущей симфонии , и что ж?-Тотчас же я очутился и здоровым, и бодрым, и покойным. Оказывается, что, за исключением путешествия, я не в состоянии и двух дней прожить без дела. Конечно, это имеет и свою хорошую и дурную сторону. Я ужасно боюсь сделаться таким писакой, как, например, Антон Рубинштейн, который считает как бы обязанностью потчивать публику ежедневно новыми творениями. В результате оказалось, что свой огромный творческий талант он разменял на мелкую монету и что большинство его последних произведений суть медные пятаки, а не то чистое золото, которое он мог бы производить, если б писал умереннее. В последние дни я все придумывал какую-нибудь работу, которая бы отвлекла меня на время совсем от музыки и вместе с тем серьезно бы интересовала меня. Увы! не мог остановиться ни на чем. В русской литературе вовсе нет руководства к истории музыки, и было бы очень хорошо, если б я занялся составлением такой книги; я и подумываю иногда об этом. Но ведь тогда года на два нужно вовсе отказаться от сочинения, а это уж слишком. Заняться переводом? Это-недостаточно интересная работа. Написать монографию о каком-нибудь художнике? Но об великих западных музыкантах было уже так много писано, а об Глинке, Даргомыжском, Серове писать с увлечением не могу, ибо я столь же ценю их произведения, сколь мало ценю их личности. Я Вам писал о Глинке. Даргомыжский был еще менее развитая и интересная личность, чем он. Что касается Серова, то он был необычайно умный и энциклопедически образованный человек, но зато я, знавши его лично, никогда не любил его как нравственную личность. Он не был добр, насколько я понимал его, и этого достаточно, чтобы мне не хотелось посвятить ему мои досуги. Зато с каким наслаждением я бы мог заняться монографией о Моцарте, но после Отто Яна, посвятившего всю свою долголетнюю жизнь биографии и характеристике Моцарта, об нем писать нечего.

Таким образом, не оказывается никакого способа занять свое время и удовлетворить внутреннюю потребность к работе, кроме сочинения. И вот я уж проектирую симфонию или струнный квинтет. Еще не знаю, на чем остановлюсь.

12 сентября.

Я получил сейчас известие, что опера моя пойдет в Петербурге в январе. Заключаю из этого, что ноябрь и декабрь мне-очень удобно будет провести за границей, и скажу Вам прямо, милый друг, что мне этого очень хочется, даже несмотря на то. что я буду, по всей вероятности, лишен Алешиных услуг и привычного его сообщества. Я люблю жить в Каменке, но знаю, что, как только наступит непогода, меня потянет куда-нибудь вдаль.

Да и вообще засиживаться здесь мне не хочется. Ну, словом, если известие об опере подтвердится, в конце октября желал бы уехать за границу, и если Вы будете во Флоренции, то именно туда.

Дождь льет целый день безостановочно. Невесело.

12 сентября.

Решаюсь обратиться к Вам, дорогой друг, с нижеследующей просьбой. Здесь, в Каменке, у одного из служащих в конторе оказался сын, мальчик лет пятнадцати, с замечательным дарованием к живописи . Я решил, что было бы жестоко не дать ему средств учиться, и поэтому отправил в Москву и поручил Анатолию поместить его в Училище живописи и ваяния. Все это уже устроено, но, признаться сказать, содержание мальчика оказалось гораздо дороже, чем я думал. И вот мне пришло в голову просить Вас о следующем. Не найдется ли в Вашем доме какой-нибудь уголок, где бы мальчик этот мог жить, но, разумеется, так, чтобы за ним мог быть какой-нибудь присмотр. Нет ли какой-нибудь маленькой комнатки с кроватью, комодом н стулом, где бы он мог спать и заниматься, но так, чтобы, например, Ив[ан] Васильев хотя немножко следил бы за ним и руководил бы его? Мальчик нравственности самой безупречной, прилежен, добр, послушен, чистоплотен, ну, словом, действительно хороший мальчик, и я могу ручаться, что никогда никто на него не пожалуется. Что касается его прокормления, то это мне очень легко и удобно устроить.

Тpутовский (директор училища) нашел в нем большие способности, и в самом деле они кидаются в глаза. Я почти не сомневаюсь, что при его пламенном рвении к учению из него выйдет толк. Ради бога, простите за смелость. Вас оттого совестно просить, что Вы не умеете отказывать, и мне очень хорошо известно, сколько тысяч подобных просьб к Вам постоянно обращается. И все-таки решаюсь беспокоить Вас. Я также открыл здесь музыкальный талант в дочке здешнего священника и очень удачно поместил ее в консерваторию. Ее бесплатно приняли в приют, устроенный некоей М-mе Бернард для бедных учениц консерватории.

Еще сообщу Вам по этому поводу, что, по слухам, в Смеле, у директора сахарного завода Шестоперова, есть восьмилетний сын, который обнаруживает положительно гениальный талант к музыке. Это в полном смысле ein Wunderkind. Он великолепно импровизирует, играет с листа все, что угодно, и обнаруживает непостижимое для его лет понимание музыки. Его учитель (живущий в здешних странах, некий Блуменфельд, очень хороший музыкант) просил меня повидать этого мальчика, и я на днях отправляюсь для этой цели в Смелу. О результате посещения сообщу Вам.

Будьте здоровы, милый, добрый, благодетельный друг! Всем Вашим сердечные приветствия.

Безгранично преданный

П. Чайковский.

286. Чайковский - Мекк

Каменка,

13 сентября [1880 г.]

Только что отправил вчера письмо к Вам, как получил Ваше. Так как в настоящее время в бюджетной сумме я нуждаюсь, то, дабы не терять времени, поспешаю ответить на вопрос Ваш по поводу ее доставления мне. Мне нисколько не неудобно получить перевод и съездить в Киев, и, по правде говоря, я так люблю Киев, что даже рад буду случаю побывать там. Но, впрочем, предоставляю вполне Вашему выбору тот или другой способ присылки денег. Убедительно прошу Вас, дорогой друг мой, поступить так, как для Вас более удобно. Считаю только долгом предупредить Вас, что в случае, если Вам угодно будет приказать выслать мне бюджетную сумму из Браилова, то надо адресовать не в Каменку, а в Смелу: Киевской губернии, Черкасского уезд а, в местечко Смелу, оттуда в Каменку, П. И. Ч. Если же Вы пришлете мне перевод, то, вероятно, прикажете страховать письмо, и в таком случае нужно опять-таки адресовать в Смелу, ибо все денежные и страховые письма до нас могут доходить только через Смелянскую почтовую контору.

Как я рад, что Вы наняли Villa Oppenheim!

До свиданья, бесценный и милый друг! Дай Вам бог отдохнуть хорошенько и испытать вообще полное удовлетворение от пребывания на вилле Oppenheim, в чем я впрочем и не сомневаюсь.

Простите за вчерашнюю просьбу об моем protege. Меня немножко мучит совесть за то, что беспокою Вас моими просьбами.

Ваш П. Чайковский.

Сестра и зять от всей души благодарят за память. Дабы меня в Киеве не заставили ждать в случае перевода, прошу Вас сделать его a vue, по предъявлении.

287. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

13 сентября 1880 г.

Милый, бесценный друг! Получила вчера Ваше письмо от последнего. числа шестого. Бедненький крошка Юрий! Какую страшную болезнь он выдержал. Слава богу, что все кончилось хорошо. Что за милый детеныш он должен быть.

Бедный Лес Васильевич, что у него все неудачи в хозяйстве. Это очень тяжелая сторона поземельной собственности; как видно, эти жуки и червяки сделались хроническим злом в Каменке. Скажите, Петр Ильич, что они есть в Вербовке? Изыскивают ли средства к уничтожению их? Я ужасно боюсь, чтобы они не перебрались к нам в Подолию.

Надежда, которую Вы мне подаете на Ваш приезд сюда, до крайности меня восхитила. Дай бог, чтобы все сложилось так, чтобы Вы вполне спокойно могли оставить Россию и подышать благодатным воздухом Viale dei Celli. А как тут хорошо, просто не налюбуешься, не нарадуешься. А что если бы, Вы, наоборот, приехали сейчас сюда, Петр Ильич, а в ноябре уехали обратно в Россию. Теперь здесь ужасно хорошо....

Как я рада за Вас приезду Модеста Ильича. Что Коля совсем успокоился о разлуке с матерью или иногда скучает? Подталкивайте, Петр Ильич, Модеста Ильича закончить и выпустить в люди свои сочинения. Скажите ему, что нехорошо будет, когда потом в его биографии напишут, что он десять лет сидел над первым сочинением. Хотя это будет и неправда, потому что он не работает его, а держит в портфеле три года, но не все это могут знать, и биографы будут иметь основание к своей ошибке. К тому же попросите его лично от меня, чтобы он скорее выпустил свой роман. Мне очень хочется познакомиться с ним. а я боюсь не дожить до этого, если он нескоро выйдет.... Что Модест Ильич также воспитывался в Училище правоведения?

От своих мальчиков я имею письма очень часто, и это время они были в некотором унынии. Макса отдали в училище полным пансионером, и он, бедняжка, так скучал, что всех их привел в уныние. Саша написал сюда очень трогательное письмо о плачевной судьбе Макса. Бедный Миша совсем стал не слышен в доме с горя о своем товарище и друге. Все это, конечно, так взволновало меня, что я сейчас телеграммою послала им распоряжение выручить Макса из пансионеров и превратить его в экстерны, и, судя по ответу, надеюсь, что это устроится....

Ваши восторги к Моцарту я вполне понимаю, милый друг мой. Когда я смотрю на портрет Моцарта, я сама умиляюсь этою безграничною кротостью и неведением зла. Он был не от мира сего, и его музыка вполне соответствует его натуре, она, как Вы и говорите совершенно верно, успокаивает, примиряет, а я предпочитаю музыку, которая волнует, протестует. Вы скажете, быть может, что у нас и так в жизни много волнений, но те волнения диаметрально противоположны музыкальным: в жизни человек - совершающимся злом, в музыке - стремлением к добру. Насколько первое непроизводительно, настолько второе-полезно, благотворно для нравственности. Если бы люди побольше волновались музыкою - меньше приходилось бы волноваться жизнью, люди были бы человечнее, возвышеннее. Опять под человечностью я не понимаю всепрощение, равнодушие к злу, нет, его я не уважаю, я не хочу примиряться со злом, не хочу прощать его, и вот почему я люблю и в музыке протест и не преклоняюсь перед все прощающими элементами. Я люблю в Моцарте выражения его собственной голубиной натуры, но относительно миpовых вопросов я в нем не нахожу ничего: тот, кто прощает зло, не приведет человека к добру....

Надеюсь, милый друг мой, что Вы написали мне ответ насчет бюджетной суммы. К этому еще один вопрос: быть может, опять удобнее соединить присылку за четыре месяца? До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всегда везде горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

288. Чайковский - Мекк

Каменка,

15 сентября 1880 г.

Сейчас получил дорогое письмо Ваше из Флоренции. Итак, Вы на Viale dei Colli, в милой вилле Oppenheim! Как я радуюсь этому, как понимаю чувство удовлетворенной потребности в отдыхе, которое Вы должны теперь испытывать, милый друг мой1 И вместе с тем, если бы Вы только знали, до чего мне хочется очутиться там около Вас! Знаете ли, что я все более и более увлекаюсь мыслью в конце октября уехать во Флоренцию, даже без Алеши. Подобно Вам, я не люблю долго засиживаться на одном месте, и теперь меня так и тянет туда, “wo die Citronen bluhen”, особенно потому именно, что, часто думая о Вас и воображая Вас на вилле Oppenheim, у меня просто сердце ноет при мысли, что не повторится теперь то, что оставило во мне такое чудное и поэтическое воспоминание и что я не буду гулять по Viale dei Colli в одно время с Вами. Конечно, без Алеши мне трудно представить себя на вилле Bonciani, но если б, по крайней мере, я бы мог -пожить в каком-нибудь из флорентийских отелей и оттуда предпринимать прогулки на Viale dei Colli, San Miniato и все те места, где ежедневно бывал приблизительно в то же время два года назад! Я еще не получил решительного известия о том, что моя опера пойдет не ранее января. Если известие, которое сообщил мне Анатолий со слов одного из певцов русской оперы, подтвердится, то я не удержусь и уеду во Флоренцию, а оттуда после Вашего отъезда съезжу в Рим с тем, чтобы уже потом отправиться в Петербург прямо к постановке оперы. Не правда ли, милый, добрый друг, Вы одобряете проект мой! Нет никакого сомнения, что отсутствие Алексея будет для меня очень чувствительно, но ведь уж если ему суждено попасть в солдаты, то нужно же свыкаться с этим. К тому же, я лелею все-таки надежду, что он освободится от повинности, и в таком случае я тотчас же выпишу его к себе.

Вы спрашиваете, милый друг, каков Лев Вас[ильевич] как хозяин? Для этого расскажу Вам вкратце историю каменского хозяйства. Каменка принадлежала отцу Льва Васильевича], декабристу Василию Львовичу, лишенному в 1826 г. всех прав состояния и сосланному в Сибирь на каторгу. У него в то время уже было два сына, Петр и Николай, к которым за политической смертью отца и перешло имение. Катастрофа эта и затем плохое управление опекунов довело Каменку до полнейшего расстройства. Когда второму из двух собственников Каменки, Ник[олаю] Васильевичу], минул двадцать один год, он приехал сюда для поправления дел и, несмотря на молодость, мало-помалу, благодаря руководству соседа графа Бобринского, поставил каменское хозяйство настолько хорошо, что через десять лет, когда его матери и остальному семейству было дозволено возвратиться в Россию (в 1856 г.), они все могли уже жить безбедно. Но тем не менее Ник[олай] Вас[ильевич] не сознавал в себе сил и способностей довести хозяйство Каменки до возможного совершенства и вот, заметив в одном из младших братьев способности к делу, он вызвал его из Петерб[урга] (где Лев Вас[ильевич] начинал тогда службу в гвардии), стал его знакомить с делом и, наконец, через три года дал ему полную доверенность на управление Каменкой в качестве главного управляющего и сдал ему все хозяйство, назначив жалование в четыре тысячи рублей, которые долгое время составляли весь доход Льва Вас[ильевича]. Этот последний в короткое время поставил каменское хозяйство в образцовое положение. Вы спрашиваете, строг ли он? Да, строг, но в высшей степени гуманен и справедлив.

Его здесь очень боятся, но и очень любят и уважают. Каменка приносит в год около ста тысяч дохода (экономия и завод), но нужно, впрочем, заметить, что в последние годы на завод было положено много денег, а, с другой стороны, качество бураков ухудшилось, так что доход несколько уменьшился, но нужно надеяться, что зато в следующие годы дело пойдет лучше прежнего, так что в среднем результате доход Каменки можно все-таки считать в сто тысяч. Быть может, Вам интересно знать, кто пользуется этим доходом? Каменка принадлежит по-прежнему двум старшим братьям, Петру и Ник[олаю], и каждый из них берет себе одну треть дохода, а остальную треть они отдают старушке-матери, которая в свою очередь делится со своими другими детьми (их у нее всех в живых десять человек). Не правда ли, как странно, что в одном и том же семействе два старшие сына богаты, остальные же неимущие? Не берусь объяснять, каким образом произошло то, что старшие сыновья не захотели по справедливости разделить свое имение с теми братьями и сестрами, которые родились уже после ссылки отца на каторгу, но таков факт. Все семейство давно к нему привыкло и считает чем-то нормальным, хотя я в глубине души тайно возмущаюсь этим. Впрочем, справедливость требует сказать, что старшие братья еще лет пятнадцать тому назад образовали капитал и обеспечили своих сестер и братьев, а именно дали каждому по двадцать тысяч.

Что касается собственного состояния Льва Васильевича, то вот его краткая история. Сначала, как я говорил выше, он не имел ничего, кроме жалованья от старших братьев. Потом, наравне с другими он получил капитал в двадцать тысяч, а в 1870 г. в вознаграждение за приведение каменского хозяйства в превосходное состояние, братья подарили ему пятьдесят тысяч, и вот на эти семьдесят тысяч Лев Вас[ильевич] купил имение Вербовку, которое благодаря своему умению и знанию дела из небольшого имения превратил в очень доходное (разумеется, относительно). Оно приносит ему средним числом двенадцать тысяч в год. Таким образом, доход Льва Вас[ильевича] вместе с жалованьем составляет шестнадцать тысяч, которых ему вполне хватает для того почти роскошного существования, которое мы здесь ведем. К сожалению, в атом году ему придется потерпеть убыток, ибо бураки пропали совершенно, пшеница частью сгорела, частью плоха, ну, словом, придется вынести бедственный год, утешаясь надеждами на будущий.

Вы видите, милый друг, что занятия Льва Васхильевича] очень сложны. Он управляет и экономиями и заводом каменским, да кроме того Вербовкой.

Кстати о Каменке. Получаете ли Вы за границей “Русскую старину”? В одной из последних книжек ее напечатаны некоторые письма Пушкина и в числе их одно к Гнедичу из Каменки. Пушкин здесь писал “Кавказского пленника”. Старушка Александра Ивановна Давыдова, мать Льва Вас[ильевича], его отлично помнит.

Вы спрашиваете, дорогой друг, строгая ли мать моя сестра? По существу своего характера она очень мягка и потому никогда не употребляла в воспитании детей никаких строгих мер в смысле наказаний, т. е. никто из них никогда не был ни высечен, ни оставлен без обеда, ни поставлен на колени и т. п., и тем не менее все они всегда были в отношении ее удивительно послушны и покорны. Она обладает способностью поддерживать в глазах детей свой материнский авторитет без всяких наказаний. Но зато не могу скрыть, что она немножко слаба в отношении старших детей и что, например, постоянное нездоровье племянницы Тани я приписываю тому, что сестра никогда не могла добиться от нее подчинения тем гигиеническим условиям, которых от нее требуют доктора.

С большим интересом просмотрю оперу Роnсhielli и сочинение Вussу. А что поделывает Владислав Альбертович? Теперь у него будет время заняться музыкой, и я весьма советую ему поработать.

Будьте здоровы, дорогой и милый друг!

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

289. Чайковский - Мекк

Каменка,

19 сентября [1880 г.]

Надежда Филаретовна, дорогая моя! Простите мне мое невнимание. Я только в день Ваших именин догадался, что мне следовало в одном из предыдущих писем поздравить Вас! Хотел было телеграфировать, но для этого пришлось бы посылать в Смелу, и телеграмма псе равно пришла бы не вовремя.

Вчера я получил от дирекции императорских театров официальное извещение, что моя опера принята и будет поставлена в январе. При этом мне выслали экземпляр либретто, пропущенного Цензурным упpавлением, но с ограничениями, а именно: “чтобы архиепископ был назван стpанником (?) и чтобы были устранены всякие разговоры о кресте, а также чтобы на сцене этих крестов не было”. Как это глупо! Дело в том, что в конце оперы, когда Иоанну ведут на костер, она пронзит крест, и один из солдат связывает из двух обломков палки кpест, который и дает ей. Вся эта сцена запрещена. Пришлось и в некоторых других местах изменить слова и сцены. Но нелепее всего, что архиепископа мне приказано назвать странником, что не имеет ни малейшего смысла. Кто подумает, что такие распоряжения исходят из центрального учреждения, надзирающего за всем печатающимся в России и, следовательно, долженствующего состоять из людей просвещенных! Нечего делать, пришлось подчиниться.

Сегодня утром пришло Ваше второе письмо из Флоренции. Вы зовете меня сейчас же приехать к Вам. Увы, милый и дорогой друг, этого нельзя сделать. Дело в том, что Алеше теперь ни под каким видом не выдадут паспорта, так что все равно мне пришлось бы ехать одному, и я предпочитаю предпринять поездку уже тогда, когда он уедет в свою деревню. Кроме того, мне в эту минуту оттого не приходится уехать из Каменки, что здесь живет Модест, приехавший главнейшим образом для того, чтобы пожить со мной. И Модест и Алеша уедут в конце октября, и вот тогда-то я мечтаю совершить свою поездку. Без Алеши я не решусь отправиться куда-нибудь надолго в одно место.

Поэтому мне хочется сделать настоящее путешествие, т. е. побывать в некоторых городах Германии, где я еще не бывал или бывал только проездом, например, в Мюнхене, в Лейпциге, в Дрездене и т. п. Потом я через Бреннер направился бы в Италию, остановился бы между прочим недели на две во Флоренции, посетил бы Рим, который я с прошлого года очень полюбил, побывал бы и в Неаполе и уже оттуда к январю месяцу проехал бы в Петербург для присутствования на постановке “Орлеанской девы”. Мысль об этом путешествии очень увлекает и прельщает меня, и я ежеминутно об этом думаю. Само собою разумеется, что всего обольстительнее в этом проекте-Флоренция вообще и Viale dei Colli в особенности. Конечно, на сей раз я уже не буду просить Вас приютить меня в вилле Bonciani. Без Алеши мне можно жить только в отеле, но, разумеется, ежедневная моя прогулка будет направлена к той местности. Не правда ли, милый друг, Вы одобряете этот проект путешествия? Я по свойству своей натуры турист, ибо только любитель одиночества может настоящим образом наслаждаться путешествием. Жду величайшего удовольствия от этой поездки, и мне кажется, что только подобная перегринация из города в город может меня развлечь от той грусти, которую мне придется испытать, лишившись Алеши, с которым меня так освоила десятилетняя привычка.

Я передал Модесту то, что Вы пишете по поводу медлительности его. Он поручает передать Вам, что до крайности благодарен за участие Ваше, что единственное его оправдание то, что занятия с Колей мешают ему работать поспешнее. Он почти уверен, что окончит свою комедию к ноябрю, а повесть к будущему лету.

На вопрос о бюджетной сумме скажу, что совершенно подчиняюсь Вашим распоряжениям. Прошу Вас, друг мой, сделать, как Вам удобнее.

На некоторые другие Ваши вопросы отвечу в следующем письме.

Модест воспитывался в Училище правоведения и вышел в 1870 г.

Как я рад, что бедненького Макса Вы обратили в экстерна!!!

Безгранично преданный и любящий

П. Чайковский.

Мне кажется, что письмо мое к Влад[иславу] Альберт[овичу], адресованное в Неаполь, не дошло до него. Так ли это?

290. Мекк - Чайковскому

[Флоренция]

20 сентября 1880 г.

Villa Oppenheim.

Милый, дорогой друг! Вчера получила Ваше письмо с ответом насчет присылки бюджетной суммы, но уже раньше того я сама отменила способ-присылки через Браилов, потому что нахожу его для себя совсем неудобным, и потому сейчас же послала взять перевод на Киев, но оказалось, что здесь нельзя получить его на этот город, потому что у них нет там корреспондентов, поэтому и решилась послать прямо русскими бумажками. Прошу Вас, милый друг, не отказать уведомить меня о получении их, если они дойдут благополучно.

Надежда, которую Вы мне подаете на Ваш приезд в конце октября ко мне, приводит меня в восторг. Неужели это сбудется? Неужели опять повторятся эти счастливые дни, когда я с таким наслаждением ходила гулять к Villa Bonciani, где я слышала, где чувствовала Вас, мой несравненный, бесконечно милый друг! А Вас только и недостает здесь. Тут так хорошо, что, несмотря на массу самых тяжелых ощущений, которые мне приходится испытывать, я не налюбуюсь на здешнюю природу, ничто меня не раздражает против нее, напротив, чем тяжелее мне на душе, тем с большею любовью я обращаюсь к ней и в ней ищу покоя и забвенья. Приезжайте, милый друг!

Вот еще что мне пришло в голову. Мне бы очень не хотелось, чтобы Вы были здесь без Алеши, и вот я вспомнила, что ведь за него может вынуть жребий кто-нибудь из его близких родных, в особенности, если у него есть мать, и ему нет надобности находиться при этом лично, и если бы жребий был вынут неудачно, ему, конечно, об этом сообщат.... Подумайте об атом, милый друг мой, проверьте у сведущих людей то, что я Вам здесь говорю, и возьмите Алексея с собою на Villa Bonciani.

Что касается второго дела, о котором Вы пишете, друг мой, т. е„ помещения юноши у меня в доме, я очень жалею, что не могу именно. так исполнить этот проект, и скажу Вам почему. У меня в доме идут большие каменные работы по ремонту дома, присмотрщиком за ними кроме инженера поставлен Ив[ан] Вас[ильев], и ему поэтому невозможно уделить время на присмотр за мальчиком. Насчет самого помещения скажу Вам, что я сделала окончательное распоряжение, чтобы в доме никто не жил, и на это я была вынуждена тем, что когда я позволяла кому-нибудь занимать комнаты без меня, то, возвращаясь, я находила беспорядок, недочет каких-нибудь вещей, порчу их, и на все вопросы об этом всегда оказывалось, что это, вероятно, Сделал тот или та, которым я позволила жить в доме, так что подобные вещи валили даже на моего брата Владимира и на мою belle soeur [жену брата].... По всем этим причинам я надеюсь, милый друг мой, что Вы не упрекнете меня в эгоизме, если я не помещу у себя в доме молодого человека, а попрошу Вас усердно позволить мне принять участие в Вашем добром деле и дать квартиру юноше в виде тридцати рублей в месяц. Таким образом его можно поместить в семейство и поручить присматривать за ним. Я надеюсь, что Вы не откажете мне в этом желании, милый друг мой. Я в таком случае напишу брату, что-бы он выдавал такую сумму ежемесячно или за два месяца, как Вы найдете лучше, и попрошу 'Вас указать мне, кому выдавать эту стипендию.

Institution de M-me Bernard [учреждение г-жи Бернар] мне известно, и я очень ему сочувствую, так же как и личность M-me Bernard мне кажется очень симпатичною и мне часто бывает очень грустно за нее. Вы, вероятно, знаете, Петр Ильич, те слухи, которые о ней распространяют в Москве по отношению к Ник[олаю] Григорьевичу]. Я ни минуты не сомневаюсь в справедливости этих слухов и потому принимаю искреннее участие в этой женщине. Мне жаль ее, мне грустно за нее.

Видели ли Вы мальчика, Петр Ильич, о котором мне писали, сына Шестоперова? Меня очень интересует этот микроскопический гений.

Что касается какого-нибудь занятия для Вас, кроме музыкальных сочинений, я могу только сказать, что, прочевши Вашу мысль-составить историю музыки, я только вздохнула и мысленно проговорила: “Ах, если бы он это исполнил!” Это было бы такое благо для учащейся молодежи-музыкантов, потому что у нас действительно нет никаких средств для самообразования. Можно только слушать то, что рассказывают профессора, и того даже нечем в памяти укрепить....

Но однако пора и кончить. Сейчас мне привезут вещи для выбора к Юлиному рожденью. Да, кстати скажу Вам, что в день моих именин, семнадцатого, для меня прелестно убрали всю залу зеленью и цветами. Вообще в этот день я была завалена букетами и корзинами цветов. Аромат распространялся по всему дому. Кроме этого я, конечно, получила кучу подарков, самых изящных.

До свидания, мой милый, несравненный друг. Приезжайте скорее. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Я решила послать деньги отдельно и письмо отдельно для того, чтобы Вы знали, милый друг, что я послала их, и, в случае они не дойдут до Вас, Вы бы могли меня уведомить об этом. Еще раз до свидания. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

291. Чайковский - Мекк

Каменка,

1880 г. сентября 21-35. Каменка.

21 сентября 1880 г.

Вы спрашиваете, милый друг мой, есть ли в Вербовке жуки и имеются ли против них какие-либо средства? В Вербовке жуки не только были, но уничтожили в нынешнем году почти сплошь все посевы, так что в нынешнем году бедный мой зять потерпит убыток в своем хозяйстве. Правда, что он к этому был приготовлен, так как уж не в первый раз жуки уничтожают в здешней местности плантации, но все же это очень тяжело. Средств против жуков, т. е. радикальных средств, нет, но есть паллиативы, а именно, окапывание плантаций рвом (жуки эти по отвесной стене не могут подниматься) и, главное, собирание жуков детьми. Последнее средство иногда помогает, и не будь его, то пришлось бы в здешней местности вовсе отказаться от свеклосахарного производства. Но, повторяю, оба эти средства не радикальны, потому что жуки летают, и, следовательно, ни канавки, ни собирание не могут их истребить вполне. Говорят, что обезлесение всего края мешает истреблению жуков, так как при недостатке леса мало птиц, а птицы поедают личинки, и, следовательно, нужно заботиться об сохранении старых и насаждении новых лесов. Теперь идет речь об насаждении кругом всех полей белых акаций, но когда-то это еще будет? Кроме того, есть еще одна надежда. Какой-то профессор Новороссийского университета открыл средство уничтожать жуков посредством привития к ним яда, состоящего из микроскопического грибка-паразита. Он занимался опытом нынче летом в Смеле у гр. Бобринского, и говорят, что опыты были успешны, но только профессор этот все-таки еще не знает, как сообщить яд, им открытый, всей массе жуков. Итак, средство это еще недействительное. Живучесть этих насекомых изумительна. После сбора их детьми собираются целые кучи и сжигаются, причем оказывается ужасно трудным их сжечь и задушить. По большей части целая масса их на другой день после сжигания куч оживает и расползается.

25 сентября.

Несколько дней сряду не совсем хорошо себя чувствую и плохо сплю. Решительно не знаю, чему приписать это маленькое расстройство, и в особенности не понимаю, почему у меня так плохо состояние нервов, когда никакого к тому повода нет. Все вполне благополучно. Впрочем, это пустяки, о которых не стоит говорить. Погода у нас стоит чудная, совсем летняя, так что мы по-летнему ездим в лес с чаем.

Я написал три части из моего будущего сочинения, которое будет называться сюитой для струнного оркестра. Получил сведение, что в то время, как в Петербурге будет поставлена моя “Дева”, в Москве будет идти в Большом театре “Евгений Онегин”. Как я несчастлив по части исполнения моих опер! Насколько я уверен, что в “Деве” не будет достойной исполнительницы на роль Иоанны, настолько же уверен, что в Москве не найдется ни Татьяны, ни Ленского. Надеюсь, что Модест, которого комедия подвигается, будет более счастлив, и пьеса его найдет хороших исполнителей. Позволяю себе, милый друг мой, послать Вам новые карточки моих старших племянниц.

Надеюсь, что Вы здоровы, дорогой друг! Воображаю, как у Вас хорошо на Viale dei Colli!

Безгранично Вам преданный

П. Чайковский.

292. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

29 сентября 1880 г.

Милый, бесценный друг! Благодарю Вас очень, очень за память о моих именинах, а извиняться, право, не в чем: это совсем не в свойствах мужчин помнить своевременно о всяких именинах или рожденьях.

Как меня бесит эта возмутительная цензура. Такого произвола и такого. идиотизма на всем свете не сыщешь! Архиепископа превратить в странника?! Да лучше бы они Иоанну д'Арк превратили в странника, это было бы более подходяще, ну, а с историею ведь они не церемонятся. Хорошо также запрещать людям уважать крест. Эти башибузуки в состоянии были бы обасурманить все человечество, если бы они писали оперы....

Насчет Вашего проекта путешествия, дорогой мой Петр Ильич, не скажу, чтобы он вполне воспроизводил мою мечту, но тем не менее я буду ужасно рада, если Вы приедете хотя на две недели, хотя в город. Прошу Вас в таком случае, милый друг мой, сообщить мне несколько заранее о Вашем приезде для того, чтобы можно было приготовить для вас помещение в том Hotel'e, в котором Вы захотите, вероятно, в Hotel de Milan.

Ко мне приехал еще музыкант Данильченко. Он нынешнею весною окончил курс в консерватории и предположил себе ехать за границу, а так как у меня теперь кончается срок ангажемента моего французика, то, чтобы не брать опять нового,-это так скучно все новые лица в семействе,- я написала в Москву, что если он еще собирается за границу, то чтобы приехал ко мне для занятий. Мое письмо застало его накануне выезда в Берлин, так он повернул оглобли и приехал ко мне во Флоренцию. Но так как Bussy еще здесь, и Данильченко нечего делать, то они каждый вечер играют нам trios. Мой французик также написал Trio очень мило. Я жалею, что не могу Вам его послать на Вашу критику, милый друг, потому что нельзя успеть переписать, так как он на днях уезжает. Мне жаль его отъезда, потому что он очень хороший компаньон для игры в четыре руки, замечательна хорошо читает ноты, а так как я постоянно играю что-нибудь новое, и во всяком случае для него ново все, что я играю, то это свойство. очень дорого.

Владислав Альбертович письмо Ваше, Петр Ильич, получил уже здесь, его переслали из Неаполя. Он в восторге от этого получения, поговорит, что не смел писать Вам еще потому, что Вы в Вашем письме сказали: “до свидания”, и он понял это так, что значит писать довольно. Музыкою занимается, но не всецело, много времени у него выходит и на живопись, к которой оказалась у него огромная способность....

В здешних и французских газетах писали и повторяли, что наш государь сочетался морганатическим браком с Долгоруковой. Что говорят об этом в России?

Скажите, Петр Ильич, нельзя ли теперь адресовать письма прямо на Ваше имя в Каменку для того, чтобы короче адрес писать? Надеюсь, что Вы получили lettre chargee с двумя тысячами рублей....

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем и душою любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

293. Чайковский - Мекк

Каменка,

1880 г. сентября 27-30. Каменка.

27 сентября 1880 г.

Мне очень совестно перед Вами, милый друг мой! Зачем я просил Вас о моем протеже? Как я не догадался, что Вам неудобно будет поместить его в Вашем доме? Между тем чувствую, что Вам все-таки неприятно было отказывать в просьбе. Что касается субсидии, которую Вы ему предлагаете, то благодарю Вас от глубины души. Я очень тронут Вашей бесконечной добротой и щедростью, но на сей раз не злоупотреблю готовностью, с которой Вы приходите на помощь всем нуждающимся. Дело в том, что мне удалось приютить теперь мальчика в очень хорошем семействе и за столь дешевую плату, что это меня ни мало не тяготит. Еще раз благодарю Вас!

Бюджетную сумму я еще не получил. Как жаль, что я не предупредил Вас, что Вы могли сделать перевод на любой из московских или петербургских банков, а в Киеве мне егр бы дисконтировали. Это было бы, вероятно, для Вас удобнее. Помню, что когда однажды Вы прислали мне бюджетную сумму из Флоренции в Москву, то мне выдали ее в московской таможне не без соблюдения некоторых формальностей. Недоумеваю, из какой таможни теперь она дойдет до меня? Господи, как у нас все эти пустяки осложнены бесчисленными и подчас бессмысленными формальностями! Во всяком случае будьте покойны, дорогой друг! Деньги дойдут до меня так или иначе.

По поводу страховой и денежной корреспонденции расскажу Вам странное стечение обстоятельств, вследствие которого я недавно получил не ко мне адресованное письмо. На Фастовской железной дороге служит машинистом некто г. Петр Чайковский, и на днях брат его адресовал ему длиннейшее письмо со вложением метрики и одного рубля серебром. Представьте себе, что письмо это принесли ко мне и что, только прочтя несколько первых строчек, я наконец понял разгадку энигмы [Enigme (фр.)-загадка.]. На другой день письмо было возвращено по принадлежности.

Насчет того, чтобы взять с собой Алешу, то скажу Вам, дорогой друг, что это невозможно. Во-первых, за неделю до призыва ни в каком случае заграничного паспорта не дадут. Во-вторых, дабы получить его, нужно сначала побывать в волости и достать увольнительное свидетельство взамен прошлогоднего, которое он просрочил. В-третьих, так как он ни в каком учебном заведении не находится, то ему не будет можно поручить вынутие жребия другому. В-четвертых, ему во всяком случае по своим домашним делам надо быть у себя в деревне. А главное, нет никакой надежды, чтобы ему дали паспорт теперь, когда даже в прошлом году, за год до призыва, получение паспорта не обошлось без хлопот, и если б не один знакомый в канцелярии губернатора, то пришлось бы получить решительный отказ.

Итак, если я поеду, как предполагаю и надеюсь, за границу в конце октября или начале ноября, то один. Разумеется, об жизни в вилле Bonciani мне нечего и мечтать. Но и то будет для меня величайшим наслаждением, если я попаду во Флоренцию. хотя бы и не на Viale dei Colli, пока Вы там!

28 сентября.

Н. Гр. Рубинштейн обратился ко мне с просьбой написать к московской выставке, в которой он будет участвовать как глава художественного отдела, какое-нибудь большое сочинение для хора с оркестром или просто для оркестра. Он предлагает мне иллюстрировать музыкой одну из следующих трех тем: 1) открытие выставки, 2) 25-летие коронации и 3) освящение храма спасителя . Для меня нет ничего антипатичнее, как сочинять ради каких-нибудь торжеств. Подумайте, милый друг! что, например, можно написать по случаю открытия выстави и, кроме банальностей и шумных общих мест? Однако ж отказать в просьбе я не имею духа и придется волей-неволей приняться за несимпатичную задачу. Про мой концерт Н[иколай] Григорьевич] сообщает мне свое мнение, что будто бы фортепианная партия слишком эпизодична и недостаточно выделяется из оркестра . Мне кажется, что он ошибается. Впрочем, он знает его только по одному поверхностному просмотру, и я надеюсь, что по мере ближайшего знакомства мнение его изменится. Вообще Рубинштейн очень часто бывает несправедлив при оценке новой, еще неусвоенной вещи. Припоминаю множество случаев, когда он глубоко уязвлял меня враждебным своим отношением к той или другой новой вещи, а потом, через год-два, радикально изменял свое суждение . Надеюсь, что и на сей раз так будет, а если он прав, то это очень досадно, ибо я как раз заботился о том, чтобы на фоне оркестра инструмент solo выделялся как можно рельефнее.

30 сентября.

Несмотря на некоторое отвращение к выставочной музыке, я довольно прилежно за нее принялся, чтобы скорее сбыть с плеч довольно сильно тяготящую меня обузу. Погода у нас стоит чудная, хотя и не теплая. Нет ничего более великолепного, как эти яркие, светлые осенние дни, с воздухом, до того упоительно чистыми прозрачным, что видно на целые десятки верст кругом.

Бюджетной суммы до сих пор еще не получил, но нет сомнения, что она скоро придет. Ведь в России без проволочек ничего не бывает.

Надеюсь, что Вы здоровы и веселы, дорогой друг мой! До свиданья!

Безгранично преданный Вам

П. Чайковский.

294. Чайковский - Мекк

Каменка,

3 октября [1880 г.]

Спешу уведомить Вас, дорогой и милый друг мой, что бюджетную сумму я получил. Приношу Вам за нее мою глубокую благодарность!

Сестра моя отчаянно больна. Мы переживаем очень тяжелые-дни. Уже давно, с месяц тому назад, она начала чувствовать себя дурно: худела, бледнела, теряла силы. Наконец в день покрова все это разразилось страшнейшим кризисом. Она потеряла сознание, не переставая бредит, страдает от ужаснейших болей в голове и во всем теле. Это не что иное, как страшнейшее нервное расстройство, которого причину трудно .понять. Весьма вероятно, что причиною тому отъезд любимой ее дочери Тани, а также разные материальные неудачи и потери, которые бедному Льву Васильевичу пришлось в последнее время понести. Единственное средство помочь ее невыносимым страданиям вспрыскивание морфином, к которому приходится прибегать по нескольку раз в сутки. Морфин, конечно,. временно успокаивает ее, но Вы знаете, какое это страшное по-своим последствиям средство. Она и без того уже злоупотребляет им в течение нескольких лет, и очень может быть, что совершенное расстройство всей ее нервной системы есть следствие морфина. Страшно и подумать, чем все это. может кончиться.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Беспредельно Вас любящий и благодарный

П. Чайковский.

295. Чайковский - Мекк

Каменка,

5 октября 1880 г.

Начиная со вчерашнего дня, сестра моя почувствовала облегчение, и хотя без морфина еще обойтись не может, но стала гораздо покойнее, свободно говорит, не впадает больше в забытье, всех узнает и вообще находится вне опасности. Тем не менее нельзя без содрогания подумать о том количестве морфина, которое она поглощает. Доктор говорит, что ее теперешняя болезнь есть результат морфинной отравы. Она обещается понемногу отвыкать от него, но можно предвидеть, что это обойдется ей очень дорого.

Я сам что-то недомогаю все это время. Погода у нас стоит скверная, т. е. дует беспощадный холодный, северный ветеру отравляющий все мои прогулки.

Получил сегодня письмо Ваше. Надеюсь, что до Вас уже-дошло, милый друг мой, мое коротенькое письмецо, в коем извещаю Вас о получении мной бюджетной суммы. На всякий случай еще раз сообщаю Вам о том и приношу бесконечную благодарность.

Планы мои все те же, т. е. в конце этого месяца или в самом начале будущего собираюсь уехать из Каменки, но не прямо за границу, а через Москву, где хочу, во-первых, повидаться с братом и моими музыкальными приятелями; во-вторых,. устроить судьбу пьесы Модеста, которая на днях будет совсем готова. По знакомству с московским театральным миром я хочу взять на себя роль посредника между им и братом. Скажу Вам без всякого преувеличения, дорогой друг мой, что комедия Модеста будет настоящим перлом в нашем нищенском репертуаре, но я очень боюсь, что постановка ее встретит препятствия. Ведь у нас везде препятствия, и, чтобы достигнуть своих целей, хотя бы и самых чистых и честных, нужно искать боковых дорожек, а я и Модест находить их не умеем. Буду надеяться однако же, что бьющие в глаза достоинства его чудесной пьесы в конце концов поборят всякие препятствия.

Известие о супружестве государя с княжной Долгоруковой, возведенной в достоинство светлейшей княгини Юpьев[ск]ой, совершенно справедливо. Венчание состоялось месяц тому назад.

Но я отвлекся в сторону. Итак, в начале ноября буду в Москве и, проведя там несколько дней, поеду за границу. Я действительно желал бы отстановиться в Hoteide Milan, но так как нет сомнения, что помещение мне там найдется, то не буду беспокоить Вас просьбой заранее о том позаботиться. Очень радуюсь, что Вы здоровы, что жизнь Ваша течет светло и покойно, что все у Вас благополучно. Мне приятно думать, что милый Данильченко у Вас. Этот хохол был мне всегда чрезвычайно симпатичен.

Будьте здоровы, дорогая моя! Всем Вашим шлю поклоны и сердечные пожелания.

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

Желаю Влад[иславу] Альберт[овичу] успеха в его новых занятиях, но пусть не забывает и музыку.

Само собою разумеется, что письма можно адресовать прямо на мое имя, и нужна вся моя непростительная недогадливость, чтобы раньше не сказать Вам этого.

296. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

8 октября 1880 г.

Пять дней головная боль не давала мне писать Вам, мой милый, бесценный друг, и это мне тем более неприятно, что я должна бесчисленное множество раз благодарить Вас. Во-первых, запрелестные фотографии Татьяны и Веры Львовной; это такие красавицы, перед которыми потеряли бы все лица в Schonheiten Gallerie в Мюнхене, во дворце короля. Я говорю это основательно, потому что у меня на столе лежат фотографии с портретов женщин, наполняющих эту галерею, и я могу делать сравнение самое близкое. Скажите, Петр Ильич, что Вера не кокетка? Она так хороша, что это было бы возможно, но было бы очень жаль.

Второе, за что я должна благодарить Вас, мой дорогой друг, это Clavierauszug “Орлеанской девы”, который я получила пять дней назад и которую я, несмотря на головную боль, прослушала всю, по одному акту каждый день. Как это хорошо, что она пришла теперь, когда мой французик еще здесь, и я могла воспользоваться его замечательным даром читать музыку. Он сыграл мне “Орлеанскую деву” превосходно. Слушая ее, я приходила в восторг, до какого-то экстаза. Признаюсь Вам, мой милый друг, что я немножко боялась за эту оперу, и скажу Вам почему. Преобладающее свойство в Ваших сочинениях есть русский характер, ия боялась, что если как-нибудь, незаметно для Вас самого, такая черта попадет в французскую оперу, то эти подлецы французы обрадуются, чтобы прокричать об этом и осмеять, а я ужасно чувствительна к каждому отзыву о Вас, ужасно ревнива к Вашему renommee. Но как бы ни знать всю широту и всеобъемлемость Вашего творчества, это знание окажется всегда ниже действительности. Как бы ни ожидать много от какого-нибудь Вашего произведения, Вы всегда превзойдете ожидание. Ваше творчество не имеет границ, для Вас нет определенной области, Вы везде хозяин, везде творец всемогущий. Я буду слушать еще несколько раз, теперь же скажу, что она вся и каждый номер, каждый такт, каждая нота восхищали, поражали меня, но самое глубокое впечатление на меня произвела сцена Дюнуа с королем и ария Дюнуа. Это до того хорошо, что у меня сделались какие-то конвульсии в сердце и на лице. Как хороши все сцены любви,в них Вы всегда выше сюжета. Какой восхитительный марш в третьем действии, как очаровательны танцы, как характерен танец шутов и скоморохов, да всего не перечтешь, что там хорошо, потому что все приводит в восторг. Скажите. Петр Ильич, могу ли я дать своему французику один экземпляр Орлеанской девы” (я написала в Москву, чтобы мне прислали), или Вы еще не желаете, чтобы расходилось в публике?

Второй вопрос музыкальный еще вот какой. Я заказала M. de Bussy сделать переложение для фортепиано в четыре руки трех танцев из “Лебединого озера”-испанского, итальянского и русского (у меня с собою есть оркестровая партитура этого действия из балета),-то могу ли я их напечатать, Петр Ильич; и везде ли могу напечатать?

Есть у меня к Вам просьба, мой милый друг. Пожалуйста, напишите мне цвета кож и, волос и глаз Татьяны и Веры Львовней. Мне хочется заказать здесь акварельные их портреты по фотографии. Я недавно поручила Коле достать мне в Петербурге и прислать сюда хорошие Ваши фотографии, и он мне пишет, что послал их, но я еще не получила. Я также хочу иметь Ваш портрет в красках, мой дорогой друг, и потому не откажите сообщить мне также точный цвет Ваших глаз и волос, а когда Вы приедете во Флоренцию, мой дорогой, то я не отступлю от Вас, чтобы Вы снялись здесь. Последняя Ваша фотография не хороша.

A Bам непременно надо проехаться за границу. Я очень боюсь за Ваше здоровье, мой милый, бесценный друг. Вы слишком много работаете, слишком много живете воображением, нервами, чудными фантазиями, которые восхищают других и услаждают им жизнь, но для Вас они разрушительны. Пожалуйста, милый мой, отдохните, поберегите себя для всего человечества. Приезжайте непpеменно за границу и на то время откиньте всякую работу.

Мне очень, очень жаль, милый друг, что Вы не захотели дать мне участие в добром деле Вашем для мальчика-художника. Мне было бы очень приятно участвовать в этом.

На-днях мы очень много забавлялись в фотографии, и между прочим я заказала сделать группу моего trio и посылаю Вам один такой экземпляр. Петр Ильич, под названием “trio de M-me de Meck”. Ведь есть же в Ницце l'orchestre de M. de Derwis, отчего же не быть и моему trio. Есть также флорентийский квартет (Беккера), также квартет Helmesberger'a в Вене. Это все меня и навело на мысль сделать мой “triо”.

Вчера нам играли второй trio Mendelsohn'a. Я ужасно люблю этого автора. До свидания, мой милый, божественный друг. Всегда и везде Вас любящая безмерно

Н. ф.-Мекк.

297. Чайковский - Мекк

Каменка,

1880 г. октября 8-10. Каменка.

8 октября.

У нас здесь очень невесело. Сестре лучше, но она очень слаба, и ее исхудалый, изнеможенный вид внушает грустные мысли. Вряд ли здоровье ее вполне когда-нибудь восстановится. А между тем с ее благосостоянием связано и благополучие всего семейства. Когда она нездорова, все остальные члены семьи-несчастные люди, так как она внушает им всем какое-то фанатическое чувство любви и привязанности. Непостижимая вещь! В семействе этом есть все элементы для абсолютного всеобщего счастья: все они такие хорошие, все друг друга любят, нет ни в чем недостатка, а между тем какой-то злой демон преследует их, и почти нет таких периодов времени, чтобы все были покойны и счастливы. Так, например, в настоящую минуту, за исключением хозяйственных неудач, которые вполне поправимы, нет никакого бедствия, которое бы угрожало семье. Между тем сестра больна и больна, очевидно, душой, а не телом; слабость последнего есть только отражение ее нравственного состояния. Отчего она страдает, чего боится, что ее беспокоит? Совершенно непонятно. Старшая племянница, Таня, чудесная, умная, добрая девушка, страстно привязанная к родителям и страстно ими любимая, казалось бы, должна быть совсем счастливой девушкой. А между тем она вечно тоскует, вечно предвидит какие-то бедствия, вечно измучена ощущением какой-то неудовлетворенности и смутной тоски. Достаточно этих двух надломленных нравственно лиц в семье, чтобы и все другие страдали какой-то неопределенной тоской. Отчего все это происходит? Я часто задумываюсь над этим вопросом и мучусь сознанием своего бессилия помочь им.

Виноват, дорогой и милый друг, что изливаю перед Вами мою грусть и навожу на Вас уныние, но я так привык говорить с Вами обо всем, что меня волнует и занимает! А погода вполне соответствует моему грустному настроению: дождь льет без конца, сыро и туманно в воздухе, и не предвидится скорой перемены.

10 октября.

Кажется, мы теперь знаем причину того страшного состояния нервной системы, в коем находится сестра. Третьего-дня, как раз после того, как я написал Вам предыдущие строки, ей опять сделалось хуже, и только тут она решилась сказать, что уже более месяца тому назад у нее начались сильные боли в матке, о которых она не решалась говорить доктору, дабы избавиться от тяжкого докторского осмотра, а также чтобы не испугать мужа и детей. С свойственною подобным натурам впечатлительностью она решила тотчас же, что у нее начало смертельной болезни и что нужно терпеть и скрывать это. Отсюда-произошло расстройство нервной системы. Теперь она слегла в постель, и хотя боли ее не покидают, но зато, не будучи принуждена скрывать свои страдания, она переносит их гораздо легче. Доктор полагает, что в воображении своем она крайне-преувеличила силу болезни, что ничего особенно ужасного в этом нет и что боли происходят от опухоли, которую он и лечит теперь притираниями иода.

Но довольно об этом грустном предмете. Перейду к более приятным предметам, а именно, к своим новым музыкальным трудам.

Представьте, дорогой друг мой, что муза моя была так благосклонна ко мне в последнее время (до болезни сестры), что я с большой быстротой написал две вещи, а именно: 1) большую торжественную увертюру для выставки, по просьбе Ник[олая] Гр[игорьевича], и 2) серенаду для струнного оркестра в четырех частях. То и другое я теперь понемножку оркеструю. Увертюра будет очень громка, шумна, но я писал ее без Теплого чувства любви, и поэтому художественных достоинств в ней, вероятно, не будет. Серенаду же, напротив, я сочинил по внутреннему побуждению. Это вещь прочувствованная, и потому, смею думать, не лишенная настоящих достоинств. Как это всегда со мной бывает, в тех местах, которые наиболее мне удались, я думал о Вас, и мне приятно было предвидеть, что они отзовутся в Вас теми же чувствами, которыми и я был полон, когда писал их. Говорят, что хорошие актеры никогда не играют для публики, а всегда избирают одного из зрителей, в котором почему-либо угадывают сочувственную душу, и затем весь вечер играют для него и стараются понравиться ему. Я, когда сочиняю и именно в тех местах, которые выливаются прямо из живого источника согретого чувством вдохновения, непременно всегда обращаюсь мысленно к Вам и предвижу, что пикте так чутко не отзовется на них, как Вы!

Получил “Жоконду” и “Danse bohemienne”. За то и другое благодарю душевно Вас и Юлию Карловну, которая так обязательно упаковала их и надписала мой сложный адрес. Я проиграл “Жоконду” не без удовольствия. Если не ошибаюсь, в Ponchielli нет истинного творческого дарования, но это музыкант с чутьем, не рутинер и не безвкусен, как большинство его собратий. Есть места довольно красивые и эффектные, хотя лишенные всякой оригинальности. Заметно сильное влияние Верди (последнего периода, т. е. автора “Аиды” и “Реквиема”), а также французской оперной школы. Опера эта написана на тот же сюжет, который взял Кю и для своей оперы “Анджело”. Если сравнить обе оперы, то нельзя не отдать преимущества русскому композитору. У Кю и во всяком случае несравненно больше таланта и вкуса. “Danse bohemienne”-очень миленькая вещица, но уж слишком коротка. Ни одна мысль не высказана до конца, форма крайне скомкана и лишена цельности.

Погода у нас стоит ужасная, приводящая в отчаяние и наводящая хандру. Сегодня идет снег пополам с дождем. Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

298. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

1880 г. октября 13-14. Флоренция.

13 октября 1880 г.

Милый, несравненный друг! Как я рада, что Александре Ильинишне лучше, я очень испугалась за ее здоровье. Сохрани ее господь от всякого зла. Надо непременно ей отвыкнуть от морфина-это ужасное вещество. Я видала людей, питающихся им, и страшно сказать, до чего они довели себя. А куда уехала Татьяна Львовна?

Что же это Вы также хвораете, мой дорогой? Отдохнуть, отдохнуть Вам необходимо и именно теперь. Каждому человеку переход от лета к осени тяжел, а нервным в особенности. Вот тут-то и надо дать себе свободу, заняться, так сказать, этим переходом. Поезжайте скорее, мой милый друг, и не слишком мешкайте в Москве.

А какой молодец Модест Ильич, что кончил свою комедию. От души желаю ему полного успеха на литературном поприще, на которое он теперь вступает. Пусть только он не смущается никакими критиками, замечаниями, наставлениями этой своры театральных рецензентов, которые ведь для того и на свете живут, чтобы критиковать. Как мне жаль, что меня не будет эту зиму в Москве, чтобы увидеть представление произведения Модеста Ильича. Как называется его комедия? А скоро ли он примется за роман? Это меня еще больше интересует, и мне кажется, по свойствам натуры Модеста Ильича, так как он не умеет кланяться и просить, что и для него такое поле деятельности, а не театральное, будет удобнее. Его комедия есть бытовое изображение или проводит какую-нибудь идею, или порицает нравы общества, в каком роде?

Я очень рада, что Анатолий Ильич в Москве. Вы теперь будете охотнее туда заглядывать.

А что Ваше сочинение, Петр Ильич, к открытию храма спасителя, подвинулось?

Какое печальное событие брак нашего государя, в особенности, если вспомнить, что бедного Алексея Александровича развели с его женою, потому что он женился на подданной (Жуковской), хотя уже был и сын от этого брака, и теперь этот мальчик при живом отце не имеет отца, да и самому отцу его жизнь растрепали. E здешних газетах пишут, что будущие дети от совершенного брака будут именоваться великими князьями, неужели это правда?....

Мой французик уезжает через неделю, потому что я удержала его еще на две недели. Мне очень жаль, что он уезжает, потому что по части музыки он доставлял мне много удовольствия, да и вообще он оказывается мальчиком с хорошим сердцем, и, как видно, на него дурно действовала дружба с русским студентом, который был у меня. Тот почему-то из себя корчил аристократа, а этот, так как он еще совсем ребенок, заражался его примером и только смешил нас. Теперь же вот месяц, что студент уехал и Bussy стал совсем другой.

Ну, Петр Ильич, уж теперь, когда приедете сюда, пожалуйста непременно посмотрите нашу дачу. Мне очень хочется показать Вам то жилище, которое мне так нравится и в котором мне так хорошо живется.

14 октября.

....Теперь так как Bussy скоро уезжает, то у нас особенно много делается музыки. Вчера вечером я заставила играть для меня в четыре руки Bussy'кa, как я его называю, и Данильченко, которого научили Bussy называть Петрушка, и он пресерьезно говорит ему по вечерам: “Петрушка. jouez quelque chose” [“сыграйте что-нибудь”]. Ну так вот вчера играли мне suit'y для оркестра Bizet “L'Arlesienne”. Это прелестное сочинение. Потом играли много Глинки, и особенно меня восхищала его “Hota Aragonesa”. Эта музыка совсем переносила меня в Москву, в залу Дворянского собрания, в это море света, в шум толпы, в которых я, впрочем, была всегда только лицом пассивным. Но тем не менее при звуках этой увертюры у меня сердце билось сильнее и от музыки и от дорогих воспоминаний. Все свое делается вдвое дороже, когда находишься от него далеко. До свидания, мой милый, горячо любимый друг. Всем сердцем всегда и везде Ваша

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Все мои очень Вас ждут сюда. Вл[адислав] Альб[ертович] от всей души благодарен за память об нем и свидетельствует свое нижайшее почтение. Он теперь в полосе композиторства.

299. Чайковский - Мекк

Каменка,

1880 г. октября 14-16. Каменка.

14 октября 1880 г.

Сестре, слава богу, гораздо лучше. Все ожили и сделались веселее. Но у меня на душе все-таки кошки скребут. Завтра или послезавтра уезжает Алексей, и мне разлука с ним не легко дастся. Трудно лишиться (может быть, надолго) человека, с которым связывает десятилетнее сожительство. Мне и себя жаль, а главное, его жалко. Ему придется перестрадать очень много, пока не свыкнется с новым положением. Чтобы заглушить свое грустное чувство, я усиленно работаю. Струнная серенада готова или почти готова. Переложу ее для фортепиано в четыре руки и потом примусь за увертюру.

Получил сегодня дорогое письмо Ваше со вложением портрета du trio de M-me de Meсk. Влад[ислав] Альберт[ович] не удался, зато Данильченко очень похож. У Бюсси есть в лице и в руках какое-то неопределенное сходство с Ант[оном] Рубинштейном в молодости. Дай бог, чтоб и судьба его была такая же счастливая, как у “царя пианистов”. Вы спрашиваете, дорогой друг, можете ли отдать аранжировки Бюсси любому издателю? Должен ответить Вам отрицательно. Я отдал на весь балет право издательской собственности Юргенсону, и только он один имеет законное право печатать всякие аранжировки. Правда, что за неимением между Россией и западными государствами литературно-музыкальной конвенции ничто не мешает печатать за границей вещи, принадлежащие русским издателям, точно так же, как Юргенсон не церемонился печатать Мендельсона, Шумана и Шопена, на которых никаких драв не имеет. Но тогда аранжировка Бюсси не может быть продаваема в пределах России, и если Юргенсон не может мешать распространению их за границей, то он имеет законное право преследовать продажу всяких перепечаток его собственности в своем отечестве. Так, например, все мои сочинения (фортепианные и романсы, а также квартеты) перепечатаны в Лейпциге, и их можно в Германии достать без затруднения, но Юргенсон строго следит за тем, чтобы они не переходили через русскую границу, л может подвергнуть судебному преследованию лиц, продающих заграничные перепечатки. Итак, милый друг, законного права отдавать аранжировку юргенсоновской собственности другим издателям за границей я не имею и, следовательно, не могу Вам передать его, но, как объяснено выше, возможно нарушение его права вследствие отсутствия конвенции, и потому ни один заграничный издатель за известное вознаграждение не откажется напечатать Ваш заказ. Я, с своей стороны, попросил бы Вас, в случае если Вы захотите, чтобы аранжировки Бюсси были напечатаны, отдать их Юргенсону, который примет их с радостью и с величайшей готовностью.

Как я рад, что моя опера понравилась Вам! Мне в высшей степени приятно, что Вы не заметили в ней никаких “руссизмов”, а я боялся этого и очень старался быть в этой опере как можно более объективным.

До крайности радуюсь также всему, что Вы говорите о моих племянницах. Спешу сказать Вам в ответ на вопрос, кокетка ли Вера. Нет, нет, нет! Этим грешком немножко страдает старшая, Таня, т. е., по крайней мере, в том смысле, что очень ценит свою красивую наружность, всячески заботится о ней и дорожит внешним впечатлением, производимым ей. Этот недостаток однако ж в ней оттого не опасен и непротивен, что она сама его отлично сознает, и он наверное никогда не обратится у нее в болезненную слабость. Но что касается Веры, то это олицетворение простоты, скромности и самой милой застенчивости. Касательно цвета их волос и глаз, то у обеих глаза голубые, а по волосам они блондинки, однакож не самого светлого оттенка. Я же имею волоса почти совсем седые (я начал седеть очень рано) и глаза серые. Цвет лица у обеих племянниц бледный, при малейшем возбуждении обращающийся в яркий румянец на щеках, как это вообще бывает с девушками, страдающими малокровием.

Я просил Юргенсона не пускать в продажу мою оперу до представления ее на театре. Я сделал это, дабы предотвратить всякие суждения о ней в печати как хвалебные, так и бранные. Кто еще знает, какова она будет на сцене? Преждевременные похвалы, в случае несценичности, могут содействовать разочарованию, а несправедливая брань-породить предубеждение. И то и другое невыгодно для меня. За границей же прошу Вас, милый друг, распоряжаться ею совершенно свободно, и мне будет чрезвычайно приятно, если Ваш французик будет иметь “Орлеанскую деву”.

Погода у нас улучшается.

16 октября.

Алексей мой сейчас уехал. Мне очень грустно! Воспитанник Модеста, Коля, вот уж несколько дней постоянно нездоров. У него то, что было в прошлом году в начале зимы и что было причиной отправления его-за границу, т. е. ежедневные головные боли, слабость, отсутствие аппетита. Как это ни грустно, но зато для меня теперь ясно, что этот мальчик решительно не может переносить отсутствия солнца и что ему нужно будет провести зиму в Италии. Если скупость господина Конради не превозможет его отцовских чувств, то я начинаю надеяться, что Модест с Колей проведут зиму в Неаполе. Это было бы отлично и для здоровья Коли и для Модеста, который любит Рим больше всего на свете, и, наконец, для меня, ибо в этом случае и я бы поселился на зиму в Риме и только на несколько дней съездил бы в январе ради оперы в Петербург.

А покамест я остаюсь все при прежнем решении, т. е., побывавши в начале ноября в Москве, поеду за границу по направлению к Флоренции. Будьте так добры, милый и дорогой мой друг, напишите мне, сколько времени Вы еще остаетесь во Флоренции-до половины декабря или дольше? Мне нужно это знать для моих путевых планов, ибо мне хочется проехать во Флоренцию каким-нибудь окольным путем, а между тем боюсь не застать Вас там.

Вчера Модест окончил вполне свою комедию или, лучше, драму и вечером читал ее нам. Впечатление на всех она произвела очень сильное. Эта вещь, наверное, заставит говорить про себя.

Будьте здоровы, дорогой, добрый друг! Дай бог Вам всякого благополучия.

Беспредельно Вас любящий

П. Чайковский.

300. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

18 октября 1880 г.

Милый несравненный друг! Вчера я получила Ваше дорогое письмо, в котором Вы выражаете мне Вашу дружбу по поводу музыкальных занятий Ваших. Невозможно передать словами той глубокой благодарности, той безграничной любви к Вам, которые я ощущаю при чтении таких выражений. Да, мой бесценный друг, это верно, что я всем сердцем, всем умом, всем организмом чувствую Вашу музыку и боготворю ее творца. Нельзя найти лучшего воспроизведения в искусстве, лучшего произведения природы, как Вы с Вашею музыкою. Ваши творения-это авто-психо-биография и, боже мой, как она прекрасна, благородна, возвышенна. Я в Вашей музыке-слышу не одни только прелестные звуки, я слышу в ней душу, какой еще нет на свете. Я подразделяю музыку на искреннюю и фальшивую. Искреннею я называю ту, в которой человек изображает те чувства, на которые он сам способен, и фальшивою ту, в которой он представляет то, что ему несвойственно. Я не знаю, быть может, кто-нибудь найдет, que c'est trop de presuomption de ma part [что это слишком нескромно с моей стороны], но мне кажется, что я всегда в музыке отличу искренность от фальши и что всегда можно узнать характер человека по его музыке. Я сравниваю музыку с ораторством, в котором один говорит с искренним убеждением и увлечением, а другой хотя и подносит платок к глазам, но так и слышишь, что надувает, но, конечно, как и относительно музыки, находится много таких, которые восхищаются последнею категориею, я же скажу, что у таких натур есть, конечно, дар, талант, но меня они не восхищают. Часто я заставляю Bussy играть мне “Орлеанскую деву” и каждый раз испытываю новый восторг, и по-прежнему сцена Дюнуа с королем me met au comble de l'exstase [погружает меня в беспредельный экстаз], a из танцев меня безмерно восхищает танец шутов и скоморохов. Это изумительно хорошо. Какая прелесть гимн в первом акте, какой великолепный марш в третьем действии. Как оригинально эффектны в нем эти гаммы и маленькие ноты в верхних регистрах. В сцены любви я еще не довольно вслушалась.

Петр Ильич, отчего Вы не написали ни одного trio? Я каждый день здесь жалею об этом, потому что каждый день мне играют trio, и я все охаю, зачем Вы не сделали ни одного. Здесь очень трудно найти какие-нибудь музыкальные сочинения, так например, trio Шумана и достать нельзя. Я много выписываю нот из Вены....

Скоро ли Вы приедете сюда, мой дорогой? Очень хочется мне этого....

Я выписала из Москвы еще два экземпляра “Орленской девы”,-то скажите, милый друг мой, могу я подарить один экземпляр моему французику? Или нельзя давать до первого представления, так как Вы не желали делать публике известною оперу до ее исполнения,-то относится ли это также и к французской или, вернее сказать, парижской публике? Прошу только-очень, мой дорогой, сказать мне без малейшей церемонии....

До свидания, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. До какого времени Вам можно адресовать в Каменку?

301. Чайковский - Мекк

Каменка,

22 октября [1880 г.]

Только что начинаю поправляться после пятидневной довольно мучительной болезни. Я вероятно сильно простудился; у меня была жестокая зубная боль, при этом жар, бред, несносная тоска, отвращение к пище и т. д. Теперь уже быстро выздоравливаю, хотя чувствую слабость. Не странно ли, что Алеша уехал именно в такую минуту, когда он был мне так нужен?

Получил дорогое письмо Ваше. Вы спрашиваете, милый друг, про комедию Модеста. Она стоит того, чтобы я несколько с нею познакомил Вас. Если Вы хотите, чтобы я сказал Вам, какую идею она имеет в своем основании, то скажу Вам, что в смысле комедии, долженствующей доказать какой-нибудь тезис нравственной философии или бичом сатиры нанести удар какому-нибудь общественному пороку, она не может уложиться в сжато и отчетливо высказанный афоризм. Ничего определенного она не обличает и не бичует. Но комедия эта с большой силой и глубиной представляет совершенно объективное изображение нескольких сторон русской и преимущественно петербургской общественной жизни. Называется она “Благодетель”: он и есть герой пьесы. Это человек скромного происхождения, но составивший себе блестящее положение в свете своими способностями и умом. Ум этот чисто практический. Он умеет приноровиться к людям, умеет кстати потакнуть их слабостям, нисколько не унижаясь при этом, умеет из всего, извлечь для себя пользу, считает себя выше общего уровня и поэтому не находит нужным пресмыкаться, а, напротив, обращается даже с высшими высокомерно и грубо, вследствие чего приобрел репутацию человека правдивого и честного. В сущности ни того, ни другого нет. Он и не правдив и не честен, а представляет себя таким, когда находит нужным. Любит иметь около себя преданных креатур и ради этого принял в дом сироту, дальнюю родственницу, и воспитал нескольких крестьян на свой счет. Но требует от них абсолютного обожания и поклонения, а при малейшем протесте выходит из-себя и разражается упреками в неблагодарности. Нравственности никакой и ради удовлетворения сильной чувственности не погнушается никакими низостями и не остановится ни перед какими препятствиями. Полнейшее отсутствие доброты и мягкости, но при этом он не скареден и ради эффекта и поддержания своей репутации человека с щедрой натурой готов приносить жертвы. Эгоизм его колоссален. В его глазах весь мир и все люди суть только пьедестал для его изуродованной самообожанием личности. Характер этот очень сложен и разъясняется в комедии скорее его действиями, чем словами, и мне трудно дать Вам о нем вполне точное понятие в краткой характеристике. Другое главное лицо комедии-дочь его, девушка, блестящая красотой и в сущности хорошая и честная, но испорченная отвратительной средой и воспитанием, в котором все внимание было обращено на внешность. Она страдает болезнью века, т. е. неопределенным исканием чего-то,неудовлетворенностью, неумением просто и прямо идти к возможному идеалу счастья. Драматичность ее положения в том, что единственный предмет ее поклонения, окруженный для нее ореолом непогрешимости и высшей нравственной красоты, есть ее отец. Между тем, вследствие стечения различных роковых обстоятельств, она вдруг прозревает и узнает, что такое ее отец и что была вся прежняя ее жизнь среди всякого рода лжи и пошлости. Другой женский характер, именно сирота, воспитанная отцом ее,натура чисто пассивная, не умеющая вовсе протестовать и бороться и вследствие этого погибающая. Что касается jeune premier [первого любовника], то в этой пьесе это медицинский студент (воспитанник благодетеля), простая, прямая, здравая, честная русская душа.

Не буду рассказывать Вам фабулы, ибо, во-первых, не сумею рассказать Вам ее хорошо в коротком размере письма, а во-вторых, не хочу портить Вам удовольствие узнать ее из чтения самой пьесы. Дело в том, что как только поправки и небольшие переделки, которым Модест теперь подвергнул пьесу, будут готовы, я постараюсь распорядиться о снятии копии и пришлю Вам пьесу.

Пожалуйста, дорогой друг мой, напишите мне, какие Ваши планы и долго ли еще Вы пробудете во Флоренции. Я до первых чисел ноября остаюсь здесь, а с конца октября попрошу Вас адресовать мне письма в Москву, в магазин Юpгенсона (Неглинный проезд, № 10).

Еще не могу в точности определить, когда удастся выехать за границу, а очень мне этого хочется!

Прошу Вас, милый друг, передать мое нижайшее почтение Юлии Карловне, приветствия ее младшим сестрам (что поделывает Милочка, сильно ли она выросла?), а также дружеские поклоны Вл[адиславу] Альб[ертовичу] и Петру (?) Данильченке.

Ваш безгранично Вам преданный

П. Чайковский.

302. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

24 октября 1880 г.

Милый, бесценный друг! Спешу написать Вам несколько слов для того, чтобы мое письмо застало Вас еще в Каменке и мой ответ и мои просьбы пришли вo-время. В ответ на Ваш вопрос: долго ли я пробуду во Флоренции? -я скажу, что, к сожалению, не дольше 6 декабря, потому что на обратном пути мне надо остановиться на несколько дней в Вене....

Просьба же моя убедительная состоит в том, чтобы Вы были так добры, мой дорогой друг, выпросили для меня у Александры Ильинишны еще по одному экземпляру фотографий ее и всего ее семейства. Мне ужасно хочется иметь их и в Москве и в Браилове, так как я живу и там и там, и, пожалуйста, нельзя ли и фотографию Льва Васильевича. И если Александра Ильинишна будет так милостива, что даст мне их все, то будьте так добры, дорогой мой, привезите мне их во Флоренцию, если приедете еще при мне, в противном случае убедительно прошу послать мне их в Браилов. Тысячу раз благодарю Вас, милый друг мой, за сообщение мне цветов Ваших прелестных племянниц и Ваших. Портреты барышень я уже заказала, но с Вашим для меня случилось большое горе. Я поручила Коле прислать мне из Петербурга несколько Ваших фотографий, из которых и хотела заказать раскрашенный портрет. От Коли получила уведомление, что он выслал фотографии, но вот целый месяц я их жду и не могу дождаться. Очевидно, они пропали. Я написала Коле, чтобы он послал вторично, но надо очень долго ждать. Если у Вас есть Ваша фотография, Петр Ильич, поделитесь со мною. А вот я была бы Вам безгранично благодарна, если бы Вы снялись теперь в Москве и уделили бы мне несколько экземпляров; quen pensez-vous, mon adorable ami? [что Вы об этом думаете, мой обожаемый друг?] Я все у Вас что-нибудь выпрашиваю, простите, видно уж мне так на роду написано.

Слушала вчера Вашу “Орлеанскую деву”, милый друг мой. Как хорош последний дуэт Иоанны и Лионеля, восхитителен, но все-таки наибольшее, потрясающее впечатление на меня производит сцена Дюнуа с королем. Это неподражаемо, убийственно хорошо! Как великолепно, поразительно хорошо музыка изображает непоколебимость натуры, глубину отношений, силу убеждения одного и мечтательную, женственную нежность и слабость другого, потом разбуженное достоинство и мужество, в котором сливаются обе натуры в воинственных выражениях и т. д., и т. д. Я не могу слушать без нервной дрожи эту сцену. От этой фразы у меня повертывается вся внутренность,-так слышишь в ней эту горячую просьбу, это пламенное желание разбудить спящую натуру. Боже мой, чего Вы не умеете изобразить! Сам бог не наделил человека такою способностью чувствовать, какую Вы ему даете! Но однако довольно. Вы человек поэтически-набожный, я не хочу Вас скандализировать....

Ах, да, было и забыла сказать, что, по зрелом размышлении, я еще не дам своему французику “Орлеанской девы”. Я очень боюсь, что эти шарлатаны французские композиторы, как Massenet, Deslibes, Godard и проч., и проч., наворуют из Вашей оперы полные карманы и потом будут восхищать парижскою публику, как своим собственным. Уверяю Вас, Петр Ильич, что они постоянно воруют у Вас. На днях мы играли в четыре руки Вашу Первую симфонию. Я в первый раз слышала это сочинение и уверяю Вас, что они и оттуда накрали себе надолго материалов.

Сходство Bussy с Ант[оном] Рубинштейном я также уже раньше заметила. Я думаю, что ему предстоит хорошая будущность, потому что он предан своему делу всем существом и только им и интересуется в жизни, хотя натуры очень ветреной, вполне французской, но сердце очень доброе. Танцы его аранжировки я и сама хотела послать Юргенсону, но предварительно, если позволите, милый друг, покажу Вам....

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. От души желаю Вам успеха в Москве с постановкою произведения Модеста Ильича. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Фотография, которую Вы увидите у меня в руке, есть портрет моего любимца Волички.

303. Чайковский - Мекк

Каменка,

1880 г. октября 24-27. Каменка.

24 октября 1880 г.

Еще два дня тому назад получил дорогое письмо Ваше, но принимаюсь за перо лишь сегодня, чтобы поблагодарить Вас, милый и добрый мой друг, за все теплые слова Ваши, относящиеся к моей музыке и ко мне. Не мне, конечно, определять достоинства моих писаний, но могу, положа руку на сердце, сказать, что они все (за немногими исключениями) пережиты и прочувствованы мной и исходят непосредственно из души моей. И для меня величайшее благо, что есть на свете другая родственная мне душа, которая так чутко отзывается на мою музыку. Мысль, что она прочувствует все, чем я был полон, когда писал то или другое сочинение, всегда воодушевляет и согревает меня, и Вы не думайте, что таких душ много у меня. Даже среди людей, между которыми я живу, лишь только в братьях и особенно в Модесте я имею человека, связанного со мной близким духовным родством. Что касается музыкантов по профессии, то в них всего менее я встречал живого сочувствия.

Мне до крайности приятно, что Вы оценили в “Оpлеанской деве” те места, которые и я больше всего люблю. Но позвольте Вас попросить, друг мой, оказать такое же сочувствие еще одной очень прочувствованной сцене, а именно, pассказу Иоанны и следующему за ним финалу. Обратите, пожалуйста, внимание на видоизменение темы хора ангелов в устах Иоанны. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что тема эта, перенесенная с небес на землю и вещаемая уже не ангелами, а человеком, т. е. сосудом страдания, должна в этом месте трогать сердце. Разумеется, клавираусцуг дает обо всем этом лишь очень поверхностное понятие.

Вы спрашиваете, отчего не пишу трио? Простите, друг мой! Безмерно хотел бы угодить вам, но это свыше, моих сил. Дело в том, что, по устройству своего акустического аппарата, я совершенно не переношу комбинации фортепиано со скрипкой или виолончелем solo. Эти звучности кажутся мне взаимно отталкивающими друг друга, и я уверяю Вас, что для меня чистая мука прослушать какое-нибудь трио или сонату со скрипкой или виолончелем. Объяснять этот физиологический факт не берусь и лишь констатирую его. Совсем другое дело фортепиано с оркестром: тут тоже нет слияния звучностей да, фортепиано и не может слиться ни с чем, имея звук эластический, как бы отскакивающий от всякой другой звуковой массы, но тут две равноправные силы, т. е. могучий, неисчерпаемо богатый красками оркестр, с которым борется и которого побеждает (при условии талантливости исполнения) маленький, невзрачный, но сильный духом соперник. В борьбе этой много поэзии и бездна соблазнительных для композитора комбинаций. Но что такое за неестественное сочетание таких трех индивидуумов, как скрипка, виолончель и фортепиано? Тут достоинства каждого из них теряются. Певучий и согретый чудным тембром звук скрипки и виолончели представляется односторонним достоинством рядом с царем инструментов, а этот последний тщетно старается показать, что ион может петь, как его соперники. По-моему, фортепиано может являться только при трех условиях: 1) один, 2) в борьбе с оркестром и 3) как аккомпанимент, т. е. фон для картины. Но трио ведь подразумевает равноправность и однородность, а где же она между смычковыми инструментами solo, с одной стороны, и фортепиано, с другой? Ее нет. И вот почему в фортепианных трио есть всегда какая-то искусственность, и каждый из трех беспрестанно играет не то, что действительно свойственно инструменту, а что навязано ему автором, ибо часто последний встречает затруднения, как распределить голоса и составные части своей музыкальной мысли. Я отдаю полную справедливость искусству и гениальному умению побеждать эти трудности таких композиторов, как Бетховен, Шуман, Мендельсон. Я знаю, что есть множество трио с превосходной по качеству музыкой, но, как форму, я тpио не люблю и поэтому ничего согретого истинным чувством для этой звуковой комбинации написать не могу. Знаю, милый друг, что мы в этом с Вами расходимся и что Вы, наоборот, любите трио, но, несмотря на всю родственность-наших музыкальных натур, мы все-таки два отдельных нравственных индивидуума, и поэтому неудивительно, что в подробностях расходимся!

А как бы мне хотелось угодить Вам и написать тpио! Разумеется, дабы сделать Вам угодное, я готов хоть сию же минуту приняться за работу, но ведь Вам не может понравиться мой труд, .если в нем не будет искреннего вдохновения! А последнее невозможно, когда при одном воспоминании о звучности тpио я испытываю просто физическое неприятное ощущение.

27-го, понедельник.

Я никак не могу вполне оправиться от болезни и страдаю ежедневно жестокими, никогда не бывалыми головными болями. Болит все одно и то же место внутри головы, как будто в мозг вонзилась какая-то иголка. При малейшем умственном напряжении боль является тотчас же, и никакие средства не помогают. Проходит мгновенно сама собой, когда этого менее всего ожидаешь. Я не в состоянии заниматься совершенно, даже простое письмо мне трудно написать. Неожиданное это маленькое-бедствие очень тяготит и беспокоит меня, так как у меня едва начата инструментовка увертюры для выставки. Тем не менее придется, вероятно, несколько дней провести в совершенном бездействии.

Я остаюсь здесь до 6 ноября. В этот день празднуется годовщина свадьбы сестры и зятя. Предполагается маленький праздник, и у меня не хватает духа отказать в просьбе остаться. Как жаль, что я просил Вас адресовать письма в Москву. Уеду седьмого или восьмого. Многое хотел еще сказать, но отлагаю до другого раза. Голова болит нестерпимо.

Безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

304. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

31 октября 1880 г.

Милый мой, несравненный друг! Теперь Вы уже в Москве. Как я завидую всегда и каждому, кто находится в этом дорогом для меня городе, и чем дольше je suis expatri e [я удалена от родины], тем сильнее я люблю свою Москву. Теперь же-я даже больше, чем expatriee, je suis bannie de ma patrie [удалена, я изгнана из моей родины]. Добрые люди делают мне жизнь в Москве невозможною. Мне тяжело это положение тем более, что т а м за собою я оставила одиноким другого бойца с людскою злобою, завистью и клеветою, это моего бедного Володю. И уж накинулись же теперь на него эти паразиты, загребающие всякий жар его руками и в благодарность дарящие его ненавистью и клеветою. Нам обоим, т. e. мне и Володе, досталась такая доля со смерти моего мужа, но я могу хотя убежать от этих радостей на такое расстояние, что они не скоро до меня доходят, а он, бедный, и уйти никуда не может, потому что дела не отпускают.

Боже мой, как мне грустно, что Вы хвораете, мой бесценный друг. И в самом деле, как это жестоко, что Алеша должен был уехать как раз во время Вашей болезни. Дай бог, чтобы это нездоровье прошло без всяких дурных последствий.

Тысячу раз благодарю Вас, милый мой, дорогой, за обещание прислать мне комедию Модеста Ильича. Ужасно интересно будет мне прочитать ее. Как я буду рада, когда увижу в “Московских ведомостях”, что такого-то числа пойдет в первый раз комедия г-на М. Чайковского “Благодетель”. Как интересно мне будет прочитать рецензию. Как было бы хорошо, если бы ее давали в апреле еще,-тогда я предполагаю проехаться в Москву и могла бы увидеть.

Вчера я получила раскрашенные фотографии Татьяны и Веры Львовней-что за красотки, хотя и раскраска не вполне хорошо сделана! Когда приедете, дорогой мой, я Вам покажу. Ваш портрет еще не готов. Ах, да, я и забыла Вам сказать, что я все-таки получила Ваши фотографии из Петербурга и так обрадовалась увидеть Ваше изображение, что у меня закапали [слезы] из глаз. О, как Вы мне дороги!

Сейчас мне пришло в голову, милый друг мой, воспользоваться Вашим пребыванием в Москве, чтобы ускорить напечатание танцев из “Лебединого озера”. Для этого я посылаю их Вам с этою же почтою и усердно прошу просмотреть их, и если найдете переложение хорошим, то будьте так добры, потрудитесь поручить Юргенсону напечатать их, на каких он хочет условиях; я на всякие согласна. Имя Monsieur de Bussy я попрошу не выставлять, потому что может как-нибудь попасть в руки Jules Massenet, и моего юношу, пожалуй, распекут. Вообразите, Петр Ильич, что этот мальчик с горькими слезами уезжал от меня. Меня, конечно, это очень тронуло; у него очень привязчивое сердце. Он бы совсем не уехал отсюда, да консерваторское начальство уже морщилось и на ту отсрочку, которую он выпросил. Во французской музыкальной газете была программа концертов Pasdeloup, в которую входили и Ваши сочинения. Как мне жаль, что для меня загражден путь пропагандировать Вашу музыку и просвещать ею парижан посредством моего любимца Colonn'a. Теперь я представляюсь перед ним умершею, потому что для меня другого выхода нет из того положения, в какое я попала. До Вашего запрещения давать Colonn'y субсидию на постановку Ваших симфоний в Париже я в своей переписке с ним сказала, что буду присылать ему Ваши оркестровые сочинения в четырехручном переложении, для выбора тех пьес,которые он захочет исполнять в данный сезон, и получила от него ответ, что он очень благодарен и ждет присылки их. А в этот промежуток времени я получила Ваше запрещение способствовать исполнению Вашей музыки в Париже, так я и замолкла и готовлюсь, в случае надобности, заявить Colonn 'y, что я божьего милостью умре. А все-таки жаль.

Погода у нас хотя и часто дождливая, но все-таки очень теплая, на солнце тридцать градусов. Я опять гуляю и катаюсь.

Дорогой мой, как мне хочется empocher Vera dans ma famille [прикарманить Веру в свою семью]. Какое милое, детское выражение у нее в личике. Я думаю, что от нее я никогда не имела бы тяжелых минут. Сколько ей лет?..

Петру Антоновичу я не передала Вашего поклона, милый друг мой, потому что он не знает о моей дружбе с Вами. До свидания, бесценный мой. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

305. Чайковский - Мекк

Каменка,

31 октября [1880 г.]

Спешу поблагодарить Вас, милый, добрый, бесконечно любимый друг, за чудную карточку Вашу, только что мной полученную. Это положительно лучшая карточка Ваша из всех мной виденных. Она доставила мне безмерное удовольствие!!

Здоровье мое улучшается. Боли головы, доходившие до того, что я плакал, как ребенок, почти прошли благодаря мушкам, к которым Пришлось прибегнуть. Но доктор велит еще довольно долго воздерживаться от всяких занятий и даже по возможности сократить мою переписку. Вот почему, дорогая моя, я буду некоторое время писать Вам лишь короткие письма. Когда-то я попаду за границу! Ощущаю бесконечно сильное стремление рассеяться и развлечь себя путешествием. С другой стороны, в Москве мне предстоит много дела, а Направник пишет мне, что я понадоблюсь для постановки оперы в самом начале января и, может быть, даже раньше. Меня начинает смущать мысль, что путешествие мое будет отравлено сознанием его неизбежной краткости и тем, что я буду связан необходимостью явиться в Петербург тотчас после уведомления Направника, которое может состояться, когда я его буду ожидать всего менее. Посоветуйте мне, дорогая моя, как поступить. Не благоразумнее ли будет отложить путешествие за границу до постановки оперы? Тогда я съездил бы в Москву и Петербург, а на декабрь вернулся бы в Каменку с тем, чтобы в январе уехать в Петербург и за границу. При свойственной моему характеру нерешительности я буду очень счастлив получить от Вас в Москве какой-нибудь совет.

Здоровье сестры, слава богу, очень хорошо. Она осчастливлена приездом своей кузины, своего ближайшего друга, с которым она провела все детство и первую молодость. Кузина эта, муж которой директор Балтийской дороги, приехала с мужем и сыном в собственном вагоне, и они предлагают на возвратном пути довезти Модеста с Колей и меня до Москвы. Предложение это столь соблазнительно, а, с другой стороны, здоровье мое еще так не упрочилось, что я, быть может, решусь остаться в Каменке до их отъезда, который состоится после двенадцатого числа.

Все Ваши поручения исполню непременно, т. е. 1) доставлю Вам или во Флоренцию или в Браилов портреты всего семейства сестры и 2) непременно снимусь в Москве или в Петербурге специально для Вас.

Мне очень хочется распространиться по поводу одного места Вашего письма, касающегося моей религиозности, но я принужден отложить это до полного выздоровления, ибо голова моя действительно требует, чтобы я остерегался от всяких напряжений.

Желаю Вам всяких благ и, главное, здоровья и спокойствия. Еще раз бесконечно благодарю за карточку. В виду неизвестности дня моего отъезда, прошу Вас, дорогой друг, адресовать мне в Москву, где во всяком случае буду около 12-14 ноября.

Ваш П. Чайковский.

306. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

3 ноября 1880 г.

Дорогой мой, милый друг! Мне всегда и постоянно приходится выражать Вам мою безграничную и бесконечную благодарность, вот и теперь я и пересказать не могу, как я Вам благодарна за Ваше желание сделать мне удовольствие сочинением trio, но, конечно, и говорить нечего, что я ни за что в мире не захочу, чтобы Вы Ваше творчество эксплуатировали против собственных симпатий, а к тому же скажу Вам, милый друг мой, что Вы очень ошиблись, думая, что я люблю именно trio. Нет, я люблю в них музыку, как люблю ее везде, в каких бы видах она ни являлась, но со стороны замысла, обстановки, набора, так сказать, персонажей и распределения им ролей я решительно не понимаю, для чего пишут trio, так что у меня сложилась стереотипная фраза, когда заговорят об trio: “Hу, trio пишутся для фортепиано”.С механической стороны в них постоянно нарушается закон равновесия, с математической выходит, что 3:3 не дадут 1 на каждого. А я человек аккуратный, люблю везде равновесие, симметрию, математическую точность и ясность, а, слушая trio, я всегда спрашиваю себя, за что в нем таким прелестным инструментам, как скрипка и виолончель, даны роли людей, сующих нос не в свое дело, хотя бы и умно, но там, где и без них могут обойтись очень хорошо. Сочинением же, по его внутреннему содержанию, независимо от группировки инструментов и звукового подбора, я восхищаюсь ужасно и жалела теперь очень, очень, что Вы не сочинили ни одного trio, потому только, что я в данных обстоятельствах имела бы возможность слушать Вашу музыку.

Вообще в моих вкусах к разным видам музыкальных сочинений есть такая градация: больше всего я люблю оркестровые сочинения, затем из камерной музыки больше всего квартеты (струнные), потом квинтеты. Септуоры и октеты мне как-то подозрительны, и меньше всего в этой области люблю trios, хотя, повторяю, они трогают мне сердце глубоко. Я не чувствую физического отвращения к их звуковому сочетанию, но умом не понимаю, для чего их сочиняют.

Теперь перейду ко второму предмету, еще более для меня интересному, к “Орлеанской деве”. После Вашего указания, дорогой друг мой, я еще перечитала рассказ Иоанны и Финал и была изумлена, поражена, до того это хорошо. Рассказ Иоанны-верх совершенства по своей естественности и искусству воспроизвести музыкою текст. Это начало рассказа бесподобно; неподражаемо! Как натурально: она не поет, а именно рассказывает. Мысль вложить в уста Иоанны музыку ангелов и тем указать ее наитие свыше-гениальна. Финал превосходен! Что за прелестные модуляции в нем. А знаете, Петр Ильич, что над одним тактом я просидела и старалась понять его с час времени. В одном месте, где поют поочередно король и Иоанна, в партии оркестра сделана модуляция посредством энгармонизма в диэзный тон, а в том же такте, в голосе короля, остается # бемольный тон, так что в голосе короля получается La ***, а в оркестре Sol *** [Энгармонизм-отношение между звуками, различными по высоте и письму, но одинаковыми по музыкальному значению, например, La ***= Sol ***. Энгармоническая модуляция-переход из одного строя в другой, основанный на замене звуков аккорда предыдущего строя ангармонически равными ему звуками, принадлежащими последующему строю.]. Я и стала думать, отчего же Вы не сделали одинаковой метаморфозы в обеих партиях? Соображала, соображала и должно быть догадалась, почему это так. Не смейтесь, мой милый друг, что я задумываюсь над такими недоступными для меня вопросами, но ведь это только в Ваших сочинениях.

Все, о чем я говорила, т. е. рассказ Иоанны и Финал, изумительно хорошо. Но тем не менее мою душу трогает глубже всего мольба Дюну а, и я Вам расскажу, мой милый друг, почему. Вообще везде меня трогают и волнуют выражения, конечно, тех чувств, которые я понимаю и признаю. Понимаю же я чувства патриотизма, материнской любви и того чувства, которое люди зовут вообще любовью, а я называю дpужбою. Не понимаю и не признаю любви юных влюбленных существ. По моим понятиям, любовь начинается там, где она обыкновенно кончается, а именно, с близких отношений. Влюбленность же есть мечта, игра воображения, раздражение внешних чувств, вследствие которого является возбуждение совсем не почтенного свойства- чувственное, тогда как между людьми близкими чувственная сторона отодвигается совсем на задний план и действует только настолько, насколько природа наделила животным свойством человека, но тем не менее между ними устанавливается связь неразрывная.... Вот почему, мой милый друг, я в операх, в литературе и в жизни никогда не трогаюсь страданиями юных влюбленных сердец и остаюсь равнодушною при таких любовных сценах. Вот почему я и говорю Вам всегда, что Ваша музыка выше сюжета;я отношу это к любовным сценам. Поэтому и сцены любви в “Орлеанской деве” меня трогают меньше чего другого.

Второе. Сюжет рассказа Иоанны и Финал принадлежит также к области моих скептических отношений. В послания свыше я не верю, даже о сошествии св. духа на апостолов стараюсь не думать. Недавно еще здесь, в картинной галерее, выставлена была большая картина “Les tentations de St. Antоinе” [“Искушение св. Антония”]. Вы понимаете, конечно, что этим “tentations” были женщины, окружающие его в соблазнительной наготе и дразнящих .позах, и он, скорченный, дрожащий и бледный, как мертвец, возбуждал во мне и смех и отвращение: сам вследствие пошлости и гадких мыслей додумался до привидений и возводит в добродетель свое целомудрие. Я скажу, что выпороть бы его надо за то, что ему представлялись такие мерзости, а не в святые производить. Извините, милый друг, за крупные выражения, но я не могу мириться с людскою пошлостью. Но, боже мой, куда я залетела-от Jeanne d'Arc к св. Антонию. Я надеюсь, впрочем, что этот святой католический, а не наш.

Итак, милый друг, музыка рассказа Иоанны и финал восхитительны, несравненны, но видениям ее я все-таки не верю, потому что я реалистка и поклоняюсь возвышенным, но реальным чувствам,-поэтому патриотизм Дюнуа меня пробирает насквозь, трогает сильнее всего другого...

Слышали ли Вы, друг мой, что представительница. Вашей Татьяны, Климентова, сошла с ума, и доброжелатели Ник[олая] Григ[орьевича] сейчас валят на него вину за это, говорят, что он давно с нею в близких отношениях. Правда ли это? Мне что-то не верится ...

Мой французик уехал, и мне очень скучно, что я не могу слушать ни Вашей фортепианной сонаты, ни прелестных мелких сочинений, из которых я особенно обожаю вальс fis-moll, который Bussy играл очень хорошо. Trios мои также прекратились.

Время летит беспощадно быстро, вот уже мне остается пробыть здесь один только месяц. Жаль, здесь так хорошо. Если бы не дети в России, я бы не уехала отсюда до весны. Мы ни разу не были ни в театре, нив каком концерте, потому что и нет ничего, хотя в опере участвует Данджери, наша знакомка по России, но состав труппы все-таки плохой.

До свидания, милый, дорогой друг. Жду Вас с нетерпением. Всем сердцем беспредельно Вас любящая

Надежда фон-Мекк.

307. Чайковский - Мекк

Каменка.

7 ноября 1880 г.

Милый, дорогой Друг! Здоровье мое гораздо лучше, и та упорная невралгическая головная боль, которою я так упорно страдал, осталась теперь лишь как воспоминание. Но до сих пор еще я принужден воздерживаться от занятий и от всяких умственных напряжений. С одной стороны, это, как и следовало ожидать, меня несколько тяготит, а с другой, оно оказалось очень хорошо для моего здоровья и состояния нервов. Думаю, что еще лучше будет мне, когда я попутешествую, и мне очень хочется исполнить мой проект поездки за границу, но меня смущают различные обстоятельства, о коих я писал Вам в моем предыдущем письме. Откладываю решение этого вопроса до Москвы. Я выезжаю завтра вечером и в понедельник десятого числа надеюсь. быть в Москве, где меня ожидает целая масса всякого рода корректур и дел. Меня несколько волнует состояние моего влюбчивого брата Анатолия. Вот уже несколько времени, что я получаю от него письма, преисполненные излияниями любви к одной богатой молодой девушке (Мазуриной), которая, по его словам, преисполнена бесконечным количеством всякого рода достоинств, но которая, увы, кажется, вовсе не расположена увенчать его желания согласием выйти за него замуж. При его нервной натуре я боюсь, чтобы эта новая страсть не подействовала неблагоприятным образом на его здоровье. Какое странное создание человек! Есть много девушек, выказывавших к моему симпатичному брату искреннее расположение и способных сделать его счастливым, но он, как нарочно, всегда влюбляется в тех, кто ни мало не интересуется им.

Будьте здоровы, дорогая моя. Как давно, по моей вине, я лишен известий об Вас. С нетерпением жду письма Вашего в Москве.

Бесконечно любящий Вас

П. Чайковский.

308. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

8 ноября 1880 г.

Милый, бесценный друг! Спешу написать Вам только несколько слов для того, чтобы сказать, это мой положительный совет Вам есть отложить поездку за границу до января или февраля. Конечно, не стоит ехать на короткое время и никому, а в особенности нервному человеку, я это очень хорошо знаю. Если я имею ограниченный срок один месяц, то меня с первого числа этого месяца уже давит мысль об этом стеснении, и все этим портится. Я, с своей стороны, буду очень счастлива, если Вы декабрь и рождество пробудете в Каменке, потому что и я приеду в Браилов, и мы будем близко друг от друга.

Прошу Вас также убедительно, дорогой мой, не только писать мне короткие письма, но и редкие. Я буду вполне довольна, если Вы будете писать мне один раз в месяц. Здоровье Ваше для меня дороже всего.

Я эти дни ужасно утомлена, во-первых, разными неприятностями, а во-вторых, вследствие их, такою усиленною перепискою, что я пишу каждое утро по шести, семи листов и все весьма неприятных писем.

Итак, мой дорогой, проведем мы рождество вместе на Украине, на что лучше этого! “И дым отечества нам сладок и приятен”! До свидания, несравненный, милый друг. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

309. Чайковский - Мекк

Москва,

12 ноября 1880 г.

Милый и дорогой друг мой! Вчера вечером приехал сюда очень усталый и смущенный заранее всеми треволнениями, которые мне неизбежно приходится переносить в Москве и в Петербурге. Прежде всего меня расстроил брат Анатолий. С свойственною ему способностью увлекаться хотя не надолго, но очень сильно, он влюблен теперь без памяти в некую М-еllе Мазурину, которой сделал на днях предложение и получил отказ. Это его очень огорчило и поразило. Хотя я заранее знаю, что страсть эта не так глубока, как кажется, но теперь жалко смотреть на его огорченное, убитое лицо и слушать его жалобы на несчастную судьбу.

Был сегодня в консерватории, видел всех ex-товарищей, получил массу приглашений на всякого рода обеды и ужины,. вел беседу с несколькими десятками людей, и все это меня до крайности утомило. Пришел домой (я остановился с Модестом в “Славянском базаре”) и отдыхаю душевно, обращая к Вам эти несколько строк.

Я выразил Вам в свое время мои чувства насчет субсидий, ценою которых Colonne выказывает готовность играть мои сочинения, но я никогда не хотел позволить себе стеснить в этом отношении свободу Ваших действий и тогда же написал Вам, что, в конце концов, совершенно полагаюсь на Ваше решение. Очень может быть, что я преувеличенно отнесся к интересантству Colonn'a. Прошу Вас, милый друг, если Вам этого угодно, посылать Colonn'y все, что хотите, и вообще поступить в этом отношении сообразно Вашим желаниям, нисколько не стесняясь моим взглядом на это обстоятельство. Я только и мечтаю о том, как бы уехать из Москвы. Мучительно тоскливое чувство какой-то неопределенной грусти преследует меня постоянно. Я люблю, очень люблю этот родной мне город, но оставаться долго здесь для меня невыносимо.

За дорогое письмо Ваше горячо благодарю. Думаю, что что бы ни случилось, попаду во Флоренцию. Ах, как мне жутко и грустно здесь! Простите за краткость и необстоятельность, письма.

Бесконечно преданный

П. Чайковский.

310. Чайковский - Мекк

Москва,

17 ноября [1880 г.]

Мою здешнюю жизнь можно описать в немногих словах. Целое утро до самого обеда утомительная корректурная работа, потом обеды и вечера у разных приятелей, а затем бессонная и мучительная ночь. Получил ваше письмо с советом не ехать за границу до конца января. Признаться сказать, очень хотелось бы поступить иначе, т. е. сейчас же устремиться куда-нибудь как можно дальше, но я поневоле должен остаться. Теперь начнутся на днях репетиции “Онегина”, который пойдет в начале декабря в бенефис Бевиньяни, коему я обещал присутствовать при этом, а затем уж недалеко и до января. На-днях съезжу в Петербург, куда меня приглашает Направник, дабы разъяснить разные цензурные и другого рода недоумения. Потом вернусь сюда, и что дальше будет, не знаю. Одно знаю, что у меня на душе очень скверно. Последнему не мало способствует известие, что мой Алексей попал в солдаты.

Благодарю Вас тысячу раз, бесценный друг, за милую аранжировку, которую Вы мне прислали. Как только освобожусь от корректур, просмотрю ее и отдам напечатать Юргенсону, изъявившему большую готовность издать эту вещь.

Мне грустно и больно читать в Вашем письме, что у Вас так часто бывают тяжелые и неприятные переписки. Когда же это кончится?

Через две недели будет играться мое Итальянское каприччио, а затем, вскоре, новая Струнная серенада, очень всем понравившаяся по фортепианному переложению. Как обидно, что ни того, ни другого не услышит мой дорогой, бесценный друг!

Будьте здоровы, покойны и счастливы.

О, Италия! как невыразимо она влечет меня к себе!

П. Чайковский.

311. Чайковский - Мекк

Москва,

21 ноября [1880 г.]

4 часа ночи.

Как утомительна эта жизнь! Как я был бы бесконечно, неизмеримо счастлив, очутившись вдруг где-нибудь около Вас, на Viale dei Colli, или хотя бы в том же Hotel de Milan, где когда-то я жил! А между тем жаловаться не имею права, ибо еще никогда я не испытывал таких всесторонних и многоразличных изъявлений сочувствия, какие испытываю теперь здесь. На будущей неделе в одном и том же концерте Музыкхального] общ[ества] будут исполнены две мои вещи: Итальянское каприччио и Струнная серенада. Четырнадцатого числа состоится экстренный концерт, на коем будет исполнена моя литургия. В Большом театре сегодня идет “Опричник”, а к постановке приготовляется “Евгений Онегин”, который хотят дать в самой лучшей обстановке. Вообще со всех сторон я получаю изъявление теплого сочувствия к моей музыке, а между тем... меня тянет отсюда куда-нибудь как можно дальше. Целое утро и до самого обеда я просиживаю над корректурами нескольких моих партитур, печатающихся разом. Обедаю и вечер провожу в гостях. Возвращаюсь домой усталый до изнеможения, плохо сплю и тоскую невыразимо. Отчего? Затрудняюсь ответить на этот вопрос. Жизнь в деревне и за границей приучила меня быть свободным, здесь я раб, ибо должен подчиняться различным тягостям, сопряженным с сочувствием, выражения которого повсюду встречаю.

Алексей окончательно принят на военную службу. Если б Вы знали, друг мой, до чего я Вас люблю и как часто о Вас думаю.

Ваш П. Чайковский.

Простите краткость и безалаберность моих корреспонденции.

312. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

24 ноября 1880 г.

Милый, бесценный друг! Я долго не писала Вам, потому что не знала, куда адресовать, а из письма Вашего, которое получила вчера, думаю, что если адресую в Москву, то мое письмо дойдет до Вас рано или поздно. Вообще же прошу Вас, милый друг, сообщить мне, куда вернее можно адресовать корреспонденцию.

Как мне жаль бедного Алешу. Для него солдатская служба будет тяжелее, чем для кого-либо другого, но значит уж так на роду написано.

Как идет дело постановки комедии Модеста Ильича? Дай бог успеха. Ужасно мне жаль, что я не услышу Ваших сочинений, дорогой мой. Меня чрезвычайно интересуют и Итальянская фантазия и Струнная серенада. Скоро ли напечатается четырехручное переложение? Из последнего рода сочинений я знаю серенады Фолькманна (fur Streichorchester) [(для струнного оркестра)], и они мне очень нравятся, в особенности одна, d-moll'ная.

Кто же будет петь за Татьяну в Вашем “Евгении Онегине”, Петр Ильич, так как Климентова больна?

Насчет Анатолия Ильича я не могу сказать, что мне его жаль, потому что Вы знаете, Друг мой, что я довольно бесчувственна к такого рода страданиям, но скажу, что меня чрезвычайно удивляет отказ М-еllе Мазуриной. Я нахожу, что Анатолий Ильич для нее великолепная партия, как человек во всех отношениях высшей сферы, чем она, но, видно, именно этого-то она и не умеет понять. Это должно быть та Мазурина, которая выступала на эстраде в светских концертах и была ученицею Шостаковского, а когда я уезжала из Москвы, то она перешла в науку к Николаю Григорьевичу. У нее в позапрошлом году умер отец и оставил состояние четырнадцать миллионов, из коих, по завещанию, назначил жене двести тысяч. двум дочерям по сто тысяч, а все остальное единственному сыну. А дал так мало жене и дочерям потому, что при жизни был ими очень недоволен.

Петр Ильич, отчего Вы не посоветуете Анатолию Ильичу жениться на М-еllе Кондратьевой? Я слышала, что она одна дочь у родителей, следовательно, имеет хорошее состояние, а это, конечно, важная статья, а еще важнее то, что она воспитанием, развитием, нравственными традициями уж, конечно, более равная партия для Анат[олия] Иль[ича], а этот, знаете, буржуазный мир, monde bourgeois, я не люблю его, он неблагонадежен. Но Вы меня не выдавайте, милый друг, перед братом.

Если Вы захотите меня обрадовать несколькими строчками после этого моего письма, то прошу Вас, друг мой, адресовать в Вену, Hotel Metropole.

У нас сделалось холодно, я жмусь и страдаю, только на солнце еще и можно отогреваться. Хочу выехать 2 декабря, в Вене должна быть пятого и пробуду до девятого, а затем в Браилов, куда и прошу Вас, милый друг, адресовать письма. До свидания, мой бесценный. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

313. Чайковский - Мекк

Петербург,

27 ноября 1880 г.

Сегодня утром приехал в Петербург и спешу хотя немножко побеседовать с Вами, милый, дорогой, лучший друг! Ради бога, не сетуйте на меня, что из Москвы я так мало писал Вам. Жизнь моя там была сущей каторгой. Дошло до того, что от чрезмерного напряжения над своими корректурами у меня опять начались те головные невралгические боли, от которых я так страдал в Каменке. Я уехал, еще далеко не окончивши всего, что должен был сделать. Уехал, чтобы хоть немного отдохнуть и переменить образ жизни. Хочу здесь соблюдать строжайшее инкогнито и кроме самых близких не видать никого. Странное ощущение испытывал я в Москве. Моя любовь к этому старому, милому, несмотря на все недостатки, городу нисколько не уменьшилась, напротив, сделалась острее и сильнее, но приняла какой-то болезненный характер. Мне казалось, что я давно уже умер, что все то, что было прежде, кануло в бездну забвения, что я какой-то совсем другой человек из другого мира и другого времени. Мне трудно словами выразить это ощущение, крайне болезненное и мучительное. Приходилось заглушать эту нравственную боль или усиленной работой или усиленными возлияниями Бахусу. Я прибегал очень широко к этим двум средствам, и в результате крайнее утомление.

Но было несколько отрадных минут. Об одной из них расскажу Вам. Московские директора Муз[ыкального] общ[ества] очень заинтересованы моей литургией, и один из них (Алексеев) дал ее изучить лучшему московскому хору, разумеется, за хорошее вознаграждение. Результатом этого изучения было исполнение моей литургии в зале консерватории на прошлой неделе в пятницу. Хор пел превосходно, и я испытал одну из самых сладких минут моей композиторской карьеры. Все присутствовавшие остались не менее меня довольны, и теперь решено публичное исполнение этой музыки в экстренном концерте М[узыкального] о[бщества]. Таким образом, моя литургия, перенесшая столько гонений, делается, наконец, достоянием публики. Кроме того в этот вечер была сыграна, в виде сюрприза для меня, только что написанная мной в Каменке серенада для струнных инструментов. Эта вещь, которую в настоящее время я считаю лучшим из всего мною написанного, была сыграна профессорами и учениками консерватории очень удовлетворительно и доставила мне тоже немалое удовольствие.

Роман моего брата Анатолия развивается и принимает серьезный характер. Предмет его любви все более и более начинает, по-видимому, склоняться на мольбы и желания его. Я видел эту девушку и действительно нахожу ее очень симпатичной.

Писал ли я Вам, дорогая моя, что “Евгений Онегин” пойдет в Москве при очень хорошей обстановке на Большом театре? Его ставит в свой бенефис Бевиньяни и очень хлопочет, чтобы исполнение было во всех отношениях хорошее. Я радуюсь этому, ибо для меня очень важно разрешение вопроса: может или не может эта опера сделаться репертуарной, т. е. удержаться на сцене? Так как я писал ее не для сцены, то никогда не предпринимал ничего для ее постановки на казенном театре, решивши однако ж не препятствовать ее исполнению, если инициативу возьмут на себя лица из театрального мира. Теперь, следовательно, решится, перейдет ли “Онегин” из частных домов на подмостки театра или останется безраздельным достоянием приватных обществ.

Я остановился здесь в гостинице “Европа”, достал очень тихую и изолированную комнатку и намерен провести в Петербурге пять дней. В четверг утром (4 декабря) хочу быть в Москве, чтобы присутствовать на репетиции концерта, в коем будет играться в первый раз Итальянская фантазия.

Довольно давно я не имел о Вас известий, дорогой друг мой, и немножко начинаю беспокоиться насчет Вашего здоровья. Буду телеграфировать Вам. В половине декабря надеюсь быть в Каменке. Мне очень бы хотелось проехаться куда-нибудь, но благоразумие заставляет отложить заграничное путешествие до января.

Бесконечно Вас любящий

П. Чайковский.

314. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

30 ноября 1880 г.

Милый, дорогой друг! Очень, очень благодарю Вас за внимание к моему здоровью и очень извиняюсь, если причиною предположения о неисправности моего здоровья было мое долгое молчание, но я уже объясняла Вам, милый друг мой, что не знала, куда адресовать, так как долго не знала, отмените ли Вы Ваше намерение теперь ехать за границу.

Я совсем на-чеку оставить Флоренцию, и как мне ни было здесь хорошо, но я все-таки всегда рада возвращению на милую родину, в дорогой мне Браилов, хотя теперь мне предстоят там весьма неприятные действия. Мой браиловский граф слишком увлекся высоким положением своим в Браилове и зарвался за данное ему мною право, так мне предстоит обуздать его и усадить на свое место, а это очень тяжело и как периодическое состояние и как постоянное оскорбление моего идеала-человека.... Одним словом, я мечтаю найти человека, которого нельзя было бы избаловать, и, боже мой, как это трудно найти. Вот так-то и гр. Сципио избаловался, а мне от этого тяжело.

Послезавтра я уезжаю и, если время и здоровье позволят, напишу Вам с дороги, мой несравненный друг, не то уже из Браилова.

Где находится на службе Ваш Алексей, Петр Ильич, и как его адрес?

Как мне жаль, что Вы так тоскуете, мой бесценный. Поезжайте скорее в Каменку, соберемтесь поближе вместе в нашей милой Украине.

Это письмо я опять адресую в Москву, надеюсь, что там оно вернее Вас найдет.... До свидания, мой милый, бесценный друг. Будьте спокойны, веселы, здоровы. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

315. Чайковский - Мекк

1880 г. декабря начало. Петербург.

С. Петербург.

Милый, дорогой, бесценный друг! Мое пребывание в Петербурге оказалось еще гораздо бедственнее, чем в Москве. Только первые два дня я провел довольно покойно. Затем, побывавши у Направника, я узнал, что по поводу постановки “Орлеанской девы” в театральном мире происходит страшная суматоха. Весной при распределении ролей я назначил партию Иоанны, за неимением других певиц, г-жам Рааб и Макаровой. Между тем явилась новая претендентка на эту роль, а именно, г-жа Каменская, у которой голос хотя и mezzo-sopranо, но такого громадного объема, что она оказалась способною петь и сопранную партию Иоанны. Так как по красоте своего голоса и по фигуре она гораздо более подходит под мои требования, чем две других певицы, то я, конечно, должен был сделать все возможное, чтобы ее назначили главной исполнительницей. Направник посоветовал мне во что бы то ни стало устроить это дело. Между тем г-жи Рааб и Макарова, узнав, что идет речь об отнятии у них роли, уже успели вооружить против меня и Каменской главное театральное начальство. Не буду Вам рассказывать всего, что мне пришлось вытерпеть в улажении этого дела и сколько неприятностей и тяжелых минут я испытал в сношениях с этими людьми. В результате вышло, что я все-таки воспользовался своим законным авторским правом назначать роли, и Каменскую допустили в число исполнительниц Иоанны, однако ж с тем условием, чтобы она не пела на первом представлении. Другое же последствие моих хлопот и бегания по Петербургу было то, что я сильно расстроил себе нервы и вдобавок простудился, вследствие чего вот уже третий день сижу безвыходно в своей комнате и принужден отложить отъезд в Москву, куда я стремился всей душой, чтобы присутствовать на репетициях моей Итальянской фантазии. Вообще могу смело сказать, что давно я не чувствовал себя таким несчастным человеком, как все это время. Я дал себе слово никогда больше не писать опер для петербургской сцены. Какой ужасный этот город! Уж один вечный туман и отсутствие солнца чего стоит! В ту минуту, как я Вам пишу (одиннадцать часов утра), у меня на столе стоят две свечи, несмотря на находящееся вблизи меня окно. Припоминая себя в прошлом году в это самое время в Риме, я чуть не плачу от горя! Не малое значение в моем грустном состоянии, нравственном и физическом, имеет отсутствие моего бедного Алеши!

Надеюсь, что дня через два здоровье позволит мне уехать в Москву и оттуда через несколько дней в Каменку, где надеюсь отдохнуть от всех моих треволнений.

К опере моей все относятся в театре с большим сочувствием, и Направник (дружбе которого я вообще очень много обязан) предсказывает большой успех. Уж самый спор нескольких примадонн есть доказательство интереса к моей опере. Все они находят эту партию очень благодарной и эффектной. Репетиции начнутся на будущей неделе, а постановка состоится в конце января или даже в начале февраля.

Модест читал свою комедию актрисе Савиной и возбудил в слушателях настоящий восторг. Теперь нужно будет представить ее в театральную цензуру и хлопотать о принятии на сцену. Ему, как и мне, предстоит много тяжелых минут в сношениях с театральным начальством. Я надеюсь в скором времени иметь возможность прислать Вам для прочтения эту пьесу.

Простите, дорогой друг, что до сих пор еще не исполнил своего обещания снять с себя портрет для Вас. Я просто не имел для этого ни здесь, ни в Москве ни одной свободной минуты.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай Вам бог благополучно доехать до Вашего милого Браилова!

Безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

316. Мекк - Чайковскому

Вена,

9 декабря 1880 г.

Только сейчас, т. е. 9 декабря, в Вене получила ваше письмо, несравненный, дорогой друг, писанное 27 ноября в Петербурге. Не понимаю. где оно пропадало, сюда мне переслали его из Флоренции. Я послала Вам в Москву два письма после Вашей телеграммы из Петербурга, надеюсь. что Вы их получили, милый друг мой!

Из Вашего письма я вижу, что я немножко поторопилась сказать свое мнение по части ухаживанья Анатолия Ильича, что я, как говорится, носом в чернильницу попала, mais bien entendu [но, конечно,] ведь Вы меня не выдадите перед ним, тем более, что я совсем искренно скажу, что,-конечно, брак есть такое дело, в котором никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Пусть себе с богом женится, все равно скверно будет.

Завтра мы уезжаем из Вены. Я устала ужасно, потому что все время вожусь с покупками, так как возвращаюсь к рождеству, к елке, а в Браилове достать ничего нельзя, зато я надеюсь там отдохнуть....

Не знаю, застанет ли еще мое письмо Вас в Москве, милый друг, потому и не буду распространяться.

Как меня печалят Ваши головные боли. В Москве уж это Бахус виноват в них больше всего. До свидания, мой милый, бесценный друг. Вcем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

317. Чайковский - Мекк

Москва,

9 декабря 1880 г.

Милый и дорогой друг! Я приехал сюда вчера и нашел здесь два письма Ваши, за которые премного благодарю Вас. Едва я приехал, как мне принесли опять целую кипу корректур. Но прежде того я намерен сделать несколько переделок в партитуре “Орлеанской девы”, на которые заставил меня согласиться Направник. Мне очень это тяжело, но я не могу не внять советам такого честного, правдивого, опытного и очень расположенного ко мне и к моей музыке человека, как Направник. Оба эти дни я просидел прикованный к столу, за работой. До чего устала моя бедная голова, об этом я не могу дать Вам и приблизительного понятия. Остаюсь я здесь до двадцать первого числа. На будущей неделе в понедельник играется мой Второй квартет, в четверг-экстренный концерт Муз[ыкального] общ[ества], на коем будет исполнена моя литургия, а в субботу восьмой концерт Муз[ыкального] общ[ества], в коем Ник[олай] Григ[орьивич] хочет еще раз исполнить мою Итальянскую фантазию, имевшую в последнюю субботу большой успех . Все это меня интересует, да и дел своих я до того времени не успею докончить, так что выеду из Москвы двадцать первого числа и к самой елке приеду в Каменку.

Роман моего брата Анатолия кончается, кажется, неблагополучно. Девица Мазурина (про которую Вы имеете не совсем верные сведения: отец ее питал к ней нежнейшую любовь, но оставил ей всего двести тысяч оттого, что мать ее, в зависимости которой она находится, очень алчная женщина, и Мазурин боялся, что, получив большой капитал, она бросит детей и исчезнет) опасно больна, и говорят, что у ней чахотка. Если б не это обстоятельство, то, вероятно, дело кончилось бы согласно желаниям Анатолия, к которому она начинала сильно привязываться. Жаль, что эта бедная девушка, очень несчастная в своей домашней обстановке, должна будет теперь проводить ряд тяжелых дней в исключительном сообществе матери, про которую все отзываются как об ужасно дурной женщине. Однако ж надежда на то, что чахотка в ней не разовьется, еще есть, и в таком случае весьма возможно, что она будет женой брата. Девушка она, судя по всему, что я слышал, замечательно симпатичная, умная и развитая.

Модест читал свою комедию актрисе Савиной и еще нескольким лицам в Петербурге, и все находят ее замечательным произведением. Распоряжение о переписке экземпляра для Вас уже сделано.

Об Алексее не имею никаких сведений. Он обещал написать мне, как только его положение несколько определится, но до сих пор тщетно жду письма от него.

Поздравляю Вас, дорогой друг, с возращением в Ваш милый Браилов. Если б Вы знали, как я завидую Вам!

Будьте здоровы. Простите, ради бога, за безалаберное писание. У меня голова не на месте.

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

318. Чайковский - Мекк

Москва,

1880 г. декабря 14-17. Москва.

14 декабря.

Чем долее я здесь остаюсь, милый друг мой, тем отдаленнее все уходит срок моего здешнего томительного пребывания. Вчера Бевиньяни убедительно просил меня быть в Москве в начале января, когда начнутся оркестровые репетиции “Онегина”. Так как этот милый итальянец прилагает к постановке моей оперы замечательное усердие и так как действительно мое присутствие во многих отношениях может быть полезно и нужно для успеха оперы, то я не решился отказать ему в его просьбе. Теперь спрашивается, стоит ли мне на такой короткий, срок ехать в Каменку? Боюсь, что эта поездка не принесет мне того отдыха, в котором я так нуждаюсь. Мне нужна теперь будничная, а не праздничная обстановка Каменки. Впрочем, я еще не предпринял в этом отношении окончательного решения.

По просьбе Бевиньяни я был вчера на фортепианной репетиции “Онегина” и остался очень доволен. Первый акт солисты уже отлично разучили. Можно надеяться, что опера будет поставлена хорошо. Я радуюсь при мысли, что Вы услышите “Онегина”! Но, боже мой, до чего я устал и как бы я рад был очутиться где-нибудь подальше. Благодаря стечению различных обстоятельств и, главное, двум операм, разом ставящимся в Петербурге и Москве, я в эту минуту очень на виду; обо мне много говорят и пишут, и бог один знает, до чего это мне не по нутру. Но что делать? Любишь кататься, люби и саночки возить. Даже кое-где в газетах меня побранивают заранее. Вчера в одной из них я прочел обвинение меня в том, что я посвятил свою оперу Направнику, и намекают на то, что это с моей стороны неблаговидный способ заманивания на свою сторону Направника. При этом и Направнику (единственному безусловно честному человеку и артисту в петербургском театральном мире) сильно достается. Бранят меня также за то, что я не пускаю в продажу свою оперу.

Все это мало оскорбляет меня, но зато до крайности огорчает и тяготит. Внутренно даю себе клятву как можно решительнее впредь избегать Петербурга и Москвы.

Алеша мой, благодаря участию некоего генерала Клемма, командующего московскими войсками, которому мне случалось в прежнее время оказывать услуги в виде исправления сочиняемых им романсов, переведен в Москву и должен быть здесь если не сегодня, так завтра. Он будет зачислен в Екатеринославский гренадерский полк и потом прикомандирован к писарскому классу. Это для него большое облегчение, так как всего больше он боялся, что его ушлют куда-нибудь далеко.

17 декабря.

Я был эти дни в большой тревоге по следующему случаю. Год тому назад я получил письмо от неизвестного мне молодого человека по фамилии Ткаченко, который обратился ко мне с очень странным предложением поступить ко мне в лакеи с тем только, чтобы я не отказался руководить хоть понемножку его музыкальным обучением. Письмо было написано так умно, оригинально и было полно такой беззаветной любви к музыке, что я отнесся к нему очень сочувственно. У нас завязалась переписка, из которой я узнал, что ему уже двадцать три года, а музыкальных сведений никаких. Тогда я откровенно написал ему, что время его уже прошло и что ввиду этого ему следует оставить манию свою к музыке. Месяцев девять я не имел о нем никаких сведений. Третьего дня получаю от него письмо. Он возвращает мне мои письма, дабы после смерти они не попали в чужие руки, прощается со мной и говорит, что решился на самоубийство, так как борьба с невзгодами жизни и безнадежность выйти когда-нибудь из положения человека, работающего только из-за куска хлеба, внушили ему отвращение к жизни. Письмо дышало такою искренностью, таким глубоким отчаянием, что я был очень потрясен. Из штемпеля на конверте я узнал, что письмо написано в Воронеже (прежде он жил в Полтаве), и я тотчас же решился телеграфически просить кого-нибудь из жителей Воронежа отыскать Ткаченко через полицию и сказать ему, если еще не поздно, чтобы ждал письма от меня. К счастью, у Анатолия нашелся хороший знакомый, некто Стоиков, которому я немедленно телеграфировал. Вчера ночью я получил ответ, что Ткаченко найден вовремя. Он был в ужасном положении. Теперь я послал ему денег на дорогу и приглашаю его приехать в Москву к 10 января, т.е. к дню, когда я сам должен буду вернуться из Каменки. Что из всего этого выйдет, не знаю, но я счастлив, что удержал его от гибели. Судя по письмам, это молодой человек странный, сумасбродный, но умный и очень честный и хороший.

Бедный, бедный мой Алеша! Вчера я был у него в Покровских казармах. На меня эта душная, грязная казарма, убитый и тоскующий вид Алеши, уже одетого по-солдатски, лишенного свободы и обязанного с раннего утра до вечера быть на ученье,- все это произвело тяжелое и удручающее впечатление!

До свиданья, дорогой друг! Дай Вам бог хорошо провести праздники. Будьте здоровы и покойны.

Ваш П. Чайковский.

319. Мекк - Чайковскому

Браилов,

19 декабря 1880 г.

Милый, бесценный друг! Едва, едва явилась свободная минута и возможность, по состоянию здоровья, написать Вам несколько строк. Вот уже неделя, что мы в Браилове, и я еще не только не почувствовала того удовольствия, которое он обыкновенно доставляет мне, но даже не пришла еще к ясному сознанию о том, где нахожусь. С первого же дня приезда моего в Браилов у меня от дурного способа отопления австрийских вагонов начала болеть голова, болела четыре дня день и ночь. В это же время я вышла на воздух, чтобы облегчить головную боль, и, как водится со мною всегда в России, простудилась и до сих пор не могу поправиться.

Вас очень удивит, милый друг мой, приложенная здесь тетрадь, но вот в чем дело. Не найдете ли Вы возможным бить от меня челом низко, низко Льву Васильевичу и попросить его, если у него будет время, в которое ему совсем нечего будет делать, пробежать этот отчет моего сахарного завода и сказать мне, нет ли в нем каких-нибудь крайних нелепостей. Я не сомневаюсь, конечно, что там не все безукоризненно, но мне не хочется, чтобы это выходило из границ. Если же Вы найдете, дорогой мой, что нельзя об этом беспокоить Льва Васильевича, то Вы, конечно, не сомневайтесь, что я ни малейшей претензии за это иметь не буду и вполне признаю. При этом я очень попрошу у Вас и у Льва Васильевича некоторой скромности относительно моего браиловского графа. Я не хочу обижать его, ни портить ему репутацию, тем более, что я все-таки больше довольна им, чем недовольна, и лишиться его никак не хочу, а хочу только проверять в том, чего я сама не понимаю.

Как Ваше здоровье, милый друг мой, Ваши силы? Несказанно меня радует, что Вашу музыку так хорошо умеют ценить и музыканты и общество. Очень бы мне было интересно слышать Вашу Литургию, да трудно иметь и надежду на это. Я читала в “Московских ведомостях” рецензию одного из концертов М[узыкального] о[бщества], где исполнялась Ваша Итальянская фантазия, и мне было чрезвычайно приятно читать восторженный отзыв рецензента....

Я привезла еще много картин, и в эту минуту их развешивают и этим стуком очень мешают писать. До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Всегда, везде всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

320. Чайковский - Мекк

Киев,

23 декабря [1880 г.]

Милый, дорогой друг! Я остался на один день в Киеве, дабы продлить несколько одиночество, в коем в настоящую минуту очень нуждаюсь. В пятницу вечером со мной совершенно неожиданно случился страшный нервный припадок, какого еще никогда не было. Это был исход и разрешение всех тех тайных терзаний, которые я претерпел в Москве и Петербурге. Всю субботу я почти сплошь проспал. В воскресенье выехал из Москвы и дорогой спал тоже очень много. Вследствие этого чувствую себя теперь освеженным, бодрым и совершенно здоровым.

Простите, ради бога, за то, что вследствие отвратительного состояния духа, в каком я находился в последние дни в Москве, я не исполнил данного Вам обещания снять с себя фотографию. Я сделаю это в январе в Москве или Петербурге. Комедию Модеста я тоже еще не мог выслать Вам. Бегичев потребовал у меня для представления в литературно-драматический комитет два экземпляра, и я должен был отдать ему экземпляр, приготовленный для Вас.

Не помню, писал ли я Вам на прошлой неделе о духовном концерте Р[усского] муз[ыкального] общ[ества], на коем исполнялась моя обедня. Концерт состоялся при большом стечении публики и с успехом. Исполнение было отличное. А накануне отъезда я слышал очень хорошо исполненную Итальянскую фантазию мою.

Представьте, дорогой друг мой, что я ехал от Москвы до Киева не только в одном поезде, но даже в одном вагоне с Вашими милыми и симпатичными мальчиками! Мне было это чрезвычайно приятно!

Сегодня вечером еду в Каменку, к сожалению очень не надолго. 5 января я уже должен быть в Москве, на первой оркестровой репетиции “Онегина”. Ах, боже мой, как я хотел бы теперь уехать за границу, в Италию! Волосы становятся дыбом, когда вспомню, что еще мне придется испытать в Москве и Петербурге!

Желаю Вам приятно встретить и проводить праздники. Юлье Карловне и всем Вашим желаю по этому случаю всякого благополучия.

Будьте здоровы и счастливы!

Ваш П. Чайковский.

321. Мекк - Чайковскому

Браилов,

27 декабря 1880 г.

Милый, бесценный друг! Поздравляю Вас с наступившим праздником и от души желаю здоровья, спокойствия и удовлетворения всех Ваших душевных потребностей. Вчера я получила Ваше дорогое письмо из Каменки [Из Киева. Ред.] и потому теперь могу с уверенностью адресовать туда. Мой Саша мне говорил, что, кажется. Вы ехали на одном поезде с ними, что ему казалось, что он видел Вас, хотя, говорит, из-за шубы он видел только одни глаза, но что слышал также, что одна дама говорила кому-то, что Вы едете в поезде.

Как меня беспокоит Ваше нездоровье, мой милый друг, и эти непрестанные волнения, от которых Вы так долго не можете отдохнуть. Дай бог, чтобы Ваши силы выдержали эти испытания до той вожделенной минуты, когда Вам можно будет улететь в благословенную Италию, где ни земля, ни реки не замерзают, где трава всегда зеленая, где счастливые люди не обязаны таскать на плечах пудовую тяжесть шубы,-счастливая страна!

Какое на меня грустное и тяжелое впечатление производит настоящее положение Вашего бедного Алеши. Ему, скорее товарищу, чем слуге такого барина, как Вы, развитому и понимающему неизмеримо больше той среды, в которой он теперь находится, так много и так полезно видевшему, наконец, избалованному даже материальным комфортом, настоящая его обстановка должна быть невыносима, потому что ведь это на несколько лет. Ужасно жаль мне его, просто у меня слезы выступают, когда я углубляюсь мыслью в его положение.

Что же касается другого юноши, которому Вы спасли жизнь, мой милый друг, то при всем умилении, какое я чувствую, думая о Вашем поступке, я тем не менее очень боюсь, чтобы Вам не досталась тяжелая обуза в лице этого молодого человека. Очевидно, это натура экзальтированная, нервная, а с такими субъектами бывает ужасно трудно няньчиться. Простите, дорогой мой, что я как будто хочу охладить Ваше беззаветно доброе и сострадательное отношение к каждому страждущему, но Вы мне ближе, чем этот юноша, и я боюсь за Вас. Спасти его от смерти и дать ему средства к жизни очень хорошо, но брать на свое попечение опасно.

Я читала об исполнении Вашей Литургии, милый друг мой, и о восторге публики, радовалась этому безгранично и сожалела несказанно, что не могла присутствовать при отих овациях Вам, так дорогому мне человеку. Что делать, человек-игрушка обстоятельств. Два года назад я бы никому не поверила, кто бы сказал мне, что я буду зимою жить в Браилове, а вот пришлось.

Скажите, Петр Ильич, кто будет петь Татьяну в “Онегине” и вообще какой весь персонал?

Скажу Вам мою радость, мой милый друг: у меня к празднику, кроме моих мальчиков, приехал мой Володя с женою и с дорогим моим Воличкою. Володя всегда своею необыкновенною добротою и ласкою вознаграждает меня за те неприятности, которых я имею так много в своем же семействе, и теперь я отдыхаю и душою и сердцем с этим нежным, почтительным сыном. Пошли ему бог все радости на земле и награди его за меня! Маленький Воличка-это продолжение своего отца, такое же горячее. любящее сердце, та же деликатность чувства, но он пугает меня очень своим необыкновенным умом и развитием.... Но надо кончить, а то у меня это предмет эластичный.

До свидания, мой милый, дорогой друг. Прошу Вас поздравить от меня с праздником уважаемых мною Льва Васильевича и Александру Ильинишну и пожелать им всего самого лучшего. Юля и все мои также поздравляют Вас с праздником и искренно желают всего хорошего. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Влад[ислав] Альб[ертович] просил меня передать Вам его поздравление с праздником и глубочайшее почтение. Он очень много теперь занимается музыкою и живописью, все время делит пополам и делает большие успехи в обоих искусствах.

322. Чайковский - Мекк

Каменка,

28 декабря [1880 г.]

Милый, добрый друг! Только что получил сейчас Ваше заказное письмо со вложением отчета Браиловского завода. Позвольте по поводу этого напомнить Вам, друг мой, что когда я нахожусь в Каменке, всякие заказные письма следует адресовать так: Киевской губернии, местечко Смела (станция Бобринская, Фаст[овской] жел. дор.), оттуда в Каменку. При несоблюдении этого условия письма, за неимением почтовой конторы в Каменке, попадают в местечко Александровку, с которым у нас нет постоянных почтовых сношений. Отчет я сейчас же отнес к зятю, и он, само собой разумеется, с величайшим удовольствием взялся прочесть его и высказать свое откровенное мнение.

Я нахожусь здесь уже пятый день. На душе у меня легче и отраднее. Все перенесенное мной в наших столицах представляется мне тяжким сновидением. Меня находят очень похудевшим и состарившимся. Но будет достаточно несколько дней покойной жизни, чтобы оправиться, и уже теперь я чувствую себя гораздо лучше.

Как мне грустно было читать, что возвращение в отечество не принесло Вам на этот раз никакой радости и что Вы нездоровы. Надеюсь, что свидание с Вашими милыми мальчиками имело на Вас благотворное влияние.

У нас здесь не совсем благополучно-много больных. Лев Васильевич уже несколько недель страдает ревматизмом, племянница Таня невралгическими головными болями, Вера простудными болями головы, да и сестра не совсем здорова. Впрочем, во всем этом ничего серьезного, слава богу, нет! Дело по сватовству кн. Трубецкого за Таней подвинулось немножко вперед. Родители его вошли в переписку с родителями Тани и выражают живейшее желание, чтобы она вошла в их семейство. Вообще оказывается, что это очень милые и любящие своего сына люди, но, увы, в пух и прах разоренные и не имеющие никакой возможности обеспечить сына. Они надеются, что через два года обстоятельства поправятся, а пока хлопочут об устройстве для сына хорошего служебного положения. Во всяком случае осуществление желаний наших молодых людей еще далеко. В настоящее время соединить их узами брака невозможно главнейшим образом потому, что Таня из таких девушек, которые, будучи очень хорошими, лишены однако ж способности довольствоваться одним сердечным счастьем и, ради него переносить лишения. А последнее было бы при настоящем положении вещей неизбежным.

Я получаю здесь от Алеши невеселые письма, и это обстоятельство значительно отравляет удовольствие, испытываемое мною в моем здешнем тепленьком уголке. Кроме трудностей и лишений, сопряженных с его новым положением, судьба натолкнула его на сурового и несправедливого непосредственного начальника. Фельдфебель роты, в которой он находится, оказывается притеснителем. Невзлюбил он за что-то моего бедного юношу и всячески обижает его. Но я надеюсь, что скоро атому будет положен предел. Полковой командир оказывается, к счастью, любителем моей музыки, и я имею сведения, что он выразил желание оказать Алеше свое покровительство. Не знаю, в какой форме проявится эта протекция, но известие это очень ободрило меня.

И здесь я не вполне свободен от дела. Пришлось привезти с собой кое-какие корректуры.

По поводу предстоящего Нового года призываю на Вас всякие благополучия. Будьте счастливы, милый и бесконечно дорогой друг. Поздравляю и всех Ваших с этим праздником.

Ваш П. Чайковский.

323. Чайковский - Мекк

Каменка,

1880 г. декабря 30-1881 г. января 5. Каменка.

30 декабря 1880 г.

Милый, дорогой друг! Невеселые праздники провожу я. У нас половина дома больная, а Юрий в эту ночь так напугал нас, что никто и спать не ложился. Совершенно неожиданно у него сделался круп; это уже второй раз в этом году. Вовремя были приняты меры, и, кажется, сегодня он вне опасности. Зять страдает ревматизмом и вот две недели не выходит из комнаты. Таню преследуют головные боли. Вера простудилась. Целый лазарет больных, и среди них я с здоровым телом, но с больной душой. И все-таки я рад, что нахожусь здесь. Мне грустно и тяжело без Алеши, мне горько видеть, как истомлена бедная сестра вечными заботами и тревогами, но мне отрадно быть среди этих милых сердцу людей; я здесь дома, а мне в настоящую минуту это-то и нужно. Возвращаюсь к Алеше. Я получаю от него очень невеселые письма, и это удваивает мое сокрушение по нем. Бедный мальчик! нелегко ему достается служба на пользу государства.

И ведь это на много еще лет! Мне кажется, что я никогда не привыкну к его отсутствию; ежеминутно мне приходится вспоминать его и чувствовать, какого необходимого друга я потерял в нем. Он так хорошо знал все мои привычки, он так умел в каждый момент моей жизни быть мне нужным и полезным, что никакой другой хотя бы самый усердный слуга не может мне заменить его. А между тем у меня теперь такой хаос в моем маленьком хозяйстве, что я недоумеваю, как суметь обойтись без слуги. При Алеше я знал, что каждая нужная мне бумажка, каждый предмет, в котором во время занятий встретится надобность, систематически расположены каждый в своем месте. Будучи страшно рассеян и вечно погружен в свои музыкальные комбинации, я нуждаюсь, чтобы около меня был кто-нибудь пекущийся обо мне и обо всем моем достоянии. Теперь я совершенно потерялся. Из увезенного мной из Каменки платья и белья полтора месяца тому назад теперь оказывается только половина, Куда девалось все остальное, не знаю и не понимаю. Приходится сделать над собой усилие и обратить на все это внимание, но, к сожалению, мне легче написать сорок симфоний, чем соблюсти порядок в моем крошечном достоянии.

Я получил вчера письмо от г. Ткаченко, того самого неизвестного мне лично молодого человека, в жизнь которого так странно и неожиданно мне роковым образом пришлось вмешаться. Письмо мне очень не понравилось и внушает мне опасение за будущее. Признаться сказать, я ожидал, что он мне скажет спасибо за руку помощи, которую я ему подал. Нисколько. Он поспешает меня уверить, что напрасно я берусь уверить его в существовании добродетели (хотя я и не думал ни о чем подобном говорить), что мне не удастся доказать ему, что стоит жить на свете, что в деньгах, которые я ему послал, он не нуждается и обойдется без них, но, впрочем, обещает десятого числа приехать в Москву и выслушать меня. Странно и непонятно все это! Казалось, что юноша гибнет от того, что ни в ком не встретил опоры и сочувствия. Является человек, который предлагает ему то и другое, но в ответ получает пошлые фразы о том, что добродетель в людях иссякла, и как будто из милости соглашается принять искренно протянутую руку помощи. Если г. Ткаченко окажется пустым сумасбродом, мне будет очень досадно на себя. Но что было делать? Как было не попытаться спасти человека от гибели?

Вы просите, друг мой, сказать Вам, как распределены роли в “Онегине”. Вот оно: Татьяна-г-жа Верни, Ольга- г-жа, Крутикова, Ларина-г-жа Юневич, няня-г-жа Винчи; Онегин-г-н Хохлов, Ленский-г-н Усатов, князь Гремин-Абрамов, Тpике-г-н Барцал, а затем маленькие роли поручены неизвестным мне второстепенным артистам.

Мне чрезвычайно отрадно было читать в Вашем письме то, что Вы пишете о Владимире Карловиче и маленьком Воличке. Все те, кто украшает и услаждает Вашу жизнь, близки и дороги моему сердцу.

Дай Вам бог всякого счастья и побольше всяких радостей и удач в наступающем году.

2 января 1881 г.

Я собрался ехать сегодня, дабы к четвертому числу вечером уже быть в Москве, но ночью поднялась такая метель, снегу навалило так много, что мне страшно выехать; боюсь, как бы не случилось задержки в дороге. Не дай бог просидеть где-нибудь несколько дней на станции, как это бывает в России зимой. Может быть, решусь еще подождать и пропустить первые репетиции “Онегина”.

Наш лазарет здешний увеличивается жертвами всяких болезней. Юрию лучше, он вне всякой опасности, но заболел Володя, Тане хуже, Л[ев] Вас[ильевич] страдает ревматизмом больше чем когда-либо. Вера слегла, сестра вчера вследствие забот и утомления слегла тоже, страдая мигренью, ну, словом, чуть не весь дом болен. Да и я опять начинаю страдать все той же невралгической головной болью, от которой претерпел так много в ноябре. Боюсь, как бы это не повторилось, как тогда.

Милый друг! Я просил Льва Вас[ильевича] письменно изложить его мнение о присланном Вами отчете и вложу его в настоящее письмо вместе с портретами семейства сестры, которые Вы желали иметь в Браилове.

Получил вчера письмо от Алеши. Страшно тоскует и жалуется на испытываемые им страдания от общества пьяных по случаю праздников товарищей. По-видимому вся казарма обратилась на время в кабак и в грязный вертеп всевозможных безобразий.

5 января.

Только сегодня я уезжаю. Получил депешу, в которой меня уведомляют, что репетиции “Онегина” состоятся восьмого, девятого, генеральная десятого, а представление одиннадцатого.

К величайшему моему сожалению, я не могу сегодня выслать Вам полной коллекции портретов семейства сестры. Впоследствии я дополню ее.

Больные наши понемножку поправляются, но очень туго. Бедная Таня должна лежать в постели, в ожидании, что безусловный покой утишит ее головные боли.

Вероятно и у Вас Выпала масса снегу; здесь его так много, что я все последние дни должен был довольствоваться самыми маленькими прогулками около дома. Сегодня метет, и я почти уверен, что дорогой будут задержки.

Здоровы ли Вы? Хорошо ли переносите резкий переход от благословенной Италии к нашей зиме? Опасаюсь, что вьюги и снега надолго Вас задержат безвыходно в доме.

Будьте здоровы, милый, дорогой, неоцененный друг! Адрес мой покамест: Москва, Консерватория, или Москва, Неглинный проезд, 10, Юргенсону.

П. Чайковский.

Всем Вашим шлю сердечные приветы. Сестра и зять поручают благодарить за память о них.

Как мне жаль, что Вы не будете слышать ни “Онегина”, ни “Девы”!!!

1881

324. Чайковский - Мекк

Москва,

12 января 1881 г.

Вчера состоялось первое представление “Онегина”. Я выдержал сильный напор самых разнообразных эмоций как на всех предшествовавших репетициях, так и в этот вечер. Сначала публика отнеслась к опере очень холодно, но чем дальше, тем более возрастал успех, и кончилось все более чем благополучно. Разумеется, успех оперы сказывается не в первый вечер, а впоследствии, когда определится, насколько она имеет притягательной силы. Но, как бы то ни было, я имею полнейшее основание быть вполне довольным знаками одобрения, которыми был приветствован вчера. Исполнением и постановкой оперы я весьма доволен. Особенно же хороши были: Онегин (Хохлов) и Верни (Татьяна). Бевиньяни вел оперу очень ловко, и ему я более всех обязан ее вчерашним успехом.

Ткаченко (молодой человек, собиравшийся лишить себя жизни) приехал. Я его видел и познакомился с ним. Вот впечатление, которое я вынес из свидания и беседы с ним. В общем он симпатичен. Страдания его происходили от несоответствия его стремлений и порывов с суровой действительностью. Он умен, развит, а между тем, ради куска хлеба приходилось служить кондуктором при железной дороге. Ему страстно хочется отдаться музыке. Он очень нервен, робок, болезненно застенчив и вообще это нравственно больной и надломленный юноша. Бедность, одиночество и обстоятельства жизни развили в нем мизантропию и ипохондрическое состояние духа. Суждения его немножко странны, но, повторяю, он очень неглуп. Мне его до крайности жалко, и я решился взять его на свое попечение. Теперь я решил на это полугодие отдать его в консерваторию, а затем увижу, нужно ли будет удержать его в ней или обратить к другой деятельности. Дурное впечатление, навеянное мне письмом его, полученным мною в Каменке, совершенно изглажено. Для меня теперь ясно, что это честная, искренняя и благородная душа, но больная. Излечить его и сделать из него полезного и примиренного с жизнью человека будет мне не тяжело, так как он внушает мне искреннюю симпатию.

Видел много раз своего бедного Алешу. Он уже облекся в мундир и начинает понемножку привыкать к тяжелому своему положению. Вчера его пустили ко мне на несколько часов, и бедный мальчик был невыразимо счастлив, что мог провести со мной значительную часть дня. Полковой командир нашел его очень симпатичным и заявил свое непременное желание оказывать ему свое покровительство.

Анатолий все продолжает увлекаться известною Вам девицей, но до сих пор еще решительно нельзя разобрать, кончится ли все это браком или нет. Модест здесь; он приехал, чтобы услышать “Онегина”, и завтра уезжает. Ник. Гр. Рубиншт[ейн] был весьма серьезно болен. Теперь ему лучше, и он уже появляется в консерватории, но мне кажется, что у него начало какой-нибудь органической и сложной болезни, которую ему следует лечить энергическим образом. Он очень худ, бледен и слаб. Я остаюсь здесь еще две недели. “Орлеанская дева” пойдет не ранее 10 февраля.

Будьте здоровы, дорогая, моя! Простите необстоятельность этого письма. Я очень устал.

Ваш П. Чайковский.

325. Чайковский - Мекк

Москва,

1881 г. января 19-21. Москва.

19 января 1881 г.

Дорогой, милый друг! Я до того дошел, что даже Вам сажусь писать неохотно, ибо как только берусь за перо, чтобы беседовать с Вами, как тотчас же является неимоверное желание изливать массу накопившейся в душе моей тоски и горечи. Вас удивляет, что человек, пользующийся успехом в своем деле, находит нужным жаловаться на судьбу? Но, во-первых, мой успех совсем не так серьезен, как, может быть, кажется, а во-вторых, успех не вознаграждает меня за те невыносимые страдания, которые я испытываю, сталкиваясь с людским обществом, будучи принужден постоянно парадировать на показ перед ним, будучи лишен возможности жить так, как я хочу и как привык, не имея времени ни читать, ни писать и вечно, как мячик, бессмысленно толкаясь в круговороте столичной жизни. А ведь мне предстоит еще целый месяц такой жизни! G ужасом помышляю об этом и недоумеваю, откуда наберутся силы все это выдержать.

“Евгений Онегин” не двигается с места. Примадонна серьезно заболела, и давать оперу еще долго не будут. Пpесса отнеслась к опере очень странно. Гораздо больше бранят, чем хвалят. Это бы ничего, но грустно то, что и те, которые хвалят, говорят, в сущности, обидные вещи. Одна газета сказала, что лучшая вещь в опере - куплеты Трике и что партия Татьяны бледна и суха. Другая находит, что у меня нет вдохновения, но зато много учености и т. д. Петербургские газеты хором бранят меня самым площадным образом за Итальянское каприччио, говоря, что это-непозволительная пошлость, а г. Кюи предсказывает; что и “Оpлеанская дева” окажется сплошною банальностью. Меня поражает тот непостижимый факт, что большинство органов печати, служащих отражением общественного мнения; как-то раздражительно и недоброжелательно относятся ко мне. Отчего это происходит?

Чем я заслужил это?

Впрочем, самое тяжелое в этом не то, что меня ругают так единодушно, а то, что мной занимаются, на меня указывают пальцем и что в эту минуту я вообще на виду.

Но довольно об этом.

Алешу вижу часто. Ради обеспечения за ним протекции высшего начальства я познакомился с полковым командиром и, согласно желанию его супруги, бываю там и целые вечера принужден аккомпанировать ее пению и вести салонные разговоры. Это с моей стороны тяжелая жертва. Но зато вчера, благодаря протекции, его отпустили ко мне на весь почти день. Прощаясь со мной, бедный мальчик не выдержал и залился слезами. Это была для меня тяжелая минута. Он немножко привыкает к новому положению и обстановке, но ужасно то, что он отлучен от меня на целые четыре года! Ведь это целая вечность!

Вы спрашиваете, друг мой, нельзя ли что-нибудь сделать, чтобы освободить его? Я много об этом думал и со многими советовался. Нельзя, ничего нельзя! Если он смертельно заболеет, например, получит чахотку, то его отпустят. Но не могу же я желать этого!

21 января.

Третьего дня я жаловался Вам на недоброжелательность печати ко мне, а вчера была в “Моск[овских] вед[омостях]” тепло, хотя и не с большим пониманием написанная статейка. Это все-таки меня утешило.

Из Каменки имею все только невеселые известия. Весь дом болен, и у Тани не перестает болеть голова.

Я стал неимоверно раздражителен. Начинаю помышлять о том, не уехать ли мне, миновав Петербург. Во всяком случае долее двадцать шестого здесь не останусь.

Здоровы ли Вы, друг мой? Дай Вам бог всякого благополучия!!!

Ваш П. Чайковский.

326. Чайковский - Мекк

Москва,

22 января 1881 г.

Милый, дорогой друг! Я получил сегодня письмо Ваше . Вы не можете себе и приблизительного понятия составить о том, какая для меня манна небесная все Ваши бесконечно теплые выражения дружеского участия! Нечего греха таить! Давно я не был в таком убийственном состоянии духа, как в эту минуту. Если б можно было, я бы с ничем не сравнимою радостью, забыв интересы моих сочинений, тотчас же уехал бы куда-нибудь как можно дальше. Увы! это невозможно, и не только потому, что я должен выдержать характер, но и по другим причинам. Брат Анатолий нуждается в моем присутствии здесь, и я должен принести для него маленькую жертву. Дело в том, что его отношения к М-еllе Мазуриной, вероятно, по собственной его вине, представляют нечто до того сумбурное и странное, что я окончательно ничего не понимаю. Но он очень расстроен, дорожит моим присутствием, хочет вместе со мной поехать в Петербург и, одним словом, был бы несчастлив, если б я сейчас же уехал. Итак, мне предстоит выдержать еще много тяжелых минут. Уезжаю отсюда 25 февраля в Петербург.

Попрошу Вас, друг мой, послать мне бюджетную сумму по следующему адресу: С.-П етербург, Большая Морская, на углу Невского проспекта, в музыкальный магазин. Осипу Ивановичу Юргенсону. Я принужден дать Вам этот адрес, а не мой собственный, так как, будучи в зависимости от Анатолия, я еще не знаю, где придется там остановиться. Но будьте уверены, милый друг, что петербургский Юргенсон ничего не знает и не будет знать про мои отношения к Вам.

Если это не затруднит Вас, то я бы попросил прислать мне разом февральскую и апрельскую бюджетную сумму. Простите мне мою безалаберность, но я признаюсь Вам, что сильно нуждаюсь в деньгах, и поэтому решаюсь-просить Вас прислать мне такую большую сумму разом. Зато летом опять буду поневоле бережлив и экономен, ибо в Каменке некуда девать деньги.

Я сейчас же напишу Льву Васильевичу насчет места директора завода и ради скорости попрошу его ответить Вам непосредственно. Более подробно буду писать Вам завтра!

Спасибо Вам, дорогая моя, за все, за все. Господи! что бы я был за несчастный человек, если б Вы не оказывали мне и нравственную и материальную поддержку!

Ваш бесконечно благодарный

П. Чайковский.

327. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

26 января 1881 г.

Понедельник.

Дорогой, милый, единственный друг! Хотел написать Вам перед отъездом из Москвы, но накануне отъезда был не совсем здоров, а на следующий день, получивши телеграмму, приглашавшую меня приехать поскорее, засуетился и едва успел попасть на железную дорогу.

Путешествие, как и всегда, имело на меня благотворное влияние. Я все время проспал и приехал сюда в очень бодром состоянии души и тела. Сегодня еще никуда не показывался; ходил только смотреть картину Куинджи, о которой теперь много говорят и пишут. Действительно, это поразительно искусное произведение в сфере пейзажной живописи; безусловно верное воспроизведение природы идти дальше не может!

Дела Модеста идут хорошо. Сначала пьесу его театрально-литературный комитет не пропустил, и бедный мой брат был очень огорчен этой неудачей, но актриса Савина так энергически хлопотала о пропуске пьесы, что теперь дело слажено. Пьеса его пойдет в бенефис Савиной около 10 февраля, т. е. почти в одно время с первым представлением моей оперы.

Что касается последней, то завтра начинаются оркестровые репетиции, и я получил уже от Направника приглашение явиться завтра в двенадцать часов. Это меня приятно волнует, но, увы, нет никакого сомнения, что удовольствие слышать в первый раз реальное воспроизведение задуманной мной музыки будет отравлено театральными дрязгами!

Из Каменки имею нехорошие известия. Племянница Таня продолжает быть опасно больна. Между тем, дело о замужестве ее сделало шаг вперед. Кн. Трубецкой вышел в отставку и по протекции тетки, княгини Воронцовой, получил хорошее место. Таким образом, материальные препятствия устранены, но, увы! здоровье ее так плохо, что теперь еще о свадьбе думать нечего! Лев Васильевич тоже все хворает. Я написал ему касательно рекомендации директора завода и просил по собрании нужных сведений отвечать Вам непосредственно.

Меня в высшей степени заинтересовала история Вашего француза! Какая странная судьба этого человека!

Как мне горько думать, что Вы не услышите в этом году ни “Онегина” ни “Девы”!!!

Потрудитесь, друг мой, передать мое нижайшее почтение Юлье Карловне и всем остальным членам Вашего семейства, а также кланяйтесь от меня, прошу Вас, Влад[иславу] Альбертовичу!

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

А бедный мой Алеша очень плакал, прощаясь со мной!!! В следующем письме расскажу Вам кое-что про Ткаченко.

328. Чайковский - Мекк

С.-Петерург,

1881 г. января 27-февраля 1. Петербург.

27 января 1881 г.

Расскажу Вам, дорогой друг, кое-что про Ткаченко. Престранный человек! Я устроил его во всех отношениях очень хорошо, и, нужно отдать ему справедливость, он принялся за занятия с большим усердием. Накануне отъезда он явился ко мне и предварил, что ему нужно говорить со мной серьезно. Я принялся слушать и, по мере того, как он развивал свои мысли, я все более и более убеждался, что это натура больная нравственно и умственно. Сущность его речей следующая. Ему пришла в голову мысль, что я оказал ему содействие и помощь не для его благ а, а для того, чтобы заслужить репутацию благотворителя. Он сравнил меня с дамами, занимающимися благотворительностью ради моды и чтобы о них много говорили. При этом он объявил, что не желает быть жертвой моей слабости к популярничанию, что решительно отказывается считать меня своим благодетелем, и предварил, чтобы я не рассчитывал с его стороны на благодарность. Говорил он очень много и пространно все на ту яте тему, что не намерен быть жертвой.

Я отвечал ему очень холодно, что предлагаю ему учиться, как он того хотел, как можно усерднее и вовсе не думать о том, зачем и как я взялся помочь ему в этом деле. Что касается его подозрений, то сказал ему, что мне совершенно все равно, чем он объясняет мои поступки и что разуверять его я не имею ни времени, ни охоты; что же касается того, что он не считает себя обязанным быть мне благодарным, то даю ему полную свободу и в этом отношении. Затем сказал ему, что уезжаю, что видеться с ним не буду, и просил его вообще обо мне не думать, а думать лишь единственно о своем учении. Наблюдение за ним я поручил инспектору Альбрехту.

Не правда ли, странная личность? Что он честен, не глуп и, главное, искренен, в этом нет сомнения. Но что это больной человек и, может быть, очень близкий к полному сумасшествию, это для меня тоже ясно! А каково его подозрение, что я хлопочу об репутации благотворителя?

Слышали ли Вы, дорогой друг, о болезни Ник[олая] Григорьевича? Он серьезно болен, хотя через силу и продолжает исправлять все свои обязанности. Он лечится, но доктора требуют, чтобы он на время предался отдыху и куда-нибудь уехал, а он отказывается, ибо считает себя совершенно неспособным жить без своей обычной суеты. Я много его уговаривал уехать. и отдохнуть, но убедился, что это тщетно. Дело в том, что Ник[олай] Григ[орьевич] совершенная противоположность нас с Вами. Насколько мы любим удаляться и прятаться, настолько ему необходимо быть вечно среди людей и шума. Читать он не любит, прогулка для него-тоска, заниматься музыкой для собственного удовольствия он тоже не может. Что же, в самом деле, кроме тоски, может принести такому человеку отдых и покой?

Доктора не согласны в определении его болезни. Боткин находит у него расстроенную печень, а московские доктора- почки. Кто из них прав, неизвестно, но Ник[олай] Григ[орьевич] худ, бледен, слаб до того, что жаль и тяжело смотреть на него.

1 февраля.

Вот уже почти неделя, что я здесь, мой малый, дорогой друг! Начиная с вторника, я ежедневно бывал на репетициях оперы. Нужно отдать справедливость Направнику, музыка моя разучена превосходно, и я могу быть уверенным, что в этом отношении будет сделано все, что можно. Зато постановка нищенская. Дирекция театров, истратившая теперь десятки тысяч на постановку нового балета, отказалась дать хотя бы одну копейку для новой оперы. Все декорации и костюмы приказано набрать из старья. Что прикажете делать? Остается надеяться, что хорошее исполнение музыки вывезет оперу. Что меня очень радует, так это то, что все артисты, исполняющие оперу, полюбили ее и делают свое дело не только по долгу; но с любовью и искренним усердием. Теперь успех оперы будет также зависеть от следующего обстоятельства. Роль Иоанны поручена двум исполнительницам: г-жам Каменской и Макаровой. Первая из них и по голосу, и по фигуре, и по игре гораздо ближе к моему идеалу, чем Макарова, у которой есть талант, но нет голоса, и силы которой не соответствуют требованиям партии. Я, Направник и режиссер хотим, чтобы в первое представление пела Каменская, начальство же, т. е. некто г. Лукaшeвич, по личным своим отношениям хочет, чтобы пела Макарова. Этот господин вообще есть величайшее бедствие для театрального дела! Эта бездушная, ограниченная и даже подлая личность заправляет без всякого контроля всеми императорскими театрами и, ни мало не заботясь о преследовании серьезных художественных целей, распоряжается в театре, как китайский богдыхан или шах персидский, повинуясь только своим сумасшедшим капризам или поползновениям подслужиться тому или другому важному и сановному лицу. Чем кончится наше несогласие, не трудно предвидеть. Желание г. Лукашевича будет исполнено, ибо, к сожалению, раз отдавши свою оперу дирекции, я не имею никакого законного права предъявлять к Ней какие бы то ни было требования. Ах, господи, как это гдако,и как я рад буду убежать из этого мира дрязг, мелочных придирок и чиновнической тупости!

Комедия Модеста благодаря энергии актрисы Савиной, имеющей большую протекцию, идет в пятницу 6 февраля. Как странно устроила судьба, что оба наши произведения пойдут на сцене в одно и то же время!

Ради бога, простите, дорогая моя, что до сих пор обстоятельства мешали мне послать Вам комедию брата! Я надеюсь исполнить это в скором времени.

Вчера шла в концерте Муз[ыкального] общ[ества] моя Вторая симфония. Я не был. Говорят, что она понравилась.

До свиданья. Беспредельно преданный

П. Чайковский.

329. Мекк - Чайковскому

Браилов,

7 февраля 1881 г.

Несравненный друг мой! Тысячу раз благодарю Вас за Ваши милые, дорогие письма, которых я получила из Петербурга два, и две тысячи раз прошу простить мне, что сама давно не писала Вам, но у меня здесь столько деловой, насильной переписки, что не остается ни времени, ни возможности для писем по собственному желанию.

Вчера я получила письмо от Коли, в котором он пишет, что они были в последнем симфоническом собрании, где исполняли Вашу Вторую симфонию, милый друг мой, и говорит, что публика настойчиво вызывала Вас, пока кто-то вышел и объявил, что Вы не находитесь в собрании. Тогда вызвали Направника. От себя Коля говорит, что ему в этой симфонии особенно понравилось Andantino marziale. Scherzo и Finale, а говорит, что все другие пьесы в этом собрании были нехороши, что только Стравинский пел хорошо, но и то не хорошие вещи. Я думаю, что это при Второй симфонии ему все другое показалось нехорошо. А я нашла в нем большие успехи в пении. Он только этою осенью начал брать уроки и на рождестве уже очень мило пел некоторые романсы и даже несколько разученных самим одним, без учителя. У него очень недурной баритон и слух отличный. Уроки ему [дает] какой-то ученик консерватории с последнего курса, имени его не помню. Я теперь очень мало занимаюсь музыкою, во-первых, потому, что некогда, а во-вторых, потому, что партнер мой (Данильченко) так плох, как пианист, что играть не аппетитно. На днях однако играли нашу симфонию и часто ли, редко ли я ее слышу, восторг мой не имеет границ. Не вышли ли в четыре руки Ваши Итальянская фантазия и Струнная серенада? Как мне хочется с ними познакомиться.

Пьеса Модеста Ильича теперь уже прошла. Как ее приняли? Как он доволен сам? Как возмутительно слушать все то, что выделывают у нас театральные дирекции. Это хуже, чем в какой-нибудь Турции, потому что и там теперь произвол не допускается, так что не Турцию, а Россию надо отмежевать в Азию. Бедное наше отечество!...

Просто житья нет в нашей бедной России,-счастлив тот, кто может убежать куда-нибудь подальше от нее. Как я понимаю и Вашу жажду, мой бедный друг; дай Вам бог скорее осуществить ее. Насчет Вашего protege Ткаченко, простите меня, милый друг мой, скажу Вам, что он мне очень, очень не нравится и что я бы ему дала совсем другой ответ. Ваш слишком возвышен, слишком великодушен для такой дрянной натуры, а я бы ему дала ответ самый логичный: он не хочет быть жертвой, я не считала бы себя вправе навязывать ему такое положение и предоставила бы ему самому заботиться о себе. Это, во-первых, человек без сердца, потому что, если бы оно у него было, он бы не мог, если бы даже и хотел, не быть благодарным. Во-вторых, человек, должно быть, без всякого образования и нравственных понятий, а начитавшийся всяких книжек и наслушавшийся учения нигилистов. Самолюбие и желание отличаться непомерные, вот он и кувыркается, чтобы обратить на себя внимание и удивлять, по его мнению, отсталые понятия. Такие натуры, на мой вкус, отвратительны, они гроша не стоят, и их, как .дурную траву, следует вырывать из полей. Извините, милый друг, за немножко горячую выходку, но это предмет, к которому я неравнодушна, а кто из нас вернее понимает этого субъекта, покажет время.

Очень мне жаль бедного Ник[олая] Григорьевича. Но. конечно, где ж ему выжить без людей, пусть судьба делает для него, что может, а очень было бы жаль потерять его.

У нас второй день опять холодно, девять и десять градусов мороза. Посылаю Вам, милый друг мой, группу моих четырех молодцов, которую они сделали в прошлом месяце. Макс держит фуражку в руках, чтобы показать, что она правоведская.... До свидания, милый, дорогой мой. С нетерпением жду известий о представлении “Орлеанской девы”. Всем сердцем безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

330. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

7 февраля 1881 г.

Милый и дорогой друг! Я получил сегодня бюджетную сумму по июнь и приношу Вам за нее глубочайшую благодарность.

Наступает последняя неделя моего пребывания здесь. Опера отложена до пятницы 13 февраля. На другой день я, без всякого сомнения, уезжаю. План моего путешествия следующий: я хочу ехать на Вену и Венецию в Рим, куда и прошу Вас, дорогая моя, адресовать Ваши письма (в Hotel Соstanzi).

Грустно мне читать, что Вы и здоровьем не можете в настоящую минуту похвалиться и что неприятности преследуют Вас! Дай бог, чтобы то и другое было скоропреходящим эпизодом Вашей жизни и чтобы поскорее наступила полоса ничем не нарушимого нравственного и физического благополучия.

Репетиции оперы продолжаются. Я нахожу со стороны большинства артистов такое сочувствие к моей музыке, которым горжусь. Но зато начальство, чиновники делают все, чтобы помешать успеху оперы. Я уже говорил Вам, что .дирекция не дала ни одного гроша на постановку оперы. Теперь некто г. Лукашевич, невежественная и жалкая креатура знаменитого барона Кюстера, выдумывает всяческие придирки, чтобы помешать певице Каменской явиться в роли Иоанны, а между тем она необходима для успеха оперы. До чего доходят эти придирки, трудно себе и представить. Вчера на репетиции, узнавши случайно, что в одном месте оперы я ради условий сценических и вокальных перенес одну мелодию из партии Иоанны в партию Агнесы, он заявил мне, что я на это не имею права и должен испрашивать у кого-то на то разрешения!!! Была минута, когда я хотел взять назад свою партитуру и уйти из театра. Направник уговорил меня этого не делать!

Возмутительно, гадко! Хочется бежать куда-нибудь подальше из этого проклятого города, где царит чиновническое самоуправство!

Комедия Модеста пойдет в понедельник девятого. Он тоже вкушает теперь прелесть столкновений с театральной администрацией.

Пошли Вам бог здоровья и спокойствия!

Бесконечно Вас любящий

П. Чайковский.

331. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

11 февраля 1881 г.

Милый, бесконечно дорогой друг! Ради бога, простите, если в эти последние дни моего петербургского пребывания я могу написать Вам лишь краткое уведомление о всем происходящем. Дошло до того, что у меня уже нет в течение всего дня ни единой минуты, в которую я мог бы уединиться и заняться чем бы то ни было. Кроме ежедневных репетиций, бесконечно-долго продолжающихся, у меня бесчисленная масса родных и так называемых коротких знакомых, раздирающих меня буквально на части. Я устал и утомился до полнейшей пpoстpации. Но уверенность в том, что, если останусь жив, буду через неделю уже в Венеции и вообще далеко отсюда у поддерживает меня. Большое удовольствие доставило мне свидание с Львом Васильевичем и Верой, приехавшими сюда третьего дня. Лев Васильевич просит меня передать Вам, дорогая моя, что в настоящую минуту он не знает никого, кого бы смело мог рекомендовать Вам в директоры. Но он скоро возвратится в Киев, а оттуда в Каменку и будет видеться с людьми, которые могут дать ему указания на нужного Вам человека. Письмо, в котором я передал ему Ваше поручение, застало его в Киеве, когда Таня была опасно больна, вследствие чего он не имел времени обстоятельно переговорить с кем-нибудь. Во всяком случае он даст Вам ответ, когда найдется человек, пригодный для Вас.

Комедия Модеста имела успех, но в газетах его больше бранят, чем хвалят, хотя никто не отрицает в нем таланта. Его много раз вызывали и очень дружно приветствовали.

Опера идет послезавтра, в пятницу, а в субботу утром я уезжаю!!! О судьбе моего произведения на первом представлении я буду Вам в субботу телеграфировать.

Бесконечно благодарю Вас, дорогой друг мой, за карточку Ваших симпатичных сыновей. Как они все симпатичны! Вероятно, следующее мое письмо будет из-Вены!

Еще раз благодарю Вас за все!!!

Ваш П. Чайковский.

332. Чайковский - Мекк

Телеграмма

1881 г. февраля 15. Вильна.

Опера моя имела большой успех, вызвали двадцать четыре раза. Каменская превосходна, исполнение вообще отлично. Еду в Винницу, Венецию, Рим. Прошу адресовать письмо в Рим. Здоров, счастлив и покоен, желаю Вам того.

Чайковский.

333. Мекк - Чайковскому

Браилов,

16 февраля 1881 г.

Поздравляю, от всей души поздравляю Вас, мой милый, бесподобный друг, с успехом Вашей несравненной оперы. Я в восторге и восхищаюсь вдвойне: во-первых, тем, что публика сумела понять и оценить Ваше превосходное произведение, а во-вторых, тем, что правда и достоинство взяли верх, а подлость и деспотизм остались в дураках. Я так рада и хорошему известию от Вас и тому, что Вы спокойны и .довольны. Дай бог, чтобы это состояние продолжалось как можно дольше, и я надеюсь, что под благословенным небом Италии Вам будет долго хорошо. Теперь в особенности и время года самое восхитительное там. Как должно быть хорошо в нашей милой Флоренции, а в Риме еще лучше. Я буду сердцем там вместе с Вами....

Скажу Вам большое горе, милый друг мой, и при этом попрошу у Вас усердно прощения. Мне приходится отдать Сиамаки в аренду,потому что опыт этого года доказал, что меня там так обкрадывают, что самой невозможно продолжать дело, и я приказала искать арендатора и хотя поставила первым условием, что домик и сад оставляются мне. но сомневаюсь, чтобы удалось это отстоять, потому что уже несколько человек, желающих взять, заявляют, что не могут брать без дома и сада. Простите, милый друг мой, но что мне делать, когда меня кругом обкрадывают, и нет человека, которому бы я могла что-нибудь доверить.

Скажите мне, дорогой мой, не захотели ли бы Вы в случае желания погостить у меня в Браилове заменить Сиамаки лесничеством, знаете, где был зверинец с козами? Если бы это было подходяще для Вас, то будьте так добры, сообщите мне об этом, и я займусь устройством этого уголка. Вообще прошу Вас, дорогой мой, расскажите мне Ваши проекты на это лето и осень.

Мое намерение есть поселиться совсем в Браилове, чтобы хозяйничать и добывать доходы, а почему мне особенно нужны эти доходы. объясню позже, когда дело больше выяснится.

Из Москвы очень печальные вести о здоровье Ник[олая] Григорьевича, так что уж он даже решился уехать за границу. Быть может. Вы там где-нибудь столкнетесь с ним. Я думаю, он был бы рад.

Сегодня ночью я жду приезда Володи, вероятно, на один день, потому что по делам. У меня такое множество дела это время и весьма тяжелого свойства. Для меня этот год-високосный: на меня столько обрушивается самых тяжелых ударов, что отдохнуть и опомниться некогда. Дай бог. чтобы я за Вас могла быть спокойна....

Я жду не дождусь лета. Без воздуха и без природы мне тяжело жить. Да, хохла Данильченко я отпустила, потому что по фортепианной части уж больно schwach [слаб] он был, а приедет на днях брат Влад[ислава] Альб[ертовича], пианист. Он может приехать потому, чтоНик[олай] Григ[орьевич] уезжает за границу, а он его класса. До свидания, мой милый, бесценный друг. Не забывайте всем сердцем любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Получили ли Вы группу моих мальчиков?

334. Чайковский - Мекк

Вена,

16/28 февраля 1881 г.

Наконец я свободен и покоен, милый, дорогой друг! Все было бы хорошо, если бы только со мной был Алеша! Он очень,. очень недостает мне. Чувствую себя слишком одиноким без него. Еще мешают моему полному благополучию тревожные мысли о близких: о Модесте, отношения которого. к г. Конради все более и более делаются враждебными, об Анатолии, который все еще влюблен и все еще ничего решительного не добился, об сестре и племяннице Тане, которые больны! Да и Ваши все последние письма такие грустные, что когда думаю о Вас, у меня сердце сжимается! О, если б все вы, столь. дорогие мне люди, были счастливы! Чего бы я ни пожертвовал ради этого?

Тяжелый день прожил я тринадцатого числа. С утра я уже начал волноваться и терзаться страхом, а к вечеру я был просто подавлен тяжелым чувством тревоги и беспокойства. Нос первого же действия успех оперы определился. Каменская пропела всю сцену с ангелами великолепно, и меня вызвали после первого акта восемь раз. Второе действие тоже очень понравилось. Первая картина третьего [действия] вызвала бурю рукоплесканий. Гораздо меньше имела успех вторая картина; марш и вообще вся эта сцена была обставлена так мизерно, грязно и жалко, что другого и нельзя было ожидать. Зато четвертое действие опять очень понравилось. Всего я был вызван двадцать четыре раза. Каменская была превосходна; она и играла даже отлично, чего прежде с ней не бывало. Из остальных лучше всех был Прянишников. Затем я провел бессонную ночь и на другой день утром уехал.

Дорогая моя! Лев Васильевич оттого ничего еще не отвечал Вам по поводу директорства в Браилове, что получил мое письмо с просьбой об этом в Киеве, а потом уехал в Петербург. По возвращении он будет стараться найти подходящего для Вас человека.

Простите, что пишу Вам так небрежно. Я приехал в пять часов. Одевшись, пообедал и побежал в Opern-haus, где в первый раз в жизни слышал “Обеpона” Вебера. Теперь пришел домой, пишу Вам и братьям и сейчас лягу спать. Уеду завтра вечером, вероятно, прямо в Рим.

Будьте здоровы, дорогая моя!

335. Чайковский - Мекк

Флоренция,

19 февраля/3 марта 1881 г.

Я остановился на сутки во Флоренции вместо Венеции, куда сначала предполагал заехать по дороге в Рим. Мне хотелось поскорее очутиться в настоящей Италии, увидеть зеленеющую траву и, главное, теплое весеннее солнце. В Вене на второй день моего пребывания поднялась снежная метель, сделалось холодно, как в Петербурге, и я поспешил уехать. Через Земмеpинг мы насилу переехали, и я очень боялся где-нибудь в мрачном Тироле застрять надолго. К счастью, все совершилось благополучно, и в шесть [часов] вечера я уже переехал итальянскую границу. Уже тут, как только послышались итальянские звуки и в глаза бросились типические черты милого народа, я почувствовал, как сильно успел полюбить Италию. Но Вы можете себе представить, дорогой друг, каков был мой восторг, когда, уже подъезжая к Флоренции, рано утром я увидел ярко освещенную солнцем весеннюю картину милой итальянской природы! После вчерашней снежной метели мне показалось все это каким-то волшебным сном! Наконец мы приехали в милую, чудную Флоренцию. Я успел покамест только умыться и напиться кофе. Сейчас иду побродить по городу, побываю в соборе, в St. Lorenzo, в Uffizi, а после завтрака хочу пешком пойти на Viale dei Colli и через St. Miniato вернуться к обеду. А сегодня вечером, в десять часов, или, если очень устану, завтра утром, еду в Рим.

Мне грустно думать, что когда я здесь буду упиваться весенним солнцем, Вы еще окружены зимними картинами. Будьте здоровы, покойны и счастливы, друг мой! Бесконечно Вам преданный

П. Чайковский.

336. Чайковский - Мекк

Флоренция,

19 февраля/3 марта [1881 г.]

Не могу удержаться, милый и бесконечно дорогой друг, что-бы не поделиться чудным впечатлением! Как я писал Вам утром. после завтрака я отправился на Viale dei Colli и прошел ее всю, т. е. от Porta Romana до St. Miniato и дальше до самого отеля. Проходил мимо Oppenheim'а и даже пытался войти, яо привратник, отворивший мне ворота, сказал, что того, кто может показать виллу, нету дома. Заходил к Bonciani и посидел там. Боже мой, как мне сладки воспоминания об осени 1878 года! Да! именно: и сладко и больно. Ведь это уже не вернется! Или если вернется, то все же при другой обстановке, да и два с половиной года с тех пор прошло! Мы старше стали!

Да! и больно и сладко!

Что за свет! что за роскошное солнце! что за наслаждение сидеть, как в эту минуту я, у отворенного окна, имея перед собой букет фиалок, вдыхать свежий весенний воздух! О, чудная, благословенная страна!

Я переполнен ощущениями! Мне так хорошо, но и так грустно почему-то! Хочется плакать, и не знаешь, что это за слезы: в них есть и умиление, и благодарность, и сожаление. Ну, словом, это разве только музыка может выразить!

Безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

337. Чайковский - Мекк

Рим,

1881 г. февраля 21-23. Рим.

21 февраля /5 марта 1881 г.

Милый, дорогой друг! Вчера я приехал в Рим в шесть часов утра и остановился в Hotel Costanzi. Мне очень приятно и отрадно было увидеть милый город, в котором так приятно провел несколько месяцев в прошлом году. Правду говорят, что в Риме есть что-то втягивающее; чем больше его узнаешь, тем больше к нему привязываешься. Тем не менее, я бы, вероятно, значительно страдал теперь от отсутствия Модеста, Коли и Алеши, которые составляли в прошлом году мое постоянное общество, если бы не то благоприятное обстоятельство, что я нашел здесь моего старого приятеля Кондратьева, который и в прошлом году один месяц провел вместе с нами. Полное одиночество было бы для меня в эту минуту тягостно. Я испытал это третьего дня во Флоренции: к вечеру на меня напало мало-помалу невыносимо мучительное состояние тоски, причиненное утренней прогулкой на Viale dei Colli, столь живо воскресившей во мне воспоминания о прошлом. Как чувствительна для меня утрата Алеши!

Погода вчера и сегодня стоит серенькая, но очень теплая, так что я хожу по улицам без пальто. Успел уже сделать множество прогулок и побывать на всех наиболее любимых местах.

Планы мои следующие. Через неделю, 1/13 марта, еду на восемь дней в Неаполь, оттуда прямо в Ниццу, где останусь дня три или четыре; оттуда в Париж, где буду, следовательно, около 20 марта/1 апреля; потом на несколько дней в Швейцарию, а засим в Россию, где хочу быть в половине апреля. Я осмелюсь просить Вас, дорогой друг, написать мне или в Ниццу или если Вам не будет времени раньше, то в Париж; в оба эти города прошу Вас адресовать poste restante.

Мне, кажется, не придется сохранить здесь свое инкогнито и свою свободу, и это, вероятно, испортит мое пребывание в Риме. Здесь находится вел. кн. Конст[антин] Конст[антинович], уже узнавший, что я здесь, и изъявивший желание меня видеть. Придется ехать к нему, а кроме того я неожиданно получил приглашение обедать в будущий вторник у гр. Бобpинского. Обед этот дается в честь вел[икого] кн[язя], желавшего, чтобы меня пригласили, и отказаться не будет никакой возможности. А очень жаль! В Риме хорошо жить, когда никому до тебя дела нет.

22 февраля/6 марта 1881 г.

Я только что возвратился с завтрака у великих князей Сергия и Павла Александровичей. Приглашение получил сегодня утром, и прежде всего мне пришлось отыскать фрак. Это представило большие затруднения, так как сегодня воскресный день и почти все магазины закрыты. Я едва успел во-время поспеть на виллу Sсiаrrа. Вилла эта находится около St. Pietro in Montorio, по дороге к вилле Памфили, на чудном месте, с великолепным видом на Рим. Вел. кн. Конст[антин] Конст[антинович] представил меня братьям, которые обошлись со мной в высшей степени мило, ласково и внимательно. Все три вел[иких] кн[язя] очень вообще симпатичны, но Вы можете себе представить, милый друг, до чего при моей застенчивости и дикости для меня тяжелы всякие пребывания в преде чутких людей, а особенно великих мира сего. Я просидел у вел[икого] кн[язя] до трех часов, а засим возвратился домой пешком, наслаждаясь великолепной весенней погодой. Во вторник мне предстоит парадный обед у графа Бобринского, а затем я еще имею приглашение от графини Соллогуб на вечер. Как я мало ожидал, что в Риме буду вести светскую жизнь. Придется, кажется, скоро уехать, ибо мне достоверно известно, что меня ожидают еще приглашения, а между тем, из чувства какого-то ложного страха как бы не обидеть отказом, я имею слабость принимать приглашения и не нахожу в себе достаточно твердости духа, чтобы без всякой церемонии отказывать.

23 февраля/7 марта 1881 г.

Был сегодня утром обрадован письмом Вашим. Но меня печалит то, что Вы пишете о трудности переживаемой Вами эпохи. Не забудьте, дорогой друг, что Вы в этом письме обещаете мне выяснить, почему Вы нуждаетесь в увеличении доходов. Меня это живо интересует. Я слышал в Москве, что Влад[имир] Карл[ович] потерпел большие потери и что Вы пришли к нему на помощь, вследствие чего будто бы состояние Ваше сильно пострадало. Я до сих пор боялся быть indiscret [нескромным] и потому не решался просить Вас разъяснить это обстоятельство. Но теперь, так как очевидно, что Вы находите нужным заключить себя в Браилове не без серьезных оснований, то вопрос этот начинает смущать меня. Если Вы принуждены жить безвыездно в деревне, то само собой разумеется, что сознание своего долга велит мне тоже основаться где-нибудь на одном месте. Ради бога, не забывайте, друг мой, что для меня открыты широко двери обеих консерваторий и что в этом смысле я человек вполне обеспеченный. Та свобода и то роскошное в материальном отношении существование, которое я веду, составляют драгоценные блага. Но они тотчас обратятся для меня в тягость, если я буду знать, что пользуюсь ими в ущерб слишком деликатного, слишком щедрого друга! Ради бога, будьте со мной в этом отношении совсем откровенны и знайте, лучший друг мой, что для меня будет величайшим счастьем отказаться от самых драгоценных материальных благ, если благодаря этому хоть на волос улучшится Ваше положение. Вы уже и без того слишком много для меня сделали. Говоря без всякого преувеличения, я считаю себя обязанным Вам жизнью. Если б Вас не было, если б Вы не явились моим ангелом-хранителем в страшную эпоху моей жизни, то я уверен, что у меня не хватило бы сил побороть душевную болезнь, которая начинала было увлекать меня к гибели.

Итак, друг мой, ради бога, не скрывайте от меня правды, и если в самом деле Вы принуждены уменьшить свои расходы, то позвольте и мне переменить образ жизни и снова пристроиться к одной из консерваторий, где меня примут с радостью.

Благодарю Вас, дорогая моя, за предложение устроить мне уголок в лесничестве, но позвольте покамест отклонить это новое проявление Вашей бесконечной доброты и заботливости в отношении меня. Во-первых, отсутствие Алеши портит вообще жизнь мою, а в таких случаях, как пребывание у Вас в гостях, оно составляет для меня чистейшее бедствие. Для такой жизни, какую я вел в Симаках, или мог бы вести в лесничестве, он мне совершенно необходим. Без него это будет т о, да него. Пусть уж лучше эти поездки в Браилов и Симаки останутся в моей памяти лучезарными воспоминаниями о самых'поэтических эпизодах моей жизни. Во-вторых, я боюсь, что пребывание в лесу покажется мне несколько грустным после идеальной обстановки симацкого домика с его уютным садиком и чудесным купаньем. От всей души желаю, чтобы Вы принесли мое наслаждение в жертву серьезным интересам всего Вашего хозяйства. Господи! до чего Вы добры! Вы даже извиняетесь передо мной в том, что отдаете Симаки в аренду!

Я желаю прежде всего,чтобы Вам было хорошо. Всякое наслаждение для меня о травлено, еcли оно приносит ущерб Вашиим интересам.

Вы спрашиваете, дорогой друг, про мои планы. Они следующие: в половине апреля я желал бы быть в Каменке и затем все лето и всю осень останусь там. А затем, что бог даст!

Меня одолевают приглашения, и я решился поскорее уехать. Сейчас получил приглашение к посланнице, баронессе Икс-куль. и к одной леди Гамильтон (по рождению русской). Внимание этих аристократок мне лестно, но я принужден бежать отсюда как можно скорее. Постараюсь во всяком случае не позже пятницы 27 февраля переехать в Неаполь.

Прошу Вас, дорогой друг, адресовать мне в Париж, но не на poste restante, как я Вам писал на днях, а в Hotel Continental, где я хочу остановиться, ибо говорят, что там есть недорогие хорошие помещения.

До свиданья, милый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

Если почему-либо Вы захотите написать мне ранее половины марта, то потрудитесь адресовать в Ниццу, poste restante.

338. Чайковский - Мекк

Неаполь,

3/15 марта 1881 г.

Милый, дорогой друг! Вчера я собрался написать Вам и только что сел, как ко мне явился один русский знакомый моряк, сообщивший страшное известие о трагической смерти государя. Известие это так поразило меня, что я едва не заболел. В такие ужасные минуты всенародного бедствия, при таких позорящих Россию случаях тяжело находиться на чужбине. Хотелось перелететь в Россию, узнать подробности, быть в среде своих, принять участие в сочувственных демонстрациях новому государю и вместе с другими вопить о мщении. Неужели и на этот раз не будет вырвана с корнем отвратительная язва нашей политической жизни? Ужасно подумать, что, быть может, последняя катастрофа еще не эпилог всей этой трагедии.

Я уже четвертый день в Неаполе. Мне приятно было уехать из Рима, где капризная судьба заставила меня целых восемь дней играть столь несвойственную мне роль светского человека. Зато здесь я живу настоящим туристом и никого не вижу, кроме двух-трех моряков наших, обедающих в моем отеле.

Вчера ездил на самую вершину Везувия. От Peзины до Обсерватории я шел пешком; затем по фуникулярной железной дороге взобрался на вершину и затем, сопровождаемый двумя гидами, всходил на самый кратер. Везувий в настоящую минуту не совсем покоен, и восхождение это, по обилию серных испарений, мешающих свободно дышать, довольно трудно, но зато зрелище кратера адски величественно, и я рад, что видел его.

Сегодня собирался ехать в Сорренто, но в такую ужасную минуту не до partie de plaisir [увеселительной прогулки], и поэтому я ограничился лишь посещением музея, который очень интересен.

Погода мне не особенно благоприятствует. С моря дует сильный ветер, в воздухе носится пыль, но Неаполь все-таки божественно хорош, и я очень счастлив, что попал сюда.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

339. Мекк - Чайковскому

Браилов,

1881 г. февраля 28-марта 6. Браилов.

28 февраля 1881 г.

Милый бесценный друг! Сию минуту получила Ваше письмо и сию же минуту сажусь отвечать на него, потому что оно коснулось самого больного, самого чувствительного места моего сердца-моего бедного Володи. Я вижу, что злоба, зависть и клевета, которые преследуют моего бедного сына, довели и до Ваших ушей свое шипенье, поэтому скажу Вам, милый друг мой, что да, я действительно нахожусь в отчаянном положении, но не только не Володя довел меня до него, но, напротив, Володя один старается меня извлечь из этого положения, помочь мне выпутаться из него. Он бьется, как рыба об лед, в то время, когда другие, говорящие много о своей заботливости обо мне, о своей готовности много делать для меня, не только дают мне тонуть, не протягивая мне ни одного пальца в помощь, но еще с возмутительною черствостью и бессовестностью стараются вооружить меня против моего бедного Володи и клевещут на него самым низким образом. Во мне возмущается не одно чувство матери, но прежде того чувство справедливости, когда кидают камнями в человека, который кроме добра никому на свете ничего не сделал и который один работает и трудится, как вол, тогда как критики его, будучи обязаны работать в моих делах, сторонятся от них и сваливают их на Володю для того, чтобы легче было критиковать его.

6 марта.

Масса самых тяжелых ощущений во все эти дни не давала мне продолжать мое письмо к Вам, милый друг мой. Постараюсь, если это возможно при моем душевном состоянии, объяснить Вам по порядку, почему n доведена до того бедственного состояния, в каком нахожусь теперь. Первая и единственная причина есть то положение дел, какое досталось мне после смерти моего мужа. Совершенно для меня неожиданно, как гром в ясную погоду, грянули на меня такие долги, о которых мне и не снилось. Были из них такие, которые я знала, но которыми не.беспокоилась нисколько, потому что мне говорили, что их уничтожить очень легко. Это были железнодорожные долги, под залог наших собственных бумаг, акций разных железных дорог, на сумму четыре с половиной миллиона рублей. Но сверх этих после смерти моего мужа мне объявили, что осталось по Браилову полтора миллиона долга, о которых я никогда ничего не слышала. Сверх того, Браилов находился в таком положении, что приносил каждый год дефицита двести тысяч рублей. Прежде чем я могла приняться за устройство дел, долги потребовали немедленной уплаты. А надо Вам сказать, что все процентные бумаги, которые были свободны, мой муж еще за несколько лет до своей смерти передал мне и положил их в банк на мое имя. Я взяла эти бумаги, заложила часть их и уплатила все полтора миллиона долга. Принялись сейчас я и Володя искать покупателя на Браилов, но Вы знаете, легко ли найти такого капиталиста, он и не находился. Л по двести тысяч я все приплачивала к.Браилову. Параллельно с этим за дела железной дороги принялся Володя. Там также оказалось кроме долгов, о которых я Вам помянула, масса долгов правительству, другим железным дорогам, частным лицам и проч. и проч. Эти долги составляли также несколько миллионов, и бедный Володя мой, в двадцать один год, должен был распутывать все ото и оберегать свое семейство от разорения.

Теперь отчасти приподниму перед Вами занавес на самое тяжелое, безысходное горе моей я;изни. Против меня и Володи поднялись интриги, с которыми, конечно, неизбежно соединены клевета, искажение истины, распространение самой возмутительной лжи, и вот тут-то, когда я Вам скажу, что во главе такой шайки стояли люди, мне близкие, из которых один всем своим благосостоянием обязан мне, тогда Вы поймете, почему мне так тяжело жить на свете.... И то не за себя, ведь мне недолго мучиться, а за моего бедного Володю, которого с самого начала его жизни стала уже преследовать людская злоба, зависть и клевета. И если бы Вызнали, как бессердечно, как подло преследуют его. И если бы Вы к этому знали, что за ангельскую душу имеет этот человек; он все прощает и везде, где только может, делает им же добро. Их подлости относительно его его огорчают, у него выступают слезы на глазах при оскорблениях, но никогда не раздражается, никогда не способен ненавидеть, как могу я за него. Пусть бог судит и прощает этих людей, ноя... я не в силах им прощать.

Вы спросите, быть может, почему же явились эти интриги, то я Вам скажу. Все они знали Володю, как сами выражаются, когда он в русской рубашке бегал десятилетним ребенком, и не могут простить ему, что он вырос. Когда умер мой муж, они мечтали, что захватят в руки все дела ч капиталы и будут всем ворочать, и вдруг я не захотела отдать себя в распоряжение этих испрошенных благодетелей, и когда увидела это стремление, то взяла к себе в помощь только того, кого и естественно взять- своего сына. Это их обозлило до того, что они вышли из всяких границ, даже приличий и с тех пор неустанно преследуют и меня и Володю. Если бы Вы знали, что выделывает в настоящее время один из этих добрых людей, тот, которому наиболее добра сделано, Вы бы поняли мои невыносимо тяжелые минуты. Все эти преследования, все клеветы довели до того, что Володя две недели как вышел из правления Либаво-Роменской дороги, где был председателем. Ведь это из своей собственной дороги, Петр Ильич, дороги, которая принадлежит семейству фон-Мекк. Он бросил ее потому, что уже сил не хватало выносить эти окончательные преследования упомянутого лица. Что же касается того, что Володя имел какие-то потери и я к нему пришла на помощь, то в этом нет ни слова правды. Из всех моих взрослых детей Володя меньше всех от меня получает, а именно: замужние дочери получили наделы, с которых имеют от пятнадцати до двадцати тысяч в год дохода: Юля, которая живет у меня на всем готовом, получает на туалет пять тысяч рублей [в год], а Володя, который имеет семейство, получает только семь тысяч в год и не получил никакого еще надела. Вы спросите, вероятно, почему же он получает меньше, то я скажу, что потому, что он сам много зарабатывает, так как он директором в трех правлениях и получает до пятидесяти тысяч рублей в год. Но ведь этим он себе обязан. Я же даю ему так мало потому, что у него есть чем жить, а мои дела постоянно затруднительны, и он постоянно просит меня совсем ничего ему не давать.

Теперь же в моих делах что дальше, то больше и больше раскрывалось и дурное положение. Я бумаги все закладывала и все вносила по разным требованиям. Наконец, нынешнею весною вследствие все тех же преследований я решила произвести раздел между нами, а так как на покупку Браилова являлся один только охотник, который предлагал девятьсот тысяч за него, то я предложила своим детям, что я оставлю его за собою за полтора миллиона рублей. И вот на этот предмет я должна заложить последние бумаги и платить процентов на все долги, которые у меня сформировались уплатою долгов за моего мужа и уплатою за Браилов, от трехсот пятидесяти до четырехсот тысяч рублей. Такую сумму мой бюджет не может выдержать, вот почему мое положение в настоящее время более чем критическое.

Что же касается Вас, мой милый, дорогой друг, то прошу Вас не беспокоиться ни сколько моим положением и понять, что та сумма, о которой Вы говорите, так ничтожна в моем миллионном разорении, что она не может быть чувствительна ни на одной стороне весов, и потому прошу Вас, если Вы не хотите огорчать меня, ничего и не поминать об этом. Я же, с своей стороны, обещаю Вам, дорогой мой, сказать Вам самой, если придет для меня такое положение, что и эта сумма будет иметь значение.

Ко всему тяжелому лично явилось еще это ужасное событие с нашим бедным государем, которое потрясло меня так, что я еще опомниться не могу. Вот как стоит делать добро людям. Бедный, бедный, такой добрый был!

Я не в состоянии ни о чем еще писать, дорогой друг мой. Я думаю, это письмо написано так, что Вы не все в нем ясно поймете, но уже и перечитывать я не в состоянии.

Прощайте, милый, бесценный мой, да сохранит Вас бог от всякого горя. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

340. Чайковский - Мекк

Ницца,

10/22 марта 1881 г.

Милый, дорогой друг мой! Пробыв в Неаполе восемь дней, я приехал в Ниццу. Насколько эта последняя кажется мне скучна, бледна, неинтересна после Неаполя! Я дал себе слово в будущем году, если будет возможно, пожить в этом чудном городе побольше. Из всего виденного наибольшее впечатление оставил во мне Сорренто. Если есть место на земном шаре, которое можно назвать райским, то это именно этот чудный уголок мира.

В Неаполе стоят три русских судна: “Эриклик”, “Светлана” и “Герцог Эдинбургский”, на котором должны были идти в Афины и Иерусалим великие князья. Офицеры этого фрегата, с которыми я познакомился еще в прошлом году увел. кн. Конст[антина] Конст[антиновича], просили меня побывать на фрегате, что я и сделал накануне отъезда, и посещение это во всех отношениях оставило во мне приятное воспоминание. Пока я был там, вдруг является офицер со “Светланы” пригласить меня немедленно прибыть туда. Картина, которую я застал в кают-компании, поразила меня. За столом сидел капитан Скpыдлов (знаменитый герой), окруженный пустыми бутылками и совершенно пьяный. Рядом с ним сидело несколько офицеров, очевидно, против воли пивших вместе с разгулявшимся начальником. Скpыдлов, бросившись в мои объятия и говоря, что он мой пламенный поклонник, стал приставать и ко мне с вином. Мне стоило больших усилий, чтобы скрыть свое отвращение к этому герою, празднующему бешеным разгулом то, что случилось теперь в Петербурге. Я вырвался оттуда через час и буквально до слез был потрясен столь недостойным поведением русского офицера в такое время, когда на родине мученической смертью умер государь, во всяком случае даровавший нам много всякого рода благодеяний.

Я имею известие от Анатолия, что 28 февраля Ник[олай] Григ[орьевич] выехал из Москвы по направлению к Ницце. Здесь однако же о нем ничего не знают. Я боюсь, что он не выдержал утомительности пути и слег где-нибудь! Состояние его, как пишет брат, очень серьезно! Страшно и подумать об том, что будет, если консерватория его лишится!

Уезжаю отсюда послезавтра, в четверг, в Париж и, по всей вероятности, очень скоро вернусь в Россию.

Будьте здоровы, дорогой друг мой! Думаю, что весна уже дает себя чувствовать в Браилове, и радуюсь этой мысли!

Ваш П. Чайковский.

341. Мекк - Чайковскому

1881 г. марта 11-12. Браилов.

Браилов,

11 марта 1881 г.

Милый, бесценный друг! Хотела бы я очень поправить свою ошибку, вернуть первое мое письмо к Вам в Париж, но, увы, это уже слишком поздно, оно, вероятно, давно покоится в bureau Hotel Continental. A хотела бы я его уничтожить потому, что оно написано в состоянии самого крайнего раздражения. Во мне было взволновано и оскорблено чувство матери за несправедливость к ее сыну, и Вы, друг мой, который способен понимать всякие чувства, хотя бы и не испытуемые Вами, Вы поймете, что, когда я узнала, что клевета и злоба проложили себе дорогу к Вам, единственному человеку, мнением которого я дорожу для себя и дорогих мне людей, я вышла из себя и утрировала свое отношение к клеветникам. Я сказала, что не могу простить им. Нет, это неправда, я прощаю им, я желаю им всякого добра, я готова делать все для этого добра.

Затем теперь я хочу подумать о чем-нибудь более приятном, освежающем, облегчающем. Я представляю себе Вас, мой милый друг, на Rivoli или Castiglione, в Hotel Continental, который я очень люблю с тех пор, как Вы жили в Meurice. Ax, как это было хорошо! Боже мой, теперь уже никогда не вернется такое счастливое время.

Ко мне вчера приехал один из дорогих мне гостей, но я рада ему с болью в сердце,-это мой Сашок. Его доктора выслали из Петербурга, потому что он так стал хворать, что уже невозможно было его там оставлять... Как Вы думаете, было ли бы хорошо и может ли удасться такой проект: просить начальство, чтобы ему разрешили жить, где надо для его здоровья, а каждый год приезжать в мае в Петербург сдавать экзамены?...

Как мне жаль Вас, мой дорогой друг, за те терзания, которые Вы выдержали в Риме. Хорошо, что Вы оттуда уехали, а то бы Вас замучили. Вы, конечно, теперь знаете о том ужасном злодействе, которое поразило всю Россию, да, я думаю, и весь цивилизованный мир.

12 марта.

Вчера получила Ваше письмо из Неаполя, дорогой друг мой, un которого вижу, что Вы знаете и что ощущаете по поводу злодейства, о котором я только что сказала. Если бы побольше людей так жe относились к этому предмету, история России не была бы запятнана таким фактом, а то, к сожалению, в нашем обществе самое лучшее отношение к злодеям, совершившим это адское дело, есть равнодушие.

Я очень рада, дорогой мой, что Вы отдыхаете в Неаполе, что Вам там хорошо, а у меня здесь все беспорядки. Мой сиятельный! окончательно вышел из всякого порядка, заявил мне, что с сахарного завода он мне не даст дохода ни гроша и что в экономии денег тоже нет ни гроша. Он хочет таким средством меня выжить из Браилова и не соображает в своей умственной простоте, что я тем более буду жить в Браилове. Так как уж мне самой с ним никак не справиться, то я вызываю Володю на помощь....

Коля и Саша ужасно добивались в Петербурге слышать “Орлеанскую деву” и едва только на третье представление достали билеты. Оба они были в восторге от этой музыки раньше представления по Сlаvierauszug'y, и Сашонку она и теперь нравится больше на фортепиано, чем на сцене. Колю на сцене опера восхитила, ноне понравился ему только марш. Имеют ли какое-нибудь основание или нет их определения, я довольна тем, что они имеют свое собственное отношение к предмету, не основанное на вычитанных рецензиях или слышанных определениях, а вытекающее из собственного инстинкта. До свидания, дорогой, несравненный друг мой. Безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк

342. Чайковский - Мекк

Париж,

15/27 марта 1881 г.

Дорогой, милый друг! В Ницце я получил телеграфическое известие от Юргенсона, что положение Ник[олая] Гр[игорьевича] настолько ухудшилось, что опасаются за его жизнь. Я тотчас же собрался ехать в Париж, где находился больной, но предварительно телеграфировал в Grand Hotel, в котором жил Н[иколай] Гр[игорьевич], прося уведомить меня об его положении. Через три часа я получил ответ: “Sans aucun espoir” [“Безнадежен”], a несколько позднее еще одну телеграмму, состоявшую всего из трех слов: “Rubinstein est mort” [“Рубинштейн скончался”].

Вы можете себе представить, что я испытал, прочтя три роковых слова! Утром 13/25 я выехал с курьерским поездом в Париж и здесь, в Grand Hotel'e, уже не застал покойника: он был еще в шесть часов утра перевезен в церковь. Г-жа Третьякова, которая присутствовала при последних минутах Ник[олая] Григ[орьевича], сообщила мне все подробности его мучительной многодневной агонии. Оказывается, что у него была не подагpа, как говорил Захарьин, посылая его на два месяца в Ниццу и предсказывая полное выздоровление, а туберкулы в кишках. Мучения, испытанные Ник[олаем] Григ[орьевичем] во время пути и затем в Париже, где он прожил шесть дней, превышают всякое вероятие. Нельзя не возмущаться и не проклинать невежество московского светилы Захарьина, заставившего обреченного смерти человека предпринять далекое, мучительное путешествие! Ник[олай] Гр[игорьевич] оставался до последних часов агонии в полном сознании и, по-видимому, не сознавал близости смерти. Все время он старался быть бодрым духом и даже веселым, хотя в последнее время слабость дошла до того, что он едва говорил и двигал руками. В среду двенадцатого утром он еще ел устрицы (хотя большинство внутренностей у него уже было парализовано), но тотчас после того у него сделалась рвота, а за нею предсмертный упадок сил. Он потерял сознание и умер тихо, около трех часов дня.

Вчера были похороны. Церковь была полна. Потом гроб отнесли в нижнюю часовню, и здесь я увидел его в последний раз. Он изменился до неузнаваемости! Боже мой, боже мой, до чего ужасны подобные минуты жизни! Простите, дорогая моя, что пишу Вам необстоятельно; я страшно подавлен горестью.

А сегодня я получил Ваше письмо, в коем Вы объясняете мне положение дел Ваших. Оно произвело на меня убийственное впечатление! Бедный и милый друг! Мне несказанно тяжело и горько и страшно за будущее! Слезы душат меня.

Бесконечно преданный Вам

П. Чайковский.

Я наскоро набросал сегодня для “Моск[овских] вед[омостей]” сведения о последних днях жизни Н[иколая] Гр[игорьевича].

343. Чайковский - Мекк

Париж,

16/28 марта 1881 г.

Утром я послал Вам письмо, милый и дорогой друг, а через два часа получил Ваше второе. Вы раскаиваетесь, что послали мне первое, в котором изливаете свое негодование против людей, отравляющих Вам жизнь. Но ведь я ни единого мгновения и не представлял себе, что Вы в самом деле можете ненавидеть и не прощать кого бы то ни было. Можно быть христианином в жизни и делах и не придерживаясь слепо догматов, и мне слишком хорошо известно, что нехристианские чувства могут явиться в Вас лишь как минутная вспышка, как невольный протест против человеческой злобы, проявляющийся всегда резко в первую минуту раздражения. Таким редким, исключительно добрым людям, как Вы, ненависть в смысле деятельного чувства недоступна. Да и что может быть бесплоднее, бесцельнее, как ненависть! Ведь враги наши, по словам Христа, наносят нам обиды, в конце концов, по неведению и только по неведению. О, если б люди могли быть христианами не только по форме, а и по сущности, если б все были проникнуты теми простыми истинами христианской морали, в которых заключается вся правда жизни! Увы, этого никогда не будет, ибо тогда наступило бы царство вечного и совершенного добра, а мы по самой организации своей существа несовершенные, для которых понимание добра возможно только в смысле изнанки зла. Мы как бы специально для того только и созданы, чтобы вечно бороться со злом, искать идеалов, добиваться вечной правды, но никогда не достигать цели. По крайней мере, будем снисходительны к тем, которые в слепоте своей любят з л о по врожденному инстинкту. Виноваты ли они в том, что существуют только для оттенка людей избранных? Имеем ли мы право отвечать им злом за зло? Нет! мы можем только повторять вместе с Христом: “Господи! прости им, не ведают бо, что творят!”

Чувствую, что смутно выражаю смутные мысли, бродящие в голове моей по поводу исчезновения с лица земли близкого и хорошего человека. Но если я смутно мыслю и говорю, то ясно чувствую. В голове темно, да иначе и быть не может, ввиду таких неразрешимых для слабого ума вопросов, как смерть, цель и смысл жизни, бесконечность или конечность ее; но зато в душу мою все больше и больше проникает свет веры. Да, милый друг, я чувствую, что все более и более склоняюсь к этому единственному оплоту нашему против всяких бедствий. Я чувствую, что начинаю уметь любить бога, чего прежде я не умел. Сомнения еще посещают меня; я все еще пытаюсь иногда своим слабым и жалким умом постигнуть непостижимое, но все громче и громче начинает доходить до меня голос божественной правды. Я уже часто нахожу неизъяснимое наслаждение в том. что преклоняюсь пред неисповедимою, но несомненною для меня премудростью божьею. Я часто со слезами молюсь ему (где он, кто он?-я не знаю, но знаю, что он есть) и прошу его-дать мне смирение и любовь, прошу его простить меня и вразумить меня, а главное, мне сладко говорить ему: господи, да будет воля твоя, ибо я знаю, что воля его святая. Еще скажу Вам, милый друг, что часто, вдумываясь в свою жизнь, я начинаю видеть перст божий, явно указывающий мне-путь мой и оберегающий меня от бедствий. Почему вышней воле нужно оберегать именно меня, этого я не знаю. Хочу быть смиренным и не считать себя избранником, ибо бог все свои творения любит одинаково, но я знаю только, что бог хранит меня, и нередко я проливаю слезы благодарности за все его бесконечные милости. Но этого мало. Я хочу приучить себя думать, что если наступают бедствия, то и они в сущности ведут к благу. Я хочу любить бога всегда: и тогда, когда он посылает мне счастье, и когда наступят испытания. Ибо где-нибудь да должно быть то царство вечного счастья, к которому мы тщетно стремимся на земле. Наступит час, когда разрешатся все недоступные нашему уму вопросы и когда мы поймем, почему бог находит нужным посылать нам испытания. Мне хочется верить. что есть будущая жизнь. Когда хотение обратится в факт, тогда я буду счастлив, насколько счастье на земле возможно.

Милый друг! Вы спрашиваете меня, может ли Саша, не учась в училище, кончить курс посредством явки на экзамены? Так как никаких на моей памяти подобных прецедентов не было, то скорее я склонен думать, что это не допускается. Всего лучше, если Коля прямо спросит у директора, возможно ли это. Но я надеюсь, что Сашино здоровье поправится, что, живя вдали от училища, он будет продолжать свои занятия, и тогда, может быть, через год или два он в состоянии будет снова поступить в училище в соответствующий класс и докончить свой курс на общем основании. Бедный Саша! Дай бог ему скорей поправиться! Осмелюсь обратиться к Вам с следующею просьбою, милый друг мой. Вы очень обстоятельно и очень ясно изложили мне состояние дел Ваших. Нельзя ли Вам будет, дорогая моя, в одном из следующих Ваших писем объяснить: какой имеется в виду способ поправления Ваших дел, надеетесь ли Вы на это и в какой мере это возможно.

Простите, что этою просьбой я расшевеливаю Ваши раны, но мне страстно хочется знать это, и я не успокоюсь, пока не узнаю Ваш взгляд на будущность Вашего состояния.

Я был сегодня в церкви на панихиде и отправлении гроба с телом Н[иколая] Гр[игорьевича] на станцию железной дороги. Оттуда я поехал на Gare du Nord и был свидетелем, как свинцовый гроб заколачивали в деревянный ящик и ставили в багажный вагон. Было страшно больно и жутко сознавать, что бедный наш Ник[олай] Григ[орьевич] лежит в этом деревянном ящике и в багажном вагоне поедет в Москву. Да, это было именно больно. Но, к счастью, у меня есть зачатки веры, и я нахожу утешение в мысли, что такова неизъяснимая, но святая воля бога.

По поводу молитвы к богу, скажу Вам, дорогая, несравненная моя, что для меня величайшее счастье и наслаждение молиться за Вас богу и призывать на Вас благословение его.

Ваш. П. Чайковский.

344. Чайковский - Мекк

Париж,

20 марта/1 апреля 1881 г.

Дорогой, милый друг! Завтра я еду в Петербург и попрошу Вас, если будет время и здоровье позволит, написать мне туда, адресуя: Фонтанка, 28, Модесту Ильичу Чайк[овcкому], для передачи П. И. Ч.

Я останусь в Петербурге несколько дней и потом, по мере возможности миновав Москву, которая в грустное настоящее время представляется мне какой-то мрачной могилой,-в Каменку и, вероятно, надолго, Я решился, дорогой, милый, добрый друг, вступить опять на службу профессором и непременно в Москву, но у меня не хватает мужества сделать это теперь, когда еще так свежа память о невознаградимой утрате. Мне хочется будущий сезон еще прожить на свободе, а через год, когда определится положение консерватории, лишенной своей души и долженствующей отыскать способы чем-нибудь заменить эту душу, я или поступлю туда или же в Петербург, куда меня звали еще два года тому назад. А покамест поживу еще без определенной деятельности.

Вас, может быть, удивляет, почему я не поехал в Москву к погребению Н[иколая] Гр[игорьевича]? На это есть две причины: 1) более, чем когда-либо, хочется одиночества, и 2) мне пришлось бы быть постоянным свидетелем странного., непонятного и оскорбляющего мое чувство поведения Ант[она] Руб[инштейна] по отношению к потере брата. Не хочу бросать в него камнем, ибо как войти в душу человека, как объяснить, насколько внутреннее душевное состояние соответствует внешним его проявлениям, но скажу Вам только, что здесь он держал себя так, как будто не только не с о крушен смертью брата, а радуется ей. Непонятно, непостижимо, но тяжело было это видеть. Простите, что не рассказываю Вам по этому поводу разных подробностей; мне больно вспоминать это.

Будьте здоровы, покойны, и дай Вам бог успеха в делах Ваших!

Бесконечно Вас любящий

П. Чайковский.

345. Мекк - Чайковскому

1881 г. марта 22-25. Браилов.

Браилов,

22 марта 1881 г.

Благодарю Вас горячо и безгранично, дорогой, добрый, несравненный друг мой, за Ваше теплое участие в моем положении. Вы молитесь за меня. Боже мой, да ведь этого одного достаточно, чтобы дать мне силы переносить все гонения, все удары, которые не перестают сыпаться на меня. Знаете ли, милый друг мой, что придумали теперь добрые люди на меня и моего бедного Володю? Вы не догадаетесь, сколько бы ни думали,-что мы нигилисты и дали миллион рублей на взрыв, которым убило государя??!! что Володю засадили в Петропавловскую крепость, и он там отравился, что жену его арестовали на границе, а я теперь все продаю и с горя уезжаю за границу навсегда. Об этом говорит теперь вся Москва до такой степени, что Володя, приехавши из Петербурга, должен был прямо со станции поехать к обер-полицеймейстеру и просить его защиты против такой возмутительной клеветы. Но до чего же доходит людская злоба! Я не знаю, есть ли еще человек на всей Руси, который бы столько возмущался этим злодеянием и питал бы такое отвращение ко всей касте нигилистов, как я, и человек, который бы так чуждался всякой политической деятельности, как Володя. Ему некогда даже следить за политикою, не только вести ее. Плюс всего этого, за что это такая злоба? Володя, это такой человек, который в своей жизни мухи не обидел, как говорится. Я также никого не трогаю. За что же это озлобление? И какая правильная логика у людей: вывели это из того, что Володя вышел из правления Либаво-Роменской дороги, а я вследствие своего стесненного положения продаю свои бумаги! Не правда ли, что честный человек если бы целый год думал, то не придумал бы таких выводов.

А тут в Браилове также неприятности от честных людей. Сиятельный управляющий не выдержал контроля и попросил вчера увольнения.

Я очень рада избавиться от него, но у меня все-таки нет никого, кому бы я могла поручить дело.

Но это все ничего, и Вы не беспокойтесь обо мне, мой милый, бесценный друг. Я сама в своем теперешнем положении мучусь не о себе. Я-то ведь как-нибудь доживу, но меня убивает, не дает покоя страх, что дети останутся ни с чем. Я всю свою жизнь, всю себя кладу на то, чтобы обеспечить им средства к жизни, и не достигнуть этого ужасно, нельзя умереть спокойно. Но, конечно, никто, как бог,-на него одного вся надежда! Люди или, вернее сказать, человек, на которого я надеялась, как на каменную стену, оказался гнилым плетнем из хвороста, который повалился без всякого сопротивления от первого прикосновения к нему. Остался у меня как живой деятель один мой бедный, дорогой. Володя, но и он не многого может достигать, потому что ему не только не помогают, но подставляют ногу на каждом шагу, стараются вооружить меня против него.... А делает это человек, который и сам себя и другие люди считают честным человеком, но вся его честность сводится к тому только, что он чужого не положит себе в карман, но чужое погубить, разорить ему ничего не значит из-за самых мелких побуждений.. И в рунах такого человека находится все мое состояние потому только, что он себе в карман не положит. И вот эта-то зависимость приводит и меня в отчаяние и дела в безвыходное положение. Володе я не могу отдать в руки все состояние, он слишком доверчив, его. просто могут обобрать, поэтому он только хлопочет изо всех сил сделать то, что надо для моего спасения, а этот-все, что надо для. того, чтобы мешать Володе в этом. А тут еще и судьба меня не щадит. Накануне 1 марта решалось мое дело, которое вполовину меня спасало, а тут грянул этот роковой удар для всей России, все оцепенело, застыло, дела все прекратились, и неизвестно теперь, когда войдут в свое нормальное течение, а благодетель мой этим воспользовался, чтобы закрепить опять надолго мое бедственное положение.

Вы желаете знать, милый друг мой, о средствах спасения для меня и при этом извиняетесь за Ваше желание. Да мне невыразимо приятно Ваше участие и интерес к моим делам, для меня служит облегчением говорить с Вами об них.

Средства к моему спасению есть реализация капиталов, которые у меня находятся в разных акциях, Браилове и доме в Москве. Путь к этому-продажа этого имущества. Вот об этом-то Володя и хлопочет изо всех сил, а мой благодетель мешает ему в этом, а я тем временем разоряюсь на уплате процентов на мои громадные долги. Мешает же он таким постоянным фортелем. Как только Володя находит покупателя на какие-нибудь бумаги по цене, которою я вполне довольна, так он поднимает шум, что это слишком дешево и что он дороже продаст, тормозит дело, заводит бесконечную переписку со мною, со всевозможными выдумками и доносами на Володю и на тех людей, с которыми он предпринимает дело, отталкивает их от меня, а сам ничего не делает.

Если бы мне удалось продать два рода моих бумаг, Моршанские акции и Либаво-Роменские, то я была бы вполне спасена, но, к несчастью, первые из этих бумаг дают очень малый доход, а вторые совсем никакого, хотя доставляют большие и вполне осуществимые надежды на большие заработки, но мне некогда ждать этого. Поэтому я готова дешево отдать эти бумаги, чтобы спасти другие, которые дают хороший доход. Сказать Вам, какие есть надежды на осуществление средств моего спасения, как Вы видите, милый друг мой, я не могу, потому что вся завишу от произвола другого человека, и это есть самое ужасное в моем положении, а вырваться из него я не могу, потому что не имею никого, кому бы могла отдать в руки все состояние. Я задыхаюсь в этом бесчеловечном деспотизме и бессильно опускаю руки. Но бог есть милосердный бог, который сжалится над моими детьми, в нем одном вся надежда. Я продаю и Браилов и московский дом, т. е., вернее сказать, я заявила, что желаю продать их, но это все также находится в руках моего благодетеля.

Но бог с ним, хочется отдохнуть.

Знаете, милый друг мой, что мне удалось отдать Сиамаки в аренду с сохранением для себя домика, всей при нем усадьбы, сада и купальни, всего, чем Вы пользовались там, дорогой мой, и поэтому я опять могу пригласить Вас этим летом приехать погостить, осветить любимый мною уголок. Я очень рада, что мне удалось удержать это местечко.

24 марта.

У меня с каждым днем открываются все новые и новые безобразия моего сиятельного управляющего. Я не могу указать ни на какое крупное его деяние, но это есть мелкий мошенник, который, конечно, в общей сложности своих великих дел доставлял нам крупные потери и тем более зловредные, что их и преследовать не стоит, так как каждое в отдельности не есть крупное. Он уволен от экономии, но состоит директором завода, и это меня очень беспокоит, но для этого места у меня уж решительно никого нет, и теперь я жду приезда Володи, чтобы хлопотать отдать в аренду сахарный завод. У меня уж есть несколько предложений, но я еще не знаю, что дадут. Что бы Льву Васильевичу взять у меня в аренду сахарный завод, а еще бы лучше и весь Браилов, только я оставила бы для себя главную усадьбу при дворце и Симацкую, а если бы он нашел нужным поселиться в Браилове, то есть дом огромный, бывшая контора, где теперь помещается полковой штаб. Хотела бы я получить за сахарный завод и экономию чистых сто двадцать тысяч рублей, но не знаю, удастся ли это. Вот Вам, милый друг мой, мои проекты, желания и соображения о моих делах.

Кончивши это письмо и собираясь писать адрес, я стала в тупик, куда адресовать Вам, друг мой. Поэтому подожду еще посылать это письмо до Вашего уведомления.... До свидания, дорогой, безгранично .любимый друг. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

Бедный, бедный Ник[олай] Гр[игорьевич] или, вернее сказать, бедные, бедные мы, что потеряли его. Кто теперь будет так хорошо исполнять Вашу симфонию? Напишите мне, друг мой, про его брата Антона, как на него подействовала эта потеря; ведь они были очень дружны.

25 марта.

Хорошо, что я не послала своего письма, потому что получила Ваше, из которого вижу, что Вы уже в Петербурге, милый друг мой.

Замечательно, как у нас мысли сходятся. В этом письме я Вас спрашиваю об Ан[тоне] Рубинштейне, и в.то же время Вы мне пишете об нем. Да, очень больно и обидно видеть такую несостоятельность чувства, а ведь Николай его ужасно любил, гордился, хвастался им. Эх, люди, люди, эгоисты бездушные!

Милый, дорогой мой, зачем Вы хотите поступить опять в консерваторию? Зачем налагать на себя опять это тяжелое ярмо? Только что, быть может, нервы и здоровье начинают успокаиваться, укрепляться, а тут опять все испортится, пропадет. Вы выражали такие хорошие религиозные чувства, веру в милость божью и покорность воле его. Зачем же Вы теперь хотите бороться с промыслом божьим? Все Ваше теперешнее положение устроено провидением. Вы, я и всякий другой есть только орудия в руках его, на исполнение его воли и начертаний, так не искушайте бога, не старайтесь исправлять то, что он сделал. Верно, что “судьбы божий неисповедимы”, и ни с какими соображениями мы не должны в них вмешиваться, а воля божья творится сама,-нам не надо ее угадывать. Но, впрочем, простите, друг мой, мою тираду. Я скажу только одно, что что бы Вы ни предприняли и как бы ни поступили, я не отдам своего права заботиться о Вас, и Вы не имеете права взять его от меня до тех пор, пока я в состоянии пользоваться им, а эту-то черту боги укажет нам обоим....

Еще раз до свидания, бесценный мой.

346. Чайковский - Мекк

Петербург,

30 марта 1881 г.

Вот уже пятый день, что я в Петербурге, дорогой, милый друг мой! Все впечатления в высшей степени грустные, начиная с погоды, которая страшно холодна и еще вовсе не весенняя. Общее настроение жителей какое-то подавленное; у всех на лицах написан страх и беспокойство за будущее. Я испытываю ежеминутно такое чувство, как будто мы ходим по вулкану, который вот-вот развергнется и поглотит все существующее. Испытываю также страстное стремление уехать поскорей куда-нибудь подальше.

Я нашел здесь сестру и старшую племянницу Таню. Обе они больны, и еще бог знает, когда им можно будет тронуться в путь, а я не уеду, пока они совсем не поправятся. Сестра решается послать Таню за границу, так как врачи находят, что ей необходимо рассеяться и на время изменить образ жизни. От брата Анатолия невеселые известия. У него произошел разрыв с его странной, загадочной невестой. Судя по всему, следует скорее радоваться, что он не связал себя вечными узами с этой полусумасшедшей девочкой, но ему весь этот длинный роман стоил больших нравственных терзаний, и здоровье его пошатнулось. Смерть Н[иколая] Гр[игорьевича], с которым он вместе жил, произвела на него убийственное впечатление. Ну, словом, куда ни посмотришь, везде грустно, а тут еще от меня ни на минуту не отлетает мысль о Вашем затруднительном положении. Мне так жаль Вас, милый друг! Я не могу без слез подумать о том, что Вы теперь лишены того блага, которым дорожили больше всего, т. е. свободы, и что обстоятельства приковали Вас к Браилову надолго. Я так понимаю всю массу тягостных ощущений, которые Вы должны испытывать! Надеюсь, что к святой неделе я попаду в Каменку. Прошу Вас, дорогой друг, писать мне туда. Я проживу в Каменке, вероятно, очень долго.

Будьте здоровы, бесконечно любимый мною друг! Пошли Вам бог всяких благ!

Ваш П. Чайковский.

347. Чайковский - Мекк

Петербург,

31 марта 1881 г.

Дорогой, милый друг! Со вчерашнего утра я все ищу случая написать Вам хоть несколько слов, чтобы поблагодарить за чудное письмо Ваше, полученное мною тотчас после отсылки моего. Но обстоятельства складываются так, что я даже дома вовсе не бываю. Болезнь сестры осложнилась двумя нарывами, столь серьезными, что вчера ее хлороформировали и сделали надрез. Теперь она страшно слаба, едва говорит и двигает руками. Все в тревоге, и так как Льва Васильевича нет, то я своим присутствием около больной стараюсь отчасти заменить его. Пишу Вам, друг мой, из дома моей кузины, где сестра и племянницы остановились.

Благодарю Вас, дорогой друг, за сообщаемые Вами в ответ на мой вопрос сведения о возможном улучшении Ваших дел. Как я рад, что граф Сципио лишился Вашей доверенности! Я давно уже с разных сторон слышал, что этот ловкий поляк неспособен быть для Вас полезным, но не решался писать Вам о том, боясь, что ходящие о нем слухи неосновательны. Теперь я верю им!

Дорогой друг! Я тотчас же пишу Льву Васильевичу, прося его ответить на Ваш вопрос об аренде. Помню, что года два тому назад он при мне говорил, что, если б Вы отдали ему Браилов в аренду, он мог бы дать Вам хороший доход. С тех пор его обстоятельства переменились, и я не знаю, как он отнесется к этому вопросу. В одном я уверен, это, что он счастлив будет услужить Вам.

Более обстоятельно буду писать Вам завтра!

Будьте здоровы, дорогая моя!

П. Чайковский.

348. Чайковский - Мекк

Петербург,

2 апреля 1881 г.

Милый, дорогой друг! Пишу Вам в самом тревожном состоянии духа. Вчера сестра моя была так сильно больна, что пришлось созвать консилиум. Врачи пришли к заключению, что опасности для жизни нет; у нее образовались камни-в печени, и, пока они не пройдут, она будет страдать сильно, но болезнь эта не представляет большой опасности. Как бы то ни было, но она так слаба, так упала духом, что тяжело смотреть на нее. А тут еще рядом с нею приходится ухаживать за племянницей Таней, которая, как Вам известно,. больна с ноября и теперь от волнения и страха за мать, того и смотри, сляжет надолго. Врачи требуют, чтобы при первой возможности Таня уехала за границу главнейшим образом для того, чтобы на время разлучить мать с дочерью. Каждая из них (будучи болезненно нервными натурами) вздохнет несколько свободнее, когда предмет вечного беспокойства и тревоги будет вдали. Так как Тане нужен провожатый, то очень может быть, что мне придется ехать с нею. Мне, стремившемуся отдохнуть в деревне от пережитых тревог, очень не улыбается поездка, но что делать!

Льва Васильевича по телеграфу мы вытребовали сюда и ждем его с величайшим нетерпением. Тяжелый год досталось нам всем пережить!

Я жду с нетерпением зятя, чтобы поговорить с ним о Ваших делах. Я уверен, что он здраво и практично отнесется к делу и даст хороший совет.

Как мне благодарить Вас, дорогая моя, за то, что, мучимая тревогой за участь Вашего состояния, за обеспеченность детей Ваших, Вы еще и обо мне заботитесь! Я до слез тронут Вашей бесконечной добротой, но, признаюсь, мысль, что я злоупотребляю ею, нередко терзает меня.Мне как-то совестно пользоваться по-прежнему всеми благами свободы, которою Вы меня наделили, когда Вы сами принуждены себя во всем ограничивать! Впрочем, повинуясь Вам, не буду покамест затрагивать этого вопроса. Прошу Вас только, друг мой, не забывать, что я совершенно обеспечен не только от нужды, но даже от ограниченности средств, в том смысле, что мне стоит сказать слово, и меня возьмут в ту или другую консерваторию за отличное вознаграждение. А что я приму профессорское место лишь по необходимости, без удовольствия, так мало ли что!

А в заключение скажу, как Вы: будем надеяться на бога! Да сбудется его воля!

О многом еще хотел бы поговорить с Вами, но отлагаю до следующих писем. Я очень измучен беспокойством и тревогой.

Безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

349. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

8 апреля [1881 г.]

Милый, дорогой друг! Судьба, которая вообще в последнее время любит устраивать мне маленькие неприятные сюрпризы и помехи, держит меня, как нарочно, в ненавистном Петербурге. Уже давно душа моя стремится на юг, в деревню, в мой насиженный каменский уголок-и вот мне приходится дышать отвратительными петербургскими миазмами, созерцать здешнюю жалкую чухонскую природу, страдать от столичного шума и суеты! И бог знает, когда это кончится. Бедная сестра до сих пор лежит и страдает, хотя и несколько меньше. Ее лечат три превосходных доктора, из коих один-Боткин. В этом отношении я спокоен: все, что можно было и будет, сделано. По их диагнозу, болезнь ее не грозит опасностью для жизни, но тяжела и продолжительна. У сестры образовался в желчном пузыре камень; камень этот стремится выйти и на пути своем где-то застрял, причиняя ей страшную боль и, вследствие своего положения, задерживая естественное излияние желчи. Последнее обстоятельство причинило так называемую желтуху; она вся с ног до головы окрашена теперь в резкий желтый цвет, производящий на взгляд очень тяжелое впечатление. Мы ожидаем теперь Льва Васильевича. Анатолий, собиравшийся в Каменку на праздники, тоже приехал сюда. Свадьба его расстроилась. Я считаю это для него большим счастием, ибо по всему видно, что М-еllе Мазурина-девушка безнравственная, неразвитая, взбалмошная и капризная, словом, неспособная составить чье-либо счастие. Представьте, милый друг, что в течение этой зимы она несколько раз соглашалась сделаться его невестой и потом снова отказывалась, не отказывая ему однако ж при этом в таких проявлениях чувства, которые порядочная девушка может расточать только своему настоящему или, по крайней мере, будущему супругу. Впоследствии он от нее дважды отказывался, но, по ее настоянию, снова к ней возвращался. Теперь канитель эта, кажется, кончилась совсем.

Я еще решительно не знаю, когда мне можно будет отсюда уехать. Пока сестра не поправится совсем, я останусь здесь.

Как-то Вы живете, моя дорогая? Надеюсь, что у Вас уж теперь настоящая весна и что ни с чем не сравнимые радости, приносимые нам этой волшебницей, уже приносят и Вам утешение в Ваших горестях и заботах. Ваши петербургские юноши уже, вероятно, в Браилове. Молю бога, чтобы здоровье симпатичного Саши поправилось поскорее и вполне. Поздравляю Вас, друг мой, с светлым праздником и посылаю Вам тысячи пожеланий. Ваш бесконечно Вас любящий и благодарный

П. Чайковский.

350. Мекк - Чайковскому

Браилов,

1881 г. апреля 10-11. Браилов.

10 апреля 1881 г.

Милый, бесценный друг! Давно я Вам не писала, но у меня это время голова идет кругом, не только нет времени отвести душу в беседе с Вами, но нет времени отдохнуть хоть полчаса сряду, собраться с мыслями. Суматоха и хаос такой, что нервы чуть не рвутся от напряжения, а все это потому, что я окончательно увольняю графа Сципио со всех должностей, и теперь идет приемка и экономии и сахарного завода, а дела у него и счетоводство велись так, что теперь три специально образованные бухгалтера сидят две недели за разборкою счетов и не могут разобрать их, да не только они, но сам бухгалтер, который вел эти книги, entre parentheses: cousin germain de Monsieur le Comte [в скобках: двоюродный брат графа], не может разобрать и выпутаться из них. Для этой приемки Володя привез мне трех бухгалтеров, двух юристов и одного техника, и вот они почти две недели возятся с этим делом....

11 апреля.

Каждую минуту ко мне приходят то техник, то бухгалтер, то юрист из членов той комиссии, которую Володя мне оставил, у всех их есть или вопросы или сообщения мне сделать. Недобросовестность графа Сципио все ярче и ярче выступает с каждым днем. Мы окончательно решили сдать сахарный завод в аренду. Это дело также надо строго обдумать. Охотников взять в аренду очень много. Как только заслышали, так и посыпались, но я очень боюсь в чем-нибудь ошибиться, так как аренда будет очень надолго, от десяти до двенадцати лет. Поэтому я опять обращаюсь к Вашей дружбе, дорогой мой Петр Ильич, не откажите показать Льву Васильевичу условия аренды, которые я состряпала сама одна, и скажите ему, пожалуйста, что я ему низко кланяюсь и усердно прошу пробежать эти условия и сказать об них свое мнение....

Пахульский также так занят теперь и письменною частию и отдельными поручениями по браиловским делам, что и скрипку в руки не берет. Вчера вернулся из Киева, куда я его посылала по делам. Музыка все-таки у нас слышна постоянно. Соня и Милочка забастовали с своими уроками уже на праздничные ваканции.

Поздравляю Вас, милый, добрый друг, с наступающим торжественным праздником. Желаю Вам от души провести его в полном спокойствии, здоровье и удовольствиях. Прошу Вас также поздравить от меня Александру Ильинишну и Льва Васильевича с праздником, и пожелать им всего самого лучшего. Что это бедная Александра Ильинишна все хворает и хворает, пошли ей бог скорейшего выздоровления. До свидания, мой бесценный друг. Всею душою всегда Вас безгранично любящая

Н. ф.-Мекк.

351. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

18 апреля 1881 г.

Милый, дорогой друг! Едва ли не более недели уже прошло с тех пор, как я в последний раз писал Вам. Уж если я даже Вам так долго не посылал о себе известий, то это признак глубоко возмущенного состояния духа, в коем я действительно и обретаюсь. Положение дел все то же: грустное и неопределенное. Сестра лежит все еще в постели, и выздоровление ее не может наступить скоро. Кроме главной болезни (камня в печени и разлития желчи) она страдает периодическими повторениями громадных нарывов на животе. Два раза ее оперировали с хлороформом. Врачи посылают ее в Карлсбад и говорят, что это единственное средство излечения. Но как тронуться в путь, когда она так слаба, что не может даже сидеть? Затем представляется вопрос: как и с кем ей ехать? Лев Васильевич, вызванный сюда по телеграмме, оставил все хозяйство в такую горячую пору, не успев никому дать определенной инструкции, как действовать в случае его продолжительного отсутствия; да без него и не может оно идти как следует. Следовательно, ради общей пользы ему нужно как можно скорее ехать в Каменку. Сопровождать сестру придется одному из нас, братьев, и требуется разрешить, кому именно. Модест связан Колей, Анатолий службой, я один свободен, но зато не гожусь быть покровителем для больной, ибо сам нахожусь, вследствие всего испытанного мною в течение последних месяцев, в состоянии далеко не нормальном. Таким образом, мы все еще не можем прийти ни к какому положительному решению и ждем, чтобы, по крайней мере, определилось в более прочных и верных признаках выздоровление сестры.

Уверяю Вас, дорогой друг мой, что давно уже я не был так расстроен и жалок, как теперь. Кроме семейных огорчений и тревог, куда ни взглянешь-везде мрак, уныние, горе.

О московских музыкальных делах я не могу думать без слез; чем дальше, тем больше и живее чувствуется вся невознаградимость утраты, понесенной нами. Про Вас и Ваши дела я тоже постоянно помышляю с болью сердца. Кроме того, так долго не имея об Вас известий, я беспокоюсь и грущу. Впрочем, я сам виноват. Вероятно, я оттого так долго не получаю от Вас писем, что Вы не знаете наверное, где я нахожусь.

Возвращаюсь к моим семейным делам. Претендент на руку племянницы Тани, Трубецкой, находится здесь. Он вышел в отставку и перешел на гражданскую службу пока еще с ничтожным жалованьем. Отец его умер, оставив дела в невыразимом расстройстве. Оказывается, что у него нет ничего, кроме неопределенных надежд на будущее. Между тем, взаимная любовь наших молодых людей после годового испытания оказалась твердой и прочной. Очевидно, нужно сделать все, чтобы ускорить их соединение, и Лев Васильевич, кажется, решается дать свое согласие на брак. Завтра Таня будет объявлена, вероятно, невестой. Это было бы очень радостно, если бы всех нас не тревожила мысль об угрожающей им бедности. Представьте себе, друг мой, что у Трубецкого нет ничего, кроме шестисот рублей жалования, а Таня может получить от отца никак не более трех тысяч. Между тем, она очень непрактична, очень избалована. Страшно за них, но не правда ли, что нельзя из денежных соображений препятствовать молодым людям соединиться браком?

Если бы Вы знали, дорогая моя, до чего мне здесь тяжело, убийственно грустно и тошно жить. Меня манит деревня, зелень, солнце,-и между тем я все еще не смею надеяться, что скоро попаду в Каменку. Однако же весьма вероятно, что в скором времени я уже не буду иметь сил совладать с собою, и окажется просто необходимым, чтобы я уехал.

Милый друг! Сегодня я буду телеграфировать Вам и просить известий о Вас. Что касается писем, то прошу Вас не давать себе труда писать мне до тех пор, пока не разрешится моя участь и пока я не извещу Вас о том, куда еду: в Каменку или за границу с сестрой.

Простите небрежность писания.

Безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

352. Мекк - Чайковскому

Браилов,

22 апреля 1881 г.

Вчера получила телеграмму Вашу, мой милый, несравненный друг, и мне очень совестно,что я доставила Вам беспокойство, но я не писала в Петербург потому, что не знала, сколько времени Вы там пробудете, и считала вернее написать Вам в Каменку и туда послала длинное письмо с просьбою о своих делах.

Судьба не перестает быть жестокою ко мне. Вчера получила очень горькое для меня известие о смерти единственной сестры моей . Вы, кажется, знаете, милый друг мой, что мы с нею давно унте перестали видеться вследствие разных столкновений, но тем не менее эта смерть глубоко огорчила меня, тем более, что она явилась совсем неожиданно. Я ничего не слыхала даже, чтобы она была нездорова, и вдруг вчера несколько телеграмм о смерти. Это очень тяжело.

Мне необходимо съездить в Москву по моим делам, но ужасно не хочется. У меня там столько неприятного теперь, что дрожь пробегает по телу, когда я думаю об этой поездке, а все-таки придется ехать, хотя и здесь очень боюсь оставить без себя.

Приемка сахарного завода сделана, но директор еще не уехал. Я бы очень хотела скорее избавиться от него....

Пишу Вам немного, дорогой мой, потому что думаю, что письмо мое не застанет Вас уже в Петербурге и пропадет.

Как здоровье Александры Ильинишны? Поправляется ли она? Поедет ли за границу Татьяна Ильинишна? [Описка. Следует: Львовна] До свидания, мой милый, бесценный друг. Я бы очень хотела, чтобы Вы скорее приехали в Каменку. Будьте здоровы и веселы. Всем сердцем безмерно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

253. Чайковский - Мекк

Каменка,

29 апреля 1881 г.

Наконец я в Каменке! Вот как это случилось. Я, кажется, писал Вам, дорогой, милый друг мой, о том, что в конце святой недели в Петербург явился Трубецкой (претендент на руку Тани) и возобновил свое сватовство. После некоторых довольно тяжелых колебаний дело разрешилось помолвкой, состоявшейся на Фоминой неделе. На Таню это имело превосходное влияние: она сделалась здорова, весела, счастлива. Но на бедной сестре моей вся эта суета отозвалась новыми ужасными припадками и столь сильными болями в печени, что она кричала и просила убить еe!!! He буду описывать Вам всех ужасных тревог и нравственных страданий, которые нам всем пришлось испытать. Когда ей стало лучше, она начала так сильно тосковать о детях, оставшихся в Каменке, что проектированная поездка в Карлсбад отменена. Доктора советуют при первой возможности отвезти ее в Каменку и уже потом, если хватит силы, за границу. А покамест она непременно желала, чтобы я поспешил в Каменку к детям, которые тоскуют, скучают и хотят, чтобы я хоть отчасти заменил им отсутствующих родителей. Я тотчас же собрался, остановился сутки в Москве (где мне пришлось с большим усилием, но самым решительным образом отклонить энергические требования дирекции Муз[ыкального] общ[ества] о принятии места директора) и сегодня утром приехал сюда. Нельзя выразить никакими словами радость, которую мой приезд доставил детям. Целый день я провел с ними, очень устал и имею силы лишь вкратце известить Вас обо всем происшедшем.

Дорогое письмо Ваше прочитал с величайшим интересом. Дай бог, чтобы аренда удалась!!! Проект условия я, к сожалению,. не могу тотчас же сообщить Льву Васильевичу, ибо он в Петербурге, а посылать боюсь, ибо весьма может статься, что в случае улучшения здоровья сестры он тотчас же приедет сюда, и тогда письмо мое придет в Петербург после его отъезда. Итак, буду ждать его здесь. Простите, ради бога, дорогая моя, за небрежность писания.

Весь Ваш П. Чайковский.

354. Чайковский - Мекк

Каменка,

30 апреля 1881 г.

Дорогая моя! Сегодня я в первый раз после долгого промежутка времени могу написать Вам с несколько более спокойным духом. Как много я пережил в эту зиму! Сначала утрата Алеши, к которой я до сих пор не привык и никогда. не привыкну, потом постановка двух опер, поездка за границу, не принесшая ничего, кроме горестных впечатлений, жизнь в Петербурге около больной сестры, возвращение в Каменку- какая огромная масса всякого рода тревог, волнений и страхов! Я долго не опомнюсь от этих шести месяцев, а охота писать у меня прошла на многие дни. В настоящую минуту я даже не могу представить себя пишущим музыку, да и не до того. Невыразимо грустное впечатление производит на меня опустелый каменский дом. Если б еще можно было надеяться на скорое возвращение хозяев, но, увы! из вчерашней депеши видно, что выздоровление сестры если и предвидится, то в отдаленном будущем. Здесь хозяйство очень страдает вследствие отсутствия Льва Васильевича. Но до чего мне жаль бедных деток, лишенных так надолго родительских ласк; особенно маленького Юрия я не могу видеть без желания прослезиться. Старшие дети стали как-то серьезны и задумчивы; видно, что они понимают, какая страшная опасность угрожала и до сих пор еще угрожает им. Большую перемену я нахожу в Тасе. Она сделалась солиднее, более ровна характером; роль старшей в доме она поддерживает с величайшим достоинством и чрезвычайно заботлива относительно меньших братьев. Все ее добрые качества выступают теперь рельефнее; можно надеяться, что со временем она совсем исправится от своих маленьких недостатков. Я хорошо сделал, что приехал сюда; для детей это все-таки некоторая замена родителей. Целый день я провожу с ними, и мне трудно передать словами, до чего трогательны их ласки и благодарность за то, что я приехал.

Чрезвычайно грустно мне было видеть ослепшую старушку А. И. Давыдову, мать моего зятя, последнюю из декабристок, последовавших за мужьями в Сибирь. Один глаз она потеряла еще в прошлом году; теперь от множества слез, пролитых по случаю смерти государя и разных семейных тревог, она лишилась и второго глаза. Но такова в ней сила религиозного чувства, что бедствие это она переносит с полным спокойствием и смирением перед божьей волей.

Читали ли Вы, милый друг, в журнале “Русская мысль” за этот год повесть Данилевского, называемую “Каменкa”? В повести этой описывается именно наша Каменка в последние годы Александра I. Действующими лицами являются отец, дяди, бабушка моего зятя, Пушкин, живший здесь долго, Раевские и т. д. Повесть написана с знанием дела, но не особенно даровито.

Мне чрезвычайно досадно, что обстоятельства мешают мне поскорее сообщить Вам, дорогой друг, мнение Льва Вас[ильевича] о проекте арендного условия на завод Ваш. Я вижу однако же, что ранее недель двух мне не придется увидеть его здесь, и потому посылаю условие это сегодня же в Петербург. Молю бога, чтобы аренда эта состоялась на выгодных для Вас условиях. Несказанно радуюсь, что у Вас в доме все благополучно. Вряд ли мне придется погостить это лето в Симаках. Я виделся с Алешей в Москве и чувствую, что горе, причиняемое мне разлукой с ним, не только не улеглось, но еще сделалось живее и острее. Он очень огрубел физически, т. е. стал грязен (ибо иначе и быть не может в казарменной жизни), но в особенности морально. Мысль, что четыре года пребывания в солдатчине совершенно исказят все его нравственное существо, просто убивает меня. Через три с половиной года он вернется ко мне, но, увы, уже совсем другим Алешей! Между тем, более чем когда-либо я чувствую, до чего он бы мне был нужен именно теперь, когда у меня накопилось в сердце так много горечи и когда прочные привязанности и привычная обстановка так успокоительно бы могли на меня действовать. Я знаю, что одно присутствие его около меня, сознание, что у меня под рукой существо, безгранично мне преданное и много лет бывшее моим постоянным спутником, придало бы мне много нравственной силы для побеждения грызущей меня тайной тоски и отвращения к делу. Признаюсь Вам, что я боюсь этой тоски, боюсь упасть духом и сломиться. Очень может быть, что болезненное состояние моей души кратковременно, но во всяком случае Алеша был бы мне теперь страшно нужен. Все, что мне напоминает его, действует на меня болезненно тяжело, ибо раскрывает все значение понесенной утраты. Вот почему я боюсь ехать в Симаки, где каждая минута жизни, каждый уголок дома будут постоянно растравлять мою рану.

Воображаю, как бы засмеялся какой-нибудь чужой мне человек, читая эти строки, как бы удивился он, что можно тосковать и страдать по лакее. Но что же делать, если этот лакей был в то же время моим другом и притом столь преданным и любящим! Я поддался хандре, хотя, садясь писать Вам, хотел быть бодрым и спокойным. Может быть, скверная погода увеличивает мою тоску. Как бы то ни было, но я рад, что нахожусь в Каменке. Здесь я чувствую себя ближе к Вам и дома, а это для меня главное. По крайней мере, я имею теперь возможность сбираться с мыслями и отдыхать от суеты и толпы городской.

До свиданья, дорогая моя! Желаю Вам успеха в делах Ваших м здоровья. Поклонитесь, пожалуйста, Юлье Карловне, Пахульскому, Милочке, Саше,-всем Вашим милым сожителям.

Безгранично Вам преданный

П. Чайковский.

355. Мекк - Чайковскому

Браилов,

1881 г. мая 4-6. Браилов.

4 мая 1881 г.

Как я рада, что Вы наконец приехали в Каменку, мой милый, несравненный Друг. Я даже в делах как-то стала смелее; мне кажется, что уж если станет очень плохо, так Вы меня порадуете. А дела меня совсем придавили. Я не ощущаю ни обновления природы, которое всегда так люблю, ни удовольствия жизни в Браилове, который Вы знаете, как я люблю, ни наслаждения музыкою, которую я боготворю. Все мои личные, индивидуальные потребности придавлены делами, материальными заботами, волнениями от людской недобросовестности и т. п. нерадостного свойства предметами. Утомлена я так, что потеряла аппетит, и даже сон не доставляет мне отдыха. Хотелось бы ужасно вздохнуть свободнее, насладиться сколько-нибудь тем, что мне самой необходимо: природою, музыкою, спокойною беседою с Вами, мой дорогой друг, но не вижу еще и конца этого хаоса. Теперь предстоит поездка в Москву, где меня ожидают весьма тяжелые свидания и объяснения, от которых, конечно, пользы не будет никакой, а расстройство здоровья огромное. Но что делать; у кого есть одиннадцать человек детей, тому надо все терпеть и выносить на своих плечах. В моих делах ничего еще не совершилось, я все жду и надеюсь на милосердие свыше....

Вы, вероятно, знаете из газет, друг мой, о тех безобразиях, какие происходят в наших местах насчет евреев. У нас в Жмеринке это буйство происходило относительно в весьма широких размерах. Забрали пятьдесят человек и разграбили все еврейские дома, так что со второго этажа выкидывали рояль на улицу. Наши бедные браиловские евреи в большой тревоге и страхе, тем более, что власти никаких мер ограждения не принимают. Какое ужасное, тяжелое время. Счастлив тот, кто может удалиться как можно дальше от всех этих возмутительных событий....

Виновата, милый друг, я и забыла Вас поздравить с помолвкою Татьяны Львовны. Я очень сочувствую такому решению, дай бог им прожить жизнь без особенного горя, дай бог никогда не разочароваться друг в друге.

А мои проекты относительно породнения с Вами все сидят у меня. в голове и составляют предмет моих желаний, и потому еще более огорчает меня дурное состояние моих дел, потому что, конечно, Лев Васильевич совершенно вправе требовать от будущего зятя, чтобы он гарантировал ему благосостояние его дочери, а я теперь не знаю, будет ли что-нибудь у моих детей, хотя это странно сказать тому, кто владеет тысячеверстною дорогою, ведущею к одному из лучших портов России, поместьем в девять тысяч десятин земли в Каменец-Подольской губернии, роскошнейшим из всех домов Москвы, миллионною коллекциею бриллиантов и всевозможных objets d'art [предметов искусства] и проч. и проч., но тем не менее моим детям могут остаться все эти прелести, и жить будет нечем, потому что-нет у меня людей, которые даже сумели бы реализовать эти капиталы, а между тем каждый из этих предметов превосходный и в хороших руках должен быть очень выгодным. Но, например, Володя не может вести этих дел, потому что он носит имя Мекк, и его эксплоутируют, как и меня, и во всех делах не только не помогают, но подкидывают камни на каждый его шаг, потому что зависть и злоба людей невообразимы.

Ко мне пристают теперь, чтобы я не отдавала сахарный завод в аренду, представляют мне, что завод превосходный и что я могу иметь с него огромный доход, если буду вести дело сама, и тут сейчас продают-меня каждому плантатору, каждому жиду,-вот и извольте вести с ними дело.

6 мая.

Вчера я целый день не могла и дотронуться до письма к Вам, милый друг мой, так много было дела. Вчера же получила Ваше дорогое письмо. Боже мой, как мне больно, что и Вам также тяжело, Вам даже не хочется в музыке излить свое состояние! Сохрани боже, чтобы это продолжалось, пошли Вам господь успокоение, отдохновение и возможность опять творить на наслаждение и облегчение других страдальцев.

Как мне печально было читать о Вашем Алеше, я именно этого больше всего боялась для него. Но будем надеяться, милый друг мой, что это внешняя, временная огрубелость, что хорошие семена да и на хорошей почве не пропадут, что, как только он очутится опять под Вашим влиянием, все прежнее хорошее заговорит с новою силою, и Алеша превратится опять в Вашего прежнего воспитанника, с мундиром сбросится и весь наплыв грязи.

У нас погода бесчеловечная. Все дожди и нет надежды ни на что лучшее.

Я предполагаю выехать отсюда четырнадцатого в Москву и так прошу Вас рассчитывать Ваши письма, милый друг мой. После четырнадцатого прошу адресовать в Москву до 10 июня. Мне, вероятно, придется пробыть столько времени в Москве и во всех разъездах.

Будьте здоровы, дорогой мой. Пошли господь успокоение Вашей расстроенной душе, да снизойдет на Вас вдохновение, мечты и наслаждение. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

356. Чайковский - Мекк

Каменка,

8 мая 1881 г.

Мы получили утешительные известия из Петербурга. Сестре гораздо лучше, и скоро она в состоянии будет предпринять поездку в Каменку.

Был обрадован бесконечно Вашим письмом, дорогая моя. Но меня беспокоит продолжающееся расстройство дел Ваших, и я спешу сообщить Вам одну идею. Имеете ли Вы понятие об Конради, отце воспитанника Модеста? Я его не люблю как человека, но он обладает положительно гениальною способностью приводить в порядок большие хозяйства. Знаете ли Вы, что на его руках находятся имения великих князей Мих[аила] Ник[олаевича], Влад[имира] Алекс[андровича], Екат[ерины] Мих[айловны], принцессы Евгении Ольденбургской, а кроме того имения князя Лопухина-Демидова, князя Васильчикова, принца Мюрата и свои собственные. Очень часто его за известное вознаграждение приглашают осмотреть хозяйство, направить и дать совет, как вести дело. Не обратитесь ли Вы к нему? Я бы очень советовал Вам это. Адрес его: Петербург, Фонтанка, 28, Герману Карловичу Конради. Сколько помнится, он не долго останется в Петербурге, но если Вы на конверте надпишете, чтобы в случае отсутствия письмо отправили по назначению, то оно, во всяком случае, дойдет до него. Я знаю, что летом он объезжает все находящиеся под его властью имения и может очень удобно побывать и в Браилове. Мне кажется, что этот человек способен оказать Вам большие услуги, но, разумеется, не даром.

Господи, чего бы я ни дал, чтобы Вы могли успокоиться, насладиться сознанием, что дела Ваши в хороших, верных руках, и быть уверенной в обеспеченности детей Ваших!

Я, кажется, нашел подходящее себе занятие. При том религиозном настроении, в котором я нахожусь, мне приятно будет углубиться в русскую церковную музыку. Я начал изучать “Обиход”, т. е. коренные наши церковные напевы, и хочу попытаться гармонизировать их.

Ежедневно и горячо молю о Вас бога и надеюсь на него. Он обережет и сохранит Вас для счастия многих людей.

Ваш П. Чайковский.

357. Мекк - Чайковскому

Браилов,

12 мая 1881 г.

Вчера я получила Ваше дорогое письмо, мой милый, бесценный друг, и до крайности обрадована известием, что Александре Ильинишне лучше и что, бог даст, они скоро вернутся в Каменку. Глубоко и горячо благодарю Вас, мой несравненный друг, за Ваше бесконечно доброе участие к моим делам; всякий Ваш совет для меня невыразимо дорог, как выражение Вашей дружбы ко мне. Что касается г-на Конради, то очень вероятно, что он был бы полезен и в Браилове, если бы мог заниматься им, собственно же совета здесь не надо, потому что дело мне вполне знакомо, и ясно, что надо делать, только у меня нет людей, которые бы делали то, что надо.... Я никак не могу встретить человека неуклонно справедливого, т. е. справедливого во все стороны, во всех применениях, одинаково независимо своих мелких побуждений или расчетов. Я сама никогда не воспользуюсь ни одной ниткою чужою, но требую того же и относительно себя; не могу выносить, когда люди для того, чтобы им кланялись и восхваляли их доброту, сорят моею собственностью вправо и влево. Мне чрезвычайно бывает трудно-отказывать людям, когда дело идет о моих интересах, но я всегда и неуклонно откажу, когда дело идет о защите чужих интересов. У меня много перебывало на руках чужой собственности, и я всегда, как лев, защищала ее. И теперь не могу равнодушно слышать, когда мне говорят: “Ну, что Вам это стоит”. Для меня всегда дело ее в том, чего мне это стоит, а в справедливости. Я отдам свое последнее состояние, если справедливость этого потребует, но не хочу дать рубля, если его требуют с меня несправедливо. А мне все приходится натыкаться на людей, у которых чувство справедливости совсем не развито. Вот почему мне и для своих дел трудно найти человека.

Вот уже несколько [дней], что я все хвораю, и боюсь, чтобы это не помешало моему выезду, так как надо уже отделаться от этой поездки. А как не хочется ехать....

Как меня радует, милый друг мой, что Вы принялись опять за музыку. Дай господи, чтобы Ваша душа опять обрела свои высокие порывы, свои гениальные полеты на благо человечеству.

Моему французику Bussy'кy очень хочется ко мне в Браилов. У меня не хватит духа ему отказать, хотя у меня уже и есть пианист, старший Пахульский.

Владислав Пахульский едет со мною в Москву, так как он состоит при мне в должности секретаря, то мне без него обойтись нельзя. Музыкою он занимается очень мало, и теперь уже это лежит на моей совести, потому что он постоянно занят моими делами.

Очень много мне помогает мой Сашок, но ему необходимо заниматься самому, чтобы в августе сдавать экзамен. Все мои и Влад[ислав] Альб[ертович] свидетельствуют Вам свое нижайшее почтение. Ваша музыка не сходит с пюпитров. До свидания, милый, бесценный друг.

Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Из Москвы пошлю Вам бюджетную сумму, так как оттуда удобнее посылать.

358. Чайковский - Мекк

Каменка,

1881 г. мая 10-13. Каменка.

10 мая.

Милый, дорогой друг! Сестре моей внезапно сделалось настолько лучше, что доктора решились пустить ее в деревню, имея в виду, что благодаря И. Г. фон-Дервизу она от Петербурга до самой Каменки могла проехать в своем вагоне. Сегодня и она и Лев Васильевич приехали. Сестра еще очень желта, очень слаба и худа, но, видимо, поправляется; у ней появился аппетит и возвратилась бодрость! Слава богу.

Лев Васильевич вполне одобряет проект условия на сдачу завода в аренду. Он слышал от И. Гр. Дервиза, что Владимир Карлович хотел поговорить и посоветоваться с ним о делах, и ему весьма жаль,, что свиданье это не состоялось. Он очень желал бы содействовать приведению в порядок дел Ваших и готов, если Вам этого угодно, приехать в Браилов в июне, когда Вы вернетесь из. Москвы. Не решитесь ли Вы в самом деле обратиться к его помощи? В последнем письме я указал Вам на знаменитого дельца Конради, но не лучше ли было бы еще, если б Вы вполне доверились такому человеку, как мой зять, который вследствие своего дружества ко мне уже любит, уважает Вас и искренно расположен быть Вам полезным. Не обладая столь громкой репутацией, как Конради, он однако же пользуется в здешних местах славой отличного хозяина, а что касается нравственной стороны, то, конечно, он неизмеримо выше Конради. Мне кажется, что в Вашем положении приятно иметь дело не только с знающим, но нехорошим человеком. Подумайте об этом, дорогая моя. Кто знает? Быть может, Льву Васильевичу суждено быть виновником полного поправления Ваших дел? С другой стороны, не следует забывать, что Лев Вас[ильевич] человек, крепко привязанный к месту, тогда как Конради всю жизнь проводит в разъездах. Итак, обстоятельно взвесивши все эти обстоятельства, выберите одного из этих двух людей, и да поможет Вам бог при их содействии привести дела к желанному порядку.

13 мая.

Новое бедствие! Трубецкой совершенно неожиданно оказался человеком дрянью, и Таня отказала ему. Мне тяжело теперь входить в подробности этого неожиданного разоблачения; достаточно сказать, что он явился к ней в Москве пьяным и наговорил много оскорбительных слов. Случай этот убийственно подействовал на бедную сестру, и выздоровление ее затянется надолго. Весь год этот есть бесконечная цепь всякого рода бедствий и неприятностей для всех, кто мне дорог. Я повергнут в жестокое уныние. Все противно; хочется умереть. В будущем ничего утешительного. Меня поддерживает только вера в божие милосердие и безропотное подчинение воле его.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

359. Чайковский - Мекк

[Каменка],

15 мая 1881 г.

Дорогой друг мой! Получил сегодня драгоценное письмо Ваше. Не знаю почему, но мне показалось, что в общем тоне его несколько более бодрости и спокойствия духа, чем в предыдущих, несмотря даже на то, что предстоявшая поездка в Москву несколько пугала Вас. Поспешаю сказать Вам, что среди моих горестей мне несказанно приятно было почувствовать или, по крайней мере, вообразить себе, что у Вас как будто несколько веселее и покойнее расположение духа. Письмо Ваше напомнило мне почему-то Ваши прежние письма, и мне было так отрадно, так приятно! В последние месяцы я привык читать у Вас между строками много горечи, много страдания и утомления от огорчений и всякого рода невзгод.

Еще я хотел сказать Вам, что мне несколько совестно указывать Вам чуть не в каждом письме то на одного спасителя, то на другого, точно будто Вы сами не знаете, когда и к кому обратиться. Очень может быть, что в настоящую минуту Вы уже предприняли какой-нибудь решительный шаг и дело Ваше идет, как следует. Но все-таки не забывайте, дорогая моя, что в случае нужды в сведущем и добросовестном советчике зять мой к Вашим услугам.

Дай Вам господи успеха во всяких Ваших делах и предприятиях!

Более обстоятельно напишу на днях.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

360. Чайковский - Мекк

Каменка,

17 мая 1881 г.

Дорогой, милый, несравненный друг! Я перечитывал письмо Ваше и удивлялся, почему после первого его прочтения мне вообразилось, что в нем отражается более покойное состояние души Вашей. Мне так хочется, чтобы для Вас прошли тяжелые времена и наступило прежнее мирное течение жизни, что я поторопился усмотреть признаки перемены. В сущности же вижу теперь, что заботы Ваши и тревоги только усложняются все более и более. Молю бога, чтобы он дал Вам силы побороть все затруднения и чтобы все желания Ваши исполнились.

Я продолжаю хандрить и грустить. Сестра поправляется, но очень туго и медленно. Непостижимо странная и столь неожиданная развязка Таниного романа произвела и на нее и на всех нас подавляющее впечатление. Так тяжело ошибиться в человеке и снабдить его всевозможными добродетелями в своем воображении, тогда как в действительности он оказался невероятно дрянною и гаденькою личностью. С другой стороны, разум говорит, что следует радоваться тому, что глаза наши открылись до свадьбы. Было бы без сравнения хуже, если б они обвенчались и разочарование последовало бы, когда дело было бы непоправимо.

Я влачу теперь жизнь серенькую, без вдохновений, без радостей, но физически здоров совершенно и даже принялся за работу. Я перекладываю теперь с “Обихода” коренное пение всенощной службы на полный хор. Работа эта довольно интересна и трудна. Хочется сохранить во всей неприкосновенности древние церковные напевы, а между тем, будучи построены на гаммах совершенно особенного свойства, они плохо поддаются новейшей гармонизации. Зато, если удастся выйти победителем из всех затруднений, я буду гордиться, что первый из современных русских музыкантов потрудился для восстановления первобытного характера и строя нашей церковной музыки.

Пока еще не чувствую ни малейшего поползновения написать что-нибудь своего собственного. Иногда мне приходит на мысль, что песенка моя спета, что источник вдохновений иссяк. Но припоминаю, что и прежде мне приходилось переживать периоды полного отсутствия творческих порывов. Вероятно, когда мой нравственный горизонт просветлеет, явится и охота писать. Но просветлеет ли он? Мне в эту минуту чудятся со всех сторон угрожающие и мне самому и всем, кто мне дорог, несчастия.

О, если возможно было теперь хоть один или два дня насладиться тем невыразимым счастием, которое я испытывал, живя у Вас в Симаках, иди на вилле Bonciani! Увы! Это невозможно! Все изменилось. Умоляю Вас, дорогой друг, не отвечать мне теперь на мои письма. Я знаю, что вам не до того.

Безгранично Вас любящий

П. Чайковский.

361. Мекк - Чайковскому

[Москва]

18 мая 1881 г.

Милый, бесценный друг! Имею. время только для того, чтобы очень, очень поблагодарить Вас за Ваше дорогое письмо, которое, как всегда, освежило мне душу, ободрило ум. Мне здесь ужасно тяжело за себя, за моего бедного Володю, за человечество, за нравственность. Мне все время приходится выносить такой черствый, непробудный эгоизм, такой бесцеремонный, хотя под самыми гвардейскими приемами, захват моей собственности, моих прав, такую торговлю самыми святыми, по моим понятиям, узами, что во мне совершается какой-то странный переворот. Я как-то одеревенела и чувствую только желание вырваться отсюда, убежать подальше. К большей моей неудаче еще, я приехала слишком рано, раздел наш может окончательно совершиться не ранее как через месяц, и я не могу сделать многого, для чего приехала....

Не знаю, как и благодарить Льва Васильевича за его милую, добрую готовность помочь мне в моих делах. Собственно ответ на это я напишу Вам, милый друг мой, из Браилова, а теперь попрошу Вас только передать мою горячую благодарность достойнейшему Льву Васильевичу за его участие ко мне. Скажите, друг мой, получили ли Вы мое письмо, давно уже, в котором я писала о том, что была бы рада, если бы Лев Васильевич взял у меня в аренду и сахарный завод и экономию, кроме лесов? Я не получила никакого ответа, ни выражения какого-нибудь мнения или замечания на это, поэтому думаю, что это письмо мое не дошло до Вас. Не откажите уведомить меня, друг мой.

Очень меня обрадовало улучшение в здоровье Александры Ильинишны и очень огорчило, что ее встревожил этот случай с Трубецким. Конечно, это очень неприятно, но я все же нахожу, что лучше, что это теперь все открылось, чем бы позже, когда было бы уже слишком поздно.

Ах, эти браки, такое несчастье!

Что слышно про известную особу? Чем она занимается и вполне ли оставила Вас в покое?

До свидания в наших краях, дорогой, несравненный друг мой.

Всем сердцем горячо и беспредельно любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

362. Мекк - Чайковскому

Телеграмма

1881 г. мая 18. Москва.

Как адресовать денежную корреспонденцию? Забыла адрес.

Мекк.

363. Чайковский - Мекк

Каменка,

21 мая 1881 г.

Дорогой, милый друг мой! Сейчас получил письмо Ваше и спешу на него ответить. Вы спрашиваете, дошло ли до меня письмо, в коем Вы предлагали Л[ьву] В[асильевичу] арендовать Браилов? Я получил это письмо еще в Петербурге и тогда же отвечал Вам, что сообщу об этом деле Л[ьву] В[асильевичу] в Каменку, что я и сделал, но, если помните, письмо мое разъехалось с ним. Он по случаю болезни сестры поехал в Петербург, где я лично передал ему о Вашем предложении. Сколько мне помнится, я сообщил Вам в свое время ответ его, и очень может статься, что одно из моих писем не дошло до Вас. Или же вследствие тревог и беспокойств о больной сестре я забыл передать ответ его, и в таком случае прошу Вас убедительно, дорогой друг мой, простить мне мою рассеянность. Ответ его следующий: он бы с величайшею готовностью взял на себя аренду Браилова, если бы у него были капиталы; а таковых у него нет ни для внесения залога, ни для оборота. Состояние Л[ьва] В[асильевича] очень небольшое. Правда, что он не далее, как в эту зиму купил еще пятьсот десятин земли, но все это в долг, который он, конечно, со временем выплатит, как выплатил уже почти весь долг, сделанный для покупки Вербовки десять лет тому назад. Но, повторяю, ему недостает капитала для аренды такого крупного имения, как Браилов. А как мне жаль, что этот план. неосуществим! Какое было бы счастие для меня знать, что имение Ваше в руках близкого мне человека, да тогда бы и жил Л[ев] В[асильевич] в Браилове, следовательно, и я с ними!

Известная особа, про которую Вы спрашиваете у держит себя в последнее время тихо и смирно и вот отчего. Она перед прошлой зимой сошлась с каким-то господином и произвела на свет ребенка, отданного в Воспитательный дом. Все это дело случайно узнал во всех подробностях Юргенсон и на всякий случай очень ловко и дипломатически достал неопровержимые доказательства истинности происшествия. Если не ошибаюсь, она и теперь в Москве и живет вместе с отцом своего ребенка.

Милый друг! мне очень жаль, что я не успел ранее Вас предупредить о следующем обстоятельстве. Получение здесь денег с почты, т. е. из Смелянской почтовой конторы, сопряжено с разными проволочками и длинными формальностями, неприятными для меня в том отношении, что тут является бездна посредников у которым вовсе обо всем этом знать не нужно. Вот почему я хотел просить Вас в случае присылки мне бюджетной суммы во время пребывания моего в Каменке делать это посредством перевода на какой-нибудь киевский банк, а перевод посылать в страховом письме все-таки в Смелу. В Киев отсюда съездить недалеко, да кстати все летом получаемые мной деньги я рассылаю, и опять-таки эту рассылку мне приятнее делать из Киева, чем из Каменки, где неизбежны многие посредники. По получении Вашей телеграммы я хотел Вам об этом написать сейчас же, но боялся как-нибудь напутать, да не знал еще тогда, сколько времени Вы останетесь в Москве. Простите, дорогая моя благодетельница, что я не только не умею достаточно высказать Вам всю благодарность мою, но еще, быть может, беспокою Вас указанием формы, в которой мне удобнее пользоваться Вашими неоцененными заботами. Но, если не ошибаюсь, посылка денег через банк не представляет никаких особенных затруднений сравнительно с посылкой через почту, и вот отчего я решаюсь просить Вас о том.

Беспредельно Вас любящий и благодарный

П. Чайковский.

364. Мекк - Чайковскому

1881 г. мая 27. Москва.

Телеграмма

Дела задерживают меня в Москве, поэтому покорнейше прошу Льва Васильевича приехать Браилов, если возможно, двадцатого.

Мекк.

365. Чайковский - Мекк

Каменка,

1881 г. мая 24-27. Каменка.

24 мая 1881 г.

Дорогой, милый друг! Вчера вечером получил письмо Ваше и передал все, что Вы поручаете мне сказать Льву Васильевичу. Он сам даст Вам обстоятельный ответ, а 10 июня хочет быть в Браилове, чтобы познакомиться с делом. Дай бог, чтобы все это устроилось наилучшим образом!

Благодарю Вас, дорогая моя, за бюджетную сумму, которую я еще не получил, но получу в среду. Радуюсь безмерно некоторому улучшению дел Ваших, о коем Вы пишете.

Вы спрашиваете, друг мой, можно ли будет Коле и Саше приехать этим летом сюда. Разумеется, да, но теперь старших трех барышень здесь еще нет, и поэтому им скучно будет. Затем в июне сестра едет в Карлсбад, так что лучше всего было бы, если бы они побывали здесь в конце июля, когда все будут в сборе. Я ужасно боюсь только, что после Браилова им покажется здесь очень скучно. Я понемножку занимаюсь переложением с “Обихода” песнопений, употребляемых на всенощной службе.

Это дело трудное, но, если удастся, оно, может быть, окажет услугу нашей церковной музыке.

27 мая.

Сейчас получил Вашу телеграмму. Лев Васильевич уехал вчера по делам в Киев и вернется дней через пять; я передам ему, что Вы задержаны в Москве, и заранее могу Вам обещать, дорогой друг, что он приедет двадцатого числа. Вчера получил повестку на бюджетную сумму, за которую премного благодарю Вас!

Приехала племянница Таня, больная, с страшным нервным расстройством, беспрестанными обмороками, слабостью и наводящею тяжелое уныние разочарованностью и преждевременным отвращением к жизни. Сестра, которая начинала понемножку поправляться, сегодня уже едва двигает ногами. Уверяю Вас, друг мой, что, несмотря на всю мою любовь к этому семейству, мне хочется иногда убежать от них куда-нибудь подальше. Какой-то злой рок не дает им счастия, а между тем, казалось бы, есть все для него условия! Но более, чем когда-либо, я им нужен, и останусь.

Работа моя понемножку подвигается, т. е. все больше и больше накопляется у меня переложенных на четыре голоса напевов из “Обихода”. Надеюсь летом кончить всенощную.

Погода стоит отвратительная, т. е. засуха с ветром, и бедная, едва прорытая свекловица вянет и сохнет.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Безгранично Вам благодарный

П. Чайковский.

366. Чайковский - Мекк

Каменка,

2 июня 1881 г.

Милый, дорогой друг! Надписывая число на письме этом, я вспомнил, что сегодня день рождения покойного Николая Григорьевича. Ему минуло бы сорок шесть лет. Как рано подкосила его смерть!

Лев Васильевич вернулся из Киева. Ему очень удобно будет прибыть в Браилов около двадцатого числа. Вероятно, к тому времени сестра моя будет в силах пуститься в заграничный путь, и он проводит ее до Жмеринки.

Погода у нас стоит дождливая и холодная. Для свекловицы это хорошо, ибо сильно вредящий ей серый жучок в непогоду зарывается, но для хлебов нехорошо, ибо пшеницу повалило дождем. В общем однако ж нынешний год обещает быть урожайным.

Моя серенькая, лишенная всяких светлых радостей жизнь идет по-старому. Обе наши больные, т. е. сестра и племянница Таня, поочередно одна за другой повергают всех окружающих в уныние и тревожное состояние духа. Ночей они обе не спят и вследствие того слабы, грустны и беспрестанно страдают нервными припадками. Впрочем, ничего серьезного в болезненном их состоянии нет. Но только это окрашивает всю нашу жизнь какой-то унылой окраской.

Я погрузился в наши церковные песнопения. Читаю “Историю русск[ой] церк[овной] музыки”, изучаю обиходные напевы, знакомлюсь с порядками богослужения и гармонизирую некоторые древние мелодии. Результатом всего этого будет “Всенощное бдение”, положенное мною на четырехголосный хор.

Не испытываю никаких поползновений к писанию. Давно уже я не находился так долго в периоде охлаждения к сочинительству. Мне бы полезно было теперь отсюда уехать, но это невозможно. Я положительно необходим в настоящую минуту для наших больных, особенно для Тани, которую я занимаю музыкой (игрой в четыре руки), чтением и вообще всячески отвлекаю от предмета ее грустных мыслей, а это для нее теперь очень важно. Я очень бы огорчил ее, если б уехал, и поэтому остаюсь.

Здоровы ли Вы, дорогая моя? Призываю на Вас божие благословение.

Ваш П. Чайковский.

367. Мекк - Чайковскому

Гурьево,

6 июня 1881 г.

Милый, несравненный друг! Простите великодушно, что так долго не писала и не благодарила еще за протекцию Вашу у достойнейшего Льва Васильевича и обещание его приехать в Браилов. Но Вы не можете себе представить, в какой горячечной суете я нахожусь все это время. Трудно мысли сосредоточить на чем-нибудь, что у меня не перед глазами в настоящее время.

Я не помню, писала ли я Вам, что заявила, что -продаю Браилов. Из Киева мне указывают многих претендентов на покупку, но до дела ничего еще не доходит. Я не хотела бы отдать его дешевле того, сколько я сама плачу своим детям (полтора миллиона рублей), но сомневаюсь, чтобы нашелся кто-нибудь на эту цену, потому что сумма очень велика, то для того, чтобы облегчить возможность продажи, я поручила в Москве хлопотать о залоге Браилова, еще более впрочем потому, что этот вид долга удобнее, чем под залог процентных бумаг, так как на те, во-первых, процент меняется, во-вторых, при малейшем колебании бумаг на бирже требуют дополнительных взносов, чего нет при залоге имения. То, если я заложу, то мне тем более необходимо выручать доход из имения для уплаты процентов на долг, поэтому я еще более возлагаю надежд на Льва Васильевича. На продажу я очень мало надеюсь, хотя, конечно, она бы больше всего меня устроила, так как на полтора миллиона рублей я бы получала без всяких хлопот сто пять тысяч рублей. В Москве я почти ничего не сделала для своих дел в финансовом отношении, но в политическом кой-кого подтянула, хотя боюсь, что не надолго, по поговорке: кот из дома-мышам приволье. Вчера я получила тяжелое известие. что Павел Дервиз умер и должно быть разом, неожиданно. Когда я уезжала из Москвы, Иван Григорьевич получил известие, что у Павла Гр[игорьевича] умерла дочь (единственная) шестнадцати лет и что ее везут в Москву хоронить, и Ив[ан] Гр[игорьевич] поехал встречать тело, и все семейство при нем, в Вержболово, а вчера Володя мне телеграфирует, что и сам Пав[ел] Гр[игорьевич] скончался. Какой ужасный этот год!

Пишу Вам, милый друг, от моей Саши, к которой я заехала в гости посмотреть ее имение, знать, где она живет... Завтра я уезжаю отсюда теперь уже прямо в Браилов....

До свидания, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Пошлю Вам это письмо из Тулы.

Р. S. Забыла Вам сказать, что Коля в Москве у Ив. Гр. Дервиза познакомился с Анатолием Ильичей.

368. Чайковский - Мекк

Каменка,

1881 г. июня 6-11. Каменка.

6 июня 1881 г.

Дорогой, милый друг! Здоровы ли Вы? Благополучны ли дела Ваши? Давно не имею о Вас известий и немножко беспокоюсь. А у меня здесь все те же тревоги, та же тоска и беспокойство. Уже самым регулярным образом началось чередование болезней сестры и племянницы, а иногда, как например сегодня, больны обе. Разница между ими двумя только та, что бедная сестра действительно больна и страдает очень сложным органическим расстройством, тогда как у Тани одна нервность или, лучше сказать, нервничание. Часто сержусь я на бедную девочку, ибо очень хорошо сознаю, что если бы немножко более силы воли, немножко более заботливости о матери, то нередко она могла бы побеждать свои нервные страдания. Увы! девушка эта слишком избалована обожанием матери и всех окружающих, слишком привыкла видеть приносимые ради нее жертвы и считать их чем-то себе должным. Но, сердясь на нее, я в то же время сознаю, что все это результат многих педагогических ошибок со стороны слишком добрых родителей. Как бы то ни было, но в настоящую минуту жить в Каменке есть для меня чистейшее и жесточайшее мучение, главнейшим образом оттого, что приходится только ограничиваться желанием быть им полезным и ежедневно убеждаться в своем бессилии содействовать нравственному и физическому выздоровлению обеих больных. Как часто я переношусь мысленно в Симаки, в невозвратно промелькнувшие дни безмятежного счастия, которым я там пользовался!

10 июня. 2 часа ночи.

Очень беспокоюсь о Вас. Уже более двух недель не имею о Вас никаких известий. Хотел бы телеграфировать Вам, но не знаю, в Москве ли Вы или в Браилове.

Сестра была три дня очень больна. Сегодня ей лучше, но зато слегла племянница Таня.

Приехала племянница Анна, кончившая курс в Патриотическом институте и получившая шифр.

11 июня.

Милый друг! В пятницу я должен ехать в Москву. Юргенсон поручает мне сложное редактирование Бортнянского (полного собрания), а так как он шестнадцатого едет за границу, то необходимо, как он пишет мне, побывать в Москве. Итак прошу Вас непосредственно Льву Вас[ильевичу] написать, может ли он и когда к Вам приехать. Сегодня утром получил Ваше письмо.

Безгранично преданный

П. Чайковский.

369. Мекк - Чайковскому

Браилов, 12 июня 1881 г.

Милый мой, бесценный друг! Хочу Вам написать только два слова о том, что что бы Вам приехать погостить в Сиамаки? Не теперь, конечно, а когда Александра Ильинишна уедет за границу.

А там по-прежнему очень мило, в Сиамаках. Я ужасно рада, что нахожусь опять в Браилове. Хотела сделать себе праздник, три дня не заниматься еще делами, но не удалось, на другой день уж начали приставать, так что все утро голова шла кругом. Боже мой! как бы я была счастлива, если бы нашелся человек, Который бы взял Браилов в распоряжение так, чтобы мне уж ни о чем не надо было бы хлопотать, а только получать то, что необходимо, т. е. доходы, и наслаждаться браиловскою природою. Как бы хорошо было, если бы таким человеком был Лев Васильевич! Есть у меня здесь теперь вместо управляющего А. С. Воронец, присяжный поверенный, и хотя он совсем не подходящ для своего места, но я и его боюсь отпустить, потому что совсем без никого невозможно.

Жду Льва Васильевича около двадцатого. Прошу Вас, мой дорогой, написать мне или телеграфировать о точном дне его приезда в Браилов.

До свидания, мой несравненный. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

370. Чайковский - Мекк

Каменка,

14 июня 1881 г.

Милый, дорогой друг! Я в последнем моем письме возвестил Вам свой отъезд в Москву, но он не состоялся по. разным причинам, из коих главная, что мне слишком жалко оставить здесь двух больных и вообще весь дом, погруженный в уныние. Все последние дни и сестра и Таня лежат обе больные. У последней возобновились ее страшные головные боли, доходящие до криков бешенства. Подожду, пока она оправится. Тогда сестра, наконец, уедет за границу. Вероятно, это состоится в конце этой недели; по крайней мере, мы на это надеемся. Лев Вас[ильевич] хочет проводить ее до Жмеринки и потом приехать в Браилов. Когда все это будет решено окончательно, я буду Вам телеграфировать.

Дорогая моя! Я получил сегодня утром Ваше письмецо, в коем Вы, между прочим, приглашаете меня в Симаки. Бесконечно благодарю Вас, друг мой, но, несмотря на все пламенное желание пожить в очаровательном симацком домике, вблизи от Вас, я принужден лишить себя этого наслаждения. Увы! я слишком сильно сознаю, до чего оно будет отравлено отсутствием моего Алеши. Заранее знаю, что буду там слишком живо чувствовать мою утрату, буду грустить и даже стесняться его отсутствием, ибо он был ведь посредником между мной и моим обычным штатом. Ну, словом, дорогая моя, я слишком мало еще привык к разлуке с Алешей, чтобы в Симаках, где все мне будет напоминать его, не страдать от этой разлуки. Ради бога, простите, что не принимаю Вашего приглашения! Если б Вы знали, как мне тяжело отказаться от него! И какое было бы для меня благодеяние побывка в Симаках, если б Алеша был со мной. По правде сказать, нервы мои сильно расстроены, и отдохнуть нужно бы было.

До следующего письма. Простите, что так небрежно писал сегодня.

Бесконечно преданный

П. Чайковский.

371. Мекк - Чайковскому

Браилов,

19 июня 1881 г.

Милый, бесценный друг! Получила письмо Ваше и до крайности рада, что Вы не уехали в Москву, так мне этого не хотелось. Как Вы можете извиняться, дорогой мой, за то, что не приедете в Сиамаки. Ведь я совершенно понимаю и Вашу тоску об Алеше и неудобство жизни без него. Ведь я сама никогда не бываю в прямых сношениях даже с своими людьми, всегда посредством Юли, Коли и других, так уж мне все Ваши ощущения вполне понятны, потому [что] они есть и мои. К тому же. Вы теперь находитесь настолько близко ко мне, что я счастлива и этим.

По Вашему указанию, милый друг мой, я написала Льву Васильевичу дня три назад. Я думаю, что теперь он уже получил мое письмо, и я с трепетом ожидаю его решения,-приедет он к такой чудачке, как я, или не захочет. Я бы желала, чтобы он считал меня в законе невменяемости, потому что и в самом деле будет правильно. Ведь я не то, чтобы хотела попирать то, что люди называют приличиями, обычаями света, а они просто мне не по натуре, невозможны для меня. Не может ведь человек постоянно делать то, что он находит совсем нелепым, ни к чему не нужным, даже вредным для хороших отношений, для сбережения своего идеала, для сохранения себя нравственно. Разыграть какую-нибудь комедию, сделать действие, которое находишь глупым, можно ведь только изредка, в отдельном случае, а нельзя же делать постоянно, жить глупостями, вот потому и я не могу так жить. Вы, мой дорогой, понимаете,-потому-то Вы мне так и необходимы в моей жизни, Боже мой, как это печально, что у Вас все больные в доме. Бедная Александра Ильинишна, как ей должно быть тяжело: и сама страдает, и смотреть еще на страдающую дочь. Пошли им, господи, облегчение.

Пожалуйста, дорогой мой, телеграфируйте мне, когда Александра Ильинишна проедет в Жмеринке. Я бы хотела, чтобы мои мальчики могли представиться ей хотя на станции. У нас очень хорошо теперь в Браилове, и если бы не надо было заниматься делами, то я была бы в восторге от своего пребывания здесь, но эти дела, дела жизнь отравляют. Ах, если бы Лев Васильевич избавил меня от этих дел! Мои силы viennent a bout [подходят к концу].

Должна кончить письмо, потому что пристают с завтраком. До свидания, мой милый, дорогой, будьте здоровы. Об отсутствии вдохновения, пожалуйста, не говорите мне, я этому не верю, не признаю, не согласна на это. За что же отнимать у человечества его высшее наслаждение. Это невозможно, это было бы несправедливо.

Мы прочли недавно “Каменку” в “Русской мысли”. Как мне было интересно это слушать, и как мои симпатии еще более усилились к сыну и внукам такого человека, как был Василий Львович Давыдов.

Правда ли это, друг мой, существование и поступок этого англичанина Шервуда?

Какую прелестную вещь Вы мне прислали в предпоследнем письме (Nessun maggior dolore), и Вы еще говорите о потере вдохновения! Зачем грешить?

372. Чайковский - Мекк

[Каменка]

20 июня 1881 г.

Милый, дорогой друг! Я надеюсь, что двадцать третьего, во вторник, сестра моя выедет за границу в сопровождении Льва Васильевича, который, проводив ее до Жмеринки, отправится в Браилов. Племяннице Тане лучше. У нее образовались на боку (там, где происходят спрыскиванья морфина, и вследствие этого ужасного яда) два нарыва, которые пришлось разрезать. Зато она теперь имеет такой бодрый и свежий вид, какого давно не имела. Сестра тоже чувствует себя лучше, и, бог даст, отъезд ее за границу наконец осуществится.

Про себя не имею сказать решительно ничего ни дурного, ни хорошего. Живу помаленьку, очень мало работаю, не испытываю никаких творческих вожделений, скорее, даже борюсь с некоторым отвращением от всяких занятий и если немножко занимаюсь церковными переложениями, то без Всякого удовольствия. Давно я не находился в таком странном состоянии апатии. Чувствую, что мне нужно будет непременно уехать отсюда хоть на время, а между тем, по правде сказать, и ехать не хочется. Куда я мог бы отправиться для возбуждения потухшего творческого огня? Конечно, если б можно было очутиться в Симаках, но с прежней обстановкой, я бы воскрес духом. Увы! Несмотря на Ваше приглашение, я туда не могу отправиться. Без Алеши это будет для меня только повод от апатии перейти к тоске о невозвратности прошлого, я бы только ежедневно наводил на Вас уныние своими письмами, в коих неминуемо стал бы изливать грустные ощущения.

По всей вероятности, я ограничусь поездкой в Москву, где мне хочется повидаться с братом, с Алешей и переговорить о некоторых делах с Юргенсоном.

Милый друг! Напишите мне, пожалуйста, при случае: 1) Какова теперь Милочка? Очень ли она изменилась? Совсем ли утратила уже свою детскую прелесть и сделалась барышней,. или все еще утешает Вас своими прелестными детскими выходками? 2) Что делает Влад[ислав] Альберт[ович] и что превозмогло: музыка или живопись? 3) Как здоровье Саши? Разумеется, желательно было бы, чтобы Вы не утруждали себя пространным ответом. Я совершенно буду доволен, если получу от Вас хотя бы один маленький листочек! Будьте здоровы, бесценный друг!

Бесконечно Вас любящий

П. Чайковский.

373. Мекк - Чайковскому

Браилов,

24 июня 1881 г.

Милый, несравненный друг! Вчера получила Ваше письмо, в котором Вы говорите, что Александра Ильинишна выезжает двадцать третьего и Лев Васильевич из Жмеринки приедет в Браилов. Я обрадовалась и подняла суету готовить комнаты для Льва Васильевича. Между тем двадцать третье прошло, и я опять в неизвестности, приедет ли Лев Васильевич и когда. Я не получила от него письма, о котором было сказано в его телеграмме....

Как Вы добры, мой милый друг, и как мне дорого, что Вы не забываете мою Милочку. Она только выросла, но осталась таким же наивным ребенком, как была в пятилетнем возрасте. Все вкусы ее, все игры и симпатии совершенно ребяческие, хотя умом она, конечно, развивается, но по своим наклонностям остается такою же bebe, как была прежде и как и продолжают называть ее в семействе и теперь. Вашу музыку очень любит, напевает все Ваши прежние романсы и чаще других колыбельную песню, и совершенно верно.

Но Соня совсем другое дело. Эта так барышня вполне, имеет свои определенные взрослые вкусы, привычки и кокетка, как в восемнадцать лет. Не помню, говорила ли я Вам, что она между прочим занимается поэзиею, кропает стихи и в январе месяце на мое рожденье поднесла мне очень миленькое, конечно относительно, стихотворение на французском языке. Музыкою занимается очень охотно, страстная поклонница Ваших сочинений, играет очень часто с Сашонком в четыре руки “Опричника” и другие аранжировки. Сашок очень часто играет Ваш Andante из Первого квартета, и тогда уж я всегда сажусь в той комнате слушать эту восхитительную вещь, которая надолго производит такой boulevercement [потрясение] во всем моем организме, что мне надо искусственно успокаивать себя. Теперь Сашок разучивает Ваш вальс, посвященный Artot; я ужасно люблю также и это сочинение.

Что Вы говорите, дорогой мой, о потере вдохновения. Как можно допускать такую мысль. Вы тоскуете и потому Вы в апатии. Пусть только успокоится тоска, и вдохновение вспыхнет еще ярче, еще роскошнее. Я вполне понимаю Вашу тоску об Алеше, милый друг мой, Вы тоскуете не об одной только разлуке, но Вам больно, тяжело от той перемены, которую Вы заметили в нем. Вы не можете помириться с тем, чтобы в этом, так сказать, создании Вашем разрушилось то, что взлелеяно Вами, что его возвышало над другими и тешило Вас. Это, действительно, так жаль и больно, что у меня вчуже сердце сжимается, и слезы выступают на глаза, когда я думаю об этом. Было бы очень хорошо его вырвать из этой растлевающей среды, и я опять возвращусь к тому же убеждению, что можно выхлопотать ему по болезни, за которую надо заплатить, увольнение вчистую. Это убеждение во мне еще укрепила моя Саша, которая говорила мне, что даже очень легко избавиться от военной службы и что очень многие и пользуются этим, и между прочим приводит мне в пример своего beau-frer'a, графа Беннигсена, который два года [назад] окончил курс в петербургском лицее и поступил на военную службу отбывать повинность в гвардейскую кавалерию, но через месяц ему надоела дрессировка, которой подвергают кавалеристов; он говорит, что их учили, как будто для цирка готовили, и при этом арапником по ногам хлестали. Поэтому он без большого затруднения достал себе свидетельство о сильной близорукости и был освобожден совершенно от военной службы. Что бы Вам, дорогой мой, похлопотать теперь в Москве устроить такую же вещь для Алеши,- это бы его спасло.

Вы спрашивали, милый друг мой, о здоровье Саши. Слава богу, он теперь совсем здоров, но я все-таки хочу его послать в начале июля в Либаву на морские купанья. Это посоветовал доктор в Москве, и, конечно, это несомненно полезно. Владислав Альбертович в настоящее время не занимается ни музыкою, ни живописью, потому что с увольнением графа Сципио он так занят моими делами, что совсем не имеет времени для искусства, хотя постоянно его тянет к сочинительству и теперь стряпает marche funebre, и, конечно, музыка вполне перетянула живопись; музыка-его жизнь, а живопись была забавою....

А Вы знаете, милый друг мой, что ко мне опять приедет мой французик Бюссик. Ему очень хотелось, и мне было жаль отказать ему; в начале июля он должен приехать.

Пожалуйста, дорогой мой, телеграфируйте мне, когда Лев Васильевич решит день приезда.

До свидания, мой бесценный друг, будьте здоровы и спокойны. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

374. Чайковский - Мекк

1881 г. июня 23-26. Каменка.

23 июня 1881 г.

Получил сегодня письмо Ваше, дорогая моя! Лев Вас[ильевич] собирается с сестрой выехать завтра; кажется, один день они хотят остаться в Киеве, так что, вероятно, двадцать шестого или двадцать седьмого Л[ев] В[асильевич] приедет к Вам. Впрочем, я в свое время буду телеграфировать Вам, дабы согласно желанию Вашему Коля и Саша могли познакомиться с сестрой моей.

Вы спрашиваете, дорогой друг, существовал ли Шервуд-доносчик? Да. Вся эта история очень подробно рассказана Богдановичем в “Истории царствования Алекс[андра] I”. Старушка Алекс. Ив. Давыдова очень живо еще помнит и Шервуда и все подробности его поведения.

Каменка,

24. 1881.

Здесь между рабочими в некоторых экономиях происходят бунты. Сегодня ночью Льва Вас[ильевича] будили, и ему пришлось усмирять недовольных. Конечно, бунты эти довольно невинного свойства, но уже повторяются настолько часто, что вся Каменка находится в некоторого рода волнении. Вследствие этого Лев Вас[ильевич] говорил мне сейчас, что, может быть, присутствие его здесь окажется необходимым, и он принужден будет отложить свою поездку в Браилов. Мне очень было неприятно услышать это, но я надеюсь, что в течение дня водворится спокойствие, и он решится уехать.

26. 1881.

Третьего дня вечером сестра с мужем уехали. Они должны были провести в Киеве лишь несколько часов, но вчера ночью' получена депеша, что сестра заболела, и теперь, вероятно, прибытие Льва Вас[ильевича] в Браилов состоится не сегодня, как я предполагал, а завтра или послезавтра и то лишь в том случае, если болезненный припадок сестры не серьезный. Ах, как все это грустно! И когда же, наконец, она будет здорова.

А я, милый друг, вчера видел, наконец, того необычайно даровитого к музыке мальчика, о котором писал Вам еще прошлою осенью. Я ездил нарочно для этого в Смелу. Действительно, способности этого девятилетнего ребенка просто изумительны. Он разбирает с листа что угодно, импровизирует прелестно, играл со мной в четыре руки несколько трудных увертюр и симфонических частей и совершенно восхитил меня. Мать переезжает с ним на зиму в Москву, и я хочу поручить всецело музыкальное его образование Танееву. Если никакие-сюрпризы фатума не поставят ему преград в его развитии,. из него наверное выйдет крупный деятель.

С большим волнением и тревогой ожидаю я депеши от Льва Вас[ильевича], из которой узнаю, каково здоровье сестры и едут ли они сегодня или завтра из Киева.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог, чтобы дела Ваши устроились.

Бесконечно Вас любящий

П. Чайковский.

375. Мекк - Чайковскому

Браилов,

28 июня 1881 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Сейчас получила телеграмму Льва Васильевича из Киева и спешу поэтому написать Вам несколько слов. Из письма Льва Васильевича я увидела, что он не может заняться Браиловом всецел о, так как он пишет, что не может оставить своего хозяйства, а так как Браиловом иначе нельзя, как единственно им, то я и вижу, что мне придется отказаться от мечты отдать все в руки Льва Васильевича и самой отдыхать. К тому же насчет продажи также все шевелится дело. В виду всего этого я и думаю, что бесполезно будет Льву Васильевичу беспокоить себя приездом в Браилов, о чем и прошу Вас, дорогой мой, сообщить на решение Льва Васильевича.

Боже мой, как э.то ужасно, что Александра Ильинишна все больна. Сохрани ее господи от всякого зла.

На этих днях у меня был Володя и пробыл только два дня всего, но все-таки у меня на сердце мягче стало. Коля и Сашок поехали проводить Володю до Киева; должно быть вернулись этою ночью, но я их еще не видела.

До свидания, мой милый, бесценный друг. Всегда всею душою безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

376. Мекк - Чайковскому

Телеграмма

1881 г. июня 29. Браилов

От души поздравляю с днем ангела, желаю искренно всех возможных благ в жизни.

Мекк.

377. Чайковский - Мекк

Каменка,

30 июня [1881 г.]

Я только что собрался написать Вам, дорогой друг, о том, как мне грустно, что болезнь задержала Льва Вас[ильевича]. в Киеве, как получил сейчас письмо Ваше, в коем Вы сообщаете, что, ввиду возможности продажи Браилова и обстоятельств, приковывающих Л[ьва] В[асильевича] к здешней местности, Вы находите излишним ему отправляться к Вам.

Это, конечно, совершенно верно, но мне все-таки жаль, что Л[ев] В[асильевич] не побывал у Вас, ибо мне кажется, что он бы верно понял положение дел Ваших и дал бы Вам хороший совет. Кто знает, быть может, тогда он решился бы даже и совсем посвятить себя браиловскому делу, а здешнее поручил бы кому-нибудь другому. Но, впрочем, если Вы не отказались от мысли продавать Браилов, то действительно ему нет причины теперь к Вам отправляться. Как бы то ни было, но, повторяю, мне очень жаль, что дело это не состоялось. Со всей горячностью беспредельно преданного Вам сердца желаю, чтобы и помимо содействия Л[ьва] В[асильевича] устроились дела Ваши тем или другим путем.

Вчера, утром Л [ев] В[асильевич] вернулся сюда из Киева, а сегодня вечером опять уезжает в Киев и почти наверное поедет до Карлсбада вместе с сестрой. У нее в Киеве сделался новый припадок ее болезни с разлитием желчи и всеми другими атрибутами этого тяжелого недуга. Один только Карлсбад может принести ей облегчение, и вот ей все не удается до него добраться.

Благодарю Вас, дорогая моя, за телеграмму. Я довольно невесело провел свой праздник; все это время как-то тяжело у меня на сердце.

Я получил вчера письмо от Алеши с одним очень утешившим меня известием. Он пишет, что их после лагеря отпустят на работы на два месяца от 15 августа до 15 октября. Сначала он поедет к матери своей на несколько дней, а потом приедет ко мне! И вот я возгорелся страстным желанием воспользоваться его отпуском, чтобы сентябрь провести в Симаках, и хочу просить у Вас позволения это сделать. Возможно ли это? Будет ли еще в Вашем распоряжении симацкая усадьба? Если бы мечта эта была осуществима, я бы был донельзя счастлив. Это было бы для меня безмерным благодеянием и самым целительным средством для расстроенного моего духа. Потрудитесь, дорогая моя, ответить мне на этот вопрос. От души благодарю Влад[ислава] Альберт[овича] за память обо мне и прошу Вас передать ему дружеский поклон.

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

Ради бога, простите небрежность писания.

Я передал Л[ьву] В[асильевичу] содержание письма Вашего. Он говорит, что ввиду продажи Браилова ему действительно нет надобности туда ехать. Он поручает мне передать искреннейшее сожаление, что не удалось быть для Вас полезным.

378. Мекк - Чайковскому

Браилов,

1 июля 1881 г.

Милый, бесценный друг! Мне вернули одно из моих писем к Вам в Петербург. Я совершенно не помню, что в нем написано, но так как это было предназначено для Вас, то я и посылаю Вам, как получила его.

Вчера я наслаждалась Вашею музыкою, дорогой мой, слушала дуэты и романсы solo. Что за прелесть, что за божественная музыка! Из дуэтов пели Шотландскую балладу; какая оригинальная, восхитительная вещь! Потом дуэт... дуэт... на слова Сурикова, не помню, какие,-также бесподобно. А романс на Слова из поэмы “Иоанн Дамаскин” Толстого: “Благословляю вас, леса”; ах, какая очаровательная вещь, и поет ее Коля премило. Я не помню, говорила ли я Вам, что он учится петь, у него бас прелестного timbr'a, и он делает необыкновенные успехи в пении. Дуэты поют Коля и Юля, а иногда Коля и Влад[ислав] Альберт[ович]-это именно дуэт на слова Сурикова, и очень выходит красиво: бас с тенором.

Но, боже мой, как Вы можете говорить о потере вдохновения, божественный друг мой! Слушая Вашу -музыку, изумляешься этой роскоши, богатству, неиссякаемости вдохновения. Откуда берется столько разнообразия, столько мыслей; слушаешь и приходишь в такой восторг, что мысленно становишься на колена перед божественным творцом этих умилительных звуков, и слезы благодарности подступают к горлу, и хотелось бы так и замереть на всю жизнь в этом сладком состоянии! Боже мой, как человечество должно быть Вам благодарно за Вашу музыку! Что была бы жизнь без нее! У нас опять стало много музыки слышно, и это так хорошо.

Мне опять предстоит тяжелая поездка в Москву. Да, я было и забыла сказать Вам, мой милый друг, что раздел наш утвержден окончательно, и теперь я состою владелицею Браилова. Меня это теперь меньше радует, так как я пришла к убеждению, что необходимо продать Браилов. По случаю же утверждения раздела мне и в Москву надо ехать, чтобы расплатиться со всеми своими детьми за Браилов.

Как тяжело на меня подействовало сообщение из Вашего письма о бунтах рабочих. А еще поджоги... Вы читали вероятно, друг мой, что выгорел Минск и в нем наше управление железнодорожное? Нам все убытки, но хуже всего то, что, говорят, подожгли. Очень, очень не хорошо у нас теперь в России, враги нашего бедного отечества неустанно действуют. Вспоминаются при этом стихи Мицкевича:

Ciemno wszcdzie, glucho wszedzie,

Goto bedzie, coto bgdzie!

Хорошего что-то ничего не видно.... До свидания, мой милый, бесценный друг. Будьте-здоровы, бодры духом, покойны и не забывайте всем сердцем горячо любящую Вас

Н. ф-Мекк.

379. Чайковский - Мекк

1881 г. июля 3-4. Каменка.

Каменка,

3 июля.

Милый, дорогой друг! Получил Ваше письмо со вложением прежнего, апрельского, письма, а также телеграмму Вашу. Из старого, не дошедшего до меня своевременно письма я узнал, что Вы потеряли сестру Вашу. Искренно сожалею, что не мог в свое время выразить Вам участие мое в этом горе Вашем. Телеграфировать о проезде сестры моей непременно буду. Мы имеем известия, что ей лучше и что скоро она в состоянии будет пуститься в путь. Очень радуюсь, дорогая моя, что мои романсы и дуэты понравились Вам. Пользуюсь этим случаем, чтобы указать Вам, что в этих вокальных пьесах мне самому более всего по сердцу и на что я бы хотел всего более обратить Ваше внимание. Из дуэтов. я более всего люблю: “Слезы людские”, а из романсов:

1) тот, что поет Коля (на слова Толстого из “Дамаскина”),

2) романс на слова Мицкевича и 3) на слова Сурикова (из Шевченки, кажется): “Я ли в поле да не травушка была”. Что касается Шотландской баллады, то она тоже принадлежит к числу любимых детищ, но я совершенно уверен, к сожалению, что никогда никто не исполнит ее так, как я ее себе воображаю. Ее нужно не петь, а, скорее, декламировать и с величайшею горячностью.

Все последние дни я очень дурно себя чувствую: голова тяжелая, по ночам сплю нехорошо, вижу какие-то невероятно. странные сновидения.

С нетерпением жду ответа от Вас на мой вопрос о возможности провести в Симаках сентябрь. Дай бог, чтобы это счастие было возможно!

4 июля.

У нас здесь уже начали жать рожь. Урожай вообще великолепный, но пшеница во многих местах лежит вследствие того, что слишком густо была посеяна. В новом хуторке Льва Вас[ильевича], где всего около четырехсот деcятин из-под леса, сплошь посеянных пшеницей, урожай небывалый. Я очень радуюсь этому, так как вследствие бесчисленных переездов и болезней членов своего семейства, а также прошлогодних неудач, дела его довольно плохи.

Итак, Вы теперь-утвержденная во всех правах владетельница Браилова! Дай господи, чтобы Ваша поездка в Москву принесла бы Вам успокоение и устройство дел Ваших.

Какое счастье, что у Коли хороший голос! Шуман называет это драгоценнейшим даром природы и советует всячески беречь и лелеять его.

Будьте здоровы, моя дорогая!

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

380. Мекк - Чайковскому

Браилов,

7 июля 1881 г.

Как я Вам благодарна, мой милый, бесценный друг, за .телеграмму, которую Вы мне прислали и которая дала возможность, наконец, моим мальчикам представиться Александре Ильинишне и Льву Васильевичу.

Они в восторге от них обоих, об Льве Васильевиче они относятся с большим почтением, говорят, что он очень серьезный, но Александра Ильинишна до того симпатична, что, как Коля выражается, на него никогда никто такого прелестного впечатления не производил. Им очень хочется съездить в Каменку, и я думаю, если Лев Васильевич позволит, я отпущу их к нему; когда мы будем возвращаться из Москвы, то я пошлю их прямо из Киева....

Я боюсь, что Александра Ильинишна проедет в Жмеринке без нас, и если ей понадобится отдых в Браилове, то не сумеют его устроить. Впрочем я буду всячески стараться вернуться к, ее проезду и прошу Вас, мой милый друг, держать меня au courant [я курсе] о времени ее пребывания в Карлсбаде и возвращения домой.

Письма прошу Вас адресовать в Москву до нового уведомления от меня....

До свидания, мой милый, несравненный друг. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

381. Чайковский - Мекк

Каменка,

1881 г. июля 7-11. Каменка.

7 июля.

Сейчас только Лев Васил[ьевич] вернулся из Волочиска. Он решился оставить сестру одну (с сопровождающей ее приятельницей), так как она чувствовала себя хорошо. Л[ев] В[асильевич] рассказывал мне про свиданье свое с сыновьями Вашими, которые произвели на него самое симпатичное впечатление. Я рад, что он приехал, главнейшим образом потому, что без него чувствую на себе какую-то тяжелую ответственность по отношению к племяннице Тане. Престранная эта девушка! Она больна постоянно; состояние ее наводит безысходную тоску и уныние на всех окружающих ее. И между тем, представьте, дорогой друг мой, что в сущности у нее нет никакого серьезного . расстройства. Все врачи, которым случается видеть ее, говорят про ее болезнь с улыбкой неверия. Да и действительно, кроме малокровия и нервности, у нее не замечается никакого органического повреждения, никакой действительной болезни. Ей стоило бы только, чтобы быть здоровой, хоть несколько дней повести правильную жизнь, т. е. вставать рано, есть во-время, ходить хоть сколько-нибудь, и нет никакой возможности заставить ее подчиниться этой гигиене. Она встает, когда уже мы кончаем обедать, пьет и принимает в пищу или ничего или то, что ей вредно, никогда не ходит, читает слишком много, и в результате получается головная боль, тошнота, истерическое состояние, затем морфинное впрыскивание, от которого получается обманчивое облегчение, и т. д., и т. д. Я начинаю теперь уже больше сердиться на нее, чем жалеть. Ей просто хочется быть больной. А между тем, мать ее (действительно больная) погибает и, быть может, в самом деле не выдержит вечной тревоги и нравственных страданий! Что это такое? Эгоизм, бессердечие, слабость характера? А между тем я знаю, что она по-своему страстно любит мать и одарена добрым сердцем и большим умом.

Решительно теряюсь и в отчаяние прихожу от мыслей о будущем и ее и всего семейства! Конечно, она выдержала недавно большое нравственное потрясение, и можно этим отчасти объяснять ее болезненное, состояние, но ведь и до того то же самое было!

10 июля. Утро.

Сейчас за мной прибежали, чтобы сказать, что с Таней дурно. Льва Вас[ильевича] не было. Я тотчас же отправился к ней. Здоровая, красивая молодая девушка, смотря на которую трудно и поверить, что она больная, металась по постели, испуская какие-то дикие крики: “умираю! грех! спасите!” и т. д., и т. д. Оказалось, что она просто впустила себе .в жилы морфину больше, чем обыкновенно. Скоро она успокоилась и теперь будет часов восемь сряду спать. Проснется к вечеру с головной болью, ночь проведет мучительную, а завтра опять морфин, и опять с некоторыми вариациями та же история. И вот каждый день так! Говорят, что морфинистам нельзя отказывать сразу. в этом яде и что нужно отучать понемножку. А по-моему, нужно, чтобы сам человек, имеющий слабость отравлять себя этим ядом, понял весь ужас своего положения и хотя бы из любви к близким победил бы волею свою слабость. Я извиняю сестру, когда после нескольких часов мучительных болей она прибегает к морфину. Но когда совершенно здоровая девушка из бесхарактерности, из каприза, на зло себе и окружающим добровольно губит себя, подобно пьянице, пьющему запоем, я этого не понимаю и возмущаюсь. Ни убеждения, ни просьбы- ничто не действует на Таню. Когда после ее криков и нервничаний я посмотрю на убитое лицо отца, ломающего в отчаянии руки, когда я вспомню, что вся болезнь моей бедной сестры происходит от беспокойств и тревог, Таней причиняемых, я негодую на нее и тщетно стараюсь подавить чувство злобы к ней. Еще вчера я говорил с доктором. Он, как и все другие доктора, лечившие ее в Петербурге, Киеве и т. д., повторяет одно и то же: стоит ей сегодня захотеть, и завтра она будет совершенно здорова. И вот захотеть она не то что не может, а не хочет. Она любит быть больной, любит мучить других больше, чем себя, любит, чтобы около нее убивались.

Ради бога, простите мне, друг мой, за то, что утомляю Вас этими излияниями по поводу Тани. Но у меня очень много наболело на сердце. Я много молча страдал нравственно за нее и за близких ей. Откровенно говоря, я давно уже убежал бы куда-нибудь от безотрадной картины, представляемой этой несчастной семьей, имеющей все условия счастья, но не могущей им наслаждаться и повергнутой в постоянное горе капризом и слабохарактерностью одного из членов. Но как-то жалко было оставлять их, когда я знал, что присутствие мое не бесполезно для них. Но я начинаю терять терпение. Нервы мои страшно потрясены, и я просто принужден буду скоро хоть на время уйти отсюда, чтобы самому не заболеть и не быть им в тягость. А это возможно.

11 июля.

В понедельник тринадцатого или во вторник четырнадцатого числа я решился предпринять поездку в Москву. Алеша просит меня приехать похлопотать, чтобы его на полтора месяца отпустили ко мне. После лагеря солдат отпускают на работу; тот, кто желает уехать далеко, должен внести какие-то деньги, но во всяком случае необходимо, чтобы кто-нибудь просил начальство дать дальний отпуск. И вот для того, чтобы все это привести в известность и решить, я поеду в Москву. По дороге я заеду в Орловскую губернию, в деревню, где живет Танеев. По поводу моих переложений из церковного “Обихода” у нас завязалась с ним переписка и спор, который мне очень хочется разрешить личным свиданием, а так как он очень зовет меня заехать в деревню, то я и намерен это сделать. Около двадцатого числа, вероятно,буду в Москве и оттуда вместе с Анатолием возвращусь в Каменку или с ним же ненадолго поеду к брату Модесту. Ввиду неизвестности и неопределенности моих переездов, попрошу Вас, дорогой друг, не писать мне до тех пор, пока я не извещу Вас о каком-нибудь определенном местопребываний. Всего вероятнее, что я попаду в Москву, когда еще и Вы там будете находиться. Во всяком случае, я с своей стороны во время поездки буду писать Вам по-всегдашнему.

Лев Вас[ильевич] говорил мне, что он и сестра приглашали Ваших мальчиков, в высшей степени понравившихся им, сюда. Нечего и говорить, что все будут чрезвычайно рады их посещению. Я боюсь только, что после прелестей Браилова им покажется здесь очень скучно! Но будем надеяться, что сестра к тому времени вернется здоровая и Таня поправится.

Будьте здоровы и покойны, дорогая моя! От всей глубины любящей Вас души моей желаю Вам успеха в делах Ваших! Беспредельно преданный

П. Чайковский.

382. Чайковский - Мекк

Каменка,

17 июля [1881 г.]

Милый, дорогой друг мой! Я все еще в Каменке. В самый день, когда я должен был выехать, у меня проявились болезненные признаки, т. е. сильный жар, отвращение к пище и т. д., а на другой день оказалось, что у меня дифтерит. Все меры были тотчас же приняты, и теперь я уже выздоравливаю, но еще чувствую слабость, легкую головную боль, а главное, не могу дождаться хоть двух часов здорового, крепительного сна. Должно быть, здесь носится какое-нибудь дифтеритическое поветрие, ибо кроме меня был нездоров Лев Вас[ильевич] тоже горлом, племянница Тася и Митя, племянник, также отдали дань этому поветрию. Решительно не знаю теперь, когда мне можно будет выехать в Москву, но, кажется, ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.

В Каменке жатва была великолепна. Лев Васильевич] говорит, что за все двадцать лет своего управления не помнит подобного урожая пшеницы. Зато вследствие чрезвычайных жаров свекловица начала было вянуть и желтеть, но, к счастию, вчера вечером ее оросил хороший дождь, и опасность миновала.

Об сестре мы имеем хорошие известия. Она чувствует себя хорошо; на другой же день по приезде начала свое леченье, нашла многих хороших знакомых. Увы! если б она знала все подробности того, что здесь делается с Таней, то воды бы не оказывали ей пользы. Приходится скрывать от нее, что дочь ее продолжает отравлять себя морфином, что никакие мольбы, увещания, устрашения не могут заставить ее хоть сколько-нибудь подчиниться предписываемой ей гигиене. Она продолжает хотеть быть больной. Итак, в наших письмах мы скрываем от сестры правду. Но сердце матери не обманешь; если она не знает, то догадывается из наших умалчиваний о Тане о настоящем ее положении, и я сильно боюсь, что лечение водами, в конце концов, не принесет никакой пользы.

Будьте здоровы, дорогая моя.

Безмерно преданный

П. Чайковский.

383. Чайковский - Мекк

Киев,

22 июля [1881 г.]

Дорогой, милый друг мой! Так как болезнь помешала мне привести в исполнение мой план поездки в Москву, то я приехал в Киев, чтобы сделать несколько необходимых мне закупок и воротиться в Каменку, куда должен на днях приехать брат мой Анатолий. Последний взялся вместо меня похлопотать об Алешином отпуске. Надеюсь, что моя мечта побывать в сентябре в Симаках осуществится.. Представьте себе, милый друг мой, что я пишу к Вам, будучи нездоров. Не знаю, по какой причине, но по дороге между Каменкой и Киевом я разболелся и едва имел сил добраться до гостиницы. Теперь мне немного лучше, но состояние духа ужасное. Опять по этому случаю проливаю слезы об Алеше. Будь он со мной, как бы мне легко было перенести это маленькое нездоровье. Но в городе, среди шума, в одиночестве мне тяжело.

В Каменке по-прежнему мучительно грустно жить, смотря на больную Таню. Я оставил ее уже два дня лежавшею в постели с страшной головной болью, тошнотой и т. д. И решительно не предвидится никакого луча надежды на что-нибудь лучшее. Чем ей хуже, тем более она прибегает к морфину, а чем больше она им отравляется, тем менее надежды, что она в состоянии будет побороть убийственную привычку к яду.

Попрошу Вас, дорогая моя, написать мне в Каменку. Я по собственной вине очень долго остаюсь и еще останусь без известий о Вас.

Дай Вам бог здоровья и всякого благополучия. Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

384. Мекк - Чайковскому

Москва,

23 июля 1881 г.

Милый, бесценный друг! Вчера я получила Ваше дорогое письмо из Каменки и спешу написать Вам несколько слов о себе, хотя боюсь, что мое письмо уже не захватит Вас на месте. Я все сижу у моря и жду погоды. Надоело и утомило меня это нескончаемое ожидание невыносимо, в особенности, когда надо сидеть в городе, в душных раскаленных комнатах, при отвратительной, зловонной атмосфере, окружающей вас в то время, когда в Браилове так хорошо!

Нынешнее лето для меня совершенно испорчено этими несносными поездками в Москву, где я страдаю и физически и нравственно, потому что-каждый день имею перед глазами такой черствый, бессердечный эгоизм, отсутствие всех благородных чувств и только личный и главным образом материальный расчет, а там хоть вся вселенная провались, не пожалеют никого. Боже мой, как тяжело так ошибаться в людях! Правда, что в беде да в горе друзья познаются, и немного их тогда оказывается. Простите, милый друг, что я томлю Вас своими жалобами, но мне так-больно, так гадко, так хотелось бы вырваться из этой испорченной атмосферы, да дела держат,-невозможно.

От Вас также ужасные известия. Что с собою делает, к чему себя ведет Татьяна Львовна своим морфином, так страшно подумать; ведь она себя с ума сведет, ведь это хуже, чем убить себя. Вот тоже эгоизм жестокий, неумолимый, распущенность страшная. Это век ужасный!... Конечно, у Татьяны Львовны это все бы исправилось, если бы она вышла замуж, но ведь что же делать, женихи-не блины, которые можно испечь, когда захочешь и какие захочешь. Надо иметь терпение и нельзя мучить других за то, что они не могут для них хватать звезды с неба.... Бедная, бедная Александра Ильинишна, как мне ее жаль, она тоже ничего не может сделать против уже совершающегося зла....

До свидания, мой дорогой, несравненный друг. Дай бог, чтобы мое письмо нашло Вас совершенно оправившимся от гадкой болезни и в самом хорошем нравственном расположении. Всем сердцем беспредельно любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Мой французик приехал из Парижа, и я опять испытываю наслаждение слушать “Jeanne d'Arc”.

385. Чайковский - Мекк

Каменка,

30 июля [1881 г.]

Дорогой и милый друг! Я получил сегодня оба письма Ваши. Радуюсь безмерно улучшению дел Ваших и благополучной продаже акций Л[андварово]-Р[оменской] [Устаревшее название Либаво-Роменской железной дороги.] железной дороги. Что касается поручения Вашего к Льву Васильевичу], то я передал ему то, что Бы пишете. Он будет отвечать Вам сам. Поверьте, дорогой друг, что если он принужден будет отклонить от себя Ваше предложение, то это не потому, чтобы он не желал быть для Вас полезным. Его смущает следующая альтернатива: необходимо нужно избрать одно из двух: или бросить все здешние дела и отдаться всецело Браилову, или же отказаться от Вашего предложения. Соединить то и другое действительно трудно и невозможно, как Вы и сами мне писали. Но подумайте, дорогой друг, легко ли ему бросить здесь громадно-сложные обязанности главноуправляющего Каменки, которая кормит все семейство Давыдовых, т. е. его мать, его сестер и братьев с многочисленными детьми, бросить хозяйство своих собственных имений, усложнившееся покупкой нового хутора, с пятьюстами десятин земли. Каменское хозяйство уже двадцать один год находится в руках Л[ьва] В[асильевича], и для имения будет страшным переворотом уход его. Ввиду семейных отношений ему даже, сколько мне кажется, невозможно будет решиться передать управление Каменки в чужие руки.

Ввиду всего этого я предвижу, дорогая моя, что едва ли возможно будет осуществление мысли Вашей отдать Браилов в распоряжение Л[ьва] В[асильевича]. Мне очень грустно сознавать это, очень тяжело разочаровывать Вас в надежде Вашей успокоиться, отдав Браилов в распоряжение честного и знающего человека. Но что же делать, когда обстоятельства складываются так, что Л[ев] В[асильевич] не может совместить дела Каменки с делами Браилова, для которых Вы нуждаетесь в человеке, исключительно ими занимающемся.

Впрочем, повторяю, Л[ев] В[асильевич] будет сам отвечать Вам на предложение Ваше.

Сегодня приехал Анатолий и сообщил мне известие, глубоко огорчившее меня. Положим, что отпуск Алеша получит в сентябре, и моя мечта пожить в Симаках с ним осуществится, но полковой командир, у которого Анатолий испрашивал отпуск для Алеши, сказал ему, что государь, бывши в Москве, выразился, что срок солдатской службы слишком короток и что он будет продолжен до шести лет. Итак, еще целых пять лет мне придется ждать освобождения от обязательной службы человека, утрату которого я чувствую все больше и живее, а пять лет-ведь это целая вечность!

Про сестру мы имеем сведения довольно утешительные. Хотя она очень слаба, очень еще страдает от ослабляющего действия вод, но по всему видно, что лечение идет нормальным путем и что в конце концов предвидится выздоровление. Но как только с радостью остановишься на этой мысли, как сейчас же вспомнишь состояние Тани, по-прежнему отравляющей себя морфином и, следовательно, долженствующей вновь быть источником горя для бедной сестры моей! Теперь мы всячески скрываем от сестры правду, но это очень трудно, и я боюсь, что материнским чутьем сестра догадывается об истине. В таком случае и Карлсбад не поможет. Да, наконец, положим, она вернется здоровая. А дальше! Я склонен думать, что новые огорчения, новые заботы о дочери очень скоро разрушат пользу лечения.

Я продолжаю писать аккомпанименты к концертам Бортнянского и пересмотр его многочисленных сочинений. Работа эта заказана мне Юргенсоном. Она так скучна, что иногда раскаиваюсь, что взял ее, но теперь уже не могу взять назад данного слова.

Вечером.

Я очень много говорил с Л[ьвом] В[асильевичем] про дела Ваши, дорогой друг мой! Ему очень трудно решиться отклонить от себя окончательно Ваше предложение. Но необходимость ради Браилова бросить Каменку смущает его. Впрочем, он хочет подробно ознакомиться с присланными Вами сметами и, хорошенько обдумав дело, обстоятельно отвечать Вам.

Будьте здоровы, дорогая моя! Призываю на Вас божие благословение.

Бесконечно любящий Вас

П. Чайковский.

386. Чайковский - Мекк

Каменка,

4 августа [1881 г.]

Дорогой и милый друг мой! Вчера Лев Васильевич] именно собирался писать Вам, когда пришла Ваша телеграмма. Он поручает мне передать Вам свое искреннейшее сожаление, что не удалось принести Вам тех услуг, о которых между Вами шла речь. Я с своей стороны тоже глубоко об этом сожалею, но, убежденный в том, что Браилов требовал бы, чтобы он посвятил ему себя всецело, и зная, до какой степени ему трудно сложить с Себя все заботы о здешнем хозяйстве, я прихожу к заключению, что действительно приходится отказаться от мысли поставить его во главе браиловского хозяйства. Будем надеяться, что вопрос о Браилове будет разрешен самым благоприятным для Вас образом. Удивляюсь, как между богачами не найдется охотника купить это чудное имение, хотя бы ради благоприятных условий красоты местности, чудного дома, парка, лесов:

Сегодня часть семейства Льва Вас[ильевича] уже переезжает в Киев. Они зиму эту проведут там и уже наняли квартиру. Сегодня Лев Вас[ильевич] везёт туда двух старших мальчиков, поступающих в гимназию, а через несколько дней увезут Тасю, которая отдана уже в гимназию женскую. Все эти дети будут покамест жить под наблюдением своей старой гувернантки и сестер, которые поочередно будут ездить в Киев. 1 октября все семейство окончательно водворится там на всю зиму. Милый друг! Так как желательно, чтобы милые сыновья Ваши явились к нам в Каменку, когда сестра уже вернется из Карлсбада и когда все будут в сборе, то я думаю, что лучше всего, если они приедут сюда в конце августа. Теперь Л[ев] В[асильевич] уезжает на неделю, потом вернется лишь на несколько дней, снова увезет Тасю и будет приводить в устройство квартиру, так что и он и старшие племянницы будут почти весь месяц отсутствовать и только к концу августа, когда ожидается возвращение сестры, все будут в сборе.

Я с радостью думаю о предстоящем в начале сентября приезде ко мне Алеши и о посещении Симаков. Занятия редакцией сочинений Бортнянского очень утомляют меня. Оказывается, что работа эта будет очень продолжительна, т. е. потребует нескольких месяцев усидчивого труда. Бортнянский был человек с маленьким талантиком и очень плодовит. Он оставил массу произведений, из которых лишь очень немногие заслуживают внимания. Все остальное или посредственно или совсем плохо и пошло. Таким образом, взятая мной на себя по просьбе Юргенсона работа не заключает в себе ничего приятного, и минутами я так утомляюсь, что мечтаю отказаться от труда, не докончив его. Но это бывает только минутами. И на этот раз я не отступлю от принципа кончать все, что начинаю. Весьма может статься, что вызываемое сложностью этой работы решительное отвлечение от сочинительства в сущности полезно для меня. Не будь этой работы, я бы поневоле задавался бы тем или другим сочинением, а между тем чувствую, что пришлось бы напрягать себя и утомлять свою усталую голову творческой работой. Мне полезно отдохнуть от сочинительства; если творческая искра во мне не угасла, то она со временем запылает снова и лучше прежнего.

Милый друг! Я еще, кажется, не рекомендовал Вам одного моего произведения, изданного недавно Юргенсоном, Я говорю о серенаде для струнных инструментов в четырех частях, изданной в переложении на четыре руки. Мне очень хотелось бы, чтобы вещь эта была Вам известна. Если когда-нибудь на-днях у Вас выдастся свободная минутка, которую Вы захотите посвятить музыке, то проиграйте, пожалуйста, эту вещь с Бюсси.

Напишите мне, дорогая моя, где Вы предполагаете провести зиму. Я мечтаю пожить нынешней зимой в Италии.

Брат Модест тоже собирается в Рим на зиму. Вероятно, я буду жить с ним и его воспитанником.

Будьте здоровы, дорогая моя, и пошли Вам бог успеха в делах Ваших.

Ваш П. Чайковский.

387. Мекк - Чайковскому

Телеграмма

1881 г. августа 8. Москва.

Сейчас получила Ваше письмо. Очень благодарю за него. Сама вторую неделю сильно хвораю и потому не пишу.

Надежда фон-Мекк.

388. Чайковский - Мекк

Каменка,

10 августа [1881 г.]

Милый, дорогой друг! Невыносимо грустно думать, что Вы нездоровы. А еще грустнее воображать Вас в Москве, в городской духоте и, вероятно, даже среди болезни, беспокоимой делами. Как мне ни жаль Браилова, но я об [том] только и мечтаю, чтобы Вам удалось хорошо продать его и затем, имея в руках определенную и точную сумму хотя бы и уменьшившихся сравнительно с прежним доходов, уехать куда-нибудь подальше, например, в Италию. С нетерпением жду известий об улучшившемся здоровье Вашем.

Мы имеем известия, что племянники мои удачно выдержали экзамен и поступают в гимназию, что было довольно трудно, так как вакансий мало. Еще неизвестно, когда вернется Лев Вас[ильевич], но, впрочем, если и вернется, то дня на два или на три, потому что вслед за тем придется отвозить Тасю в пансион, да кроме того устраивать квартиру. Л[ев] В[асильевич] хочет, чтобы к приезду сестры в конце августа все было бы готово, т. е. и дети помещены и квартира устроена. От сестры известия хорошие, т. е. лечение действует. У нее вышли из печени два огромных камня, причем она так страдала, что, как пишет, кричала целые ночи и кусала стену с отчаяния. И все-таки хорошо, что ценою этих страданий камни вышли благодаря Карлсбаду.

Вчера я испытал большое треволнение. Сюда, в Каменку, на станцию пешком явился молодой человек в рубище, истомленный болезнью и голодом, отказавшийся назвать себя, но требовавший меня. Оказалось, что это мой протеже Ткаченко, тот, который хотел лишить себя жизни и которого я поместил в консерваторию. Оказалось, что этот странный, близкий к сумасшествию человек, несмотря на благополучно выдержанный экзамен, решил, что он эксплуатирует меня, и, мучимый этой мыслью, целое лето предавался пьянству, отравлению себя посредством разных кислот и, наконец, побуждаемый желанием меня видеть и затем умереть, дотащился сюда пешком!!! Хорошая, но больная натура. Я успокоил его, приласкал, и теперь он уже уехал в Москву, где я устроил ему спокойную жизнь на целый год.

Будьте здоровы, дорогая моя! Ради бога, не тоскуйте и надейтесь на бога, который поможет Вам!

Ваш П. Ч.

389. Мекк - Чайковскому

Москва,

14 августа 1881 г.

Дорогой, бесценный, хороший друг мой! Как я давно Вам не писала! Теперь пользуюсь наступившим облегчением, чтобы сказать Вам хоть несколько слов. Вы можете видеть по почерку, что я почти разучилась писать; рука дрожит, голова в тумане, но все же я теперь вижу свет божий, а то две недели я с ума сходила от головной боли: Но Вы совершенно угадали, мой милый друг, что дела не оставляли меня ни на минут у, и это, конечно, в значительной степени поддерживало головную боль.

Слава богу, что Александре Ильинишне лучше. Я думаю, если бы она имела терпение три года сряду ездить в Карлсбад, она бы совсем излечилась от своего недуга.

Прошу Вас, дорогой мой, еще раз передать Льву Васильевичу мою глубочайшую благодарность за его желание помочь мне в моих делах. Искренно извиняюсь перед ним, что так докучливо приставала к нему с своими просьбами. Но что мне делать, бедному человеку, когда я вижу, что такое превосходное имение, как Браилов, должно совсем пропасть, потому что у меня нет человека, которому бы я могла поручить его, и Лев Васильевич был моею единственною мечтою, хотя я ни единой минуты не переставала сознавать вполне ясно, что он не может бросить интересов близких ему людей, что он не такой человек, чтобы это сделать, но в минуты отчаяния я опять простирала руки к нему. Теперь дело с Браиловом стоит так: у меня торгует его князь Горчаков, сын канцлера, дает цену ничтожную-один миллион четыреста тысяч рублей, но я соглашаюсь на нее. Но он торгуется еще из-за разных мелочей, что мне в высшей степени неприятно, чтобы, получая так дешево такое превосходное имение и к тому же сахарный завод, в котором он получает тысяч на триста заготовленных материалов к сахарному производству, т. е. свекловица почти вся уже оплачена, дров очень много заготовлено, химические и всякий другие материалы заготовлены и оплачены, по экономии через месяц получает годовой доход, и при всем этом старается вытянуть каждую мелочь. Мне непонятны и не симпатичны такие свойства. В настоящее время я .послала Володю в Киев кончать это дело с князем Горчаковым. Желание Ваше, дорогой мой друг, насчет моей поездки за границу, вероятно, осуществится, если я буду жива, потому что я все готовлю к тому, чтобы выехать 1 сентября. Доктора посылают моего Сашонка купаться в южных морях, так вот мы с ним также собираемся в Биарриц, а оттуда я мечтаю переехать на Viale dei Colli, на милую виллу Оппенгейм на всю зиму, если будет возможно. Мои дела, благодарю бога, настолько поправились, что я теперь опять могу подумать о своем здоровье и пользоваться лучшим климатом.

Завтра Коля и Сашок едут в Петербург: Коля держать .переэкзаменовку, а Сашок все экзамены; что-то бог даст ему, занимается он очень усердно. К 1 сентября и младших отошлю в Петербург, а Сашок и Коля вернутся сюда....

Благодарю Вас очень, мой дорогой, за указание мне Вашей Струнной серенады. Она у меня уже была, и я до болезни один раз пробовала.ее с Debussy, но так как она очень трудна, то я еще ничего не поняла, а потом заболела. Теперь еще не могу играть, но как только поправлюсь, примусь за нее самым тщательным образом. До свидания, мой милый, несравненный Друг. Беспредельно, горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

390. Чайковский - Мекк

[Каменка]

19 августа [1881 г.]

Милый, дорогой друг! Величайшую радость доставило мне письмо Ваше, полученное мною вчера. А я начинал серьезно беспокоиться о Вас и решился послать телеграмму на имя Влад[ислава] Альберт[овича] с целью узнать о состоянии Вашего здоровья как раз в минуту, когда принесли письмо Ваше. Радуюсь, что Вы лучше себя чувствуете, радуюсь, что дела Ваши поправляются, безмерно радуюсь также Вашей поездке за границу. Мне кажется, что после всех перенесенных Вами беспокойств и треволнений несколько месяцев тихой, покойной жизни на Viale dei Colli будут весьма благодетельным отдыхом для усталой души Вашей. Одно меня только немножко огорчает, это то, что с Браиловом Вам приходится расстаться, а также то, что Вы так дешево его продаете. Я все мечтал, что уж если суждено Вам лишиться этого чудного имения, то, по крайней мере, ценою нескольких миллионов. Удивляюсь чрезмерно, что не нашлось покупщика более выгодного, чем князь Горчаков. Мне кажется, что известный землевладелец Терещенко или кто-нибудь в этом роде охотно бы дали большую цену. Впрочем, пусть будет так, как Вы решите, лишь бы поскорее Вы успокоились.

Вчера я был приятно изумлен приездом брата Модеста. Он явился, чтобы сказать мне, что г. Конради отпускает его с Колей на зиму за границу. Они будут жить в Риме, и Модест очень уговаривает меня поселиться с ним вместе. Быть может, я так и сделаю.

Я полагаю, дорогой друг мой, что ввиду вероятной продажи Браилова мне уж не подобает отправляться, как я предполагал это сделать, в Симаки. С той минуты, как Браилов перестанет быть Вашим, хотя бы Вы и были так добры, чтобы выговорить для меня право прожить там несколько недель, вся прелесть бывших Ваших имений для меня исчезнет. По всей вероятности, в случае продажи Браилова я проведу с Алешей сентябрь частию в Каменке, частию у Модеста в Екатеринославской губернии. У меня есть план поездки в Москву и Петербург на одну неделю в конце августа. В Москве мне нужны личные объяснения с Юргенсоном по поводу издания Бортнянского, а в Петербурге с Направником по поводу “Орлеанской девы”.

Вы пишете, друг мой, что Коля и Саша приедут к Вам 1 сентября. Значит и Коля едет с Вами за границу? Вероятно, дней через десять сестра моя возвратится из Карлсбада.

Потрудитесь, дорогая моя, уведомить меня, когда именно Вы уезжаете и как мне поступить относительно Симаков. Безгранично преданный Вам

П. Чайковский.

391. Мекк - Чайковскому

[Москва]

21 августа 1881 г.

Милый, безгранично любимый друг! Как мне жаль и как мне совестно сообщать Вам, что Браилов я продала, а следовательно, и счастье иметь Вас своим гостем для меня более невозможно. Я пережила ужасно тяжелый, мучительный период, пока решилась продать, но, раз решившись, я уже не даю воли своему воображению вспоминать о том, что я там потеряла и что вызывает жгучую, несносную боль в сердце. Для этого я всеми силами стараюсь думать о Браилове как о чужой собственности, представлять себе его не иначе, как в соединении с теми личностями, которые теперь царят в моем милом Браилове, и это много способствует охлаждению и успокоению.

Я продала Браилов очень дешево, взяла меньше того, что сама заплатила своим детям, а именно, один миллион четыреста тысяч рублей, но что делать, другие покупатели все вертелись около Браилова, не выговаривая никакой [цены], и теперь продолжают суетиться, когда уже и продан. Купил у меня князь Горчаков, о котором я Вам уже писала. Я получила задаток и посылаю сегодня поверенного делать купчую. По продаже роменских акций я еще далеко не успокоилась и имею кучу неприятностей. Меня хотят эксплуатировать и обирать без всякой совести, и что, конечно, больнее всего, так это видеть все эти проявления самых гадких, продажных свойств человеческой натуры, при которых те же люди, которые месяц назад ходили на задних лапках передо мною и старались снискать мои милости, теперь делают мне самые величайшие гадости, чтобы снискать милости своих новых господ. Иначе я выразиться не могу, потому что ведь это чисто лакейские свойства, хотя и обладают ими тайные советники! Все это меня до глубины души расстраивает и заставляет желать как можно скорее уйти на край света от людской подлости и продажности, а между тем эти же самые дела удерживают меня здесь, и я не знаю, удастся ли мне уехать после 1 сентября.

Я нахожусь теперь в лихорадочном желании приобрести другое имение и непременно на юге, потому, знаете, милый друг, очутиться так мгновенно между небом и землею, без всякой оседлости, с такою семьею, как у меня, очень тяжело, и мне ужасно хочется приобрести небольшое имение тысяч в двести, но с роскошною усадьбою, так как для меня это необходимо.

Коля сдал свою передержку из латыни хорошо и перешел в третий класс, так что уже щеголяет с золотым погоном. Сашок еще в Петербурге, держит экзамены; из латыни выдержал, а о других я еще не знаю. Коля мечтает в начале сентября попасть в Каменку, так как он собирается прогулять до 15 сентября; тогда, если мы уедем после первого, он может поехать в Каменку, если милые хозяева позволят на это.

На днях я играла с Bussy Вашу Струнную серенаду, дорогой друг мой. Простите мне, если я буду говорить Вам, нисколько не стесняясь, всякий вздор своих собственных ощущений, отношений и определений, не смейтесь над ними, ни над языком, которым я буду выражаться, ведь я профан в этом предмете и буду Вам говорить только о своих бессознательных чувствах. Я подразделяю музыку на три рода: 1) чистая музыка, 2) музыка, передающая известные чувства, положения, ощущения, часто картины,-это, так сказать, относительная музыка, и 3) музыка на данный сюжет, программная музыка.

Вот на этих-то определениях, сложившихся у меня из моих собственных ощущений, я и скажу, что Струнная серенада Ваша, это-чистая музыка. Она превосходная музыка, но производит впечатление только на ум человека, не затрагивая ни сердца, ни нервов, тогда как, например, наша симфония, она все время действует на сердце и нервы до того, что, кончивши ее, надо сказать: “je n'en peux plus” [“мне больше невмоготу”], и целый день не можешь образумиться, оторваться от этого впечатления. Так же на меня действуют Ваши Andante из Первого квартета, Andante из Второго квартета, дуэт короля и Дюнуа из “Jeanne d'Arc”, моя любимая ария из “Опричника”, письмо Татьяны, да, боже мой, и не перечтешь, сколько еще превосходных, буквально потрясающих вещей, потому что после них я вся дрожу.

Простите, милый, дорогой мой, за то, что я Вам говорю, но ведь я знаю, что никто не умеет быть так снисходителен к неучам, которые умеют чувствовать. Из того, что я говорила о действии на меня любимых пьес Вашего произведения, Петр Ильич, не следует, чтобы они действовали только на сердце и нервы, чтобы музыка эта была только чувственна я,-о, нет, там и ум восхищается, поражается неожиданностью, прелестью, логичностью, богатством мыслей и знания дела, и потому человеку так и жутко, что он весь приходит в возбуждение.

Вот Вам, мой милый, всегда добрый и снисходительный друг, весь мой вздор, от которого я однако отрешиться не могу, потому что это мои впечатления.

Милый друг, знаете ли Вы романсы Балакирева? Я недавно с ними познакомилась, и они мне ужасно понравились. Я в них нахожу какую-то картинность, которая действует на воображение. Вы не только там слышите мелодию, но Вы слышите ее в какой-то обстановке, в воображении подымается что-то, о чем человек себе хотя и не дает прямого отчета, хотя и не укладывает в определенный вид, но перед ним рисуется туманная картина, он не только слушает, но и видит что-то. Скажите мне, дорогой, Ваше мнение об этих романсах. А теперь надо кончить, ко мне приехали по делу. До свидания, бесценный мой. Будьте здоровы и не забывайте безгранично любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

392. Чайковский - Мекк

Каменка,

24 августа [1881 г.]

Не хочу растравлять Вашей раны, милый, дорогой друг мой, и потому не скажу ничего относительно чувств, испытанных мной, когда я прочел известие о продаже Браилова. Дай бог Вам поскорее свыкнуться с мыслью об этой утрате. Мне кажется, что, дабы забыть это, если возможно, и вообще успокоиться, Вам необходимо как можно скорее уехать за границу. Пока Вы находитесь в центре Вашей деловой сферы, сожаление об утрате Браилова будет, мне кажется, брать верх над сознанием освобождения от главного источника забот Ваших. Но итальянское солнце, свобода и тишина заставят Вас сильнее ценить тот результат продажи Браилова, что большая обуза свалилась с плеч Ваших.

Я решительно не знаю теперь, где проведу сентябрь. Здесь оставаться мне бы не хотелось, ибо, во-первых, никого не будет, а, во-вторых, дом будет постепенно разоряться по случаю перевозки всей обстановки в Киев, а это совсем не веселая картина для моего бедного Алеши, которого мне хотелось бы повеселить в те три недели, которые он проведет со мной. Очень вероятно, что в начале сентября я попаду в Москву и Петербург и затем куда-нибудь уеду с Алешей, может быть, в деревню к Модесту.

Дорогой друг мой! Я боюсь, что каменские жители будут лишены удовольствия увидеть- в среде своей милых сыновей Ваших. Сестра моя едет прямо в Киев для свидания с своими мальчиками и двумя дочерьми. Оттуда она проедет прямо в Одессу, где должна по требованию карлсбадского доктора купаться в море. Доктор этот не хотел ее пустить из Карлсбада прежде, чем она не дала слова провести несколько дней на берегу моря. Так как она очень стосковалась, проживя два месяца без детей, то берет с собой в Одессу маленького Юрия и двух дочерей, Веру и Анну, старшая же, Таня, вместе с отцом будут жить в Киеве для надзора за мальчиками и Тасей, а также для приготовления к концу сентября квартиры, в которой все семейство водворится на зиму. Таким образом, в Каменке в начале сентября никого не будет. Не найдете ли Вы возможным отпустить сыновей Ваших или, по крайней мере, Колю в Одессу? Мне очень досадно и грустно, что Каменке не удалось эти летом залучить Колю и Сашу, жаль будет, если придется еще на один год отложить знакомство их с семейством Льва Вас[ильевича].

Мне невыразимо хотелось бы, чтобы судьба поставила Вас-когда-нибудь в возможность услышать мою Серенаду в настоящем исполнении. Она много теряет на фортепиано, и мне кажется, что две средние части, будучи исполнены скрипками, заслужили бы с Вашей стороны симпатию. Но мнение Ваше совершенно справедливо относительно первой части и финала. Тут действительно только игра звуков, не способная задеть сердечные струнки. В первой части я заплатил дань моему поклонению Моцарту; это намеренное подражание его манере, и я был бы счастлив, если бы нашли, что я не слишком далек от взятого образца. Не смейтесь, дорогая моя, что я так заступаюсь за свое последнее детище. Мои отцовские чувства к нему, вероятно, еще оттого так пылки, что с тех пор я ничего не написал. Никогда не извиняйтесь передо мной, дорогая моя, если не вполне одобряете то или другое из моих писаний. Мне и в голову не приходит никогда сетовать за откровенное изложение мнений. Неужели же я могу хотеть, чтоб Вы всегда безусловно хвалили меня? Напротив, чем откровеннее Вы будете всегда мне высказывать Ваши впечатления от моей музыки, тем отраднее мне будет принимать Ваши одобрительные отзывы. Впрочем, я все-таки льщу себя надеждой, что если не вся серенада, то некоторые части ее попадут в число Ваших любимцев. Мне очень, очень хотелось бы этого!

Вы спрашиваете меня о романсах Балакирева. Я совершенно разделяю Ваше мнение относительно их. Это, положительно, маленькие chef d'oeuvr'bi, и некоторые из них я люблю до страсти. Было время, когда я не мог без слез слушать “Песнь Селима”, и еще я высоко ставлю его “Песнь золотой рыбки”. В хорошем исполнении этот последний романс производит обаятельное впечатление.

Я ничего не буду писать Вам о состоянии моего духа, ибо боюсь увлечься и впасть в жалобный тон. Одно только скажу: мне просто необходим отдых и одиночество, и я мечтаю об Италии, о каком-нибудь уголке Рима или Флоренции, где бы можно было спрятаться. Я много рассчитывал на прелести Симаков; теперь, когда это оказалось неосуществимо, буду лелеять мечту об Италии, которую приведу в исполнение, если останусь жив и здоров, в начале октября.

Предстоящий приезд Алеши не только не утешит и не уврачует мои сердечные раны, но, скорее, растравит их. Сознавать, что он вернулся ко мне другим и притом только для того, чтобы снова оставить меня, это будет очень горько и отравит удовольствие свидания.

Будьте здоровы, дорогая моя. Дай вам бог поскорее устроиться с делами и уехать подальше! Кто знает, быть может, где-нибудь в Италии придется нам пожить в одно и то же время!

Безгранично Вам преданный

П. Чайковский.

393. Мекк - Чайковскому

1881 г. августа 28. Москва.

[Телеграмма]

Покорнейше прошу сообщить мне в свое время адрес Александры Ильинишны в Одессе.

Надежда фон-Мекк.

394. Чайковский - Мекк

Каменка,

29 августа [1881 г.]

Милый, дорогой друг! В ответ на полученную мною телеграмму поспешаю ответить, что сестра моя из Киева приехала на несколько дней сюда, а 1 сентября отправляется, но не в Одессу, а только через Одессу, где она остановится лишь на один или два дня у моего брата Ипполита. Цель ее поездки не морские купанья, как я писал Вам в прошлом письме, а виноградное леченье. Для этого она один месяц проведет в Ялте. Итак, дорогая моя, если возможно, чтобы сыновья Ваши или, по крайней мере, Коля провели несколько дней в Крыму, то это было бы отлично. Когда я сообщил сестре о том, что Вам угодно, чтобы они ближе познакомились с ней, то она чрезвычайно этому обрадовалась и поручает мне передать Вам ее горячую благодарность. Сыновья Ваши (особенно Коля) произвели на нее обаятельно-симпатичное впечатление.

Через несколько дней дом наш совершенно опустеет. Одни едут в Ялту, другие в Киев; Лев Васильевич] будет странствовать между этими двумя городами и Каменкой, а я решился дождаться здесь приезда Алеши, с которым куда-нибудь уеду, вероятно, к Модесту. Брат Анатолий уехал вчера в Москву.

Сестра поселится в Ялте или в гостинице “Россия”, если там найдется место, или же на даче Никол[ая] Вас[ильевича] Давыдова. Во всяком случае, Коле, если он туда отправится, не трудно будет найти ее.

Жду с нетерпением письма Вашего, чтобы узнать, едете ли Вы в Италию и когда именно.

Скажите, дорогая моя, огорчает Вас или нет, шум, производимый газетами по поводу продажи ландв[арово]-ром[енских] акций? Как жаль, что правительство отклонило Ваше предложение купить эти акции!

Я все сижу над бесконечно пустым, скучным и не в меру производительным Бортнянским. Придется еще месяца три просидеть над этой работой.

До свиданья, дорогая моя!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

Р. S. Сестра привезла вышедшие из ее печени камни. Они необыкновенно велики и причинили ей страшные страдания, но слава богу, что вышли.

395. Мекк - Чайковскому

[Москва]

2 сентября 1881 г.

Милый, бесценный друг мой! Как мне жаль, как жаль, что мои сыновья никак не могут познакомиться с семейством Александры Ильинишны. Теперь, когда я узнала от Вас, что она будет в Одессе, я сейчас решила послать их обоих туда с тем, что[бы] Саша поехал сейчас, чтобы купаться в море, а Коля должен был поехать по получении адреса Александры Ильинишны в Одессе. И теперь это опять все расстроилось....

Мне очень печально также, мой милый друг, что Вы не можете провести сентябрь в Сиамаках, но если бы я даже могла выговорить для Вас такое право приехать туда, то уже никаким образом не могла бы доставить Вам никакого комфорта и выговорить того, чтобы Вас не беспокоили. Этот князь несноснейший человек: скуп, мелочен, подозрителен, тянет с меня и вещами и деньгами невыносимо. Я с нетерпением [жду], когда кончится дело с ним, и боюсь ужасно, что буду иметь еще много возни с ним при получении денег, потому что он уже имел намерение уплатить мне ничего не стоящими процентными бумагами, но я на это ни за что не согласилась. Но боюсь, что по совершении купчей он опять вернется к той же великой идее, и хотя я опять не соглашусь, но это будет проволочка времени и может повести к процессу.

Когда бы Вы знали, мой милый друг, что я выношу в Москве при этих делах. Сколько подлостей, гадостей, какое продажничество я вижу вокруг себя. Мне здесь невыносимо, я задыхаюсь в этой тлетворной атмосфере. В обоих делах, продаже Роменской дороги и продаже Браилова, я прохожу одни и те же ощущения, одно гаже другого, и, знаете, чем дольше это тянется, тем невыносимее становится любоваться на то, как люди, которые два месяца назад гнули спину передо мною, угождали и уверяли в преданности и уважении, теперь придумывают мне всевозможные гадости, чтобы вытянуть из моего кармана и поднести своим новым милостивцам, и доходят в этом до геркулесовых столбов, ну, и, конечно, достигают цели, общипывают, обирают нас невообразимо.

Вы спрашиваете, друг мой, как на меня действуют газетные статьи? Отвратительно! Они так волновали и возмущали меня, что Володя взял с меня слово, что я не буду читать их. Главное, возмущает то, что ведь на каждом слове ложь, извращение или полнейшее незнание дела, а берутся судить, рядить печатно и так авторитетно класть свои санкции, а у самих, как у “Московских ведомостей”, например, ни одного верного сведения нет. Ну, другие, те совсем подлые, и только “Русь” написала все верно, ну, это потому, что там редактор порядочный человек, Аксаков. Я не только предлагала правительству купить у меня эти акции, но пять лет твердила ему, что я не в состоянии выдерживать такого положения, что оно ведет меня к разорению и что я прошу правительство взять у меня дорогу. Мне в ответ на это посмеивались и отвечали: “Выдержите, ничего” и в то же время жидам раздавали субсидии на все стороны. И когда я, наконец. Доведенная уже до последней крайности, полгода назад написала сама министру финансов, что я окончательно Доведена до крайней и неотложной необходимости продать л[ибаво]-роменские акции, но прежде, чем предлагать кому-либо Другому, я обращаюсь с предложением к нему, не угодно ли ему приобрести мои акции для правительства, причем намекала, что ведь они легко могут попасть в руки иностранцев. На это я не удостоилась никаким ответом, хотя частным образом мне передавали, что министру понравилось мое письмо; он выразился об нем, что оно “так деликатно написано”.

Теперь же этих покупателей не мы нашли, а они сами явились к нам с предложением по семьдесят два рубля за акцию на чистые деньги, а потом начали тянуть, тянуть и в конце концов объявили, что так как они покупают на чистые деньги, тоне могут дать по семьдесят два рубля, а по шестьдесят два. Мое положение было таково, что надо было и на это согласиться. Тогда эта баранья пресса, по поговорке: “русский человек задним умом крепок”, вдруг спохватилась, что дорога попала в немецкие руки, и принялаcь разбирать значение нашей дороги, а мы-то сами и всегда это знали, потому и обращались к правительству....

Я ищу себе купить имение небольшое, но с великолепною усадьбою, ценою от двухсот до трехсот тысяч рублей, непременно в южных губерниях. Не знает ли Лев Васильевич такого имения в Киевской губернии? Если знает, то не откажите, дорогой друг, сообщить мне об этом....

До свидания, мой милый, несравненный друг. Будьте здоровы, веселы, спокойны и не забывайте горячо всем сердцем любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Как я рада, что Алеша к Вам приедет.

Я бы очень хотела выехать пятнадцатого за границу, но меня держит купчая на Браилов. Не знаю, успеет ли она быть сделана к этому времени, и, главное, будут ли деньги получены.

396. Чайковский - Мекк

Каменка,

1881 г. сентября 2-3. Каменка.

1 сентября.

Прошло несколько грустных дней. Племянница моя Татьяна, как будто нарочно ради приезда матери, начала снова чрезмерно отравлять себя морфином, лежать целые дни с адской головною болью, терзать бедную мою сестру жалобами на судьбу и на свою безотрадную жизнь. Точно будто родители, приносившие множество тяжелых жертв ради ее увеселения, виноваты в том, что ей нельзя блистать красотой в более людном месте и полонять сердца блестящих кавалеров. Увы! я склонен думать, что эта девушка, роскошнейшим образом одаренная природой, в сущности эгоистка и пустая кокетка. Мне смертельно больно сознавать эту истину, но, кажется, она непреложна. Она говорит очень много про свою любовь к матери, но действует по отношению к ней как самый жестокий палач. Бедная сестра, приехавшая с значительно поправившимся здоровьем, теперь опять чувствует себя очень нехорошо, целые дни плачет и тоскует. Я ежедневно прошу бога вразумить мою племянницу и не допустить ее до собственной гибели и до погубления семейного счастия целого дома. Сегодня сестра уехала в Одессу и Крым. Конечно, это принесет ей пользу и доставит отдохновение, но как только мать с дочерью соединятся 1 октября, я боюсь, что начнется опять та же канитель...

Я, кажется, писал Вам, милый друг, о моем протеже Ткаченко, собиравшемся нынче летом опять лишить себя жизни и очутившемся недели три тому назад в Каменке в рубище, в состоянии почти полного безумия. Не без труда я успокоил его и отправил в Москву. Недавно он прислал мне дневник свой за несколько месяцев, и, только прочтя эту рукопись, я знаю, с кем имею дело. Оказывается, что Ткаченко-молодой человек с хорошо устроенной головой, с необыкновенно горячим и благородным сердцем, но вследствие стечения многих неблагоприятных условий до сих пор не испытавший ничего, кроме самых лютых нравственных мучений. Он родился тем, что называется артистической натурой, с раннего детства жадно искавшей и бессознательно стремившейся к художественной красоте. Между тем семейная обстановка самая ужасная: отец-сумасшедший, грубый самодур, мать-забитая до отупения женщина, сестры и братья-люди без образования, без высоких стремлений. Все они вечно между собою ссорятся, и в семье царит невообразимая нравственная распущенность с одной стороны и жестокое самодурство-с другой. Бедный мой Ткаченко все детство невыразимо прострадал, не находя никакого ответа и удовлетворения своим чистым и высоким стремлениям. Потом его то учили в какой-то эриванской армяно-русской школе, то отдавали в полк, то на службу в консисторию; затем, испытав везде неудачи и горести, он пропадал, несколько раз покушался на самоубийство, научился в своих странствованиях бешеному разврату, и, Наконец, когда он уже совсем погибал, судьба его столкнула со мной. Вы помните, как странно и непостижимо он относился ко мне после того, как, вызванный им же, я принял в нем деятельное участие. Теперь я понимаю странность его поступков. Перенесенные им бесчисленные невзгоды породили в нем страшную недоверчивость к людям, болезненное самолюбие, вследствие которого он в одно и то же время взывал ко мне о помощи, а потом мучительно тяготился моими заботами о нем, старался объяснить их себе желанием моим заслужить репутацию “благодетеля” и т. д. Из дневника этого я узнал, что бедный юноша совершенно одинок в этом мире, ибо связи с семейством порваны, и что я единственная его поддержка и опора. Оказывается, что он горячо меня любит, хотя по странности болезненной своей натуры не только никогда не мог этого выразить, но, напротив, почти оскорблял меня своими письмами и обращениями. Теперь я знаю, что имею дело с больной, но необычайно благородной и честной натурой. Нынешнее лето он оттого упал духом и искал смерти, что решил, что музыканта из него не выйдет и что, оставаясь в консерватории, он только злоупотребляет моей готовностью помогать ему. Пришлось разуверять и успокаивать его, но в сущности я и сам не думаю, что он может достигнуть чего-либо в музыке. Он пристрастился к ней потому, что в один прекрасный день испытал сильное музыкальное впечатление. Однакож выдающихся способностей в нем нет. Судя по дневнику его, я скорее склонен думать, что у него есть литературный талант, но боюсь сказать ему это, чтобы не смутить его. Для того, чтобы сделаться литератором, ему недостает образования. Много и много я думаю об этом несчастном симпатичном молодом человеке и решительно теряюсь, не знаю, как вывести его на настоящий путь. Он работает как вол, целый день сидит за инструментом, стараясь выработать технику, но что можно сделать, начав с азбуки в двадцать четыре года! И не напрасно ли он тратит свои и без того слабые физические силы на бесплодное дело?

Простите, что утомляю Вас беседой о Ткаченке. Но я очень много о нем теперь думаю, а я привык говорить с Вами обо всем меня занимающем и заботящем.

3 сентября.

Дорогая моя! Сегодня утром я получил от моего Алеши отчаянное письмо: его не пускают дальше Москвы и окрестностей, и приехать сюда он не может. Покамест он отправился в деревню к своей матери под Москвой, а десятого вернется и умоляет меня приехать в Москву к этому дню. Разумеется, я поеду. Увы! все мечты мои рушились. Каким образом бедный Алеша отдохнет от службы, когда принужден оставаться в месте своего служения, где ему вечно будут мерещиться унтер-офицеры, фельдфебели, ротные командиры и прочее начальство!!!

Боясь, как бы не разъехаться с письмом Вашим, я телеграфировал Вам.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

397. Чайковский - Мекк

Москва,

11 сентября [1881 г.]

Дорогой и милый друг! Мне хочется известить Вас, что я здесь со вчерашнего вечера. Видел моего Алешу, которого дальше Москвы не пускают, так что, если бы даже и не случилось продажи Симаков, мы бы все-таки с ним туда не попали.

Я спрашивал у Льва Вас[ильевича] и других, нет ли в продаже подходящего к Вашим требованиям имения. Покамест еще нет. Но Л[ев] В[асильевич] обещался следить за этим и если о чем-нибудь услышит, то сообщит Вам.

Пишу это письмо не для того, чтобы вызвать ответ; я даже прошу Вас, дорогая моя, ничего мне не писать, кроме разве самого краткого извещения о Вашем здоровье.

Сейчас еду на заупокойную обедню по Н. Г. Рубинштейне.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

398. Мекк - Чайковскому

[Москва]

11 сентября 1881 г.

Как я рада, милый, бесценный друг, что Вы приехали в Москву. Хотя это и не то, что находишься вместе под небом Флоренции, потому что и небо-то не то, но я все-таки чувствую необыкновенное удовольствие, когда знаю, что Вы вблизи меня.

Только что сегодня я получила письмо от дочери Саши, в котором говорится об Вас и которое доставило мне большое удовольствие, а это по такому случаю. Она очень любит музыку и очень способна к ней, сама хорошо играла на фортепиано и очень впечатлительна к хорошей музыке. Недавно она была у меня, и так как она мало знакома с Вашею музыкою, я старалась ее ознакомить и играла ей нашу симфонию. Она отнеслась к ней довольно равнодушно и в ответ на мои восторги отвечала: “Да, хорошо, но только что-то я не совсем ее понимаю”. Теперь к ней поехали Коля и Debussy, и она просила прислать ей Четвертую симфонию, говоря, что ей хотелось бы понять ее, и сегодня я получила от нее письмо, в котором она говорит: “что же касается Четвертой симфонии, то еще свет не видал такой глубины чувств, и я не понимаю, где были мои уши, слушая ее в Москве; такой музыки я еще не слышала, и навряд ли сам Чайковский напишет что-нибудь лучше ее”. Это ее точные слова, и меня радует, что она сумела оценить такой дорогой для меня предмет.

Очень, очень благодарю Льва Васильевича за обещание указать мне имение. Мне отрекомендовали одно, Волынской губернии, около станции Ровны, Киево-Брестской железной дороги, и я послала Влад[ислава] Альб[ертовича] осмотреть усадьбу, так как это главный предмет в моих требованиях. Это маленькое имение, две тысячи четыреста десятин всего, но, говорят, великолепный дворец, парк и местность.

Уезжая, Владислав Альбертович просил меня, когда Вы приедете, дорогой друг мой, препроводить к Вам его произведения на суд. Конечно, Вы не будете себя беспокоить их просмотром, если Вам не будет времени, но если выпадут совсем свободные часы, то, быть может, Вы будете так добры заглянуть в эти труды и сообщить мне Ваше мнение о них....

Я предполагаю выехать двадцатого. Долго ли Вы здесь пробудете, дорогой мой, и что намерены делать дальше?...

До свидания, дорогой, несравненный друг мой. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Где Вы остановились?

399. Чайковский - Мекк

Москва,

13 сентября 1881 г.

Милый и дорогой друг! Невеселые впечатления испытываю-я в Москве. Брат мой Анатолий как всегда хандрит и жалуется на судьбу. Все мои консерваторские приятели со смерти Ник[олая] Григ[орьевича] как-то опустились и упали духом. Наконец, Алеша глубоко сокрушен новым распоряжением, по которому солдат ведено держать на службе пять лет. Кроме того, он весьма огорчен, что не сбылись его планы куда-нибудь из Москвы уехать; дальше Московского уезда его никуда не пускают и требуют,чтобы от времени до времени он являлся в казармы. Думал я съездить с ним в Петербург, но в таком случае нужно ему снять солдатский мундир и как бы скрываться, а этого мне как-то не хочется. Таким образом, вероятно, я останусь весь этот месяц здесь, а уж как этого мне бы не хотелось! Кроме того, что вообще, находясь в Москве, я страдаю каким-то жутким чувством тоски, мне невозможно здесь заниматься и приходится проводить время в бессмысленной праздности и в столкновениях о людьми, большая часть которых наводит на меня только тяжелое уныние.

Думаю отсюда все-таки вернуться в Каменку, забрать там все свои работы и нужные мне вещи и засим (чем скорее, тем лучше) уехать надолго в Италию.

Я уже слегка просмотрел рукописи Владислава Альбертовича, но более подробно рассмотрю их потом. Покамест могу сказать, что в отношении формы он сделал успехи; в этих сочинениях уже гораздо более зрелости, чем в прежних. Менее всего мне понравилась сцена из “Демона”; в ней очень много ошибок против законов сочетания слова с музыкой. Более же всего мне нравится скерцо для фортепиано, скрипки и виолончели. Я сделаю карандашом свои замечания на полях, а если он скоро вернется и будет иметь время зайти ко мне, то буду рад сообщить ему устно мое мнение и вообще с ним повидаться.

Мне очень приятно было прочесть в письме Вашем слова дочери Вашей, касающиеся нашей симфонии. Удастся ли мне когда-нибудь написать еще вещь, столь же прочувствованную, как эта симфония! Давно уже отлетела от меня моя муза и не хочет возвратиться. Не случится ли это в Италии? Я надеюсь, что да.

Желаю Вам, дорогая моя, скорейшего благополучного окончания всех дел Ваших и счастливого путешествия. Алеша неуказанно тронут и благодарит Вас, милый друг, за внимание и щедрость Вашу!

На этой неделе, до отъезда Вашего, еще буду писать Вам.

Ваш навеки П. Чайковский.

Живу я у брата Анатолия на Садовой, близ Кудрина, в доме Быкова.

400. Мекк - Чайковскому

[Москва]

14 сентября 1881 г.

Милый, бесценный друг! Как мне жаль Вас, что Вы должны томиться в Москве, да еще в самое дурное в России время года. Дай бог, чтобы это обошлось благополучно для Вашего здоровья, а муза, она, конечно, вернется к Вам в Италии. В последнее время Вы находились в такой обстановке и подвергались таким впечатлениям, при которых невозможны никакие вдохновения. Достаточно было Вам только видеть припадки Вашей племянницы, для того чтобы стать неспособным к божественным порывам. Видеть, как люди безжалостно убивают в себе то хорошее, чем их одарила природа, мучат других, портят жизнь себе, и все это из-за пустого тщеславия и крайней распущенности. Но как Вы верно определяете свойства барышень, так это просто удивительно. Обыкновенно мужчины придумывают там совсем не то, что есть на самом деле, а на самом деле есть именно то, как несчастная эпидемия у всех барышень, в особенности красивых, на что Вы и указываете, это-непременное желание пленять, влюблять в себя, быть окруженной вздыхателями и обожателями, одним словом, пустота, суета сует и всяческая суета! К этому еще прибавляется полнейшее отсутствие воли, разбалованность, несдержанность; “хочу -и подавай”-вот бессознательный девиз нового поколения женщин. Ужасно печально и страшно смотреть на это....

Скажу я Вам еще, мой милый друг, по поводу барышень такую вещь, которую не повторю никому, а Вас хочу спросить, неужели правда то, . что я скажу. Вы, вероятно, через Анатолия Ильича слыхали что-нибудь об этом. На днях у меня был знакомый из Петербурга по делам, и в разговоре я его расспрашивала о Панаевых, так как их всех знаю и считаю хорошими людьми. Когда я спросила об А[лександре] В[алерьяновне], певице, то он отвечал мне: “Ну, эта нехорошо идет, ведь она явно и открыто любовницею у старого Адлерберга”. Меня это поразило, и я сделала восклицание: “Это не может быть!” Он отвечал мне: “Помилуйте, да весь Петербург это' знает, и она сама вовсе не скрывает даже, выезжает с ним одна и нисколько не конфузится”. Скажите, неужели это правда, и зачем же это? Полюбить его ведь она не могла, потому что и не за что; для карьеры ей не нужно его покровительство, ведь она же не профессиональная певица, для богатства тоже она не нуждается. Из-за чего же это? Боже мой, какие ужасные времена пришли!

Я все собираюсь выехать двадцатого. Влад[ислав] Альб[ертович] сегодня вернется и, конечно, с восторгом явится к Вам. Кажется, судя по его телеграмме, из этого имения не выйдет ничего, что-то он там нашел нехорошо....

До свидания, мой милый, бесценный друг. Постараюсь до отъезда еще написать Вам несколько слов. Будьте здоровы, дорогой мой. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Прилагаю здесь бюджетную сумму по сроку 1 октября.

401. Чайковский - Мекк

[Москва]

15 сентября [1881 г.]

Пишу Вам, дорогой друг, лишь несколько слов, чтобы сказать, что бюджетную сумму я получил. Бесконечно Вам за нее благодарен. Более обстоятельно буду писать Вам на днях. Если Влад[ислав] Альберт[ович] может посетить меня в четверг в десять часов утра, то буду весьма рад его видеть.

Беспредельно преданный и благодарный

П. Чайковский.

402. Чайковский - Мекк

[Москва]

17 сентября 1881 г.

Ради бога, простите, дорогой друг мой, что так несвоевременно посылаю Вам свое поздравление с днем именин. Желаю Вам от глубины души моей всякого счастья и благополучия. Как я буду радоваться за Вас, когда в воскресенье буду воображать Вас в вагоне!

Беспредельно любящий

П. Чайковский.

403. Мекк - Чайковскому

[Москва]

19 сентября 1881 г.

Несравненный друг мой! Хочу перед отъездом сказать Вам еще несколько слов и пожелать также как можно скорее очутиться в вагоне. У меня был составлен маршрут на Париж в Биарриц, где Сашок должен был купаться, и во Флоренцию на всю зиму. Но теперь эти ужасные дела так задержали меня в Москве, что о морских купаньях и думать нечего, а следовательно, и в Париж мне ехать совсем нечего. Поэтому я меняю маршрут и направляюсь на Вену, Триест, Венецию, оттуда, быть может, в Милан, быть может, в Рим, так как дача во Флоренции будет готова только к 28 октября. Очень неприятны и неудобны эти перемены маршрутов; так например, у меня взят перевод на Париж, а теперь я должна буду выдержать некоторое неудобство, учитывая его в другом каком-либо городе. Потом с корреспонденциями трудно, а при моих делах я всегда могу понадобиться для разрешения каких-нибудь вопросов, и необходимо надо, чтобы знали мой адрес. Вас, милый друг мой, я попрошу не писать мне до-тех пор, пока я установлюсь на одном месте на более продолжительное время, только я прошу Вас очень теперь написать мне приблизительно, где и сколько времени Вы намерены пробыть, чтобы я знала, куда адресовать Вам.

Итак, до свидания, мой дорогой, несравненный друг. От души желаю Вам как можно скорее устроиться так, как Вам необходимо для отдыха и здоровъя. Всем сердцем безгранично любящий Вас друг

Н. ф.-Мекк.

Не откажите, друг мой, сообщить мне Ваше мнение о произведениях Влад[ислава] Альб[ертовича].

404. Чайковский - Мекк

Москва,

19 сентября 1881 г.

Милый, дорогой друг! Вы спрашиваете, какие мои планы? Я отсюда около 1 октября поеду в Каменку, чтобы до некоторой степени, хоть временно, усладить одиночество Льва Вас[ильевича], принужденного теперь жить в опустелом доме сиротою. Там хочу я остаться недели две и хорошенько поработать над Бортнянским. А затем мечтаю уехать за границу и быть приблизительно к 1 ноября в Италии. Поеду я не прямо, а остановлюсь хоть на несколько дней в Швейцарии, в моем милом Clarens. Одним словом, во Флоренции, где я остановлюсь на несколько дней, я буду, когда уже и Вы там поселитесь, и мысль, что опять ненадолго буду находиться там в одно время с Вами, невыразимо пленяет меня. Итак, дорогая моя, если на одной из остановок Вам вздумается написать мне словечка два, то потрудитесь иметь в виду, что до 15 октября приблизительно я буду находиться в Каменке, а затем точного адреса моего указать не могу, и потому, в случае если захотите что-нибудь сказать мне, потрудитесь адресовать Юргенсону, которому мое местопребывание будет всегда известно. А главное, как можно больше теперь отдыхайте, и прошу Вас на время вовсе не думать о корреспонденции со мной! Я отлично понимаю, что до тех пор, пока Вы не устроитесь прочно, Вам не до писем. Мне бы тяжело было только целый месяц быть вовсе без известий об Вас, и потому Попрошу хоть один раз вкратце известить меня в Каменку о Вашем здоровье, и всего лучше, если Вы потрудитесь поручить это Влад[иславу] Альб[ертовичу].

Мне ужасно досадно, что я сегодня забыл указать Влад[иславу] Альб[ертовичу] на те ошибки в сочетаниях слов с музыкой, которые я нашел в его сцене “Демон”. Ну, бог даст, во Флоренции поговорим об этом. Если б Вы только знали, дорогая моя, до чего меня радует и пленяет мысль об Италии, о Флоренции и Риме.

Дай господи, чтобы путешествие Ваше совершилось как можно благополучнее, чтобы Вы хорошенько отдохнули от Ваших московских тревог и забот! Как я радуюсь, что Саша с Вами.

Милый друг! сестра пишет мне, что она глубоко огорчена тем, что не осуществилось ее ближайшее знакомство с сыновьями Вашими. Она надеется, что, быть может, Коля навестит их на праздниках в Киеве. Как хорошо бы было, если б это состоялось.

То, что Вам сказали о Панаевой, есть положительная неправда. Верно во всем этом только то, что Адлерберг ее большой поклонник.

Как любопытен эпизод романической любви г. Гретенера! А какая теперь должна быть хорошенькая Софья Карловна! Я еще в 1878 г. во Флоренции восхищался ею.

Будьте здоровы и счастливы, дорогая моя, и дай Вам бог счастливого пути.

Ваш навеки П. Чайковский.

Р. S. Я не знаю, что бы теперь со мной было, если б не было в виду Италии! Вам, дорогая моя, я обязан всеми счастливыми минутами моей жизни.

405. Мекк - Чайковскому

Триест,

26 сентября 1881 г.

Дорогой, несравненный друг! Мне не хотелось писать Вам, не переехавши границу. К тому же, и теперь Вы можете видеть по почерку, как я истомлена дорогою, но тем не менее, находясь на пороге Италии, я чувствую желание сказать Вам, как я довольна, что приближаюсь к этой благословенной стране, и уже ощущаю в атмосфере эту громадную разницу с нашим несчастным отечеством. Вообразите, милый друг, что сегодня здесь очень ненастная погода, пасмурно, идет дождь, ветер, как буря, и, несмотря на это, на воздухе двенадцать градусов тепла и в нетопленных комнатах пятнадцать. Жаль только, что я вследствие этого страшного ветра все-таки не могу выходить на воздух и только вдыхаю его, подходя к открытому окну. Вообще я вижу, что этот год окончательно убил мое здоровье и, вероятно, отнял половину оставшейся жизни. И неудивительно,-никто не знает, что я вытерпела с тех пор, как увидела настоящее положение своих дел; от постоянного беспокойства, мучительных дум и крайне напряженного состояния нервов я дошла до такого положения, что даже ночью не отдыхала, потому что не спала, а бредила своими делами, и несколько раз ночью на меня находили вдохновения, которые я днем приводила в исполнение, и каждый раз была довольна, но для здоровья это было разрушительно. И теперь еще я в большом беспокойстве. В cреду должно быть акционерное собрание нового Л[ибаво]-Роменского общества, на котором должен был решиться вопрос обоюдных счетов между нами и новым обществом. По условию между мною и покупателем, ни они, ни мы не должны поднимать никаких претензий друг к другу, но ведь разве-можно положиться на иродов. Я просила в Москве уведомить меня сейчас, как собрание состоится, но до сих пор не имею никакого известия и нахожусь в смертельном беспокойстве. Но все-таки я рада, что вырвалась из России....

Сегодня ночью Сашок едет на пароходе в Венецию, а мы завтра вечером по железной дороге. В Венеции мы пробудем два дня и потом в Рим, где останемся до 19 октября. Поэтому, дорогой мой, если Вы захотите обрадовать меня Вашими письмами, то прошу Вас адресовать их в Рим Hotel de Rome. Я не следую Вашему совету остановиться в Hotel Costanzi, потому что я привычлива, как кошка, и знаю, что если я остановлюсь не там, где всегда (a Hotel de Rome я уже посещаю двенадцать лет), то мне будет все не по себе, я не буду чувствовать себя в Риме в этой новой обстановке. Мы все простужены,-вывезли это благо из Москвы. До свидания, мой милый, горячо любимый друг. Хотелось бы мне очень в Риме найти письмецо от Вас. Фу, какие глупости я говорю. Разве может поспеть Ваше письмо дойти к моему приезду в Рим. Мое, нетерпение превышает возможность, но на желание не может быть критики. Всею душою беспредельно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

406. Мекк - Чайковскому

Рим,

1/13 октября

1881 г.

Вот я и в Риме, мой милый, бесконечно дорогой друг. Солнце и его теплота божественны, и я рада ужасно, что добралась сюда, но одно только тяжело, что здоровье мое уж очень дурно; грудь расстроена ужасно, я кашляю, кашляю до изнеможения, аппетит совсем пропал, и какое-то томление, тяжесть во всем теле не дают мне отдыха. Боюсь, что уже и Италия мне не поможет, слишком усердно Россия надо мною поработала. Я вам писала, милый друг, что .я ждала с беспокойством собрания акционеров нового Л[ибаво]-Роменского общества. Теперь получила известие, что опять отложено до 5 октября. Еще ожидание и томление.

Мы приехали в Рим. вчера. Погода была великолепная, на солнце двадцать семь градусов. Сегодня опять такая же. Мы еще никуда не выезжали, но после завтрака собираемся сделать тур в городе. Вчера, ехавши со станции, мы проезжали Hotel Costanzi. Я с особенным удовольствием осматривала его, мне очень понравился садик, который там есть....

Оказалось, что дача наша во Флоренции будет готова к 1 ноября н. ст., а это наши милые телеграфы вместо первого хватили десятого. Я говорю утвердительно наши, потому что за границею этого никогда не бывает, здесь понимают, что телеграммы нельзя перевирать. Вследствие всего этого я пробуду здесь до девятнадцатого. Я с нетерпением жду Флоренцию, хотя очень люблю и Рим, но здесь все еще бивачная и в особенности Hotel'-ная жизнь, а это очень неприятно. Собираюсь заниматься музыкою, если хватит на то сил. Сейчас для меня достали ноты, где, конечно, в самом большем количестве фигурируют Ваши сочинения, мой милый друг.

До свидания, мой милый, драгоценный, будьте здоровы и напишите мне словечко. Всем сердцем безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Вернулась ли Александра Ильинишна из Ялты и куда-в Киев или в Каменку? Как ее здоровье? Как идет с Татьяною Львовною?

407. Чайковский - Мекк

Каменка,

5 октября 1881 г.

9 часов вечера.

Сегодня утром я приехал в Каменку и нашел здесь письмо Ваше из Триеста, дорогой, лучший друг мой! Как тяжело, как обидно мне было читать те строки, из которых я впервые узнал всю жгучесть испытанных Вами нравственных терзаний. Но, ради бога, не говорите, друг мой, что они вконец расстроили Ваше здоровье. Я не хочу верить Вам; я убежден, что отдых и пребывание вдали от мест, где Вы страдали, принесет Вам полное восстановление сил. Но только, ради бога, так или иначе, хотя бы и с некоторой потерей, покончите раз навсегда все дела Ваши. Я думал и утешал себя тем, что Вы сели в Москве в вагон с тем, чтобы на время, по крайней мере, вовсе и забыть о делах. Оказывается, что и в Триесте Вы тревожитесь и беспокоитесь. Господи! когда же это кончится?

Я выехал из Москвы 1 октября в довольно подавленном настроении духа. Кроме грустных чувств от разлуки, я был чрезвычайно огорчен дурными известиями о моей “Орлеанской деве” в Петербурге. Оказывается, что Каменской запрещено под страхом близкого разрушения голоса петь слишком высокую партию Иоанны. Другая “Иоанна”, Макарова, так плоха, что ее не решаются выпускать в капитальной роли. И вот теперь уже три недели, что опера ни разу не шла, да и всю зиму будет, вероятно, влачить жалкое существование. Это меня страшно огорчает.

В Киеве я провел два дня. Квартира зятя почти совсем готова, и в ней уже живут племянницы Таня, Анна, Тася и племянники-гимназисты. Сам Лев Вас[ильевич] был в Каменке, а сестра с Верой и Юрием в Крыму. Сестра чувствует себя хорошо я совершенно восхищена красотами Крыма. Недавно она с обоими детьми ездила в Орианду, и вел. кн. Конст[антин] Ник[олаевич], увидев их и узнав, что это близкие мне родственники, вышел к ним, сидел с ними в парке и обласкал Веру и Юрия. Сестра от него в восторге.

Приехавши сюда, я прежде всего уговорил зятя ехать сегодня же в Киев, чтобы распутать всевозможные затруднения, встреченные неопытной и нервной Таней в управлении всего дома. Кроме того случилось обстоятельство, необходимо требующее его присутствия в семье. Один господин, впрочем, очень порядочный и уважаемый, вздумал в отсутствии родителей сделать Тане формальное предложение. Она не желает этого замужества, но у нее не хватило духа отказать решительно, и теперь без отца она не знает, как поступить в отношении своего претендента и продолжать ли принимать его. Увы! я с грустью сознаю, что она преднамеренно, кокетством довела его да того, что он решился сделать это предложение, а теперь и не хочет идти за него и боится отказать решительно, ибо совесть не совсем чиста. До слез обидно видеть, как эта девушка потеряла всякое сознание бесчестности, бессердечности своего отношения к разным вздыхателям. Это совершенное подобие той истории с Вашей Соней, о которой Вы писали мне. Но ведь Соня еще девочка, и ей простительно шалить и легкомысленно поражать сердца; Таня-уже зрелая и много испытавшая девушка. Увы! опыт ничему не научил ее.

Брат Модест уже в Риме, в Hotel Costanzi. Я же должен непременно прожить здесь, по меньшей мере, месяц, чтобы несколько исправить пошатнувшийся вследствие поездки в Москву бюджет, чтобы отработать всего Бортнянского, да, наконец, чтобы усладить одиночество Льва Вас[ильевича], до слез обрадовавшегося моему приезду. Он очень тоскует здесь, вдали от семьи, и теперь, уехавши в Киев на несколько дней, счастлив лри мысли, что по возвращении найдет меня здесь.

В настоящую минуту (девять с половиной часов вечера) я сижу один в доме, где прежде было всегда столько движения и суеты. Тишина вокруг меня абсолютная, так что даже немножко жутко и грустно. Но я нуждался после Москвы и Киева в этом отдохновении и спокойствии. Завтра начну занятия, и грустить будет некогда. Ах! если б только мой бедный Алеша мог быть здесь со мной!

Как я радуюсь за Вас, дорогая моя, думая, что Вы в милом Риме! Но только, ради бога, забудьте дела, если можно.

Не буду ждать от Вас писем до того, как Вы поселитесь во Флоренции. Ради бога, не утомляйте себя.

Ваш П. Чайковский.

Поклон Юлье Карловне, Влад[иславу] Альберт[овичу], Саше и всем Вашим. Воображаю, как милый Саша рад, что он не в училище!

408. Чайковский - Мекк

Каменка,

9 октября [1881 г].

Дорогой, милый, бесценный друг! Как меня огорчает и расстраивает Ваше нездоровье! Как я глубоко ненавижу Ландв[арово]-Ром[енскую] железную дорогу, которая еще до сих пор продолжает смущать Ваше спокойствие и мешает Вам набираться новых сил и отдыхать как следует. Но 5 октября прошло. Так или иначе, но надеюсь, что дела навсегда кончены и что наступил новый фазис Вашей жизни, когда Вы можете сказать себе, что свои обязанности главы семейства Вы исполнили и пора подумать о самой себе! Я убежден, что Италия восстановит совершенно Ваши силы, но только да будут всякие дела навсегда забыты!

Я живу совершенно одинокий, работаю, как ломовая лошадь, немножко грущу, немножко скучаю и сержусь на свои скучные занятия (все тот же Бортнянский!), но мысль, что через месяц можно будет попасть в ту же Италию, где и Вам, надеюсь, скоро будет хорошо и покойно, ободряет меня и придает силы. О своих киевских родных никаких подробностей не знаю. Сегодня сестра должна приехать в Киев; вероятно, Лев Вас[ильевич] будет мне о том телеграфировать.

Мне очень сладко думать, что Вы именно в Риме, который я так люблю, но все-таки, дорогая моя, я жалею, что Вы живете не в Hotel Costanzi. Там Вам было бы гораздо покойнее, да и воздух гораздо лучше. Модест в Риме, и не могу Вам сказать, до какой степени мне приятно думать, что оба Вы там в одно время; как будто Рим мне стал pоднее оттого, что это случилось. Я еще не имею от него известий, но знаю наверное, что он должен быть уже в Риме.

Погода стоит здесь необычайно скверная, мрачная, холодная, ветряная. Рабочие неохотно идут копать свекловицу, и это очень заботит здешних хозяев; еще и половина плантаций стоит нетронутая.

Будьте, ради бога, здоровы, друг мой. Молю бога за Вас постоянно и надеюсь на него; он наверно пошлет Вам успокоение и здоровье!

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

409. Мекк - Чайковскому

Рим,

12 октября 1881 г.

Милый, несравненный друг! Вчера я получила Ваше дорогое письмо и особенно обрадовалась ему, потому что очень начинала беспокоиться от Вашего долгого молчания. Вчера был хороший день: я очень беспокоилась о двух особах, о Вас и о моей Саше, потому что очень долго не получала известий, и вчера получила от обоих, и все, слава богу, благополучно.

О приезде Модеста Ильича в Рим я сейчас узнала из газет, где было сказано в “liste des etrangers” [“списке иностранцев”], что приехал M. Modeste de Schaixowsky avec famille, Russie. Hotel Costanzi [г. Модест Шайковский с семьей, Россия. Отель Костанци.]; трудно они соображают наши русские имена....

Через неделю я должна уехать во Флоренцию. Дача готовится, и мне кажется, что будет недурно, хотя, наверно, не так великолепно, как на villa Oppenheim.

Адрес мой: Villa Fenzia Ruschiano, barriera St. Niсоlо. Знаете, милый друг, это с противоположной стороны Viale dei Colli; помните, там есть застава, вот она-то и есть barriera St. Nicolo. Дача немножко в сторону от Viale.

Не знаю, как и благодарить Вас, бесценный мой, за Ваше участие к моему здоровью. Желала бы я очень Вашими устами мед пить.

Сашок Вам глубоко благодарен за Ваше внимание к нему, дорогой друг мой. Теперь он очень доволен, что находится здесь, но вообще он очень любит свое училище и неохотно надолго расстается с ним.

Простите мне, бесценный друг мой, то, что я позволила себе здесь сделать, но я не могу вынести мысли, чтобы Вы, творец Четвертой симфонии, должны были корпеть над переложениями Бортнянского, и из-за чего же,- из-за материального стеснения. Чтобы человек, который доставляет такое божественное наслаждение другим, сам был вынужден притуплять свои вдохновения над скучнейшею томительною работою. Это невозможно, это несправедливо, и я не в состоянии платить здесь по несколько тысяч по счетам гостиницы в то время, когда я знаю, что Вы мучитесь за Бортнянским. Конечно, уж если Вы завязались с Юргенсоном на эту работу, то уже поневоле ее кончить надо, но делайте это, по крайней мере, с большими интервалами времени, дайте себе освежаться, подумать о чем-нибудь другом, поберечь себя для многого лучшего. Знаете, милый друг, что мне даже немножко обидно, что Вы, нуждаясь в деньгах, не обратились ко мне, а приняли эту работу от Юргенсона. Ну, да бог с Вами, только Вы уже не имеете никакого права претендовать на меня за то, что я позволяю себе приложить здесь сверхсметный чек. Если Вы и останетесь еще месяц в Каменке, но я буду знать, что это для Льва Васильевича, то я не буду и мучиться.

Прошу Вас, дорогой мой, передать мое искреннее уважение Александре Ильинишне и Льву Васильевичу и самый дружеский привет милым барышням. Всегда, везде и безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

410. Чайковский - Мекк

Каменка,

14 октября 1881 г.

Милый, дорогой друг! Прежде всего сообщу Вам семейное приятное известие: племянница моя Вера выходит замуж. Случилось это довольно неожиданно. Еще весной в Петербурге за ней ухаживал и выражал нежные чувства некто Римский-Корсаков, адъютант вел. кн. Конст[антина] Николаевича, но он ей не нравился. Теперь они встретились в Ялте, он возобновил свое ухаживанье, и Вера на этот раз приняла его предложение. Вел. кн. Конст[антин] Ник[олаевич] принимал в этом деле большое участие. Сестра вместе с Верой и женихом приехали в Киев десятого числа. Свадьба назначена 4 ноября. После того они едут поспешно в Орианду и тотчас же вместе с великим князем в Париж на всю зиму. Завтра Лев Вас[ильевич] привозит помолвленных сюда, в Каменку, для того, чтобы их благословила бабушка, почтенная Ал. Ив. Давыдова, мать Льва Вас[ильевича]. Сестра пишет мне, что совершенно покойно вверяет будущему зятю судьбу своей дочери. Он не блестящий, очень застенчивый, но серьезный и хороший человек, без ума любящий Веру. Все бы это было бы хорошо, если бы не грустная мысль, что Вера выходит замуж раньше старшей сестры. Вера еще такой милый ребенок и так мало стремилась к замужеству, придавала столько прелести семейной жизни нашей, что можно было надеяться, что мы не так скоро ее лишимся. Таня, напротив, только посредством счастливого замужества может (мне кажется) спастись от гнетущей ее нравственной болезни. Только серьезные обязанности в отношении мужа и детей могут возбудить в ней охоту беречь свое здоровье. Как быть? Судьба!

Получил я письмо от Модеста. Он в восторге, что находится в Италии, в милом своем Риме. Читая в его письме, как теперь у Вас там хорошо, мне так захотелось уйти отсюда! У нас тут настоящая унылая осень с дико ревущим ветром, с совершенно оголенными деревьями. Увы! не скоро еще мне можно будет уехать. К 4 ноября поеду в Киев, и если к тому времени успею кончить Бортнянского, поеду прямо заграницу. Если же нет, вернусь еще в Каменку. Утомляюсь я от работы очень сильно и от напряжения сил чувствую себя очень не по себе.

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

411. Мекк - Чайковскому

Рим,

17 октября 1881 г.

У меня есть несколько минут свободных, и я не нахожу для них лучшего употребления, как написать Вам несколько слов, мой несравненный, милый друг. Вы жалеете, что я не живу в Hotel Costanzi, я также теперь очень жалею об этом,, потому что мой старик-хозяин в Hotel de Rome до того исскряжничался, что у него, наконец, жить невозможно. Комнаты, в которых я останавливаюсь двенадцать лет, он не реставрирует нисколько, так что ковры превратились в одни нитки, а обивка на мебели до того засалилась, что из нее суп сварить можно. Кухня отвратительная, прислуга неисправная, а берет он за все непомерно дорого и выезжает только на сладких улыбочках и целовании ручек. Я ужасно Зла на него....

На днях мы, кажется, встретили Модеста Ильича, по дороге в S. Pietro ia Montorio. Мы ехали туда, а он гулял пешком. Какая прелестная эта дорога.

Скоро, должно быть, и моя Саша приедет за границу, но она в Ниццу, так что я не знаю даже, увижусь ли я с нею. Она приедет для своего мужа, который все хандрит, и для рассеяния она везет его за границу. Бедная женщина, всю жизнь обречена няньчиться с ипохондриком-мужем.

Подан завтрак, и потому до свидания, дорогой мой, хороший. Всею душою всегда Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Коля все ждет представления “Орлеанской девы”, чтобы пойти в театр. Петр Ильич, отчего Вы так против Макаровой? Ани слышала и читала в газетах, что многим она нравится в “Орлеанской деве” гораздо больше Каменской.

412. Чайковский - Мекк

Каменка,

20 октября 1881 г.

Друг мой! милый, лучший друг! Как мне выразить Вам чувства, возбужденные письмом Вашим! Я был так тронут, что долго не мог притти в себя и плакал от умиления. И вместе с тем я досадовал на себя. Зная всю безграничность доброты Вашей, я не должен был своими жалобами на скучную работу и вынужденное сидение в Каменке возбуждать в Вас сожаление к себе и желание тотчас же притти ко мне на помощь. В сущности, никто менее меня не имеет права жаловаться на судьбу; если часто я не пользуюсь свободой и не нахожу возможности жить так, как хочу, то в этом виноват никто иной, как я сам. Единственное оправдание мое только в том, что, подобно Вам, я не могу быть покоен, не могу пользоваться и наслаждаться материальными и моральными благами, когда мне известно, что тот или другой близкий или случайно столкнувшийся со мной человек нуждается. Я трачу свои относительно большие средства больше на других, чем на себя. Не для того, чтобы похвалиться перед Вами добротою своего сердца, я говорю это, но я должен сказать это Вам, чтобы объяснить, почему, несмотря на обеспеченность, граничащую с богатством, я часто бываю стеснен до того, что принимаю на себя такую действительно отупляющую меня работу, как редакция Бортнянского. Все мои близкие упрекают меня в расточительности, т. е. в том, что я беру на себя роль благотворителя в таких размерах, на какие не имею достаточно данных. Но что же мне делать, если я беспрестанно натыкаюсь на действительные нужды, когда ко мне беспрестанно обращаются за помощью люди, действительно нуждающиеся и действительно достойные помощи и участия? Впрочем, мне нечего объяснять это Вам. Именно Вы, милый друг мой, но только в еще гораздо большей степени, страдаете тем недостатком, что не умеете отказывать и не можете ради собственного интереса равнодушно смотреть на чужую нужду.

Но я умоляю Вас, дорогая моя, впредь никогда больше не нарушать мой бюджет. Пожалуйста, никогда не забывайте, что благодаря Вам вот уже четыре года я достиг такого материального благополучия, о котором никогда прежде и мечтать не мог, что у меня средств не только много, но очень много, слишком много, так как они далеко превышают мои действительные потребности.

Я не могу лгать перед Вами и потому не скажу, что посланная Вами сумма для меня излишня. Нет, она возвращает мне на время стесненную свободу, выручает из многих затруднений, одним словом, это для меня была бы большая радость, если б радость эта не омрачалась несколько мыслью, что Вы теперь уже не так богаты, как прежде, что Вы во всяком случае в ущерб себе приходите ко мне на помощь и что я, хотя и невольно, но все-таки злоупотребил Вашей бесконечной добротою.

Работу, взятую на себя, я не могу бросить, но я теперь более чем наполовину облегчу себя, во-первых, тем, что закажу какому-нибудь московскому музыканту все еще не сделанные переложения; во-вторых, что не буду так лихорадочно торопиться и с совершенно спокойным духом уеду за границу и там вперемежку с другими более приятными занятиями буду понемножку доканчивать эту редакцию.

Свадьба племянницы Веры назначена на 4 ноября. До первого числа я останусь здесь, а после свадьбы тотчас уеду в Ваши страны.

Милый друг, я всегда подозревал, что мысль Ваша и моя мечта соединить судьбу этой чудесной девушки с судьбою Коли трудно осуществима ввиду того, что ей уже девятнадцать лет, а Коле нужно еще три года оставаться в училище. И вот подозрение мое оправдалось. Но мне тяжело отказаться от надежды породниться с Вами, и я осмелюсь выставить новую кандидатку-Анну. Этой милейшей девочке только что минуло шестнадцать лет; она не так красива, как ее две старшие сестры, но очень симпатична и замечательно умна. Итак, дорогая моя, было бы весьма желательно, чтобы Коля мог зимою побывать в Киеве и познакомиться с семейством сестры.

Нет! право, Вы какою-то, сверхъестественною силой всегда являетесь для облегчения моих трудов и забот как раз, когда я начинаю теряться и падать духом. Вчера я чувствовал такое утомление и отвращение к работе, что вечером был просто болен, и сегодня, когда после большого усилия над собой я сел за работу и чувствовал себя очень несчастливым, мне принесли письмо Ваше. Я получил вместе с Вашим письмо от Модеста. Вот что, между прочим, он мне пишет:

“На днях, идя с Кондратьевым, я встретился с Н. Ф. и так обрадовался увидеть ее, что вскрикнул. Она шла пешком в большом обществе. Спроси при случае, не узнала ли она меня и не заметила ли, что какой-то господин, встретившись с ней, вскрикнул”.

Что у нас здесь за ужасная погода! Выпал снег, стоят морозы, и недокопанные бураки еще лежат под землею, возбуждая опасение, что зима установилась окончательно и что они вследствие этого пропадут. А со вчерашнего вечера дует страшный ветер с вьюгой и с чем-то средним между снегом и градом, производящим раздражающий нервы шум. Ночью я был перепуган внезапно отворившейся форточкой, из которой вьюга влетела в мою комнату, вздула штору, которая уронила стоявшие около подсвечники, растворила мои двери и в первую минуту навела на меня (со сна) невыразимый ужас.

10 часов вечера.

Племянница Вера с женихом провели здесь полтора суток. Они производят очень приятное впечатление. До чего он любит ее! Взирая на него, насквозь проникнутого и переполненного чувством, я думал: неужели и этому горячему чувству придет конец? неужели и тут будет охлаждение, взаимное разочарование? По крайней мере, знаю, что Вера не будет виновата в этом. Это девушка, могущая дать счастие достойному человеку.

Будьте, здоровы и счастливы, друг мой!

Беспредельно преданный и благодарный

П. Чайковский.

413. Чайковский - Мекк

Каменка,

22 октября 1881 г.

1881 г. октября 22-24. Каменка.

11 часов вечера.

Милый, дорогой друг! В ту минуту, как сажусь писать Вам, слышу отчаянные завывания ветра; на дворе шесть градусов мороза, и луна освещает совершенно зимний пейзаж, т. е. поверхность земли; покрытую густым слоем снега, лежащего уже несколько дней. Это очень грустно и дурно в хозяйственном отношении. И в Каменке и в Вербовке, но особенно в Вербовке осталось еще много невыкопанных бураков, которым грозит совершенная погибель. Вот хорошая сторона того, что Вы уже более не хозяйка обширного имения. Сюрпризы, которые природа устраивает самому предусмотрительному хозяину, уж не могут более приносить Вам неожиданных забот, огорчений и разочарований.

Милый друг! Позвольте Вам сделать откровенно одно маленькое признание. Вчера и сегодня я неспокоен духом; мне как-то неловко и немножко совестно перед Вами, как будто я чем-то провинился, и единственным разрешением этого беспокойного состояния души будет то, что я выскажусь. Мне никогда не совестно принимать все, что Вы мне даете; в отношении Вас у меня никогда не было, нет и не будет тени того болезненно-щекотливого чувства, которым страдают люди в отношении тех, кому они чрез меру обязаны. Это происходит оттого, что Вы в моих глазах выше общечеловеческого уровня; Вы мое провидение, моя опора, мой дpуг в высшем, идеальном значении слова. Но мне стыдно за свое малодушие, за то, что Вами же наделенный свыше меры всеми благами вполне свободного человека, я Вам же так долго и упорно жаловался на тягость труда, предпринятого из нужды (которой быть не может и не должно), что Вы захотели даже и от этой, в сущности, совершенно мной заслуженной неприятности меня избавить. Выходит, что как бы то ни было, но я злоупотребил Вашей дружбой и добротой. Итак, во-первых, простите меня, во-вторых, мне хочется сказать Вам, что я неуклонно и твердо решил перестать, наконец, ребячески нерасчетливо расточать деньги; в-третьих, хочу просить Вас впредь тогда только переходить за пределы моего бюджета, когда я Вас о том попрошу. Поверьте, что, если действительно будет нужда, нисколько не стеснюсь просить Вашей помощи, но надеюсь, что нужды больше не будет, ибо ни в каком случае не должно ее быть. В-четвертых же, еще, еще и еще хочется сказать Вам спасибо, родная моя, за все, за все!

Вот я и облегчил свою душу. Я остаюсь еще неделю в Каменке, т. е. до конца месяца. Буду до отъезда просматривать некоторые корректуры, а засим решительно расстаюсь с Бортнянским. Знаете ли, друг мой, что, если б не Вы, мне пришлось бы еще несколько месяцев напрягать свои силы над этой работой. Конечно, сил у меня бы хватило, но чего бы мне это стоило! Теперь я уже сделал распоряжение, чтобы по моим указаниям было сделано все, что остается сделать.

24 октября.

У нас здесь продолжается зима. Сегодня приехал Лев Васильевич и рассказывает, что в Киеве установился превосходный санный путь. Там, в семействе их, происходят спешные приготовления к свадьбе, которая состоится четвертого числа. Жених Веры уехал в Петербург по делам вел. кн. Конст[антина] Ник[олаевича]. За два дня до свадьбы он вернется, а четвертого вечером молодые уезжают в Орианду, откуда на другой же день с великим князем отправляются за границу. Здоровье сестры моей порядочно. Ее поглощают теперь заботы о приданом, и возбужденное состояние нервов заставляет забывать болезнь или, по крайней мере, мало обращать на нее вниманья. Но мы боимся, чтобы по завершении всех этих хлопот свадьбой она бы не разболелась. Племянница Таня тоже на ногах. Увы, обе они все-таки не обходятся без морфина!

Я все еще не могу решительно сказать, когда попаду в Италию, т. е. прямо ли из Киева поеду за границу, или придется все-таки заехать в Москву. Во всяком случае, скоро буду в Ваших странах. По получении этого письма прошу Вас, милый друг, не писать мне, пока не уведомлю Вас. Очень желал бы следующее письмо Ваше получить, находясь уже в одном с Вами городе. Из Киева, повидавшись с своими и с братом Анатолием, который собирается быть на свадьбе, я напишу Вам о дне моего выезда и о том, когда буду во Флоренции, где хочу несколько остановиться. Отсюда я выезжаю тридцать первого числа, дабы несколько дней до свадьбы провести в семье сестры. Желаю Вам, дорогой друг, всевозможных благополучии и здоровья прежде всего. Надеюсь, что Вы хорошо себя чувствуете во Флоренции. Я довольно живо представляю себе место, в котором находится Ваша вилла.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

414. Чайковский - Мекк

Киев,

3 ноября 1881 г.

Милый, дорогой друг! Вот уже несколько дней, что я в Киеве. Живу среди невообразимой суеты, происходящей у нас вследствие приближающегося дня свадьбы Веры. Отовсюду стекаются родственники как наши, так и жениха. У сестры моей, бедной, голова кругом ходит от усложнившихся хозяйских обязанностей. И мне приходится помогать им в хлопотах. Свадьба состоится завтра, и молодая чета останется еще два дня здесь, а затем они едут прямо в Париж. Вера любит своего жениха и счастлива, по в последние дни немножко смущена и грустна. Ее начинает пугать разлука с родителями. Кроме того, она призналась мне, что ее больно затронуло одно маленькое обстоятельство, которое я хочу сообщить Вам, милый друг, чтобы показать, как сильна в этом семействе любовь между родителями и детьми. Вере пришлось написать письмо матери жениха. В ответ она получила письмо, очень ласковое и милое, в котором будущая belle mere [свекровь] называет ее своей милой дочкой. Мысль, что теперь есть некто, кто имеет право называть ее дочкой, когда у нее до сих пор была только одна настоящая мать, до того расстроила бедную мою милую племянницу, что она проплакала целую ночь и до сих пор без слез об этом не может вспомнить.

Приехал брат Анатолий. Он рассказывал мне подробности про свое знакомство с Влад[имиром] Карл[овичем] и про Колю, который совершенно пленил и очаровал его. Коля говорил, что на масленице он будет в Киеве. Сестра моя горячо этого желает, и я надеюсь, что это состоится. Не правда ли, дорогой друг?

Я все-таки еще не могу назначить дня моего отъезда. Анатолий имеет отпуск до десятого числа. Шестого Лев Вас[ильевич] с Анатолием и другими приехавшими родственниками собирается на охоту в Каменку, и меня очень зовут с ними ехать. Мне этого весьма, не хочется, но жаль брата, который очень ценит немногие дни, которые я провожу с ним. Поэтому я нахожусь еще в нерешимости относительно дня выезда. Во всяком случае, надеюсь, что это будет скоро, и в тайне души своей с нетерпением ожидаю дня, когда понесусь по направлению к Италии.

Мне грустно, что так долго придется оставаться без известий о Вас, моя дорогая. Надеюсь, что Вы здоровы и покойны. От брата Модеста имею довольно грустные известия. Он чувствует себя нехорошо и жалуется на какую-то апатию, ослабление энергии и слабость.

Будьте здоровы, милый друг!

Беспредельно Вас любящий

П. Чайковский.

415. Чайковский - Мекк

Киев,

1881 г. ноября 8-9. Киев.

8 ноября 1881 г.

Дорогой, милый друг! Как я неосмотрительно поступил, не попросив Вас дать мне о себе известий в Киев. Я думал, что останусь здесь всего дней пять, а вот приходится уже почти две недели жить в Киеве, не зная, как Ваше здоровье и что Вы делаете. Я уеду или десятого или одиннадцатого, остановлюсь на один день в Вене, на один в Венеции и, следовательно, ранее двадцатого числа буду уже во Флоренции, где хочу остаться двое суток. Знаете ли, дорогая моя, что у меня в душе начинает просыпаться потребность к сочинительству, которой я давно уже не ощущал. Мне хотелось бы в Риме тотчас же приняться за какую-нибудь большую работу, и мне кажется, что муза моя снова станет ко мне благосклонна и что источники вдохновений еще не вполне угасли... Они только временно осушились вследствие неблагоприятных обстоятельств семейных, а главное, от столь долго томившей меня редакции Бортнянского.

9 ноября.

Так как меня вообще очень интересует церковное пение, то я посещал здесь очень усердно церкви и в особенности Лавру. По воскресеньям в Михайловском и Братском монастырях происходят торжественные архиерейские служения. Пение в этих двух монастырях славится, но я нашел его непозволительно скверным, с претензиями, с репертуаром каких-то концертных пьес, столь же банальных, сколько и неизящных. Другое дело-в Лавре; там поют на свой древний лад, с соблюдением тысячелетних традиций, без нот и, следовательно, без претензий на концертность, но зато что это за самобытное, оригинальное и иногда величественно прекрасное богослужебное пение. Между тем, в публике считают лаврскую духовную музыку скверной и восхищаются сладкогласием других певческих хоровых песнопений. Меня это оскорбляет и раздражает до последней степени. Тяжело сознавать свое бессилие помочь горю. Мои попытки поработать на пользу русской церковной музыки вызвали гонение. Моя обедня находится под запрещением. Когда два месяца тому назад в Москве совершена была заупокойная обедня по Ник[олае] Григ[орьевиче], то распорядители хотели, чтобы исполнена была моя обедня. Увы! я был лишен удовольствия услышать свою обедню, исполненную в церкви, ибо московское епархиальное начальство решительно воспротивилось этому. Архиерей Амвросий назвал ее католическою, он же в прошлом году в журнале “Русь” писал статьи о неприличии петь мою обедню в концертах, как это сделало Муз[ыкальное] общество. И вот я бессилен бороться против этих диких и бессмысленных гонений! Против меня люди, власть имеющие, упорно не хотящие допустить, чтобы луч света проник в эту сферу невежества и мракобесия.

В опере я слышал. “Руслана”, очень порядочно исполненного.

Смею надеяться, что завтра выеду.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

416. Чайковский - Мекк

Венеция,

16/28 ноября 1881 г.

Милый, дорогой друг! Я уже в Венеции. Хотел писать Вам из Вены, но так как провел в этом городе лишь несколько часов, то просто не успел. Совершенно благополучно и в самом лучшем расположении духа совершил я свое путешествие, но очень утомился вчера. Пришлось встать в пять часов, чтобы попасть на семичасовой поезд, и просидеть в тесноте почти без остановок до одиннадцати с половиной часов вечера. Зато какое было наслаждение сесть в гондолу, очутиться в теплой комнате и наслаждаться этой чудной, своеобразной венецианской тишиной. Сегодня такая чудная погода, воздух так ласкающе мягок, что немножко мрачная Венеция показалось мне очаровательна, и я решился остаться здесь еще сутки. Приеду во Флоренцию в среду и тотчас же пришлю к Вам комиссионера с просьбой сообщить мне сведения о Вашем здоровье. Я страшно давно не имел от Вас известий и сильно стосковался, так долго не видав Вашего столь милого мне почерка! Ласкаю себя надеждой, что все у Вас благополучно!

Венеция производит на меня какое-то совершенно особенное впечатление. Независимо от того, что она сама по себе поэтична, прекрасна и в то же время как-то печальна, она еще возбуждает во мне воспоминания и грустные и в то же время милые. Четыре года тому назад, если помните, я прожил здесь около месяца с Алешей в это же время года. Это было то время, когда в усиленной работе (я инструментовал тогда нашу симфонию) и в тишине я искал забвения перенесенных горестных дней. Работа, присутствие Алеши и, наконец, Ваши письма услаждали мое тогдашнее одиночество и принесли облегчение моей душе. И жутко и приятно вспоминать эти дни. Италия так хороша, мне так покойно и легко на душе! Жаль только, что приходится с грустью думать об оставленных в Киеве близких моих. В день, когда я уезжал, сестра была очень нездорова, Тася лежала в сильном жару и с нарывом в горле. Митя и Володя тоже были больны, и в доме царствовало чувство пустоты вследствие отсутствия племянницы Веры. По-видимому, она будет счастлива, и следует радоваться этому браку, но она придавала столько прелести всему дому, так жаль ее лишиться!

Я думаю, что письмецо это немногими часами опередит меня во Флоренцию.

Будьте здоровы, дорогая моя! Надеюсь, что Влад[ислав] Альб[ертович] навестит меня и сообщит мне о Вас подробные сведения.

Ваш П. Чайковский.

417. Чайковский - Мекк

1881 г. ноября 18. Флоренция.

Милый друг мой! Я приехал и жажду иметь от Вас известия. Если Влад[ислав] Альберт[ович] может посетить меня сегодня в два часа, я буду очень счастлив.

Ваш П. Чайковский.

418. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

18 ноября 1881 г.

Милый, дорогой друг мой! Как я счастлива Вашим приездом, но как в то же время меня огорчает мысль, что ото так не надолго. Знаете, дорогой мой, что я Вам скажу, но только, пожалуйста, не примите это за эгоистичное выражение. Уверяю Вас, что я говорю с полным убеждением, и если Вы сами беспристрастно исследуете это, то согласитесь со мною. В Риме климат очень вреден для людей. Припадки, которые испытывал Модест Ильич, есть точь-в-точь то же самое, что переносила и я в Риме. Я впала в такую апатию и слабость, что испугалась; я думала, что у меня окончательно чахотка начинается. Ночью сильнейшие поты, днем слабость до изнеможения. Я думала, что это было мое личное состояние, но, когда я прочла в Вашем письме, что Модест Ильич, человек молодой, конечно, не разбитый, как я, с запасом сил и здоровья, ощущал в Риме то же, что и я, я убедилась окончательно, что это было действие римского климата. Да и в самом деле. Вы подумайте, милый друг, ведь никогда никого не посылают для здоровья в Рим, в особенности в самый город. Меня мой доктор в Риме гнал из города вон, предписывал побольше быть за городом. Посылают же для здоровья во Флоренцию и на Riviere ponente и levante. Одним словом, все это клонится к тому, чтобы Вы, поживши с месяц в Риме, решили переехать вместе с Модестом Ильичом и с Колею во Флоренцию на Villa Bonciani, где было [бы] совершенно достаточно места для Вас всех троих; со столом, прислугою и всем хозяйством там ведь никакого затруднения не было бы. Когда поживете некоторое время в Риме, то подумайте об этом, милый друг мой....

Поздравляю Вас, мой милый друг, с новым родственником. Хотя мне очень жаль, что моя мечта не осуществилась, но я все-таки очень буду [рада], если милая Ваша Вера найдет счастье с избранным ею человеком. Что же касается моих планов, то я все еще не теряю надежды на возможность осуществления их в другой форме. Есть еще Анна, есть Наташа, авось и мне с моим кандидатом посчастливится. А он ужасно мечтает о том, чтобы на масленице поехать в Киев к Александре Ильинишне, и я очень бы желала, чтобы это исполнилось. Милый друг мой, напишите мне, пожалуйста, поподробнее, кто такой муж Веры, где он служит, имеет ли состояние, каких лет, давно ли знаком Вашим. Я и имя его узнала только из письма Коли, которому сказал Анатолий Ильич.

Влад[ислав] Альб[ертович] в настоящую минуту находится в городе, на гимнастике, но я нисколько не сомневаюсь, что он будет счастлив Вашим позволением приехать к Вам и, конечно, воспользуется им в назначенный час.

У нас очень хорошо, милый друг мой, я ужасно довольна своим пребыванием здесь, и здоровье мое и сравнивать нельзя с тем, как оно было не только в Риме, но даже и в Москве....

А что, дорогой мой, не правда ли моя, что вдохновение Ваше, эта божественная сила, конечно, не иссякла в Вас, а была только придавлена тяжелыми ощущениями и Бортнянским, а как только этот гнет свалился с Вас, и вдохновение и муза встрепенулись, ожили и требуют удовлетворения. Если Вы проживете до ста лет, мой милый друг, то и тогда Ваши вдохновения не пропадут, они, быть может, изменят несколько свой характер, но, все будут бить ключом, потому что это Ваша натура. Ваша собственная потребность, по поговорке: “С чем из колыбельки, с тем и в могилку”. Вы потому и владеете сердцами, что Вы это-Вы сам везде.

Однако я держу человека. Дорогой мой, не беспокойтесь писать на адресе: “Barriere St. Nicolo”, a просто Villa Fenzi a Ruschiano; ее теперь хорошо, знают. До свидания, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

419. Чайковский - Мекк

Флоренция,

19 ноября/1 декабря 1881 г.

Дорогой, милый мой друг! Получивши вчера Ваше письмо и узнав, что Вы поправляетесь и хорошо себя здесь чувствуете, я так обрадовался, что Флоренция показалась мне вдвойне прекрасна. И действительно, до чего было хорошо вчера, пока не шел дождь! Как я радуюсь, что Вы надолго поселились в этом крае, как я желал бы для Вас, чтобы проект покупки виллы, о котором говорил мне Вл[адислав] А[льбертович], осуществился. Чем крепче Вы будете привязаны к стране, которая возвращает Вам здоровье и силы, тем счастливее и покойнее все те, которым дорого Ваше благополучие, а так как. в их ряду я не последний, то понятно, что от всей души я желаю, чтобы вышеупомянутый проект осуществился.

Весьма может статься, милый друг мой, что я последую Вашему совету и переселюсь с Модестом сюда. Никогда Флоренция не казалась мне так очаровательна, как вчера. Но боюсь, что мне трудно будет побороть страсть Модеста к Риму, которую, впрочем, я очень понимаю, ибо Рим во многих отношениях мил и моему сердцу. Но как бы то ни было, а я если не зимой, то весной (в феврале), в крайнем случае, один приеду пожить во Флоренцию.

По поводу Вашего вопроса о новом моем родственнике я прежде всего скажу, что для меня теперь очевидно, что, по крайней мере, одно или два из моих каменских писем не дошли до Вас. Как это обидно! Я Вам во всей подробности рассказал в своих письмах, как случилась вся история замужества Веры. Модест тоже не получил одного очень важного моего письма. Меня ужасно это сердит.

Вера гостила прошедшей зимой у тетки своей, гр. Литке, и там пленила сердца многих молодых людей, из коих самым пламенным был Римский-Корсаков, молодой человек двадцати восьми лет, с очень симпатичной наружностью, с весьма небольшими, ничтожными собственными средствами, но находящийся на отличной служебной дороге и только что перед тем избранный вел. кн. Конст[антином] Ник[олаевичем] из всех флотских офицеров к себе в адъютанты. Вере он почему-то не нравился. Когда я, быв в Петербурге, спросил ее: почему?- то она отвечала, что ей еще вовсе не хочется выходить замуж и что между молодыми людьми ей всегда не нравятся те, которые ухаживают за ней, имея серьезные намерения жениться. Бедный Р[имский]-К[орсаков] был в отчаянии. Затем он по поручению великого князя уехал в апреле в Испанию, в Ферроль, для исправления знаменитой неудавшейся яхты “Ливадия”, и с тех пор мы потеряли его из виду. Нынче осенью, когда сестра с Верой приехали в Ялту, первое лицо, которое они встретили на бульваре, был Р[имский]-К[орсаков]. Уж не знаю, как и почему, да, кажется, и сама Вера не умеет себе объяснить этого, но только на этот раз она почувствовала к нему симпатию. В дело это вмешался великий князь, несколько раз приглашавший сестру и Веру к себе в Орианду, и не прошло месяца, как Вера сознала, что любит своего претендента, и охотно отдала ему свою руку. Служебное положение Р[имского]-К[орсакова] утратило часть своего блеска вследствие немилости, в которую впал протежирующий его великий князь но, во всяком случае, это очень дельный и пользующийся отличной репутацией молодой моряк, который наверное будет хорошо идти по службе. Теперь великий князь поехал на всю зиму в Париж, куда и молодые наши отправились тотчас после свадьбы.

Я полон разных проектов и расположен в высшей степени к писанию, но ни на чем покамест еще не остановился. Мне кажется, друг мой, что теперь одно из двух: или я буду писать лучше прежнего, или же окажется, что хотя заряд мой и велик, но пороху больше нет. Я очень охладел ко всему, прежде мной написанному; все это (теперь уж без исключений) кажется мне незрелым, несовершенным по форме, пустым. Знаю рассудком, что недостатки мои кажутся мне в эту минуту преувеличенными, но не могу заставить себя хоть об одном из них думать с удовольствием. Одним словом, или песенка моя спета, или запою лучше прежнего.

Теперь уже напишу Вам из Рима. Ради бога, будьте здоровы, дорогая, несравненная!

Ваш П. Чайковский.

Я сходил гулять в Ваши страны и был на Вашей вилле, т. е. даже вошел в ворота. Какая большая она!

420. Чайковский - Мекк

Рим,

23 ноября /5 декабря 1881 г.

Милый, дорогой друг! Вот уже четвертый день, что я в Риме. Очень приятно было мне свидание с братом Модестом, да и самый Рим мне очень симпатичен. Неприятно только то, что я до сих пор не могу получить подходящего помещения в нашей гостинице. Есть комната, вполне подходящая к моим требованиям, такая, где ничто не будет препятствовать моим занятиям, но получу я ее не раньше, как через неделю, а до тех пор временно живу в очень беспокойном помещении и вследствие того не могу еще начать правильный образ жизни и своих занятий. Брат Модест очень симпатизирует мысли пожить во Флоренции, но покамест этого еще нельзя сделать. Его воспитанник Коля все это время очень дурно себя чувствовал, и пришлось обратиться к врачу-американцу, пользующемуся здесь большим авторитетом. Доктор этот нашел состояние Коли очень серьезным (у него слабость спинного хребта и вследствие того страшная нервность и неспособность к умственным занятиям) и предпринял систематическое лечение: втирание солей, принимание пилюль, верховая езда и целая гигиеническая система, требующая его надзора. Таким образом, еще несколько времени Модест прикован к Риму, но мы надеемся, что в начале весны можно будет уехать во Флоренцию, оставившую во мне самое приятное впечатление. Я уже успел здесь совершить несколько великолепных прогулок. Вчера мы ездили на Via Appia, которую я люблю едва ли не больше всего из ближайших окрестностей. И что за чудная погода стояла вчера, несколько холодная, но ясная и тихая, и в довершение всего полная луна, при свете которой Рим вообще и Колизей в особенности так удивительно прекрасны.

Получил вчера известие по телеграфу из Москвы, что там имела большой успех моя Вторая симфония, исполненная под управлением нового капельмейстера Зике. Убийственно грустно думать, что другие деятели уже появились на месте Ник[олая] Григ[орьевича]. Меня уведомляют, что в Праге ставят мою “Оpлеанскую деву”. Известие это приятно мне.

Будьте здоровы, дорогая моя! Мне очень понравилась Ваша вилла; место чудно, внешность не изящная, но внушительно величавая. Мне кажется, что внутри должно быть очень уютно.

До свиданья!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

421. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

1881 г. ноября 24-25. Флоренция.

24 ноября 1881 г.

Сейчас получила Ваше дорогое письмо из Рима, милый, бесценный друг мой, и очень благодарю Вас за него. Первым делом спешу извиниться перед Вами за то, что ввожу Вас в ошибки с названием нашей дачи. Я написала Вам и повторяла это название Ruschiano (т. е. Рускиано), между тем, как она называется, и я сама ее так называю, Рушиано (Russiano). Простите за мою нелепость, по милости которой я заставляю и Вас делать ошибки....

Сегодня мы ждали приезда Лизы (Володиной жены) с Водичкою. Мои барышни из-за этого встали в шесть часов утра, чтобы ехать ее встретить на станции, а она и не приехала. Не знаю, что ее остановило; она уже с неделю в Париже и телеграфировала, что приедет во вторник, а между тем и не приехала.

Как я рада, что Вашу “Орлеанскую деву” ставят в Праге, и я думаю, что там сумеют оценить ее. Знаете, милый друг мой, если бы Вы приказали Юргенсону издавать Clavierauszug Ваших опер также с французскими названиями всех номеров оперы. Я думаю, что это было бы хорошо и способствовало бы распространению если не оперы на сцене, то, по крайней мере, в Clavierauszug'e, a то, знаете, вид этого неевропейского языка, как наш русский, может отталкивать, да и неприятно блуждать в темноте: играть дуэт и не знать, кто его поет и какой его смысл. Когда у меня был Бюссик, я ему постоянно переводила, чтобы лучше дать понять значение и смысл музыки. Я подарила ему одну книгу Вашей “Орлеанской девы”, и еще он выпросил у меня Вашу увертюру “Ромео и Джульетта”.

Мне очень скучно без него, он так много играл мне Ваших сочинений, а теперь у нас почти совсем нет музыки. Здешних пианистов мне ужасно не хочется брать, а в России никого не знаю подходящего для занятий у меня.

25 ноября.

Сегодня опять ясная и холодная погода, но я уже погуляла по своей благодатной террасе. Это такое благо у меня эта терраса, сорок два метра длиною и вся на юг, так что и все шесть комнат на этой стороне, также на юг. Ваше выражение, друг мой, о нашей даче, что она должна быть уютна, не совсем к ней подходит, потому что она состоит из огромных комнат, при высоте в восемь аршин, а обыкновенно уютны бывают маленькие комнаты, но я предпочитаю, большие.

Читали ли Bы, друг мой, что известная и Вам и мне московская певица Кадмина отравилась в Харькове и с какою твердостью воли: принявши отраву, она пела в опере весь первый акт, во втором почувствовала себя дурно, ее увезли домой, и она умерла. Не знаете ли Вы, друг мой, что могло быть этому причиною?

А Лиза все-таки вчера приехала с другим поездом, я так рада. им. Водичка, это удивительный ребенок, что за необыкновенное сердце, как он чувствует, кто его любит, и как умеет отвечать на это. Из всех моих внуков он больше всех меня любит; то он мне приносит цветы, то он хочет с бабушкою обедать, то не отпускает меня кататься! Удивительно любящее сердце....

Какая досада, что Ваши письма ко мне пропали, Петр Ильич. Меня из себя выводит то, что творится у нас в России. Это несчастная страна по цивилизации, благоустройству в культурном отношении вообще далеко не дошла до Запада, а развратилась, растлела далеко дальше Запада. Первые буквы в азбуке цивилизации, эти альфа и омега, как пути сообщений, почты и телеграфы, у нас в таком состоянии, что надо в отчаяние приходить, а нигилизм в таком развитии, как нигде. Как это противно, невыносимо.... До свидания, милый, бесценный друг, будьте здоровы. Всею душою безгранично Вам преданная

Н. ф.-Мекк.

422. Чайковский - Мекк

1881 г. ноября 26-27. Рим.

Рим,

26 ноября/8 декабря 1881 г.

Дорогой, милый друг мой! Я пока еще пребываю в праздности. Только десятого, т. е. послезавтра, обещают мне дать такое помещение, в котором можно будет поставить стол, фортепиано, одним словом, все, что нужно для того, чтобы можно было чувствовать себя дома. Теперь покамест у меня места как раз настолько, что повернуться можно. Зато новое помещение мое будет чрезвычайно удобно, на солнце, с самой комфортабельной обстановкой.

Третьего дня был я на торжественном концерте в честь семидесятилетнего Листа. Программа составлена была исключительно из его сочинений. Исполнение было ниже посредственности. Сам Лист присутствовал на этом концерте. Нельзя было не чувствовать некоторого умиления при виде гениального старца, тронутого и потрясенного овациями восторженных итальянцев. Но самые сочинения Листа оставляют меня холодным: в них более поэтических намерений, чем действительной творческой силы, более красок, чем рисунка, одним словом, творения его при самой эффектной внешности грешат пустотой внутреннего содержания. Это совершенная противоположность Шумана, у которого страшная, могучая творческая сила не соответствовала серенькому, бесцветному изложению мыслей. Играл в этом концерте итальянская знаменитость Сгамбатти, пианист очень хороший, но холодный в высшей степени.

Сегодня в соборе Петра, в зале над портиком, происходит канонизация четырех новых католических святых. Церемония эта, случающаяся чрезвычайно редко, представляла большой .интерес, и Модесту посчастливилось достать себе место. Рано утром пришлось ему встать, чтобы поспеть к восьми часам,- срок, после которого не пускали никого. Вся церемония должна продолжаться шесть часов, причем присутствующие должны неподвижно оставаться на месте. Я бы не мог этого выдержать.

27 ноября/9 декабря.

Бедный Модест просидел в месте торжества от восьми часов утра до трех часов пополудни и вернулся с страшной головной болью, но не раскаивается, что видел столь редкую и красивую церемонию. Место его было великолепное, всего в нескольких шагах от папского трона. Лицо папы ему понравилось своим добродушием. Некоторые обряды величественны, другие курьезны и странны, например причащение папы не прямо из чаши, а через соломенки, поднесение ему жертв в виде голубей, горлиц и других птичек. Инструментальной музыки не было, пела Сикстинская капелла и все вещи, Модесту не понравившиеся. Роскошь облачений, в особенности папы, необыкновенная. Я нисколько не раскаиваюсь, что не был, ибо буквально не перенес бы семичасового сидения на одном месте.

Сегодня получил письмо Ваше, дорогой друг мой. Я назвал Вашу виллу уютной в том смысле, что в ней хочется жить,-видно, что она представляет много удобств и комфорта.

О смерти Кадминой я знал уже в Киеве из газет. Скажу Вам, что это известие меня страшно огорчило, ибо жаль талантливой, красивой, молодой женщины, но удивлен я не был. Я хорошо знал эту странную, беспокойную, болезненно самолюбивую натуру, и мне всегда казалось, что она не добром кончит. Подробностей никаких не знаю, кроме сообщенных Вами.

Я не совсем согласен с Вами, милый друг, насчет Вашего совета печатать мои оперы с французскими заголовками. Всякое ухаживание за заграницей мне не нравится. Пусть они идут за нами, а не мы к ним. Придет время, и захотят они наших опер, тогда мы не только заголовки, но и весь текст переведем, как теперь сделан уже перевод немецкий по случаю требования из Праги. А покамест опера из России не вышла, мне кажется, незачем переводить ее на язык людей, ею не интересующихся.

Мне чрезвычайно всегда приятно читать в Ваших письмах выражение любви Вашей к внуку. Тяжело жить, не имея в своей близости милого ребенка. Ничто так не красит существование, как лицезрение милых детских лиц, как общение с таким ребенком, как Ваш Воличка. Я чрезвычайно люблю детей и понимаю чувства, которые внушает Вам это очаровательное существо. Милый друг, пришлите мне его карточку, если можно!

Будьте здоровы, дорогая моя! У нас сегодня дождь и непогода, вероятно, и у Вас тоже.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

423. Чайковский - Мекк

Рим,

1881 г. декабря 1-4. Рим.

1/13 декабря 1881 г.

Милый, дорогой друг мой! Какая невеселая у нас погода стоит; вероятно, и у Вас то же самое, и мне грустно воображать Вас безвыходно сидящей дома. А я, несмотря на потоки дождя, все-таки совершаю ежедневные большие прогулки и в промежутках между дождями наслаждаюсь красотами города, к которому все больше и больше привязываюсь. В первую минуту Рим не так восхищает, как Флоренция, но в нем есть свойство, подобное московскому, мало-помалу привязывать к себе и постепенно производить очарование. Теперь оно у меня полное, даже несмотря на дурную погоду. Скажите, друг мой, где, кроме Рима, можно совершить такую прогулку, как наша вчерашняя. Мимо St. Maria Maggiore мы прошли к Pietro in Vinculi, оттуда прелестной тропинкой к Колизею, потом в бесподобные Термы Каракаллы, потом в Латеранский собор и, наконец, домой по новым улицам, близ железной дороги. И каждый день можно до бесконечности разнообразить выбор прогулок.

В воскресенье мне вместе с Модестом удалось попасть на торжественную мессу, которую папа служил в св. Петре (над портиком, где совершился обряд канонизации). Это было чрезвычайно интересно. Ничего нельзя себе представить более грандиозного, как шествие папы, предшествуемого епископами, кардиналами, камергерами в средневековых костюмах, и все это при пении музыки Палестрины, а сapellо, т. е. без органа. Минута входа балдахина, на котором восседал папа, была чрезвычайно грандиозна. Но самое служение не представило ничего особенно интересного, и жара сделалась так невыносима, что я даже не мог достоять до конца.

Мы теперь устроились не только хорошо, но почти роскошно. Моя комната в высшей степени удобна и комфортабельна. Я тотчас же по переезде принялся за сочинение. Не знаю, что из этого выйдет, но начал я с музыки к сцене Марии и Мазепы из пушкинской “Полтавы”. Если увлекусь, то, может быть, и всю оперу на этот сюжет напишу.

4/16 декабря 1881 г.

Я получил вчера известие из Каменки, которое очень огорчило меня. Вблизи Каменки есть небольшой лесок, называемый Тростянка, который представлял обычную цель моих прогулок. Там живет среди леса семейство карбовничего [лесника], очень многочисленное и очень симпатичное. Редко видал я таких прелестных детей, как у этого крестьянина, но особенно любил я одну маленькую девочку четырех лет, которая сначала дичилась меня, а потом привыкла и сделалась моим другом. Когда я приходил, она бежала ко мне и ласкалась так мило, лепетала какой-то такой милый вздор, что для меня это было большим удовольствием, и я очень любил этого ребенка. Теперь к ним забралась дифтеритная зараза, и зять мой пишет, что и эта девочка и еще другой ребенок умерли от нее, а других всех Лев Вас[ильевич] велел перевести в село, но прибавляет: “Боюсь, что поздно”. Бедная наша Русь! Так все в ней безотрадно, а тут еще этот ужасный бич, губящий детей целыми тысячами. Дифтерит в Каменке было совсем исчез, а теперь свирепствует опять с ужасной силой.

Из Киева зато я имею довольно утешительные известия. Сестра и племянница Таня здоровы. Только надолго ли? Сара Бернар дала в Киеве три представления, но большого успеха не имела. Сестре моей она даже совсем не понравилась.

Мне стоит величайших усилий отбиваться здесь, в Риме, от возобновления старых и заключения новых знакомств. Дня три сряду ко мне являлся какой-то русский чиновник Симанский с поручением от какой-то кн. Барятинской во что бы то ни стало привести меня к ней. И что им от меня нужно? Я не пианист, забавлять их не могу, беседовать с приятностью не умею! Но характер выдержу и не пойду ни к кому.

Мы очень, очень хорошо устроились в своем новом помещении, и жизнь приняла ровное и правильное течение.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

424. Мекк - Чайковскому

Флоренция

1881 г. декабря 4-5. Флоренция.

4 декабря 1881 г.

Вот уже несколько дней, что я получила Ваше письмо, мой милый, несравненный друг, и каждый день собиралась писать Вам, но до сей минуты не могла дойти до этого, потому что здесь была Лиза, на обратном пути из Рима и Неаполя, и это отнимало у меня время. Вчера она уехала и увезла моего дорогого Воличку. Этот ребенок все время не переставал поражать своим любящим сердцем....

Много бы я могла еще рассказывать Вам, милый друг мой, об этом необыкновенном ребенке, да уж боюсь и надоесть. Мне очень дорого, мой бесценный, что Вы хотите иметь его фотографию, и я, конечно, с удовольствием ее Вам пришлю; кстати, я его здесь и снимала.

Вообразите, милый друг, что я на днях получила Ваше письмо от 14 октября, в котором именно Вы писали мне о женихе Веры Львовны. Оно пришло в Рим после моего отъезда, и его держали в гостинице до приезда теперь Лизы, которая и привезла мне это письмо и много других очень давних.

По поводу смерти Кадминой Лиза говорила здесь, что она в кого-то влюбилась и неудачно, без сочувствия, поэтому и отравилась. Это жаль, из-за этого не стоило отнимать у себя жизнь.

Как Вы себя чувствуете, мой милый друг? Какое действие на Вас оказывает воздух Рима? Дай бог, чтобы хорошее, укрепляющее. А каково теперь Модесту Ильичу? Отерпелся ли он? Ах, я вспомнила его вопрос, на который я в свое время не могла ответить, потому что не знала тогда, где Вы находились; ато вопрос о нашей встрече в Риме. К большому моему сожалению, я тогда не видала Модеста Ильича, и мне это очень жаль, потому что, конечно, мне было бы чрезвычайно приятно увидеть его воочию; до сих пор я знаю его только по фотографии.

Я жду Вас во Флоренцию, мой милый друг, и уверяю Вас, что Вы не будете жалеть этого обмена. Здесь так хорошо, что и сказать нельзя, а для здоровья как будет Вам полезно. Сегодня у нас пасмурно, но это ничего не значит,-все-таки хорошо.

5 декабря.

Сейчас я получила еще Ваше дорогое письмо, милый друг мой. Вы ошибаетесь, думая, чтобы я здесь когда-нибудь сидела безвыходно в комнате. Нет, дорогой мой, я бываю на воздухе во всякую погоду. В прошлые дожди я пользовалась каждою минутою, когда утихал, чтобы бежать на свою террасу, которую я очень люблю. Я не совсем сочувствую, милый друг, Вашему восторгу тою прогулкою, которую Вы недавно сделали в Риме; ведь это почти в городе, и я предпочитаю ей нашу прогулку недавно по долине между наших гор. Мы хотя и часто проезжали селения, но это были деревни настоящие, а я их всегда предпочитаю городам. Сознайтесь беспристрастно, милый друг, что в Риме, как и во всех городах, воздух отвратительный, в иных местах приходится нос затыкать. Да, впрочем, я Вас как-то ревную к Риму за Флоренцию.

Как меня безгранично радует, что Вы принялись опять за композицию, что Ваше всегда чудное вдохновение опять вернулось к Вам. Какой роскошный сюжет Вы выбрали для Вашего сочинения. Коля и Сашок пишут мне, что они были в “Орлеанской деве” и возмущены ужасно, что был выпущен дуэт короля с Дюнуа, этот несравненный дуэт, который я так обожаю.

Коля очень интересуется знать, с Вашего ли это согласия сделано. Не слыхали ли Вы, друг мой, -и правда .ли это, что Направник ссорится с Давыдовым и вследствие этого, вероятно, оставит свое капельмейстерское место? Это пишет Сашок как петербургский слух.

Об Саре Бернар я знаю от киевского корреспондента “Московских ведомостей” и нахожу, что в Киеве правильнее всего к ней отнеслись. Она просто хорошая актриса, а уже никак не гений, и те поклонения, которые ей делали в Вене, ничем не оправдываются. А некой ужас случился в Вене; теперь просто в театры опасно ездить.

Какие известия от Ваших молодых? Слава богу, что Александра Ильинишна и Таня здоровы, сохрани их господь и на будущее время. Как бы я желала Татьяне Львовне скорее хорошего жениха. До свидания, мой милый, бесценный друг. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

425. Чайковский - Мекк

1881 г. декабря 6-9. Рим.

Рим,

6/18 декабря 1881 г.

Сегодня утром получил Ваше письмо, дорогой и милый друг. Вы спрашиваете, как я себя чувствую в Риме? В общем превосходно. Ежедневно, просыпаясь, благодарю судьбу за то, что нахожусь здесь. Температура римского климата совершенно та, которая нужна моему организму, и не оттого, что здесь тепло, а, наоборот, потому, что в Риме я наслаждаюсь постоянной прохладой. Я ненавижу спертый воздух сильно натопленных комнат, как это делается у нас в России, не люблю также и другой крайности-сильного мороза, мешающего дышать все.й грудью. И этот контраст между тропической жарой комнат и холодом улицы для меня чрезвычайно неприятен. Здесь, имея постоянно отворенные окна, я целый день чувствую себя в приятной прохладе, освежительно действующей на голову и на нервы. С другой стороны, я должен признаться, что здешняя природа, здешнее яркое солнце производят на меня иногда слишком возбудительное действие. Мне довольно трудно найти в здешней жизни такие часы дня, в которые, отрешившись совершенно от действительности, можно углубиться в свое дело, не замечая, как идет время. Все хочется быть вне дома, на что-то смотреть, даже бесцельно фланировать, утром ища солнца, а после полудня-тени. Мне кажется, что, несмотря на вернувшуюся охоту писать и на то, что ежедневно я посвящаю делу несколько часов, я не напишу здесь много. Впрочем, зачем много? Нужно, чтобы хорошо писалось, и я надеюсь, что так и будет. Что касается Модеста, то он теперь совершенно здоров. Я ему сообщил, что Вы осведомляетесь о нем, и он просит передать Вам, дорогая моя, чувствительнейшую благодарность. Во Флоренцию мы собираемся, но позднее. Я убежден, милый друг мой, что буду очень хорошо себя там чувствовать, и готов был бы даже хоть сейчас туда переехать, хотя бы потому только, что Вы меня приглашаете, но мне жалко оставить брата, который кроме того, что любит очень Рим, связан еще состоянием здоровья своего воспитанника. Последнему предписан именно Рим, и теперь его здесь лечит американский доктор Томсен (очень известный в Риме), и, пока лечение не будет кончено, им нужно здесь оставаться.

Мать Коли, г-жа Конради, писала вчера Модесту, что Направник оставил свое дирижерство в Муз[ыкальном] об[ществе] вследствие каких-то интриг. Вместо него концертами будет управлять Давыдов, которому этого давно хотелось. Мне очень жаль, если Направник ушел действительно вследствие интриг и неприятностей. Это безусловно честный человек, а как дирижер, несмотря на некоторую холодность, имеет огромные достоинства ..Сомнительно, чтобы Давыдов мог с успехом заменить его.

Племянница Вера наслаждается полнейшим счастием. Она пишет мне, что оба они так заняты друг другом и своей взаимной любовью, что даже забыли о Париже, и кроме обязательных посещений великого князя нигде не бывают. Дай бог, чтоб счастье это было прочно.

9/21 декабря 1881 г.

Милый друг! Два дня я порядочно сильно проболел; сегодня лучше, и я даже вместе с своими сожителями совершил сейчас великолепную прогулку. Причина болезни легкая простуда. Я как-то зачитался ночью при отворенном окне и продрог. Должен прибавить, ради справедливости, что римский климат не виноват в этом; ведь и у нас даже летом можно таким образом простудиться.

Рим делается положительно музыкальным городом. На днях я присутствовал на очень интересном симфоническом концерте, в программу которого вошли увертюра “Леоноpа” Бетховена, итальянская симфония Мендельсона, “Carnaval Romain” Берлиоза и т. д. Исполнение очень хорошее. Есть здесь также и абонементные, симфонические концерты, которые очень хвалят, и, наконец, несколько обществ квартетной музыки. В одном из них Модест бывает и отзывается с величайшей похвалой. об исполнении.

Какова теплота эти дни. Просто невероятно, что в декабре даже по заходе солнца бывает жарко, если идешь в пальто. Впрочем, предпочитаю, чтобы северный ветер принес в Рим несколько свежести. Широкко как-то нехорошо влияет на нервы.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг! Мне так радостно читать в Вашем письме, что Вам хорошо живется в милой Флоренции, в симпатичной Вашей вилле.

Безгранично преданный

П. Чайковский.

Я не знаю, почему в “Оpл[еанской] деве” пропускают дуэт.

426. Чайковский - Мекк

Рим,

1881 г. декабря 14-15. Рим.

14/26 декабря 1881 г.

Милый, дорогой друг мой! Сейчас, возвратившиеь домой, нашел у себя карточку гр. Строганова. Не могу отделаться от этих аристократов, пониманию которых недоступна мысль, что человек может не считать для себя величайшим счастием знакомство с ними. Этот гр. Строганов приглашал меня к себе через моего приятеля Кондратьева, находящегося здесь, и я отвечал, что занятия мои решительно не дозволяют мне посещение кого бы то ни было. И вот он не угомонился и наносит мне визит. Что теперь делать? Не отдавать визита-грубо, а отдавать, значит выразить желание быть знакомым. Нет! никуда не убежишь от этих господ!

Была сегодня торжественная служба в Латеранском соборе, служил кардинал Киджи, большой любитель музыки, имеющий в своем распоряжении прекрасную капеллу, в коей партии сопрано соло поет молодой кастрат с великолепным голосом, слава которого уже давно донеслась до меня . Впечатление я вынес двоякое: с одной стороны, я не мог не восхищаться изумительно чудным тембром этого голоса, с другой стороны, вид его внушает и жалость и в то же время некоторое отвращение. Утром видел другой курьез. Начиная от 25 декабря до Нового года, в церкви Ara Coeli, на Капитолии, согласно очень древнему обычаю, с кафедры, окруженной толпой народа, маленькие дети поочередно декламируют стихи. Это чрезвычайно мило и забавно; особенно комична их бойкая жестикуляция. Некоторые из них обнаружили большую способность к декламации, другие, совсем маленькие, всходили на кафедру, говорили один или два стиха, конфузились, терялись и со слезами бросались в объятия матерей.

Погода стоит очень холодная. Здоровье мое все это время не хорошо, и нездоровье это совершенно неопределенного свойства. Чувствую какой-то внутренний жар, причем руки холодны, как лед, иногда отсутствие аппетита и как бы лихорадочное состояние. Стал принимать хинину и, кажется, весьма скоро возвращусь к нормальному состоянию.

15/27 декабря.

Сегодня здоровье мое совсем хорошо, а погода у нас стоит великолепная. Хочу Вам сообщить, милый друг, про отзыв знаменитейшего немецкого музыкального критика Ганслика о моей музыке. Случайно в читальне отеля мне попался номер газеты “Neue Freie Presse”, где музыкальную хронику ведет этот Ганслик. По поводу Скрипичного концерта моего он пишет, что вообще, насколько ему известны мои сочинения, они отличаются неровностью, полным отсутствием вкуса, грубостью, дикостью. Что касается Скрипичного концерта, то начало его сносно, но чем далее, тем хуже. В конце первой части, говорит он, скрипка не играет, а ревет, кричит, рыкает. Andante тоже начинается удачно, но скоро переходит в изображение какого-то дикого русского праздника, где все пьяны, у всех лица, грубые, отвратительные. “Какой-то писатель,-продолжает Ганслик,-выразился про одну картину, что она так реально отвратительна, что от нее воняет; слушая музыку г. Чайковского, мне пришло в голову, что бывает и вонючая музыка, (stinkende Musik)”.

Не правда ли, курьезный отзыв? Не везет мне с критиками. В России, с тех пор как ушел Ларош, нет ни одного рецензента, который писал бы обо мне тепло и дружелюбно. В Европе мою музыку называют “вонючей”!!!

Знаете ли, дорогая моя, что я начал писать? Вы очень удивитесь. Помните ли, Вы однажды посоветовали мне написать trio для фортепиано, скрипки и виолончели, и помните ли мой ответ, в котором я высказал Вам откровенно мою антипатию к этой комбинации инструментов? И вдруг теперь, несмотря на эту антипатию, я задумал испытать себя в этом еще не затронутом мной роде музыки. У меня уже написано начало трио; кончу ли его, удачно ли выйдет, не знаю, но мне очень хотелось бы удачно окончить начатое. Надеюсь, что поверите мне, когда скажу, что главная или, лучше, единственная причина того, что я примирился с столь нелюбимой мною комбинацией фортепиано с струйными есть та мысль, что этим трио я доставлю Вам удовольствие. Не скрою от Вас, что мне приходится делать над собой усилие, чтобы укладывать свои музыкальные мысли в новую, непривычную форму. Но хочу выйти победителем из всех трудностей, и постоянная мысль, что Вы будете довольны, ободряет и вдохновляет меня.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг!

Безгранично преданный

П. Чайковский.

427. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

21 декабря 1881 г.

Милый, несравненный друг! Пишу Вам в весьма тяжелом настроении духа. Газеты наполнены такими грозными признаками и предзнаменованиями нашему бедному отечеству, что не только нельзя думать о приобретении оседлости в России, но даже сомнительно, чтобы можно было скоро попасть туда, а у меня там дети, страшно за них, а между тем я своим присутствием ни от чего не охраню их, а буду подвергать и других детей, которые находятся при мне, опасности. Чем все это кончится и когда кончится, и предвидеть нельзя. Курс наш падает с каждым днем, по этой причине я вышлю Вам на днях, милый друг мой, бюджетную сумму переводом, пока курс не совсем упал. Да, впрочем, зачем я говорю на днях-я пошлю с этим же письмом.

У меня в настоящее время находятся дети Саши Беннигсен, а она сама с мужем живут в Hotel'e. Мои мальчики. Макс и Миша, также уже несколько дней как приехали, а послезавтра приедут и Коля с Сашею.

Какая отвратительная тварь этот Ганслик. Я знаю его критики и вообще терпеть не могу его. Мне кажется, что он только за взятки хвалит. А я очень рада все-таки, что Бродский играл Ваш Скрипичный концерт, ведь не все же Ганслики в Вене, и этот ведь от зависти шипит. Д я посылаю Вам, милый друг мой, маленькую вырезку из “Московских ведомостей”. Я не знаю, читали ли Вы эту заметку по поводу исполнения Вашей “Бури” в Берлине? Как меня радует, что Ваша музыка так распространяется. Недавно в Праге исполняли, кажется, Ваши квартеты.

Я не знаю, как мне и благодарить Вас, мой бесценный друг, за Ваше внимание к моим желаниям, но мне несказанно совестно, что Вы насилуете себя несимпатичною Вам работою. Trio, конечно, будет бесподобный, но зачем же утомляться его дорогому автору. Безмерно благодарю Вас, мой несравненный, единственный друг.

Я теперь совсем без музыки. Здесь бывают симфонические концерты, но они так неудобно обставлены для моей дикости, что я не решаюсь поехать. Здесь невозможно замешаться в толпе. Зала маленькая, концерты утром, вся публика друг друга знает и сейчас видит чужого человека, все Это не по мне. А скучно ужасно без музыки. Я только в ней и отдыхала от душевной тоски....

Надеюсь, что Вы теперь совершенно здоровы, мой дорогой. Скоро наш праздник, Новый год. Дай Вам бог встретить все эти дни в полном здоровье и неомрачимом спокойствии. До свидания, бесценный друг. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

428. Чайковский - Мекк

1881 г. декабря 22-23. Рим.

Рим,

22 декабря 1881 г./3 января 1882 г.

Дорогой, милый друг! Я соскучился по Вас: что-то давно не имел известий. Здоровы ли Вы, все ли благополучно? Надеюсь, что сегодня будет от Вас письмо.

Я благоденствую в полном смысле слова. Ценою хитрейшей политики завоевал себе здесь полную свободу, никого не вижу, кроме своего интимного кружка, работаю успешно и нахожусь в самом лучшем расположении духа. Если б в России все было хорошо и оттуда получались бы хорошие известия, то лучшей жизни и представить себе невозможно. К сожалению, там не совсем ладно. Для нашего милого сердцу, хотя и печального отечества настала очень мрачная пора. Все ощущают неопределенное беспокойство и недовольство; все ходят там как бы на вулкане, который вот-вот раскроется и забушует; все чувствуют, что положение дел не прочно и должны произойти перемены, но ничего предвидеть нельзя. О, как было бы хорошо, если б на русском престоле сидел бы теперь сильный умом и духом царь, с определенными стремлениями, с твердо начерченным планом! Увы! нами управляет добрый, симпатичный человек, мало одаренный от природы умом, плохо образованный, одним словом, не могущий взять в свои слабые руки расшатанный механизм государства. Собственно говоря, над нами нет теперь никакого правительства. Государь скрывается в Гатчине, от него исходят меры и распоряжения противоречивые. Говорят, что он повинуется внушениям Каткова; по крайней мере, все иностранные газеты много толкуют о сильном влиянии Каткова на дела, но вместе с тем известно, что и Победоносцев играет роль ближайшего советника, а там Игнатьев, и даже про какую-то придворную даму пишут, что она решительно влияет на дела. Но все это: “des on dit” [“говорят”], а ясного представления о духе и стремлениях наших правителей никто не знает.

По-моему (теперь или никогда), ввиду отсутствия выдающихся людей, следовало бы искать указаний и поддержки в народе; призвать нас всех на совет и помощь было бы единственным средством обновить и усилить власть. Земский собоp-вот, мне кажется, что теперь нужно русской земле. Царь от нас может узнать правду; мы можем помочь ему искоренить крамолу и сообща решить, что нужно, дабы Россия была сильной и счастливой.

Весьма вероятно, что я очень плохой политикан. Быть может, все, что я говорю, очень наивно и неосновательно, но только, когда случается думать о всем у нас происходящем, я не нахожу никакого другого исхода, и для меня просто кажется непостижимо, как эта мысль недоступна тем, от кого наши судьбы зависят. Катков, называющий парламенты говорильнями и так ненавидящий слова: народное представительство, конституция, напрасно, мне кажется, смешивает идею земского собора, который и в старину собирался в случаях, когда царь нуждался в совете, с европейскими палатами, парламентами и т. д. Земский собор, может быть, именно отвергнет конституцию в европейском смысле; не в том дело, чтобы нам непременно сейчас же дали ответственных министров и всю процедуру английских учреждений, а в том, чтобы раскрыть истину, чтобы облечь правительство доверием народа и дать ему указания, как и куда нас вести.

Никак не ожидал, что пущусь в политические рассуждения в письме к Вам, дорогая моя, и, если они покажутся Вам скучными и неосновательными, простите меня. Я хотел только сказать, что как ни чудно итальянское солнце, как ни наслаждаешься здесь роскошными дарами юга, а все-таки живешь жизнью общею с своим отечеством, и когда там неладно, то и мы здесь не можем быть вполне покойны.

Семейные известия, из России получаемые, тоже не особенно радостны. В семействе сестры все болезни, Анатолий хандрит и недоволен своей участью...

23 декабря 1881 г./4 января 1882 г.

Как мы сошлись с Вами, милый друг! Вчера я Вам писал по поводу грустных известий из России и безотрадного положения тамошних дел, а сегодня получаю Ваше письмо и вижу, что и Вы захотели поделиться со мной этими же чувствами.

Не думайте, милый друг, что я утомляю себя сочинением трио. Сначала мне нужно было сделать над собой некоторое усилие, чтобы примириться с комбинацией инструментов, претящей моему слуху. Но теперь меня работа эта интересует и забавляет, а мысль, что трио доставит Вам удовольствие, придает этому занятию большую прелесть.

Получил перевод и приношу Вам бесконечную за него благодарность. Благодарю Вас, милый друг мой, и за вырезку “Моск[овских] вед[омостей]”, из коей я узнал, что “Буря” исполнялась в Берлине. Мне это известие очень приятно.

По поводу моего Скрипичного концерта я должен сообщить Вам очень странное известие, сообщенное мне Юргенсоном. Концерт этот хотели играть в Петербурге сначала Котек, а потам Соре, и оба не могли исполнить своего намерения, потому что Ауэр и Давыдов восстали против этого несчастного концерта, говоря, что его невозможно играть, что это насмешка над публикой и т. д. Странно в этом то, что Ауэр и Давыдов-мои так называемые друзья, что Ауэру, который всегда выставлялся горячим любителем моей музыки, я в благодарность даже посвятил концерт. Меня ужасно трогает смелость Бродского, решившегося дебютировать в Вене с произведением трудным, новым и притом русским, чего в Вене не любят.

Как я радуюсь, дорогая моя, что все четыре Ваших мальчика собрались к Вам провести праздники.

Желаю Вам встретить их как можно радостнее.

Благодарю Вас еще раз, милый друг, за бюджетную сумму.

Ваш П. Чайковский.

Приношу мои поздравления с праздником Юлье Карловне и всем Вашим, а также Вл[адиславу] Альб[ертовичу].

429. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

24 декабря 1881 г.

Милый, дорогой друг мой! Поздравляю Вас с наступающим праздником рождества Христова и от всей души желаю Вам здоровья, спокойствия и всего, всего самого лучшего в жизни.

Посылаю Вам здесь, дорогой мой, вырезку из газет с отзывом венской критики о Вашем концерте. Вы увидите из него, что мое определение верно, что не все же Ганслики в Вене. Да вообще эти Ганслики ничего не значат; пусть себе кто-нибудь и ругает Ваши сочинения, но только бы они исполнялись, и ценителей найдется больше, чем ругателей.

Вчера приехали мои мальчики Коля и Саша, и весь [дом] вмиг оживился.... Вот что мне очень жаль, милый друг мой, это что Коле и Саше едва ли удастся на масленице поехать к Александре Ильинишне, потому что распускают их всего на четыре дня,-а быть может, на святую, если отпустят подольше. Ужасно мне жаль, что все не удается мое желание. До свидания, дорогой, бесценный друг, будьте здоровы. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. У нас вчера и сегодня дождь льет, и, конечно, тепло.

430. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

27 декабря 1881 г.

Бесценный друг мой! Пишу вам два слова, чтобы послать еще вырезку из газеты, в которой говорится о Вашем Скрипичном концерте. Меня это ужасно радует. Какой молодец этот Бродский. Я бы очень хотела ему сказать “hubschdank” [“благодарствуйте”], как говорят немцы, да не знаю, где его найти, а все мы, русские, должны быть ему признательны. Но как приятно удивило меня то, что уже два года назад играл Ваш концерт Дамрош в Нью-Йорке; вот так молодец! Дай бог побольше таких. Завтра здесь опять симфонический концерт и опять будут играть симфонию Goldmark'a “Landliche Hochzeit”.

Будьте здоровы, мой дорогой. Скоро буду вам писать опять. Всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. У нас готовятся к карнавалу большие увеселения.

1882

1. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

3 января 1882 г.

Мой милый, несравненный друг, четвертый день, что собираюсь писать Вам, но несносная головная боль не давала исполнить этого желания, и сегодня решаюсь взяться за перо только для того, чтобы поздравить Вас, дорогой мой, с наступившим Новым годом и пожелать Вам всех возможных благ жизни в этом и во многих будущих годах. Вам первому я пишу в наступившем году и очень жалею, что мне не удалось написать Вам в самый день Нового года для того, чтобы чаще писать в продолжение года.

Вчера у нас состоялся спектакль. Очень было забавно, и все вышли хорошо из своих ролей, в особенности подходил к своей роли Сашок и исполнял ее очень хорошо.

Время так летит, что просто больно становится: моим мальчикам через три дня уже уезжать надо, а кажется, - только что приехали. Накануне Нового года у нас была елка, а после нее концерт, в котором Соня сыграла сонату Appassionata Бетховена и Ваш Chant sans paroles, и очень недурно сыграла. Она могла бы быть хорошею исполнительницею, но нисколько не работает, - правда, ей и некогда, у нее весь день занят другими уроками.

Посылаю Вам, милый друг мой, все последние фотографии. Саша выпросила у меня Вашу фотографию. Не сниметесь ли Вы, дорогой, в Риме? Также мне очень было бы приятно получить и фотографию Модеста Ильича. Если он будет сниматься, то попросите у него, милый друг мой, и ддя меня.

До свидания, несравненный мой, пошли Вам бог здоровья, спокойствия, радостей. Всею душою Вас горячо любящая

Н. ф.-Мекк.

2. Чайковский - Мекк

1882 г. января 5-6. Рим.

5 января 1882 г.

Дорогой, милый друг! Получил присланные Вами карточки. Усердно благодарю Вас за них; они доставили мне величайшее удовольствие. Ваш Воличка имеет самую милую детскую физиономию, какую можно себе представить. Усматриваю из портрета Милочки, что она очень выросла и развилась физически; весьма вероятно, что она теперь уже перестала быть тем особенным, оригинально-милым ребенком, каким была прежде, и, судя по серьезному выражению лица, мне кажется, что она, должно быть, в умственном отношении шагнула далеко. Радуюсь, что на смену к ней явился приносящий Вам столько радостей Воличка. Нет ничего более отрадного, как присутствие симпатичного ребенка в семействе. Я не без сжимания сердца думаю о том, что в семействе сестры скоро уже не будет никакого беби. Ее сын Юрий достиг уже шестилетнего возраста, и на смену его уже нельзя ожидать другого столь же милого ребенка. Софья Карловна уже окончательно сделалась взрослой барышней и притом, надо сказать правду, очень хорошенькой барышней. Потрудитесь передать Юлье Карловне мою благодарность за ее портрет. Что касается меня, то обещаюсь Вам, дорогая моя, в весьма скором времени сняться. Мне нужно будет узнать, кто здесь действительно хороший фотограф. Знаю, что наиболее известный и модный, Аllessandi, снимает очень скверно. Коля, воспитанник Модеста, снимался у него, и, несмотря на весьма дорогую цену, портрет вышел никуда не годный. Модест тоже собирается сняться, и, как только будут готовы его и мой портрет, я пришлю Вам, милый друг, самые первые экземпляры.

6 января.

Я кончил сегодня утром черновые эскизы своего трио . Теперь займусь перепиской своей Всенощной, написанной еще летом и которую до сих пор не успел переписать. Пусть трио немножко полежит; оно выиграет от того, что я на время расстанусь с ним. Затем примусь за его отделку и, как только будет готово, сниму, с него копию и пришлю Вам.

Милый друг, я с Модестом мечтаем после здешнего карнавала поехать пожить несколько времени в Флоренции. Вместе с этим письмом я посылаю также письмецо с просьбой побывать в вилле Bonciani и узнать, свободна ли она.

Будьте здоровы, дорогая моя.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

3. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

11 января 1882 г.

Опять я давно не писала Вам, милый, несравненный друг, но мне теперь приходится так много писать по делам, что для удовольствия не остается никакой возможности. Саша моя поехала в Берлин по моим делам, и мне приходится писать ей каждый день длиннейшие письма, так что голова становится как оловом налитая, потому что, кроме процесса писания, надо еще думать, соображать, считать и т. д. и т. д., что все очень утомительно. Саша оставила своих детишек у меня, чему я ужасно рада: как-то жизнь больше интереса получает, когда надо заботиться об этих милых существах.

У четвертой моей дочери, Лидии Левис, родился еще сын, уже четвертый, а всех детей пять. Слава богу, - всё хорошо.

Мальчики мои уехали, и мне было очень тяжело прощаться с ними: время теперь такое смутное; и страшно и грустно. Сегодня получила телеграмму, что доехали хорошо. Теперь я не скоро их увижу: только через пять месяцев, в июне. А тут и Саша на другой день после них уехала. Что за женщина эта Саша, Вы себе представить не можете, милый друг мой, что это за удивительная натура! Впрочем, Вы легко можете себе это представить, потому что у Вас сестра такова же. Не думайте, дорогой мой, что во мне говорит пристрастие матери, - нет, оно мне совсем не свойственно. Как бы я ни любила кого-нибудь, я всё-таки всегда вижу недостатки того человека, но это, в самом деле, такая натура, которой нельзя не удивляться: она не живет для себя, но вся для других. Все свои очень большие способности, ум, сердце - она все отдает для других, и какая тяжелая доля досталась этому возвышенному, благородному сердцу: муж всегда больной, хмурый, везде скучающий. Она няньчится с ним как с ребенком, старается всячески забавлять, развлекать и в то же время не спускает глаз с детей, - она первая нянюшка для них. В делах, в имении всем занимается она. Я боюсь ужасно за ее силы и здоровье, а тут еще и мне пришлось взвалить на нее часть весьма значительных дел, а она так заботится обо мне, что мне не надо даже обращаться к ней с просьбою сделать то или другое. Она предупреждает это, и с такою ласкою, с такою деликатностью, что Вы и не почувствуете, что Вам делают огромнейшую услугу. Боже мой, как она заслуживает счастья и как мало пользуется им. Подкрепи господь хоть ее силы и здоровье.

Нового у нас ничего. Погода продолжает быть великолепною. Я так рада, что детки могут много гулять. Я также очень много бываю на воздухе.

Читали ли Вы, милый друг мой, письмо вел. кн. Константина Николаевича в газете “Italie” (римское издание)? Как глупо и неуместно выносить сор из избы, и как неприятно режет выражение о Франции: “та seconde patrie” [“моя вторая родина”]; слишком уж скоро она сделалась его patrie. Как нам не везут в России Константины.

Будьте [здоровы], мой милый, дорогой друг, и не забывайте всем сердцем горячо Вас любящую

H. ф.-Мекк.

Р. S. Милочка хотя действительно очень выросла и очень развилась умственно, но душою осталась совершенным ребенком, так что часто удивляет сопоставление весьма тонкого наблюдательного ума с самыми детскими симпатиями. Она теперь в восторге, что здесь Сашины дети; самый большой ее друг из них это Маня, - старший, но она очень любит играть и с Юзею, - вторым. Все мои барышни свидетельствуют Вам их глубокое почтение.

4. Чайковский - Мекк

Рим,

13 января 1882 г.

Дорогой друг! Мне только что принесли пробную кабинетную карточку мою, которую я хотел сегодня же выслать Вам, но она вышла до того неудачно (как показалось мне и Модесту), что я решился сняться еще раз завтра.

Прошу Вас, милый друг мой, поблагодарить от меня Владисл[ава] Альберт[овича] за ответ на письмо мое. Условия г. Bonciani весьма соблазняют меня, но я еще не могу оказать наверное, что поселюсь у него. У нас является еще один проект. Тетка Коли, родная сестра его матери, живущая с мужем-французом в Алжире, убедительно просит нас приехать погостить к ней. У нее там имение и хороший дом на берегу моря, и в наше распоряжение она предоставляет совершенно отдельный флигель. Модесту и Коле очень хочется туда отправиться, да и я весьма непрочь побывать в новой и, судя по описанию, прелестной местности. Если мы на это решимся, то приедем во Флоренцию лишь на несколько дней, а потом в Ливорно, Марсель и Алжир - морем. Теперь мы ждем ответа на письмо Модеста к этой госпоже, в котором он просит у нее подробных сведений о нашем устройстве.

Я кончил свое трио и принялся с большим усердием за переписку его. Теперь, когда вещь уже написана, я довольно уверенно могу сказать, что сочинение это во всяком случае недурно. Боюсь только, что, так поздно обратившись к новому роду камерной музыки и целый век свой писавши для оркестра, я погрешил в отношении применения данного состава инструментов к музыке моей. Одним словом, боюсь, не есть ли это симфоническая музыка, только прилаженная к трио, а не прямо на него рассчитанная. Я очень хлопотал, чтобы этого не было, но не знаю, что вышло!

Надеюсь, милый друг, что следующая моя карточка выйдет удачнее.

Дорогая моя! прошу Вас, когда Вы удручены делами и не имеете времени, не пишите мне вовсе. Ради бога, всячески покойте себя.

Безгранично преданный

П. Чайковский.

5. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

14 января 1882 г.

Милый, дорогой друг! Посылаю Вам французскую брошюру “La verite aux nihilistes”, которая мне очень понравилась. Жаль только, что автор слишком делает ударение на бога, которого эти субъекты совсем не признают, и с ними надо держаться только на почве рационализма. Я очень желала бы распространить эту статью как можно больше в России. Я читаю теперь журналы нигилистов, издаваемые в Женеве, и возмущаюсь невообразимо этою ложью и подлостью, какими они наполнены. Бедная наша земля, в какие руки она попадает. Мое сердце ужасно неспокойно: все то, что предвидится в России, наполняет душу ужасом, а у меня там столько детей.

Жизнь наша сделалась очень тиха и совершенно однообразна, но я такую-то и люблю; скучно только, что постоянная возня с прислугою. На днях я отправила восвояси целую колонию французов, два лакея и горничную, и одного из этих лакеев, именно которому мы больше всех доверяли, в вагон внесли, - так был мертвецки пьян. Как сильно эти люди отравляют жизнь. В “Figaro” пишут, что в Париже теперь больше всего берут китайцев на службу, потому что французы уже сделались никуда не годны.

У нас по ночам очень холодно, а днем на солнце жарко. Скоро карнавал. У нас готовится много увеселений. Не знаю, поеду ли я в Рим на карнавал; очень не хочется с теплого места трогаться. Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем Вас бесконечно любящая

Н. ф.-Мекк.

6. Чайковский - Мекк

1882 г. января 16 - 20. Рим.

16/28 января 1882 г.

Милый, дорогой друг! Я только что получил присланную Вами брошюру, которую прочел с удовольствием, ибо она написана тепло и полна сочувствия к России и русским. Но не могу не. заметить, что, как средство против нигилизма, она не имеет никакого значения. Автор говорит с нигилистами таким языком, которого они понять не могут, точно так же, как никакие меры убеждения не могут тигра превратить в овцу или заставить какого-нибудь кровожадного людоеда Новой Зеландии полюбить ближнего христианскою любовью. Всякий “нигилист”, прочтя добродушное к нему обращение автора, скажет ему приблизительно следующее: “Любезнейший, всё, что вы говорите о бесплодности наших убийств и взрываний на воздух, говорили нам на все лады тысячи проповедников, газет, брошюр и книг; мы знаем также, что Людовик XIV был добрый король, а Александр II - добрый царь, освободивший крепостных крестьян, - и всё-таки мы останемся теми же убийцами и взрывателями, ибо наше призвание - убивать, взрывать во имя идеи всяческого истребления и ослабления существующего порядка вещей”.

Читали ли Вы, друг мой, последний том труда Тэна о революции? Никто так превосходно не делал характеристики бессмысленно тупых, крайних анархистов и революционеров, как этот писатель. Многое из того, что говорит Тэн о французах 1793 г. и о значении ничтожной шайки анархистов, совершавших неслыханные преступления в виду огромного большинства нации, пораженной удивлением и бессильной остановить их гнусную деятельность, все это совершенно применимо и к нашим нигилистам.

Автор брошюры говорит много непреложных истин и говорит их хорошо, но ничего нового он не высказал. Что касается его попытки убедить нигилистов, то она совершенно тщетная. Нигилистов нужно истреблять, другого средства против этого зла нет.

20 января.

Посылаю Вам, дорогой друг, мою карточку. Модест говорит мне, что она неудачна, т. е. что я имею на ней выражение хищное и почти кровожадное; но если так, то вина не фотографии, которая очень хороша (тот же Schemboche, у которого и Ваши снимались), а моя. Я не умею позировать, волнуюсь, и в мускулах щек происходит какая-то судорога, вследствие чего я и вышел более толстым, чем в самом деле. Прилагаю также карточку Модеста с Колей. На будущей неделе я вышлю мои портреты всем Вашим. Простите, милый друг, что фотография вышла неудачна, но я три раза ходил пересниматься, и всё выходит не так, как следует. Ваш бесконечно Вас любящий

П. Чайковский.

7. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

23 января 1882 г.

Бессчетно раз благодарю Вас, мой милый, несравненный друг, за Ваше дорогое для меня изображение и прошу Вас также очень, очень поблагодарить от меня Модеста Ильича за его фотографию. К сожалению, Ваш портрет, милый друг мой, действительно очень неудачен. Я решительно не могу признать в нем того Петра Ильича, с которым мне однажды в Москве посчастливилось сидеть рядом в ложе, при консерваторском спектакле в Малом театре. Боже мой, как я была счастлива тогда этим близким присутствием человека, от музыки которого я приходила в такой восторг. (Тогда я знала только Вашу музыку, милый друг мой.) Хотя это счастье продолжалось не более одного часа, потому что Вы скоро ушли из ложи, но я воспользовалась им вполне, потому что Вы сидели прямо лицом ко мне, и взор Ваш задумчиво устремлялся куда-то, в какую-то незримую даль. Вы, казалось, не замечали никого и ничего вокруг себя, и это давало мне возможность не сводить с Вас глаз, налюбоваться Вами вполне. Я была в восторге от этого соответствия Вашей музыки с выражением лица. Для меня подтверждалось мое убеждение, что Вы искренни в своей музыке, что в ней выражается Ваша душа, что Вы ею не преследуете никаких целей, a удовлетворяете потребность собственной натуры и высказываете Ваш внутренний мир. С этого вечера я стала Вас обожать, а когда узнала Вас как человека, то - боготворить. Такую божественную гармонию, как в Вашем существе, можно найти только в Вашей музыке. Извините, милый друг мой, за это увлечение и за это отступление. Возвращаюсь к фотографии. Если можно было бы сказать, что я давно Вас не видала, что Вы изменились, то вот мои барышни, которые позже меня встречали Вас в Париже, также решительно не признают Вас в этом портрете; главное, в чем мы все сходимся, это то, что глаза не Ваши, а они-то и дают весь характер лицу. Жаль, очень жаль, но всё-таки это изображение мне дорого, потому что оно сделано с Вас. Мои барышни благодарят Вас от всего сердца за обещание прислать им Ваши портреты. Модест Ильич, должно быть, похож, потому что фотография имеет совершенно натуральный, непринужденный вид.

Коля очень, так сказать, возмужал. Поправился ли он? Вспоминает ли он мать? Где его маленькая сестра?

С Вашим мнением насчет брошюры, которую я Вам послала, я совершенно согласна, милый друг мой, и желала бы распространить ее в России для того только, чтобы удержать иных из тех, которые находятся на дороге к нигилизму, чтобы они увидели, как относятся к их деятельности иностранцы и к тому же республиканец. Он говорит, что нигилисты - зло и вред для всего мира. Я хочу указать еще не совсем погибшим юношам не новые истины, а отношения к ним людей, менее заинтересованных лично в их пропаганде, следовательно, которым они. больше поверят, чем русским.

Приходится кончить письмо: подан завтрак, другие ждут меня. До будущего письма, мой милый, бесценный друг. Будьте здоровы и не забывайте безмерно любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

8. Чайковский - Мекк

Рим,

1882 г. января 25 - 26. Рим.

25 января/6 февраля 1882 г.

Дорогой, милый друг! Я в большом огорчении, что пришлось послать Вам столь неудачную фотографию. Утешаю себя только тем, что хочу попробовать сняться в другой фотографии, которую очень хвалят. Но только позвольте мне это сделать, когда я вполне окончу свое трио, коим я теперь так занят, что оно поглотило на время все мои силы. Когда я буду покойнее, то, может быть, и лучше буду позировать и сумею предотвратить то хищное выражение лица, которое делает мои последние портреты мало похожими.

По поводу трио я хотел сказать Вам еще вот что. У меня было намеренье отдать мою рукопись переписать здесь для Вас, и, если не ошибаюсь, я так и написал Вам. Но не лучше, дорогая моя, чтобы я послал рукопись, как только она готова будет, в Москву, в печать, чтобы как можно скорее оно вышло в свет в таком виде, чтобы Вам легко было его разбирать? Кажется, в настоящее время у Вас не устраивается трио за отсутствием виолончелиста, так что особенно торопиться мне нечего. Главное, я боюсь, что переписка задержит дело; я по опыту знаю, как здесь надувают переписчики. Два года тому назад я отдавал переписать финал своей переделанной Второй симфонии, и переписчик продержал ее два месяца! Впрочем, дорогая моя, умоляю Вас сказать откровенно, и если Вы почему-либо пожелали бы иметь копию с трио до напечатания, то нечего и говорить, что я с радостью, готовностью поступлю так, как Вам угодно.

Вы спрашиваете, дорогой друг, про Колю. Скажу Вам, что портреты этого мальчика никогда или редко (подобно моим) бывают схожи. Они всегда изображают его лицо, с оттенком какой-то тупости. Между тем, мальчик этот обладает поразительным умом, некоторые свойства которого просто феноменальны. Именно, более всего поражает в нем память. Благодаря ей он обладает такой невероятной массой сведений по всем отраслям наук, какой наверно не обладает почти никто из мальчиков его возраста. Особенно его занимает история и некоторые естественные науки, например, ботаника. По части истории - это ходячий исторический лексикон. Когда мне или Модесту нужно вспомнить, когда и где произошел тот или другой факт, мы всегда обращаемся к нему в случае, если память на хронологию изменяет нам, и он без запинки, с величайшею точностью ответит самым точным и положительным образом. Он знает по этой части такие подробности, которые лишь самым редким специалистам хорошо известны. Например, кто знает историю всех пап с годами вступления на престол, с изъяснением родства их и отношений к другим государям? Коля знает всё это до мелочной точности. Иногда недоумеваешь, откуда у него набрались все эти сведения! Случается, что в разговоре захочешь сообщить ему какое-либо историческое сведение, и почти всегда происходит неожиданный сюрприз: сведение это ему давно известно и в такой точности, что становишься в тупик. Например, сегодня, за обедом, я хотел сказать ему, что Екатерина II была русская писательница. Каково было мое изумление, когда он тотчас же назвал мне все ее сочинения и года (!!!), в которые они были написаны. Вообще, в умственном отношении это мальчик, одаренный необыкновенно богато и развивающийся не по дням, а по часам. Говорит он теперь ясно, насколько это для глухонемого от рождения возможно, и очень хорошо понимает то, что ему говорят другие, лишь бы говорили тихо и явственно двигали губами. Что касается физического развития, то оно оставляет желать очень многого. Здоровье его весьма шатко; растет он вяло, цвет лица малокровный, и сил для. мальчика его лет (ему тринадцать) у него очень немного. С матерью он в переписке; сохранил к ней нежность, но уже давно привык к совершившемуся факту и перестал ему удивляться и сокрушаться. Но, нужно сказать правду, еще никогда, кажется, не было матери, столь мало чадолюбивой, как его мать. Она никогда не обижала и не мучила его, но никогда и не любила, как следует.

26 января.

Сообщу Вам, дорогая моя, два известия, касающиеся моих братьев. Модест уже третий день в постели. Он страдает сильнейшим гемороидальным припадком, причиняющим сильные страдания и самым раздражительным образом действующим на нервы. Лечит его очень хороший доктор Эркардт, и теперь ему, слава богу, лучше. Но болезнь не так скоро еще совсем его оставит, и это сообщает нашей жизни теперь очень печальный характер.

От брата Анатолия получил вчера телеграмму, извещающую меня, что он объявлен женихом девицы Коншиной. Про эту девицу я давно уже слышал много хорошего, и, кажется, можно надеяться, что брак этот будет счастливый. Я надеюсь также, что он благодетельным образом подействует на сильно упавший дух Анатолия, который постоянно страдал неопределенной тоской и тщетно старался заглушить ее в вихре самой суетной жизни. Боюсь успокоиться в слепой уверенности, что этот брак уврачует все его нравственные недуги, но в самом деле, судя по тому, что он не влюблен в эту барышню, а любит ее любовью, основанною на сознании ее достоинств, а также судя по всему, что я о ней слышал, можно надеяться, что всё будет хорошо. Из Вашей телеграммы вижу, что Коля и Саша сбираются в Киев. Очень, очень радуюсь этому, но боюсь только, чтобы они не нашли сестру мою больной. Здоровье ее в последнее время опять нехорошо.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг!

Ваш П. Чайковский.

9. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

26 января 1882 г.

Милый, дорогой друг мой! Сегодня я послала Вам телеграмму с просьбою телеграфировать мне адрес Александры Ильиничны в Киеве; а это потому, что вчера вечером получила телеграмму от Коли, в которой он пишет мне, что они получили позволение ехать на масленицу в Киев, и спрашивает [у] меня адрес Александры Ильиничны, а я сама его не знаю. Я очень рада, что они, наконец, могут познакомиться со всем семейством Александры Ильиничны; я считаю, что это, кроме того, что принесет им большое удовольствие, будет и очень полезно. Вероятно, они могут пробыть в Киеве не больше трех дней, но и это лучше, чем ничего.

Какова у Вас температура, милый друг мой? У нас уже недели две как очень низкая, и я страдаю невыносимо, мои нервы пришли в очень дурное состояние; у меня это можно видеть даже по почерку.

Мой бедный Водичка выдержал в Вене воспаление в легких, и, вообразите, друг мой, это седьмое (?!) воспаление в его жизни, а ему четыре года. Несчастная жизнь предстоит этому существу. Бедный ребенок похудел, кашляет, голос такой глухой; ужасно я боюсь за него, но мил, деликатен, ласков, как всегда.

Саша моя теперь в Париже, также по моим делам, а дела эти состоят в том, что я хочу часть своего русского капитала перевести на иностранные ренты, ив Берлине она уже купила для меня таких бумаг, теперь покупает в Париже. Я делаю это ввиду такого шаткого положения нашего бедного отечества. Из Сашиных детей не совсем [здоров] маленький, Леля, и меня это ужасно беспокоит. Правда, у него первые зубки режутся, а всё-таки страшно, особенно без матери. Ей, бедной, по этим делам придется еще довольно долго прождать в Париже, а она его терпеть не может, и к тому же я воображаю, как она соскучилась без детей. Но она так деликатна, что ни одним словом не даст никогда почувствовать своей жертвы.

Как я соскучилась без музыки, когда бы вы знали, милый друг мой; я думаю, что главным образом поэтому и нервы мои пришли в отвратительное состояние. Музыка для меня - облегчение в горе, наслаждение, отдых от забот и всех тяжелых впечатлений, и когда ее нет, я лишена вполне хороших минут и только страдаю от дурных сторон жизни.

Вчера в здешнем симфоническом собрании играли “Аррагонскую хоту” Глинки, и, вообразите, милый друг мой, публика не удостоила ее ни одним аплодисментом.

Вы, вероятно, знаете, дорогой мой, что в Москве в концерте в пользу Фонда играли Вашу струнную серенаду. Как я жалею, что не слышала. Там она наверно восхитила бы меня, потому что на фортепиано пропадает очень значительная сторона ее - это звуковая прелесть.

До свидания, мой несравненный, дорогой друг. Всегда и везде горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Что, Ваша поездка в Алжир состоится ли? Это, конечно, очень интересное путешествие.

10. Чайковский - Мекк

Рим,

30 января 1882 г.

Дорогой, милый друг мой! Все эти последние дни были у нас невеселые, так как наш Коля совсем расклеился. Он и кашлял, и страшными головными болями страдал, и аппетит потерял. Приходилось несколько раз посылать за доктором. Теперь ему, слава богу, лучше. Кстати, о докторах. С Модестом был следующий случай. Еще до моего приезда Коля страдал расстройством нервной системы, и брату посоветовали обратиться к американскому доктору Том-сену, практикующему зимой в Риме и живущему у нас в гостинице. Доктор этот посоветовал целую систему лечения втираниями морских солей. Кроме того, он нашел нужным сделать ему ту операцию, которую по еврейскому обычаю делают младенцам мужского пола. Операция эта самая пустяшная, это гораздо менее сложно, чем, например, выдернуть зуб. Г-н Томсен, сделавши ее и после того побывав у нас несколько раз без всякого приглашения, прислал счет в пятьсот франков! Каково шарлатанство? Модест заплатил тотчас же, но прервал с ним всякие сношения, и теперь Коля находится под наблюдением очень милого доктора-немца, говорящего по-русски.

Вам, конечно, известен здешний пианист Сгамбати? Он устроил серию квартетных сеансов, которые Модест усердно посещает и всякий раз остается очень доволен выбором пьес. Вчера ему нельзя было оставить Колю, и так как в программе стоял новый квартет Сгамбати, то меня это заинтересовало, и я пошел вместо него. Квартет оказался очень слаб. Это совершенно ученическая техника, полнейшее отсутствие изобретательности, гармонии, претендующие на оригинальность, но в сущности безобразные; одним словом, я не только остался недоволен, но был возмущен тем, что публично исполняется такое никуда не годное сочинение. Между тем, сидевший на видном месте, окруженный целым букетом дам-поклонниц знаменитый аббат Лист притворялся самым хитрым образом, что восторгается. Как мне не нравится в Листе эта черта! Он никогда не говорит правды и всегда всё безусловно одобряет. Мне пишут и говорят, что с моей стороны нехорошо, что, живя в одном городе с Листом, я не посещаю его. Но не пойду к нему ни за что, ибо на его сладкие комплименты нужно отвечать тоже лестью и ложью, а куда как это мне противно. Притом же у него вечный раут, и все здешние русские дамы постоянно сидят у него, а дам этих я избегаю, так как в прошлом году немало пострадал от их зазываний.

Благодарю Вас, дорогая, за вырезки из газеты. Они очень обрадовали и утешили меня. Трио мое подвигается, и работа эта доставляет мне большую отраду. Трио будет состоять всего из двух частей. Вторая часть - тема с большим количеством вариаций, из которых последняя будет финалом всей пьесы.

Будьте здоровы, драгоценный друг мой!

Ваш П. Чайковский.

11. Чайковский - Мекк

1/13 февраля 1882 г.

1882 г. февраля 1 - 3. Рим.

Понедельник.

Дорогой, милый друг!

Вся эта неделя проходит для меня самым неприятным образом. Брат Модест все болен, очень страдает от мучительных болей; нервы у него страшно расстроены, и он стал так худ и бледен, что жалко смотреть на него. Доктор успокаивает и постоянно говорит, что ничего серьезного нет, но, тем не менее, мне очень тяжело и грустно.

Карнавал здесь начался очень неблестящим образом. На Corso в субботу и сегодня народу было не особенно много, и настоящего оживления пока нет. Кидание мучных шариков, называемых соriаndоli, по-видимому, выходит из моды. Может быть, когда начнется бросание цветов, оживления будет больше. Так как Модест нездоров, то мне очень много приходится быть с Колей, и вследствие этого занятия мои подвигаются мало, хотя трио почти совершенно готово.

3 февраля.

Сегодня Модесту гораздо лучше. Я начинаю надеяться, что это наступило окончательное выздоровление. Другой мой брат, Анатолий, вероятно, так сильно увлечен своим положением счастливого жениха, что не находит времени писать мне. С тех пор, как я получил от него депешу о помолвке, он не написал мне ни единого слова, и мне совершенно неизвестно, как он проводит свое время и что чувствует, сделавшись женихом очень милой девушки.

Милый друг! На будущей неделе, во вторник вечером, в самый Mardi gras [последний день масленицу], я решился уехать в Неаполь один. Поищу там подходящее помещение для Модеста и его свиты, выпишу их, и проведем там несколько недель, после чего я мечтаю отправиться на несколько дней в Флоренцию, и, наконец, в Швейцарию, в Сlаrens, где я давно не был и куда меня очень тянет. Это такой милый, тихий уголок!

Итак, дорогая моя, примите во внимание, что с будущей недели мне следует адресовать poste restante в Неаполь до тех пор, пока не пришлю Вам моего точного адреса.

Здесь появился один русский, некто Флеров, фельетонист “Моск[овских] ведом[остей]”, знакомства с которым я избежать не мог, дабы не принести ему обиды и огорчения. Приходится с ним видаться. Впрочем, он так деликатен, что не могу пожаловаться на него. Он сообщил мне, что Катков сделан тайным советником и что его, в самом деле, прочат в министры. Странно всё то, что у нас происходит. Я, например, решительно не понимаю, как можно так бестактно преследовать газету, “Голоc”.

Вместо того, чтобы уронить ее в глазах русского общества, это преследование только усугубляет ее значение. “Порядок” умолк тоже.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

12. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

4 февраля 1882 г.

Поздравляю Вас, милый, дорогой друг, с помолвкой Анатолия Ильича. Дай бог, чтобы в этом браке он нашел то удовлетворение и то счастье, которых ему всё недоставало в жизни.

Насчет Вашего Trio, дорогой друг мой, я нахожу Ваш проект отличным, чтобы скорее напечатать его, потому что теперь я и не могла бы составить его, так как у меня нет ни пианиста, ни виолончелиста, а дать его в руки здешним виртуозам я не решусь, и буду ждать, пока у меня будет опять Бюссик или Бюссиков, как его прозвали Коля и Саша. А как бы мне хотелось скорее слышать это Trio, первое Ваше Trio. Я совсем изнемогаю от тоски здесь без музыки; как ли здесь ни хорошо, но без музыки нигде нельзя существовать благополучно.

Мои мальчики теперь в Киеве, но только на три дня; как бы мне хотелось заглянуть теперь туда, где они. Дай бог, чтобы Александру Ильиничну они нашли здоровою. Сегодня я получила телеграмму от Саши, что она завтра приезжает. Я очень рада и для себя, и для нее; она, бедная, целый месяц не видит детей, а для нее это ужасное лишение. Лиза (Володина) еще не вернулась из Ниццы, а я надеюсь, что через неделю приедет и Володя.

Удачно ли идет у Вас карнавал, милый друг мой? У нас очень неудачно. Сегодня первый Corso, и на дворе дождь идет, так что если не прояснится, то, вероятно, ничего и не будет; а это очень жаль: меня так интересовало это увеселение.

У меня ко всем моим недугам прибавилось еще новое страдание - сильнейшая боль, да еще в правой руке, должно быть, ревматизм, и мучит меня по ночам. Старость - не радость; уж как я это чувствую.

Как здоровье Модеста Ильича? От души желаю ему совершенно излечиться от своего мучительного недуга.

Сейчас получила от Ивана Ивановича рапортичку с баллами Макса и Миши за три недели, с тех пор как они уехали отсюда. Баллы очень хорошие, всё большею частью одиннадцать и двенадцать, хотя у Миши затесалась и одна семерка из латыни, но это только одна. Эти мальчуганы вообще учатся очень хорошо. Я за них, т. e. за всех четырех, ужасно боюсь при теперешнем политическом состоянии нашей бедной России. По своему чувству я бы сейчас взяла их всех сюда к себе, но, с другой стороны, боюсь им портить будущность, в особенности Коле и Саше, которые уже близки к окончанию курсов. Я очень боюсь 1 марта, как годовщины того страшного, бесчеловечного события, которое устроили эти враги человечества - нигилисты. Будет, наверно, какая-нибудь процессия к месту катастрофы, а таких-то случаев они и ищут. Ах, какое тяжелое время!

До свидания, милый, несравненный друг мой. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

13. Чайковский - Мекк

Рим,

1882 г. февраля 7-8. Рим.

7/19 февраля 1882 г.

Дорогая моя! Через три дня я уезжаю в Неаполь и прошу, в случае если здоровье позволит, написать мне, адресуя уже туда на poste restante. Но, ради бога, если Вам трудно писать по случаю боли в руке, не стесняйтесь [не] отвечать на мои письма. Если бы даже целые месяцы прошли без письма от Вас, я бы и не подумал жаловаться, лишь бы мне знать, что Вы делаете и как себя чувствуете, а ведь снабдить меня сведениями может всегда Вл[адислав] Альб[ертович]. Я еду в Неаполь один и, только когда приищу подходящее помещение, выпишу Модеста с Колей. Мы думаем после Неаполя, как я уже, кажется, писал Вам, ехать во Флоренцию и, наконец, в Швейцарию.

Скажу Вам, милый друг, про неожиданную новость, удивившую меня на днях. Племянница Вера очутилась неожиданно из Парижа в Киеве. Причины те, что великий князь живет в Париже с своей любовницей, женщиной, как говорят, очень хорошей, но делавшей положение жены адъютанта великого князя очень неловким. В Петербурге начали при дворе сплетничать, что великий князь женил своего адъютанта на девушке, которая ему нравилась, дабы иметь ее около себя. Сплетни эти дошли до Вериного мужа, и он поспешил увезти ее в Россию, как для того, чтобы вывести из неловкого отношения к любовнице великого князя, с которой он живет в Париже открыто, так и для того, чтобы прекратились подлые придворные сплетни. В Киеве, в доме сестры, теперь царствует радость по поводу приезда молодых. Милые сыновья Ваши, вероятно, видели их там. Как мне приятно думать, что Ваши мальчики познакомились, наконец, с семейством сестры.

Я отправил свое трио в Москву и теперь с величайшим усердием принялся за переписку моей Всенощной. Здесь находится фельетонист “Моcк[овских] вед[омостей]” г. Флеров, от знакомства с которым мне невозможно было отказаться. Это очень расстраивает меня, и я рад, что уезжаю в Неаполь.

Карнавал здешний очень стал оживлен. Сегодня езда с киданием цветов происходила не на Corso, а на великолепной Viа Nazionale, и зрелище было полно интереса. Вечерняя иллюминация этой улицы изумительно красива. Погода стоит обворожительная; думаю, что и у Вас хорошо. По крайней мере, от всей души желаю этого.

8/20 февраля.

Вчера я восхищался погодой, а сегодня совершенно неожиданно подул северный порывистый ветер, испортивший и веселье на Corso и все вообще карнавальные празднества. Сегодня получил я письмо от брата Анатолия, дышащее такой полнотой счастья, такой пламенной любовью к своей невесте, что мне сделалось весело на душе. Всё более и более мне начинает казаться, что, в самом деле, он, наконец, найдет удовлетворение тех смутных стремлений, от неудовлетворения которых он вечно страдал и тосковал. Для меня будет величайшим благом, если брат Анатолий перестанет терзать меня своим томлением и тоской; я бесплодно всегда мучился нравственно, упрекая себя за то, что не умел успокоить и утешить его. Но это было невозможно. Не братская любовь, а любовь хорошей женской души только одна может принести утоление той жажды счастия, которую он испытывал. Знаю, милый друг, как Вы неблагоприятно относитесь к браку, знаю, как пессимистический взгляд Ваш основателен, и всё-таки ласкаю себя надеждой, что брак Анатолия будет счастливым исключением. А брат Модест всё болен; слабость, бледность и худоба его пугают меня, но доктор Эркардт успокаивает меня. Он предписал ему теперь лечение водой Arezzo (железистой), и я надеюсь, что перемена места и морской воздух будут ему полезны.

Будьте здоровы, дорогой друг.

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

Ради бога, будьте здоровы!

14. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

11 февраля 1882 г.

Милый, дорогой друг мой! Посылаю Вам еще вырезку из “Московских ведомостей”, находящуюся в корреспонденции из Берлина. Как меня всё это радует! На днях я получила письма от моих двух мальчиков из Киева, и они так характерны, что я позволяю себе, милый друг мой, послать Вам их в подлиннике. В этих письмах Вы увидите, как в зеркале, характеры обоих. Первый (Коля) всегда полон впечатлениями действительности, жизнь у него бьет ключом, быстро все воспринимает, приходит в восторг, и если мечтает, то о действительной жизни. Другой (Сашок) почти никогда не замечает действительности, всегда отвлечен своими думами, витает в своем внутреннем мире, в своей страсти к музыке, к природе, к путешествиям; он мечтателен, как немец, а по внешности холоден, как англичанин. Заметьте, милый друг, что Коля под влиянием своего восторга летит на всех парах в будущее и теперь уже выпрашивает позволение после экзамена поехать в деревню к Александре Ильиничне, а Сашок, точно кровный англичанин, говорит, что а он тогда поедет в Швецию. Коля весь охвачен впечатлениями настоящего, а Сашок в нем заметил только, что - замужняя дочь, да и то имя переврал - назвал Марьей Львовной вместо Веры Львовны, - приехала с мужем из Парижа. Всё же свое письмо он посвятил той же страстно любимой музыке и воспоминанию последнего впечатления перед отъездом из Петербурга. Я уверена, конечно, милый друг мой, что Вы будете вполне снисходительны к его музыкальным рассуждениям, потому что ведь он мальчик - не человек еще, это только зарождающиеся мысли в нем. Никому другому я бы и не дала читать этих детских впечатлений.

Прошу Вас, дорогой мой, когда будете писать Александре Ильиничне, передать ей и Льву Васильевичу мою глубочайшую благодарность за ласковый прием моим детям. Я ценю это так глубоко, как только может мать, благодарная за своих детей. Мне очень жаль их. т. е. моих мальчиков, что так мало времени они могли пользоваться этим удовольствием.

У нас карнавал, когда, наконец, состоялся, был очень удачен, но, наоборот, как у Вас. Corso с киданьем цветов было несколько вяло, а самое оживленное, до заразительных дурачеств, были coriandoli. A чрезвычайно красиво и эффектно было заключение карнавала - вечернее шествие с декорациями из разноцветных фонарей, с музыкою, на сжигание Falo [фейерверка.]. Вообще, это были очень веселые дни, а теперь зато я в большом беспокойстве: у Саши захворал старший мальчик Маня простудою, у него воспаление бронхита и легкая angine. Саша боится, плачет, беспокоится, и я мучусь за нее.

У нас изо дня [в день] пасмурно и холодно.

Скажите, милый друг мой, кто такая Наталья Андреевна, Ваш друг, о которой пишет Коля? Вы мне никогда ничего об ней не говорили. Вы теперь в Неаполе, и я завидую Вам. Я очень его люблю. Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный. Всею душою безмерно любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

По прочтении писем моих мальчиков прошу Вас, милый друг мой, вернуть мне их назад.

15. Чайковский - Мекк

[Неаполь]

11/23 февраля 1882 г.

Дорогой, милый друг!

Я в такой суете, что пока не устроюсь, пока не приедет Модест и всё у нас не войдет в нормальную колею, - не в состоянии написать Вам обстоятельно. Сегодня сообщаю лишь свой новый адрес: Napoli. Posilippo. Villa Postiglione. Я опишу Вам в следующем письме это восхитительное помещение. Не знаю, как окажется дальше, но покамест я в восторге от него. Переезжаю в виллу Postiglione в воскресенье, когда приедет Модест, а теперь пока живу в Grand Hotel - новая очень несимпатичная гостиница.

Какое ужасное впечатление я вынес из последнего дня карнавала на Corso. Падение лошадей и людей, о коем Вы, вероятно, читали в “Italiе”, случилось на глазах у меня. Это было ужасно, и я до сих пор содрогаюсь от ужаса и от злобы на плохую распорядительность городских властей, не принявших никаких мер для предупреждения подобных случаев!

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

16. Чайковский - Мекк

Неаполь,

13/25 февраля 1882 г.

Дорогой, бесценный друг! Я очень, очень стосковался, не имея так давно известий о Вас. Здоровы ли Вы? Покойны ли Вы? Каковы известия из России? Надеюсь завтра получить от Вас весточку. Опишу Вам новое наше жилище.

На Posilippo, на самом высоком месте дороги, идущей вдоль берега по направлению к Байе, между виллами есть одна, принадлежавшая некогда князю Purriapoli, a теперь купленная неким г. Postiglione, который устроил в ней нечто вроде швейцарского пансиона. Вилла эта находится на таком месте, что вся красивая до самой высшей степени совокупность Неаполя и Везувия со всеми их окрестностями открывается перед окнами вполне. За относительно недорогую цену я нанял целый этаж, состоящий из шести просторных, чисто, хотя и просто убранных комнат; при этом хозяин дает нам всё нужное, т. е. пищу, белье и т. д. Кроме нас, в вилле живет еще двенадцать человек, но так далеко от нас, что по временам мне кажется, как будто вилла эта наша и что мы здесь полные хозяева. Тишина в этой местности абсолютная, до такой степени, что вчера вечером, когда Модеста еще не было, мне было немножко жутко и страшно. От Неаполя, т. е. начала Riviera di Chiaia, мы находимся на расстоянии часа ходьбы, и это немножко неудобно, но зато какое счастье быть обеспеченным от визитов, не слышать шума большой гостиницы, быть удаленным от суеты города, а главное, какой неисчерпаемый источник чистейшего наслаждения - любоваться этим несравненным зрелищем, которое во всей своей красе развертывается перед нашими окнами! Весь Неаполь, Везувий, Кастелламаре, Сорренто - перед нами! Вчера во время захода солнца картина была до того божественно хороша, что я плакал от наплыва чувства благодарности к богу, посылающему мне это счастье. Правда, что во многих отношениях Неаполь для жизни менее приятен, чем Флоренция и Рим, правда, что народ здесь несимпатичен, что нищие не дают прохода, но для нас, удалившихся из города, всё это незаметно. Мы избегли всех неприятных сторон шумного Неаполя и наслаждаемся в полной мере всеми его красотами. Чувствую, что работать в Неаполе я буду плохо. Недаром этот город не принес никаких услуг ни науке, ни искусству. Чтобы написать книгу, картину, оперу, нужно иметь возможность углубляться в себя, забыв все окружающее. Возможно ли это в Неаполе? Я не могу оторваться от окна, даже читать не хочется! Сидишь и смотришь, и хотелось бы смотреть без конца!

И могу ли, дорогая моя, хоть на минуту забыть, кому я обязан этими счастливыми часами и днями, ради которых забываешь горестные стороны жизни? Уверяю Вас, что никогда так сильно и упорно мысль моя не витает около Вас, как в минуты горестей и в минуты радостей. Для первых - мысль об Вас есть утешение и опора, для вторых - Вы то орудие благодетельного провидения, перед которым испытываешь потребность благодарственно преклониться.

11 часов вечера.

Модест привез мне письмо из Киева, где мне подробно описывают пребывание Ваших милейших мальчиков в этом городе. Они очаровали всех, начиная от сестры с мужем и кончая младшим из племянников, своей симпатичностью. Как я желал бы, чтобы и они вынесли из своего пребывания в Киеве приятное впечатление. Весьма любопытно знать, заметили ли они ненормальное, странное, болезненное состояние Тани. Боюсь, что она обдавала холодом веселую, здоровую молодежь, веселившуюся по случаю масленицы и приезда Ваших сыновей. Таково ее свойство! Стоит этой несчастной, хотя, в сущности, чудесной по природе, девушке появиться среди людей, чтобы всем тотчас же сделалось неловко и жутко.

Я был здесь раз в S.-Carlo, слышал там вечного “Трубадура” и видел балет “Ехсеlsiоr”, великолепно поставленный, но невыразимо глупый по сюжету. Автор балета задался идеей обрисовать борьбу света науки с тьмой невежества. И эта борьба, кончающаяся, разумеется, торжеством науки, изображается посредством танцев и разных па!

И в солнце есть пятна, а потому неудивительно, что оказываются уже некоторые недостатки в нашем помещении, которое я так расхвалил Вам вначале. Я страдаю постыдною слабостью до безумия (буквально) бояться мышей. Представьте же, друг мой, что в ту минуту, как пишу Вам, над головой, у меня, над потолком происходят на чердаке, должно быть, эволюции целой армии мышей. Если хоть одна из них попадет ко мне, в комнату, я осужден на мучительную, бессонную ночь. Не дай, господи!

Будьте здоровы, дорогой, неоцененный друг!

Ваш П. Ч.

Р. S. Только что собрался бросить в ящик предыдущие два листика, как получил Ваше дорогое письмо. Поспешаю благодарить Вас, друг мой, за присылку милейших писем сыновей Ваших. Действительно, в высшей степени любопытно видеть в этих письмах отражение двух столь противоположных характеров. Начиная с почерков, столь непохожих один на другой, всё в этих письмах противоположно одно другому: и почерк, и содержание, и отношение к действительности! Рассуждения Саши о музыке очень заинтересовали меня. Не всё, что он говорит, верно, но всё остроумно. Некоторые мысли очень оригинальны, например, о выборе сюжета для оперы. Видно, что он много думает вообще и о музыке в особенности. Нечего и говорить, что сердце мое радовалось, когда я прочел выражения его сочувствия к моей музыке.

Как меня глубоко радует, что Коля так полюбил семью, мне столь близкую! Он с такой теплотой говорит о них!

Вы спрашиваете, дорогая моя, кто Наталья Андреевна, о которой пишет Коля. Наталья Андр[еевна] - старая девица, дочь небогатого помещика в окрестностях Каменки. Это очень толстая, здоровая, простая, честная, хорошая особа, без всякого образования, но очень не лишенная ума. Она уже несколько лет как живет в доме сестры в качестве друга дома. Она питает к сестре моей какую-то фанатическую любовь и привязанность, готовую на всякие жертвы. С тех пор, как сестра больна, Нат[алья] Андр[еевна] сделалась для нее необходимостью, так как никто не обладает в семье таким стальным здоровьем, которое позволяло бы во время долгих болезней сестры не отходить от нее ни днем, ни ночью ни на одну минуту. Во всех путешествиях на воды за границу Нат[алья] Андр[еевна] всегда сопровождает сестру, и я не раз писал Вам о ней, например, нынешним летом по поводу болезней и путешествия сестры в Карлсбад. Мы с ней в переписке; она взялась каждую неделю, день за день описывать мне всё, что делается в доме Давыдовых, и в Риме каждую среду аккуратно я получал ее письма. Письма эти, немножко безграмотные, но всегда полные интереснейших подробностей и обличающие в Нат[алье] Андр[еевне] большую природную наблюдательность, доставляют мне большое удовольствие.

Сегодня всю ночь и весь день бушевала жестокая неожиданная буря. Теперь небо разъясняется. Завтра опять будет хорошо.

Весь Ваш П. Чайковский.

17. Мекк - Чайковскому

1882 г. февраля 30 ? Флоренция.

[Начало не сохранилось.] в особенности для такого характера, как его, наклонного к скуке. При таком состоянии он может разнообразить себе жизнь, так что некогда и скучать будет. Говорит мне это мой Володя, который приехал третьего дня; пробудет он здесь, вероятно, до воскресенья и тогда с женою уедет немного по Италии и потом в Россию.

Из нашего бедного отечества вести самые тяжелые: на бирже полнейший застой, никто и ничего не покупает, все ждут коронации и все в каком-то оцепенении. Мне необходимо продать часть процентных бумаг, но невозможно сбыть ни одной акции, даже ни одной Рязанской, а это роскошнейшая и любимейшая бумага в Москве и почти накануне дивиденда, очень значительного в этом году, - и буквально ни одной нельзя продать. Все в страхе. Говорят, что наш старичок В. А. Долгоруков заявил государю, что он ручаться никак не может, чтобы откуда-нибудь не стрельнули, а в иностранных газетах даже сочинили такой анекдот, что он, т. е. В[ладимир] А[ндреевич], для безопасности советовал государю ехать из Петербурга не по железной дороге, а по шоссе, окопать era с обеих сторон канавами и обставить вышками. Должно быть, ему показалось, что социалисты - жуки, которые не переползают через канавы. Но, конечно, это выдумки в насмешку над нашим добрым стариком. Коронация назначена на 20 мая, всё готовят к этому дню, в Москве нанимают дома, но все говорят, что коронация будет отложена. Во всем неопределенность, неизвестность, страх и темнота. Вспоминается стих Мицкевича:

“Ciemno wszcdzie, glucho wszedzie.

Coto bcdzie, coto bcdzie!”

(“Темно всюду, глухо всюду.

Что-то будет, что-то будет!”)

Дай только бог, чтобы то, что будет, кончилось хорошо. Моя душа не знает покоя, потому что у меня столько дорогого в России.

Место, где вы живете в Неаполе, милый Друг ;мой, я очень, хорошо знаю. Это самое любимое мое место, и я, где бы ни была каждый день, но уже по дороге в Posilippo всегда попаду. Я люблю ужасно всю эту дорогу от Chiaia до Nisid'u, и этот вид на повороте дороги напротив Низиды меня приводит в восторг каждый раз, когда я его вижу, и сколько дум наводит он, сколько жизненных драм проходит в мыслях при этом здании на острове, над морем, где находятся заключенные aux travaux forces [на принудительных работах]. Я люблю делать такой тур: от Chiaia, около дворца de la Reine Jeanne до Низиды и дальше кругом через Piedigratta вернуться в город.

Были ли Вы, друг мой, на Capri, в grotte d'azur или в которой-нибудь из этих гротов? Это очаровательно. Если Вы поедете туда на пароходе, то, отъехавши на десять минут расстояния от города, обернитесь и посмотрите на Неаполь. Это восхитительный вид, чувствуешь, что действительно voir Naples et mourir! [увидеть Неаполь и умереть!] Собираетесь ли Вы на кратер Везувия? Это очень интересно, но небезопасно. От души желаю, дорогой друг мой, чтобы Ваши враги - мыши не беспокоили Вас своими визитами. У нас их так же много, но в кладовых, где сохраняется провизия, в гостиные же они [не] заходят. До свидания в письме, милый, бесценный друг мой. Будьте здоровы и покойны. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Вчера уехал наш студент в Петербург, потому что имел отпуск только до 26 февраля. Мне очень жаль его лишиться, потому что он очень хороший юноша, и к тому - теперь хлопоты искать другого, да и бог знает, на какого нападешь.

18. Чайковский - Мекк

Неаполь,

21 февраля/5 марта [1882 г.]

Дорогой, милый друг!

Со мной случилась одна из тех неприятностей, которые никакими средствами, никакой тактикой, основанной на опытности, предотвратить нельзя в такой стране, как Италия вообще и Неаполь в особенности. После недельного пребывания на вилле Pоstigliоnе я спросил счет, и мне принесли нечто, изумившее и возмутившее меня до крайности. Я очень обстоятельно и подробно условился с хозяином насчет того, что нам нужно и сколько нужно за это платить. Представьте, что этого уговора, к сожалению, не написанного на бумаге, как будто и не бывало. Счет был вдвое больше той цены, на которую мы согласились. Разумеется, я заплатил, ибо совершенно бесполезно было доказывать мошеннику, что он поступил бесчестно, и спорить об десятках франков мне с ним не хотелось. Но на другой же день, т. е. вчера, мы переехали в город, в Hotel Metropole. Мне очень жаль виллы Postiglione. Хотя она была на расстоянии часа ходьбы от начала Riviera di Chiaia, и это представляло большое неудобство, но зато ничего лучшего нельзя было представить себе в отношении положения, тишины, простора! Тем не менее, я рад, что выбрался из этого вертепа разбойников, где, в довершение всех неприятностей, хозяин и его помощник наделали мне дерзостей на прощанье. Еще никогда ничего подобного со мной не случалось, и я был бы страшно расстроен, если б не сказочная красота Неаполя, моря, Везувия... Теперь сижу у окна, смотрю на море, на дальний берег, и, несмотря на скверную погоду, всё это так чудно хорошо, что неприятный эпизод с виллой Pоstigliоne успел уже кануть в пучину забвения.

Я нанял помещение aHotel Metropole y самого Сastellо del Nuovo! Нам здесь гораздо теснее, вид не так обширен, нет того покоя, каким мы наслаждались на Pоsilippо, но всё-таки хорошо.

Будьте здоровы, безгранично любимый друг мой!

П. Чайковский.

19. Чайковский - Мекк

Неаполь,

22 февраля/6 марта 1882 г.

Дорогая моя! Что за прелесть, что за очаровательная личность Ваш Саша! Как он умен, как наблюдателен, как верна его характеристика семейства сестры! Но, главное, как мил и трогателен тон его переписки с Вами. Это не те сухие, подобные докладу подчиненного начальнику, письма, какие по большей части пишут дети родителям, когда они пришли в такой возраст, что уже утратилась прежняя детская потребность именно матери открывать тайники своего сердца! Видно, что Вы для него не только решительница и повелительница его судьбы, которую он уважает и любит, потому что родителей следует уважать, любить и повиноваться им. Видно, что Вы для него его лучший, ближайший друг, которому более, чем кому-либо, хочется поверить всё, что есть на сердце и на уме. И еще знаете, что я скажу Вам по поводу писем Саши? Весьма часто, почти всегда, мальчики его возраста, как бы ни любили и ни уважали свою мать, уже должны многое скрывать от нее, многое умалчивать. У Саши нет ничего такого, что он не мог бы передать и сообщить Вам. Письмо его дышит девственною чистотою чувств и мыслей. Простите меня, дорогая! Я не мог удержаться, чтобы не показать этого письма Модесту, и на него оно произвело то же чарующее впечатление. Натура Саши очень родственна Вашей. Мне кажется, что он во многих отношениях более, чем кто-либо из Ваших мальчиков, похож на Вас. Как я радовался, читая слова Вашего сына Коли, касающиеся Анны. И здесь он проявил ту решительность и мужественную прямоту, которые ему свойственны. Радуюсь безмерно, что он “к Вашим услугам”, и скажу Вам, дорогая моя, что исполнение этого желания нашего и сестра и Лев Вас[ильевич] считают величайшим счастием. Они совершенно очарованы Колей и Сашей. Сестра пишет: “До какой степени тронул нас приезд Н. и А. Мекк, я сказать не могу. Ну, что за чудные дети! Я с радостным чувством заглядываю вперед и мечтаю об осуществлении наших предположений. Надо быть такими, каковы они есть, чтобы, не скучая и не сожалея, провести с нами четыре из немногих своих свободных дней, да еще всё уверяя нас, что им с нами хорошо. Когда будешь писать Н. Ф., скажи ей, [что] мы все горячо благодарим ее за то, что она позволила своим мальчикам порадовать нас своим посещением. В Каменку они дали слово быть в конце мая”.

Какие Ваши планы, друг мой? Возможно ли будет Вашим сыновьям исполнить это обещание?

На Капpи я никогда еще не был, но буду. На Везувий ровно год тому назад я подымался по “Funiсulorа” и был на самом краю кратера. Это зрелище поразительно страшно, но снова восходить до самого кратера я не намерен. На меня сделали отвратительное впечатление четыре гида, которые тащили меня к кратеру и потом, отошедши оттуда немного, в душной серной атмосфере, на расстоянии нескольких вершков от потока еще не остывшей лавы, изверженной в предыдущую ночь, стали требовать от меня противозаконно (ибо за них вперед платится) денег и весьма нагло заставили заплатить какую-то феноменально большую сумму. Как только позволит погода, которая очень нехороша, я собираюсь прежде всего в Помпею, которую люблю до страсти. Но, увы! Кажется, не скоро мы дождемся хорошей погоды. Неаполитанцы предсказывают целый месяц скверной погоды.

Милый друг! Мне кажется, что цифра приданого невесты Анатолия, сообщенная Вам Вл[адимиром] Карл[овичем], преувеличена. Брат пишет мне, что отец обещал дочери давать ей семь тысяч в год. Но тут тоже преувеличена скромность размеров ее будущего состояния. Я склонен думать, что нужно взять середину между двумя крайностями. Во всяком случае, они материально обеспечены, но меня радует всё, что мне пишут о нравственных качествах братниной невесты, гораздо более, чем ее богатство.

От всей души благодарю Вас, дорогой друг, за письмо Саши и возвращаю его Вам.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

20. Мекк - Чайковскому

Флоренции,

27 февраля 1882 г.

Как я счастлива и как признательна Вам, мой милый, несравненный друг, за Ваши добрые слова о моем Саше. Это правда, что он хороший мальчик, но, к сожалению, милый друг мой, Вы всё-таки считаете его лучше, чем он есть. Вы ошибаетесь, думая, что ему нечего скрывать от меня, - нет, общественная рутина так преследует молодых людей, что трудно от нее защититься, а потому и у него есть такие действия; о которых ни я с ним не заговариваю, ни он мне не сообщает, а доходит это до меня посторонними путями. Вы совершенно верно определили, что он больше всех моих сыновей похож на меня своею натурою, хотя характер у него и другой, чем у меня. Он гораздо спокойнее, медленнее меня, но его вкусы, симпатии, увлечения совсем те же, что и у меня, поэтому мы с ним лучше всего и понимаем друг друга. Мне очень приятно, что Модест Ильич также нашел в нем что-нибудь хорошее.

Насчет приданого М-еllе Коншиной я также думаю, что слухи преувеличены, но если поверить и половине их, то всё же хорошо, и скажу, милый друг, что я больше радуюсь за него тому, что он получит хорошее состояние, потому что нравственные достоинства его невесты, о которых Вы говорите, через месяц после свадьбы, tout au plus [самое большее], потеряют для него всякое значение, - так всегда бывает. Разве мужья когда-нибудь ценят нравственные достоинства своих жен? Сколько я наблюдала, так еще дольше других любят глупых и толстых жен. Уж на что больше иметь нравственных, семейных добродетелей, как моя дочь Саша, - это идеал женщины, такой любви, такой беззаветной преданности, заботливости и нежности к мужу, детям и всем близким ей людям днем с огнем не найдешь, - а посмотрели бы Вы на ее мужа, - Вы подумали бы, что это несчастнейший человек в мире. Везде ему нехорошо, вечно он раздражен, ничем ему угодить нельзя. Она няньчится с ним, как с ребенком, нет жертвы, которой бы она не принесла, а он всё ноет, и она только втихомолку от него плачет, плачет, а перед мим всегда с веселым лицом. Все заботы с детьми, с хозяйством, по имению, с капиталами - всё лежит на ней одной, и всё ему нехорошо, и сам не знает, чего хочет. А мне кажется, что у Анатолия Ильича такой же характер. Но и всяких характеров мужчины не только не ценят нравственных достоинств своих жен, но они для них - как бельмо на глазу, совершенно лишнее.

Как мне жаль, мой милый друг, что Вам пришлось лишиться пребывания на Posilippo. Но какие мошенники эти итальянцы: в Неаполе они все каморристы, так что нечего было посылать министра внутренних дел уничтожать каморру [Тайная организация бандитского характера на юге Италии.] в Неаполе и мафию [То же в Сицилии.] в Палермо; надо весь Неаполь и Палермо смести с лица земли. Долго ли Вы пробудете в Неаполе, милый друг мой?

Насчет поездки моих мальчиков после экзаменов к Александре Ильиничне в Каменку, я надеюсь, что это состоится, и Коле ужасно хочется. Я предполагаю в начале апреля, когда уедет моя Саша в Россию, переехать недели на три или четыре в Cannes, на Средиземное море, а на лето думаю поехать к Северному морю, в Trouville или Danville или Dieppe - в те места, одним словом.

Рука моя всё меня мучит; доктор запрещает делать движения, но я не хочу этого исполнять.

Как я счастлива, что мои мальчики заслужили милостивый отзыв Александры Ильиничны. Дай бог, чтобы моя заветная мечта осуществилась, но боюсь ужасно, милый друг мой, что и Анну Львовну похитит кто-нибудь раньше, чем Коля окончит Училище. И Коля и я, мы ужасно жалеем, что Александра Ильинична не живет зиму в Петербурге, где молодежь могла бы лучше познакомиться и прочнее сблизиться, но, конечно, на всё судьба. До свидания, милый мой, бесценный друг. Безгранично любящая Вас

H. ф.-Мекк.

21. Чайковский - Мекк

Неаполь,

1882 г. февраля 27 - 28. Неаполь.

27 февраля/11 марта 1882 г.

Дорогая моя! Я получил Вашу депешу на другой день по отсылке к Вам моего последнего письма, в которое вложил письмо Саши. Я решил тогда, что, вероятно, письмо мое дошло до Вас тотчас после того, как Вы мне телеграфировали, и надеюсь, что так оно и было. Но только сегодня мне пришло на ум, что мне следовало бы тогда же депешей отвечать на вопрос Ваш. Простите, что я этого не сделал. Несмотря на то, что мы с г. Postiglione расстались лютыми врагами, письма доходят до меня очень аккуратно, благодаря тому, что в день переезда я отправил на почту комиссионера, коему поручил устроить, чтобы все письма, адресованные на виллу Postiglione, доставлялись сюда. В новом нашем помещении нам далеко не так просторно, как было на Posilippo, но я очень доволен чистотой, порядочностью этой гостиницы и крайнею любезностью ее хозяина.

В Неаполе заниматься с выдержкой, усидчиво и в установленные часы, как это я делал в Риме, невозможно, особенно, когда наступит такая дивная, сказочно-чудная погода, как та, которою мы пользуемся вот уже три дня. Я почти ничего здесь не делаю и даже не стыжусь своего безделья. Неаполь не дает возможности заниматься; своим шумом, своей красотой и яркостью красок он отвлекает ум от работы. Поэтому я никогда не согласился бы прожить здесь долго, так как долгое безделье для меня невыносимо. Но человек, приезжающий сюда на несколько дней, должен оставить всякое помышление о труде, если этот труд требует умственного напряжения. Возможно ли думать о наилучшем способе гармонизации церковных мелодий Обихода (чем я собирался здесь заняться), или о выборе оперного сюжета, или о форме будущего симфонического сочинения, когда по целым часам не оторвешься от окна, глядя на это чудное синее море, слегка подернутое зыбью, на Везувий, красующийся во всем своем величии, словом, на всю эту несравненную красоту. Мы совершили несколько интереснейших прогулок, а именно: были 1) в Геркулануме, 2) в Пуццоле, Байе и на Мизене и 3) в Сamaldоli. Не знаю, совершали ли Вы поездку в этот покинутый, опустелый монастырь, с которого открывается грандиозно-роскошный вид на весь залив с его берегами и островами. Не говоря об этом виде, и самая поездка и потом пешеходная прогулка по тропинке, с обеих сторон которой, среди травы, мы находили массы фиалок и других весенних цветов, была удивительно приятна.

Не знаю хорошенько, вследствие чего и на основании какого права все неаполитанские монастыри секуляризованы [Секуляризация - переход из духовного в светское владение.], но только мне это очень досадно. Монастыри эти много утратили, перестав быть убежищем старичков капуцинов. Когда я был в Сamаldоli в первый раз, в 1874 г., там еще было три монаха, принимавшие туристов; в монастыре был порядок и следы забот и хозяйственного управления. Теперь не осталось ни одного, и нас принимал какой-то весьма несимпатичный казенный сторож. Монастырь и сад заброшены, везде беспорядок, нечистота, и отсутствие отцов капуцинов значительно уменьшает поэтичность впечатления. Монастырь, как место, куда человек удаляется от суеты мира ради созерцательной аскетической жизни, мне симпатичен. Знаю, что есть монахи лицемеры, тунеядцы, развратники, но что из этого следует, кроме того, что всё несовершенно в этом мире? И во всяком случае не понимаю, по какому праву из такого роскошного, много веков процветавшего монастыря, как, например, здесь S.-Mаrtinо, можно прогнать монахов и из их художественно прекрасного и примененного к монашеской жизни здания сделать плохой музей? Когда в S.-Martine я вошел в чудную капеллу, в течение нескольких столетий украшавшуюся монахами, и увидел спящего около алтаря сторожа в шапке, мне было досадно и противно. И в Саmаldоli я сердился на мудрых правителей, бесцеремонно изгоняющих монахов из принадлежавшего им жилища.

Воскресенье, 28-го

Только что получил Ваше письмо. Вы спрашиваете, сколько времени пробуду в Неаполе? Около двух недель. После того отправлюсь с братом и его свитой в Флоренцию, где водворю его на несколько недель. Сам же, пробыв в Флоренции несколько дней, отправлюсь в Москву к свадьбе брата, который этого непременно желает. Так как свадьба назначена на 4 апреля, то, дабы несколько дней пробыть с братом, мне необходимо приблизительно к 25 марта быть в Москве.

Сегодня я был в Помпее и испытал великое наслаждение. До отъезда непременно еще раз там побываю.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Безгранично Вам преданный

П. Чайковский.

22. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

7/19 марта 1882 г.

Милый, дорогой друг мой! Я давно Вам не писала, но моя рука так мучит меня, что я поневоле должна исполнять предписание доктора поменьше делать движения рукою. Втирание, которое я употребляю, мало помогает, а других средств, как обыкновенно против нервных болезней, кажется, нет.

Вчера уехали Володя с Лизою и увезли моего дорогого Воличку. Не могу выразить Вам, милый друг мой, с какою тоскою я рассталась с этим милым, нежным ребенком, и он также, это несравненное дитя, совсем пригорюнился при расставании и на вопрос, о чем он так печален, - отвечал, что ему очень грустно уезжать отсюда, так что его уже утешали, что ведь мы же увидимся, не навеки расстаемся. Ах, какой это милый, деликатный ребенок. Теперь у нас ужасно опустело и потускнела жизнь. В этой огромной даче нас всего пятеро, мне уже хочется скорее уехать отсюда, тем более что эта сушь, с страшным солнечным припеком, очень дурно действует на здоровье; надо уходить к морю, к большому резервуару влаги.

Что сталось с Вашим проектом проехаться в Алжир, милый друг мой, отчего он расстроился?

На Camaldoli я никогда не была и только всегда любовалась на него с дороги на Posilippo и собиралась туда съездить, но каждый раз лень нападала. Относительно уничтожения монахов я совершенно согласна с Вами, милый друг мой, что касается поэтической и мечтательной стороны жизни; с точки же зрения политико-экономической я нахожу их уничтожение [конец не сохранился].

23. Чайковский - Мекк

Неаполь,

7/19 марта 1882 г.

Дорогой, милый друг! Доживаю теперь последние неапольские дни. В среду или четверг мы предполагаем съездить на Капри, оттуда в Сорренто на два дня, через Castellamare вернуться и тотчас же уехать во Флоренцию.

Сегодня я окончил совершенно свою музыку к всенощному бдению, которую начинал было еще летом, потом оставил и только здесь снова за нее взялся. Очень трудно работать в Неаполе. Не говоря уже о том, что красоты Неаполя рассеивают, отрывают от дела, есть еще одно обстоятельство, препятствующее заниматься, - это несмолкаемые ни на минуту шарманки, которые иногда доводят меня до отчаяния. Случается, что их две, даже три разом играют, да еще где-нибудь поют, а там невдалеке берсальеры [итальянские стрелки] шагистикой занимаются и трубят неустанно от 8 часов утра до 12. Однако ж, несмотря на всё это, мне так хотелось поскорей окончить начатую работу, что в последние дни я занимался очень усердно и успел совершенно окончить свой труд.

В свободные от занятий и прогулок часы я прочел очень интересную недавно вышедшую книгу о Bellini. Книга эта написана его другом, восьмидесятилетним старцем Florimо! Я всегда питал большую симпатию к Беллини. Еще ребенком я плакал от силы чувства, которое возбуждали во мне изящные, всегда проникнутые меланхолией мелодии его. И до сих пор, несмотря на многие его недостатки, на плоские его аккомпанементы, на площадные, банальные стретты его ансамблей, на грубость и пошлость речитативов, у меня сохранилась симпатия к его музыке. О жизни его, кроме того, что умер он рано и был чувствительным, добрым человеком, я ничего не знал. В книге Florimо, кроме биографии Беллини, напечатана и его довольно обширная переписка. И вот я принялся читать с большим удовольствием описание жизни композитора, с давних пор окруженного в моем воображении ореолом какой-то особенной поэтичности. Мне казалось, что Веllini должен был быть в жизни таким же детски-благодушным существом, каким был Моцарт. Увы! Пришлось вытерпеть разочарование. Оказывается, что, несмотря на всю свою талантливость, Беллини был очень дюжинная личность. Он весь поглощен в самообожание, восхищается каждым своим тактом, не переносит совершенно никаких осуждений своей музыки, повсюду видит врагов, интриганов и завистников, хотя успех не покидал его ни на один почти день от самого начала его карьеры до самого конца. Судя по письмам, он никого не любил, ни о ком никогда не заботился, и вообще для него вне того, что касалось его интересов, как бы ничего не существовало. Замечательно, что автор книги, по-видимому, вовсе и не заметил, какое неблагоприятное чувство к Беллини возбуждают его письма, - иначе он бы не напечатал их.

Другая книга, которую я читаю с величайшим удовольствием, это “На горах”, Мельникова. Какое удивительное знание быта русского и какое спокойное, объективное отношение у автора к огромному количеству изображаемых им лиц! Раскольники разных сект, купцы, мужики, монахи и монахини, дворяне - все эти люди, как живые, проходят перед читателем, и каждый говорит и делает не то, что автор им навязывает, дабы оттенить и выразить собственный взгляд и убеждения, а то, что действительно эти люди должны говорить и делать. В наше время такая редкость подобные нетенденциозные произведения!

10 часов вечера.

Всё более и более знакомясь с Неаполем, я прихожу к заключению, что, несмотря на всю его красоту, долго жить в нем неудобно, и не только потому, что так много шума, но также и потому, что все прогулки требуют нескольких часов. Здесь нельзя, как в Риме, бродить по городу и вне города. На этой неделе мы не совершили никакой большой поездки, и когда приходилось ради моциона ходить, то я затруднялся, куда направить стопы свои. По городу ходить - беспокойно, а за город, кроме Pоsilippо (которое после истории с Postiglione мне неприятно), идти решительно некуда. Еще что отравляет здешние прогулки, это нищие, которые не только пристают, но показывают свои раны и уродства, а это для меня очень тяжелое и неприятное впечатление. Но зато сидеть у окна, у себя, и смотреть на море, на Везувий, особенно рано утром и перед закатом солнца - это такое блаженство, ради которого все недостатки Неаполя, как города, можно простить и позабыть. В театрах здесь ничего интересного нет. На днях возобновили давно забытую оперу Mercadante “Оraziiе Сuriazii”, и газеты с шумом и треском заговорили об этом возобновлении, как о какой-то новой эре в искусстве. Соблазненный газетными отзывами, я пошел в S.-Cаrlо. И что ж оказалось? Этот удивительнейший и притом, судя по газетам, превосходно исполненный chef-d'oeuvre - не что иное, как самая пошлая и рутинная итальянская опера, в сравнении с которой “Травиата” и “Трубадур” - великие произведения! Исполнение ниже всякой посредственности.

Дорогая моя! Желаю Вам от всей души наслаждаться весной, которая во Флоренции должна быть восхитительна.

Будьте здоровы!

Безмерно Вас любящий

П. Чайковский.

Р. S. Видели ли Вы Сарру Бернар?

24. Чайковский - Мекк

Неаполь,

9/21 марта [1882 г.]

Дорогая моя! Вчера получил письмо Ваше. Мне хочется сказать Вам по поводу болезни руки Вашей, что я Вас прошу, умоляю не писать мне ни единой строчки, пока боль не оставит Вас совершенно. Разумеется, я буду продолжать писать Вам по-прежнему. Писать письма к Вам для меня не только удовольствие, но потребность. Это вошло в мои привычки до такой степени, что я не могу себе и представить жизни без периодической письменной беседы с Вами. Дай бог, чтобы несносная боль руки оставила Вас поскорее!

Вы спрашиваете, почему мы не поехали в Алжир? Отец Модестиного воспитанника написал Модесту, что он не желает этого. Он в ссоре с сестрой своей бывшей жены и не хочет, чтобы его сын жил в доме женщины, которую считает себе враждебной. Ссора эта недавняя. Когда он разошелся с женой, то был с сестрой ее в хороших отношениях и одно время даже приглашал ее в Петербург, чтобы занять место хозяйки его дома. Модесту пришлось подчиниться этому запрещению, а один я не захотел туда ехать. Через два дня мы едем пароходом в Капри, оттуда в Сорренто.

Как я сердился недавно на некоего г. Флерова, сотрудника “Моcк[овских] вед[омостей]”, приехавшего в Рим незадолго до моего отъезда оттуда. Для меня нет ничего ненавистнее, как выставление меня напоказ перед публикой. Между тем, этот господин, рассказывая читателям “Моcк[овских] вед[мостей]” о своих римских прогулках, вздумал изобразить меня выигрывающим на Piazza Navona пикули и на другой день похваляющим эти пикули. Во-первых, этого никогда не было, во-вторых, если б и было, кому могут быть интересны пикули, выигрываемые мною в лотерею? В-третьих, можно ли так бесцеремонно выставлять напоказ человека, который об том только и думает, чтобы его особой никто не занимался! Конечно, это такая мелочь, которая прошла незамеченной, но я всё-таки крайне был раздражен бесцеремонностью г. Флерова.

Будьте здоровы, дорогая моя, и, ради бога, не беспокойтесь отвечать на мои письма.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Простите, ради бога, небрежность писания!!!

25. Чайковский - Мекк

Флоренция,

17/29 марта [1882 г.]

Дорогой друг!

После трехдневного пребывания в Сорренто, где меня преследовала весьма неблагоприятная погода, я провел двое суток в Неаполе, и вчера вечером мы приехали сюда. Остановились в Hotel Washington, ибо в любезном мне Hotel de Milan все занято. Я проведу здесь еще три дня, т. е. девятнадцатого вечером еду в Россию. Тяжело мне было расставаться с Сорренто. Несмотря на постоянные дожди, ветры и непогоду, я всё-таки очарован, и не только красотой местности, но тишиной, спокойствием, которые так приятно было найти после шума Неаполя. Я дал себе слово, если останусь жив, провести там в будущем году несколько недель и именно в это время, весной, когда цветут апельсинные, лимонные деревья, когда отовсюду несется запах весенних цветов, и на горах красуется свежая весенняя зелень. В хорошую погоду это, должно быть, рай земной! Очень жаль, что свадьба моего брата случилась именно в начале апреля. Будь она ранее, я бы дождался его здесь, в Италии, так как в день свадьбы они уезжают за границу; будь она позднее, я бы мог еще пожить и в Сорренто и здесь. Никогда еще Италия не казалась мне так прекрасна, как в этот раз!

Получил я телеграфическое известие из Москвы, что в день кончины Ник[олая] Гр[игорьевича] (11 марта) там играли в консерватории мое трио, которое всем очень понравилось. Очень радуюсь этому.

Милый, бесценный друг! Надеюсь, что Вы здоровы. Прошу Вас передать Влад[иславу] Альберт[овичу], что мне очень приятно было бы, если бы он зашел ко мне сегодня между двумя и четырьмя часами. Прошу Вас, дорогая, не пишите мне в ответ ни слова, берегите руку Вашу. От Влад[ислава] Альб[ертовича] я буду иметь о Вас сведения.

Ваш П. Чайковский.

26. Мекк - Чайковскому

Флоренция,

17 марта 1882 г.

Не могу воздержаться, чтобы не написать Вам, как я рада Вашему приезду, мой несравненный друг, но в то же время, как печалит меня то, что так ненадолго. Hotel Washington есть милый для меня Hotel, потому что там жила моя Саша, а теперь он будет для меня еще вдвое милее.

Сегодня будут исполнять в Pergola “Stabat Mater” Rossini. Я замышляю поехать послушать, я люблю это сочинение.

Получила письмо от Коли, в котором он просит меня спросить Вас, милый друг мой, разрешения, может ли он в одном из Ваших романсов сделать маленькое изменение, соответственно своему голосу, так как для него он немножко высок, а сам он не смеет распорядиться. В чем состоит это переложение, покажет Вам, дорогой мой, Влад[ислав] Альб[ертович] на самом романсе; он, т. е. Вл[адислав] Альб[ертович], конечно, явится к Вам в два часа, приблизительно.

Завтра я ожидаю Сашу из Ливорно, но она остановится на Fornabuoni в Hotel du Nord. Извините, дорогой мой, за уродливое писанье, но рука моя всё плоха, и, как кажется, это уж так и останется.

Как мне жаль, что я еще не могу слышать Вашего trio. Будьте здоровы, бесценный мой. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

27. Чайковский - Мекк

1882 г. марта 18. Флоренция.

Дорогой друг! Бюджетную сумму февральскую я получил от Вас уже давно. Если помните, милый друг, Вы тогда совершенно основательно предвидели понижение курса (что и оправдалось на деле) и послали мне бюджетную сумму еще месяца полтора тому назад.

Ваш П. Чайковский.

Я уезжаю в субботу. Решил остаться лишний денек. Так жаль покидать Италию!

28. Мекк - Чайковскому

1882 г. марта 20. Флоренция.

[Начало не сохранилось] обедню, и невысокоумные головы наших высокопоставленных лиц придумали для отказа такой мотив, что как же слушатели будут сидеть во время обедни??!!! Бедное наше отечество!

Вообразите, милый друг, что моя Саша также поселилась в Hotel Washington. Ее муж, по приезде, был в тринадцати гостиницах и нигде не нашел свободных комнат. Впрочем, в Hotel de la Paix была одна комната в 25 fr., но это слишком дорого. Саша мне говорила вчера, что встретила Вас на лестнице и узнала, хотя видела, как она говорит, лет пятнадцать назад, но я не знаю, верна ли ее хронология.

Мне ужасно хочется купить имение. Это бесприютное положение, да еще и на старости лет, очень тяжело; мне хочется домой, а дома у меня нет. Сегодня вы уезжаете, и скоро мне предстоит и другое горе. Саша моя уедет, мне очень тяжело с нею расстаться. Желаю Вам от души, милый друг мой, вполне хорошего здоровья, счастливого пути, радостного свидания с родными и всего, всего хорошего. Поздравляю Вас с наступающим праздником и искренно желаю провести его наилучшим образом. Всем сердцем безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Все мои барышни шлют Вам поклоны и самые искренние пожелания всего хорошего. Прошу Вас, милый друг, передать мой искренний привет Модесту Ильичу.

Сейчас прочла в газетах заметку, которую и посылаю Вам, милый друг мой. Вероятно, в этом концерте позже и был мой Сашок.

29. Чайковский - Мекк

Флоренция,

20 марта [1882 г.]

Дорогой друг! Пишу Вам лишь несколько слов, чтобы сказать, что, уезжая сегодня из Италии, я не могу удержаться, чтоб не поблагодарить Вас, дорогая моя, за всё, чем я Вам обязан. Эти четыре месяца, проведенные мною в Италии, оставят во мне чрезвычайно приятные воспоминания. Я отдохнул, чувствую себя бодрым и сильным физически и морально! Еду с грустью. Ничего особенно веселого не предстоит мне в России; свадьба брата и сопряженная с ней суета пугают меня.

Затем еду опять на лето и на часть осени в Каменку, куда и прошу Вас адресовать мне письма, если больная рука позволит Вам писать. Ради бога, милый друг, берегите свою руку.

Будьте здоровы, дорогой, милый, бесконечно дорогой друг.

Благодарю Вас!

Ваш П. Чайковский.

30. Чайковский - Мекк

Вена,

22 марта 1882 г.

Дорогая моя! Я очень необстоятельно ответил в день отъезда на письмо Ваше. Во-первых, не поблагодарил Вас за поклон, посылаемый Вашими барышнями, во-вторых, кажется, не дал Вам точного ответа на вопрос Ваш, что предполагаю теперь делать. Итак, милый друг мой, потрудитесь передать Юлье Карловне и младшим барышням благодарность за память обо мне. Во-вторых, скажите, пожалуйста, им, что я оттого не послал им в свое время моих римских карточек, что ненавижу эту неудавшуюся фотографию, на которой, по словам Модеста, я имею хищное выражение лица. Думаю сняться в Москве и, если на этот раз снимусь удачнее, тотчас же Вам и им пришлю свои изображения.

На вопрос о моих планах скажу следующее.

В Москве пробуду недели две и оттуда еду в Каменку, куда всё семейство переезжает тотчас после пасхи. Заранее знаю, что в Каменке уже мне не будет так хорошо, как прежде. Дело в том, что племянница хуже, чем когда-либо, отравляет себя морфином, а своих родителей и всех живущих с ней - своими болезненными припадками, ежедневно повторяющимися вследствие морфина. Эта несчастная девушка как будто для того только и живет на (свете, чтобы и себя и других терзать. Уже давно отлетел от дома сестры и зятя тот дух идеального семейного мира и счастия, который в нем прежде находился постоянно и делал пребывание мое в нем счастливым и приятным. Заранее знаю, что мне там будет невесело и горько, но я так их всех люблю, а с другой стороны, и они так все меня любят и дорожат моим пребыванием, что не могу не водвориться у них по-прежнему на всё лето и часть осени. Если б я этого не сделал, то причинил бы всему семейству величайшее огорчение.

Я доехал сюда благополучно, но, должно быть, от недостатка движения всё время страдал и еще теперь страдаю сильной головной болью.

Дорогая, бесценная! Да благословит Вас бог.

Беспредельно Вас любящий

П. Чайковский.

Потрудитесь передать поклоны и сердечные приветствия всем Вашим.

31. Чайковский - Мекк

Москва,

31 марта [1882 г.]

Дорогой друг! Прошу Вас простить меня, если после пятидневного пребывания в Москве я только сегодня собрался написать Вам. Всё хотелось найти свободный часочек, чтобы отвести душу, в беседе с Вами, но я попал здесь в такой круговорот суетливой, хотя и совершенно праздной жизни, что некогда и с мыслями собраться. Это объясняется тем, что родство у невесты моего брата огромное, и все хотят, чтобы я у них бывал. Ежедневно я приглашаем на завтраки, обеды, вечера. Отказывать нет возможности, и вот я суетливо сную по Москве из одного дома в другой, терпеливо перенося эту адскую жизнь, ибо она будет продолжаться недолго, так как свадьба состоится 4 апреля. Состояние духа моего ужасное. Всё это утомляет, раздражает меня до крайней степени, но что делать! Приходится терпеть. Впрочем, я должен сказать, что круг людей, в который я попал, в сущности, довольно симпатичен. Семейство Коншиных и все их многочисленные родные, принадлежащие к классу богатого купечества, - люди очень почтенные, образованные, порядочные. Но, к несчастию, их ужасно много, и мне после пятимесячного житья в Италии, где мне было так хорошо, свободно и покойно, трудно переносить многолюдное общество. Невеста брата, девушка очень милая, держит себя чрезвычайно просто. Будучи от природы молчалива, не старается пересилить себя и вследствие этого говорит всегда искренно, просто; с братом обращается чрезвычайно нежно и заботливо, из чего я заключаю, что это натура очень тонкая. Она уже теперь поняла совершенно натуру Анатолия; она знает уже, что прежде всего это человек, требующий ласки, нежной заботливости о нем. Он, по-видимому, совершенно счастлив.

Завтра начнут съезжаться мои родные. Приедет и сестра с Таней, и Лев Вас[ильевич], и старший брат Николай.

Милый, дорогой друг! Хотелось бы мне знать, что Вы теперь делаете. Скоро ли соберетесь уехать из Флоренции, здоровы ли Вы? Потрудитесь, начиная с следующего письма, адресовать мне уже не в Москву, а в Каменку.

Об Италии я вспоминаю как об очаровательном сновидении. Многое, многое хотелось бы мне сказать Вам по поводу болезненных ощущений, испытываемых мною по отношению нашего отечества. Но лучше скажу это, когда буду покойнее и свободнее. Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

32. Чайковский - Мекк

Москва,

1882 г. апреля 3 - 5. Москва.

3 апреля.

Дорогой, милый, бесценный друг! Хочу Сказать Вам слова два о впечатлении, произведенном милыми сыновьями Вашими на сестру и всё ее семейство. Вчера приехали сюда Лев Вас[ильевич], сестра и старшие племянницы Таня и Анна. Весь вечер провел Я с ними, много говорили про Колю и Сашу, и мне хочется передать Вам сущность того, что говорилось. Сыновья Ваши совершенно очаровали их всех. Подобно тому, как Саша в письме к Вам очень верно отметил черты каждого члена семейства сестры, подобно тому и они со своей стороны очень тонко определяют характеристические черты сыновей Ваших. Как и следовало ожидать, каждый из них нравится по-своему. Коля со своей цельной, живой, горячей натурой успел сразу внушить им всем больше теплой симпатии, чем Саша, но зато все заинтересованы этим последним и понимают, что он не такой человек, качества которого открываются сразу. Дружба обоих братьев производит самое милое впечатление. Сестра говорит, что, по ее наблюдениям, Коля как бы признает нечто вроде умственного превосходства брата и подчиняется его авторитету, когда дело идет о книгах, об искусстве, вообще о. серьезных материях. Лев Васильевич шутя говорит, что эти мальчики были бы совершенством, если бы не так много музыканили. Он находит, что это единственный их недостаток. Меня более всего радует, что Коля и Саша в три-четыре дня успели сделаться для всех них людьми близкими и дорогими. Спросил я Анну, как ей нравится Коля и хотела ли бы она, чтобы он впоследствии сделался ее мужем. Она отвечала, нимало не запинаясь, что очень бы хотела и готова ждать окончания его курса с терпением, хотя и предпочла бы, чтобы это случилось скорее. Теперь Анна собирается ехать гостить в Петербург к кузине моей, гр. Литке. Позволите ли Вы Коле бывать в доме моей кузины и видеться с Анной? Заранее знаю, дорогая моя, что Вы на это согласитесь, но боюсь только, что если в Коле заронилась искра серьезного чувства к Анне, то как бы эти посещения не помешали его занятиям!

5 апреля.

Вчера произошла свадьба брата. Это была весьма утомительная процедура. В четыре часа совершилась церемония в церкви Александровского училища; в шесть часов начался бесконечный торжественный обед, продолжавшийся до девятого часа. Потом пришлось ждать до двенадцати часов, ибо только в этот час отходит поезд в Варшаву. Теперь они уже далеко. Если я не ошибаюсь, Анатолию очень посчастливилось. Жена его очень симпатична и будет для него (если он того захочет) опорой и радостью его жизни.

Я живу праздно, суетливо и очень желал бы поскорей уехать, но останусь по делам еще с неделю.

Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

33. Мекк - Чайковскому

Женева,

6 апреля 1882 г.

Милый, дорогой друг мой! Пишу Вам из любимого моего города Женевы, в который мы прибыли третьего дня вечером. К сожалению, погода так дурна, что я не могу ощущать удовольствия от нахождения в своем любимом уголке. Весна такая дурная, что она больше походит на осень.

А Вы теперь в милой Каменке, дорогой мой. Как я завидую Вам, что Вы находитесь в России и в той Украине, которая всегда мне будет мила и дорога. Я до сих пор не могу свыкнуться с потерею Браилова и московского дома, и, когда минутами сознаю это, мне очень больно. Около Москвы мне ищут имение, но ведь это не будет ни Подолия, ни Браилов. Я никак не ожидала, что для меня на конце моей жизни произойдет такой переворот и нто я окажусь между небом и землею, так что даже мыслью некуда приткнуться, приурочиться, - а в старости трудно свыкаться с новыми положениями.

От своих мальчиков я давно не получала известий, потому что я теперь в передвижении и не могла дать им адрес. Последнее письмо от Коли было полно воспоминаниями о семействе Александры Ильиничны и выражениями желания попасть в Каменку. Он влюблен по уши в Анну Львовну и ждет не дождется лета. Милый друг мой, напишите мне пожалуйста, какой взгляд и отношение к моему бедному влюбленному юноше лично у Анны Львовны. Мне очень бы хотелось знать, на что он может надеяться в будущем. В этом месяце 16-го ему кончится девятнадцать лет, - немного еще, но нынешние поколения всё раньше и раньше развиваются.

Сегодня я послала Влад[ислава] Альб[ертовича] в Vevey искать для нас помещение. Говорят, в нынешнем году такая масса иностранцев живет зиму в Vevey и в Montreux, что всё переполнено, и я боюсь, что нам будет там очень дурно.

До свидания, мой милый, несравненный друг. Пишу Вам мало потому, что рука моя всё плоха. Как холодно, так мне хуже. Будьте здоровы, дорогой мой. Пишите пожалуйста в Vevey, poste restante и не забудьте, милый друг, написать про мнение Анны Львовны, т. е. понравился ли ей мой Коля и вспоминает чи она его. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

34. Мекк - Чайковскому

Веве, Женевское озеро.

15 апреля 1882 г.

Дорогой мой, милый друг! Теперь пришли для меня такие плохие времена, что я могу Вам писать только самые коротенькие письма и то редко: рука моя всё не исправляется, я думаю, потому, что очень холодно, и я совершенно не могу долго писать, - рука совсем немеет.

Я решила отсюда ехать в Москву, потому что мне всё присылают сведения об имениях и мне очень хочется купить одно из них - маленькое, но с хорошею усадьбою, около Москвы, близ Подольска; так я еду в Москву, чтобы решить это дело. За него теперь очень энергично принялась моя Саша и зовет меня убедительно приехать в Москву, и я предполагаю выехать отсюда 20-го этого месяца, остановиться дня на два в Мюнхене, потом дня на три в Вене, оттуда в Петербург дня на четыре, а затем в Москву 4 или 5 мая, и если Вы, дорогой мой, захотите меня очень утешить, то напишите мне к этому времени в Москву по следующему адресу: в Малый Кисельный переулок, дом фон-Мекк, в квартиру г-на Фроловского, на мое имя.

У нас очень холодно, всего семь градусов тепла, и при этом дожди и бури, так что я без сожаления оставлю Швейцарию, хотя, обыкновенно, очень люблю ее. Мы почти каждый день ездим в Clarens, и я всегда смотрю на Pension Richelieu и думаю о Вас, мой дорогой друг.

На днях я получила в четыре руки симфонию “Johanna d'Arc” Moszkowskiego. Знаете Вы этого пианиста и композитора, Петр Ильич? Мне он очень нравится; из его симфонии до сих пор я знала только “Kronungsmarsch”, очень красивый и торжественный; самой симфонии я еще не пробовала. Здесь бывают симфонические концерты в Montreux, в новом Casino, или, как на нем значится, Cursaal. Внутри его устроен очень миленький театрик, и по четвергам и субботам даются концерты оркестровые, и солисты играют. В прошлую субботу должны были играть виолончельную сонату Рубинштейна. Мы нечаянно приехали в Casino Montreux, узнали о концерте и взяли билет на ложу, но надо было долго ждать, и мы уехали. Концерты бывают в три часа дня.

Как жаль, дорогой мой, что Вас нет в Clarens, когда мы в Vevey. Сегодня я послала Влад[ислава] Альб[ертовича] в Женеву кончить дела с моим банкиром. У нас тут помещение маленькое, всего семь комнат, но хорошо тем, что оно rez-de-chaussee [на первом этаже] с выходом прямо на террасу, на сторону озера.

До свидания, милый, дорогой друг мой. Надеюсь найти от Вас весточку в Москве. Будьте здоровы и не забывайте безгранично Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Пахульский кончил свою сцену из “Спартака”. Мне правятся многие там мотивы, но я все твержу ему, что лучше бы он занимался побольше теоpиею музыки.

35. Мекк - Чайковскому

Веве, Женевское озеро.

16 апреля 1882 г.

Милый, несравненный друг! Вообразите, что Ваше письмо от 3 апреля из Москвы я получила только вчера вечером, т. е. 15 апреля. Это потому, что оно побывало в Ruschiano и оттуда уже дошло до меня. Я вчера утром послала Вам письмо и вечером получила Ваше, в котором нашла полный ответ на вопрос, который я Вам сделала в письме в Каменку по поводу мнения Анны Львовны насчет моего Коли. Очень, очень благодарю Вас, дорогой мой друг, за сообщение мне такого приятного отзыва со стороны милой Анны Львовны по поводу моей мечты. Коля был бы в упоении радости узнать такой ответ, но я не сообщу вполне того, что сказала Анна Львовна, - пусть лучше старается заслуживать это, пусть это будет целью достижения. В какой бы он пришел восторг, если бы узнал, что Анна Львовна собирается в Петербург, но Вы совершенно верно напомнили мне о его занятиях, дорогой Друг мой; главное, что у него теперь экзамены идут, и я боюсь чем-нибудь отвлечь его от усердного занятия. Он, бедный, сегодня, в день своего рождения, сдает историю римского права, и я ужасно боюсь за его экзамены, потому что очень трудны. Поэтому я не буду торопиться сообщать ему о приезде Анны Львовны в Петербург. Я прошу Вас, дорогой мой, написать мне скорее, если возможно, в Вену, poste restante, но нет, - в Вену нельзя успеть, то не откажите, дорогой мой, написать мне в Петербург на имя Коли, на Пантелеймоновскую, дом № 11, кв. 16: первое - когда Анна Львовна будет в Петербурге, второе - какой адрес графини Литке, и третье - возвратится ли Анна Львовна к 1 июня в Каменку, так как тогда мои мальчики, оба или, быть может, Коля один (так как Саше надо спешить к морским купаньям), приедут в Каменку. Какое удовольствие мне доставляют все эти мечты. Пошли господь осуществление их к счастью и благополучию этих детей.

Во вторник, т. е. двадцатого, я предполагаю выехать отсюда и ехать по тому маршруту, который послала Вам вчера, милый друг мой.

До свидания, пожалуйста напишите мне в Петербург. Отдохнули ли Вы, дорогой мой, от московской суеты? Теперь мне также предстоит суета и, конечно, много неприятного, - это уже принадлежность Москвы. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

36. Чайковский - Мекк

Москва,

1882 г. апреля 16 - 26. Москва - Каменка.

16 апреля.

Дорогой, бесценный, милый друг! Я совсем стосковался по Вас. Вот уже три недели, что я в Москве, а ведь ни единого прямого от Вас известия не имею с самого выезда из Флоренции. Конечно, всё это по моей вине; я убежден, что в Каменке меня ждет весточка от Вас, но скоро ли я попаду в Каменку? Работы у меня набралось непомерно много. И трио (которое однажды я прослушал в исполнении Танеева, Гржимали и Фитценхагена) я исправляю основательным образом, и увертюру свою корректирую разом в трех видах (партитура и переложение для четырех и двух рук), а главное, опять поневоле приходится возиться с Бортнянским. Дело в том, что хотя я еще в октябре совершенно отказался от первых, самых мучительных корректур, но всё-таки издание это лежит на моей ответственности, и последнюю корректуру, приходится делать самому, причем я натыкаюсь на мириады всякого рода погрешностей, а так как за пять месяцев моего отсутствия из Москвы набралось огромное множество еще не просмотренных мной номеров, то никак не успею с ними справиться, а между тем, не хочется ехать в Каменку, не освободившись вполне от этой заботы. Всё несчастие в том, что во всей Москве не найдется ни одного корректора, на которого можно было бы положиться с уверенностью. Те, на кого я возложил труд первых корректур, далеко не оправдали моего доверия. Вероятно, однако же, что дней через пять усиленной работы я справлюсь с Бортнянским и уеду в Каменку, где меня ждут с большим нетерпением. Где Вы, дорогая моя? Из письма Модеста знаю только, что Вы уехали в Швейцарию, а куда - мне неизвестно. Пишу Вам и решительно не знаю, куда пошлю письмо, но писать к Вам так для меня привычно и необходимо, что всё-таки пишу. Ах, друг мой, если бы Вы знали, как мне тяжко здесь оставаться, как меня тяготит эта московская жизнь и как я жажду свободы и тишины деревенской жизни!

От братьев не имею давно никаких известий и начинаю беспокоиться о Модесте, который в последнее время всё хворал во Флоренции. Телеграфировал ему третьего дня и до сих пор не имею ответа.

17 апреля.

Я прихожу к заключению, что как ни любишь свое отечество, как ни соболезнуешь ему, но есть такие причины, которые многомесячные пребывания на чужбине заставляют считать счастием. Достаточно будет Вам рассказать два происшедшие со мной случая, чтобы показать, до чего жизнь в нашей дорогой России невыносима. Случай первый - следующий. Давался тут концерт из сочинений Глинки в манеже, и сбор предназначался на увеличение капитала для построения ему памятника. Я туда отправился и, прослушав первую часть, направился к выходу, чтобы уйти, но около самого выхода остановился и обернулся, чтобы посмотреть на общий вид манежа. В ту же минуту какой-то распорядитель подошел ко мне и спросил мой билет “Да ведь я ухожу и билет мой уже бросил”. - “Пожалуйте билет или потрудитесь заплатить”. Я попробовал еще протестовать, как вдруг полицейский подошел ко мне и громким голосом крикнул: “Извольте подчиниться требованиям распорядителя и не заводить скандалов”. Я опять начал было протестовать, но полицейский и распорядитель закричали на меня грозными начальственными голосами, как будто я в самом деле имел вид жулика, пробравшегося на даровщинку. Что оставалось делать! Я заплатил и ушел, крайне раздраженный и обиженный этой сценой.

Другой случай. Я шел во втором часу ночи по Варварке с Фитценхагеном от Юргенсона, и мы разговаривали, как вдруг какой-то дворник зычным голосом крикнул нам: “Ну, вы, черти, проваливайте, что вы тут орете на всю улицу!” Когда же я, в свою очередь, крикнул, чтобы он замолчал и не говорил дерзостей, то послышался целый град ругательств, брани, угроз отвести нас в квартал... Я послал Фитценхагена за городовым, чтобы сказать ему, в чем дело, и записать имя дворника, но сей блюститель порядка принял сторону дворника, и нам не осталось ничего, как со стыдом ретироваться... На другой день я хотел жаловаться, но мне посоветовали оставить это намерение. Конечно, оба эти случая - пустяки, но они дадут Вам понятие о том, как в настоящее время даже самому мирному гражданину тяжело живется в России. Поневоле вздохнешь о странах, где живется свободнее и где подобные случаи немыслимы.

Москва, 20 апреля.

Вчера я получил от племянницы Веры телеграмму из трех слов: “Ландыши расцветают. Вера”. К счастию, работа моя приходит к концу, и завтра можно будет уехать в Каменку. Нельзя изобразить, дорогой друг, до чего я счастлив, что могу наконец удалиться от здешней томительной суеты и отдохнуть в деревне, на свободе. Сестра остается еще в Киеве; она будет ожидать конца экзаменов моих племянников. Я буду жить в Каменке пока лишь в обществе Льва Вас[ильевича] и Веры, которая с мужем поселилась там на всё время своей беременности, разрешение коей ожидается в конце осени.

Вчера из газет узнал о смерти зятя Льва Васильевича, адмирала Бутакова, который был женат на родной сестре его, Вере Васильевне. Эта смерть очень меня опечалила, так как Бутаков был одна из самых милых личностей на свете. Боюсь, что известие это смертельно огорчит старушку Алекс[андру] Ивановну, мать Льва Вас[ильевича], которой именно теперь нужно полное спокойствие духа, так как на днях предстоит операция снятия катаракта с одного из глаз ее. Бедная слепая старушка! Едва ли она благополучно вынесет эту операцию, если от нее не скроют горя, постигшего любимую дочь ее!

Каменка, 26 апреля.

Вчера отпраздновал день своего рождения в Киеве. Мне минуло сорок два года. Сегодня утром приехал сюда и нашел три письма Ваших, за которые тем более благодарю Вас, дорогая, несравненная, что Вам так трудно дается теперь писание. Ради бога, не стесняйтесь со мной и вовсе не пишите, лишь поручайте от времени до времени Влад[иславу] Альб[ертовичу] давать мне о Вас известия.

Поспешаю ответить на три Ваши вопроса: 1) Анна теперь в Петербурге; 2) адрес гр. Литке: угол Английского проспекта и Офицерской, № 60 и 3) Анна в мае должна вернуться, но, впрочем, с точностью это неизвестно. Она задержана в Петербурге катастрофой, случившейся с ее теткой Бутаковой, сестрой Л[ьва] В[асильевича], потерявшей неожиданно мужа. Чтобы вернуться Анне в Каменку, нужно, чтобы явился случай ей с кем-нибудь ехать. Когда этот вопрос определится, я поспешу ответить Вам. А пока до свидания, дорогой друг мой!

Ваш навсегда

П. Чайковский.

37. Мекк - Чайковскому

С.-Петербург,

5 мая 1882 г.

Дорогой, безгранично любимый друг! Наконец я добралась до Петербурга, но здоровье мое в продолжение пути и здесь очень дурно; хочется отдохнуть, посидеть на месте.

В Петербурге Коля передал мне Ваше дорогое письмо, за которое премного благодарю Вас, милый друг мой. Узнав из Вашего письма, что Анна Львовна в Петербурге, я не сказала об этом Коле, потому что он готовился сдавать экзамен из русского права, и я боялась помешать успеху, а вчера, когда он явился сообщить мне, что экзамен сдал и получил одиннадцать, я в награду сказала ему, что Анна Львовна в Петербурге. Он пришел в восторг и сейчас же полетел к одному из своих товарищей, родственнику графа Литке, просить его представить Колю графине, но, увы, оказалось, что этот товарищ хотя и родственник, но не бывает в доме у графа Литке. Явиться же прямо одному, не имея на это никакого права, позволения или приглашения, мой бедный юноша никак не может решиться, и потому он просил меня послать Вам телеграмму с просьбою дать ему какое-нибудь поручение к Вашей кузине, милый друг мой, для того, чтобы он мог с ним явиться в дом. Не откажите, дорогой мой, сделать это для нас обоих, т. е. для Коли и для меня.

Сегодня я уезжаю в Москву и прошу Вас, дорогой мой, писать мне туда на почту, до востребования. Я еще сама не знаю своего адреса, а как только узнаю, сообщу Вам.

Я просила дать ответ прямо Коле в Петербург: это для ускорения возможности явиться ему в дом гр. Литке, так как он в большом нетерпении.

Р. S. Вот было забыла передать Вам просьбу моего Коли: сообщить мне, когда день именин и рождения Анны Львовны. Не откажите, дорогой мой. А сколько лет точно Анне Львовне? Если Вам неудобно, дорогой мой, дать ему поручение телеграммою, то не можете ли Вы прислать на его имя, с передачею, письмо к графине Литке? Я не знаю, имеете ли Вы адрес моих детей в Петербурге, то повторяю его: Пантелеймоновская, дом № 11, кв. 16.

Погода здесь очень холодная. Все мои, слава богу, здоровы; все мечтают о том, чтобы купить имение. В Москву к моему приезду приедет и моя Саша: она все хлопочет найти мне имение.

Как это ужасно всё, что Вы мне рассказали, друг мой, о Ваших приключениях в Москве. Вы не поверите, с каким страхом я приехала в Россию. В Москве к тому же, как кажется, мне наняли никуда не годную квартиру, так что даже и отдохнуть нельзя будет. Всё это меня очень обескураживает.

Дорогой мой, я Вас попрошу plainer la cause de mon, fils Nicolas pres de M-lle Jeanne [замолвить словечко за моего сына Николая перед мадемуазель Жанн [Анной]] в том смысле, чтобы она знала, что Коле неизвестно было о ее приезде в Петербург и чтобы она не могла подумать, что он не спешит ее видеть. До свидания, мой бесценный. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. фон-Мекк.

38. Чайковский - Мекк

Каменка,

5 мая 1882 г.

Милый, дорогой друг!

Полагаю, что письмецо это застанет Вас в Москве и, надеюсь, в добром здоровье. Дай бог, чтобы покупка имения удалась Вам и чтобы Вам удалось свить себе русское теплое гнездышко. Климат подмосковных деревень далеко не соответствует требованиям Вашего здоровья, но зато там множество хорошеньких уголков, и я понимаю, что именно там Вы желаете устроить себе приятное пристанище для лета.

У нас здесь всё погибает от засухи; с 7 марта не было ни одного дождя. Не один раз мне приходило в голову, что хоть и очень жаль, что Вы лишились Браилова, но зато Вы избавлены от тех тяжелых минут, которые теперь переживают все хозяева здешнего края. Лев Вас[ильевич] в отчаянии. Сегодня он даже уезжает в Киев, чтобы не видеть погибающих полей каменских и вербовских.

Я наслаждаюсь, насколько возможно при этом безотрадном состоянии здешней природы, деревенской свободой и тишиной. Живем мы здесь в очень маленьком обществе, т. е. Лев Вас[ильевич], Вера с мужем и я с Модестом. Последний приехал сюда вскоре после меня прямо из Флоренции. Здоровье его очень беспокоит меня. Всю зиму и всю весну в Риме, в Неаполе и во Флоренции он недомогал, а теперь, едва приехал, как пришлось его уложить в постель и даже совершить довольно мучительную операцию - разрезание нарыва, который образовался у него на спине. В скором времени он покидает нас, а в конце месяца мы ждем сюда сестру с остальным семейством.

Дорогая моя! Племянница Анна живет теперь у тетки своей Бутаковой, недавно лишившейся мужа и убитой горем. Она страшно дорожит присутствием любимой племянницы, и бог весть, когда отпустит от себя. Поэтому невозможно сказать теперь, будет ли она в конце месяца и в начале будущего в Каменке. Впрочем, в течение месяца это обстоятельство разъяснится. В случае, если Анна ко времени, когда Ваши мальчики кончат экзамены, будет еще в Петербурге, не позволите ли Вы, чтобы Коля посетил г-жу Бутакову и повидался с Анной у ней? Если Вам это угодно, то это вполне возможно.

Я еще покамест ничего или почти ничего не делаю. Вероятно, примусь в скором времени за что-нибудь большое, быть может, оперу.

Будьте здоровы, покойны и счастливы, милый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

39. Мекк - Чайковскому

Москва,

11 мая 1882 г.

Милый, дорогой друг мой! Вот уже пять дней, что я в Москве, но никакого имения себе не нашла. Посылаю осматривать, навожу справки, ищу изо всех сил, но все безуспешно, потому что такого имения, как мне надо, не находится, а мне надо, чтобы в имении была роскошная усадьба, потому что некуда девать своего движимого имущества, которое и по количеству и по качеству требует роскошного помещения.

Вчера получила Ваше дорогое письмо, за которое премного благодарю Вас, дорогой мой. Что это бедный Модест Ильич расхворался? От души желаю ему самого скорого выздоровления. Я здесь сижу почти без воздуха, потому что Вы знаете, милый друг мой, что у нас в Москве ни гулять, ни кататься не возможно, а квартира у меня отвратительная: тесно, неудобно, неизящно, так что пребывание мое здесь очень неаппетитно.

Ах да, вчера я получила письмо от Коли, в котором он пишет, что получил письмо от Александры Ильиничны с позволением отправиться с визитом к Анне Львовне, чем он сейчас же и воспользовался. Мой юноша в восторге от возможности видеть Анну Львовну, и я прошу Вас, дорогой мой, передать мою искреннейшую благодарность Александре Ильиничне за то, что она вошла в печальное положение моего молодого человека и захотела помочь ему, а он был в большом горе, когда мы и решились послать Вам телеграмму. Ему хотелось ужасно видеть А[нну] Л[ьвовну], но в то же время он никак не мог решиться явиться туда без всякого права и говорит мне: “Ну что, если меня спросят: что Вам угодно? - что я буду отвечать?” И я совершенно понимала его положение и разделяла его нерешительность. Теперь, слава богу, всё это устроилось.

Как мне жаль Льва Васильевича, что он так горюет о своем хозяйстве. Да, Вы правы, милый друг, что мне покойнее, что я продала Браилов!. Теперь, когда приходит лето, я очень тоскую о Браилове, но не жалею ни одной минуты, что продала его. Говорят, князь Горчаков опять желает продать его с уступкою ста тысяч с цены, которую он мне заплатил, т. е. миллион триста тысяч рублей, но я всё-таки не куплю у него.

Коля был еще у графини Литке; Анна Львовна говорила ему, что, вероятно, переедет к М-mе Бутаковой. Если А[нна] Л[ьвовна] не приедет в начале июня в Каменку, то, вероятно же, приедет в половине или в конце лета, то Коля тогда и поедет в Каменку, так как за границу мы летом едва ли поедем. Только я попрошу Вас, милый друг мой, держать меня в курсе местопребывания Анны Львовны. До свидания, мой несравненный, будьте здоровы. Всею душою безмерно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Если Вы будете писать оперу, милый друг, то какой сюжет Вы готовите?

40. Чайковский - Мекк

Каменка,

1882 г. мая 17 - 18. Каменка.

17 мая.

Дорогой друг! Только из письма Вашего узнал я, что Коля уже виделся с Анной и что у него была по этому поводу переписка с сестрой. Радуюсь, что свидание это состоялось для обоюдного их удовольствия, и дай бог, чтобы теперешняя их взаимная склонность укрепилась, и к тому времени, когда возможно будет осуществление нашей мечты, - чтобы они были не только людьми, внешним образом соединенными узами брака, но чтобы они были и старыми друзьями, сознательно и прочно связанными крепкою связью дружбы.

Сейчас видел старушку Алекс[андру] Ивановну Давыдову, которой три недели тому назад сделали глазную операцию (снятие катаракта) и к которой до сих пор никого не пускали, так что я видел ее в первый раз после операции. Тяжело ей было вынести и операцию, и еще тяжелее теперь дожидаться в почти постоянной обязательной неподвижности, чтобы оперированный глаз зажил. Но зато какая радость, что эта чудная восьмидесятилетняя старушка после двухлетней полной слепоты снова увидела свет божий, снова будет жить настоящею жизнью. К сожалению, радость эта омрачается мыслью, что, выздоровевши, она должна будет узнать о несчастии ее дочери Бутаковой, лишившейся своего превосходного, добрейшего мужа. Теперь грустную истину скрывают от нее.

18 мая.

Слава богу, теперь хозяйственные дела Каменки и Вербовки спасены. На прошлой неделе выпал хороший дождик, вследствие которого уже давно посеянные, но не взошедшие бураки взошли, а вчера был другой дождь, так что сырости хватит надолго! В этом отношении стало покойно, но бедному моему зятю никогда нет родного покоя вследствие постоянных болезней племянницы Тани, которая вообще причиняет много горя и тревог всем своим близким своею болезненностью и последствиями этого ужасного морфина, без которого она и дня прожить не может. Сегодня все оставшиеся в Киеве члены семьи должны были приехать в Каменку, но вместо того пришла депеша, в которой сестра моя настоятельно приглашает мужа поскорее ехать в Киев (он сейчас же, бедный, уехал), так как Таня больна, и она теряет голову, не зная, что делать с этой несчастной девушкой, как будто обреченной страдать вечно и вечно заставлять страдать других. Просто в отчаянье приходишь, когда о ней думаешь. Было время, когда семья эта была невозмутимо и безгранично счастлива. Но с тех пор, как выросла Таня и начала прежде томиться о чем-то и о чем-то неопределенно тосковать, а потом отравлять себя этим проклятым ядом, - отлетело от них счастье! И болезни сестры моей бедной суть прямой результат тревог, причиняемых Таней.

Простите, дорогая, что вхожу в эти семейные подробности, но ведь я член их семьи, и всё, что у них происходит, отражается и на мне, и я не могу умалчивать перед Вами о моих беспокойствах.

Потрудитесь, дорогой друг, при случае в двух-трех словах написать Ваше мнение о выборе “Мазепы”.

Ваш до гроба П. Чайковский.

41. Мекк - Чайковскому

Красновидово,

20 мая 1882 г.

Милый, бесценный друг мой! Пишу Вам от моего Володи. Здесь так хорошо, местоположение прелестное, зелень такая свежая, сирени цветут и издают аромат восхитительный, соловьи поют у самого балкона, словом, рай земной. Я отдыхаю от душных и гадких комнат московской квартиры, и только забота о покупке имения и неудачи в поисках портят мне мои наслаждения.

На днях я получила письмо от Коли с выражениями самой, горячей благодарности к Вам, дорогой мой, за Ваше письмо и телеграмму, в которых Вы явились для него ангелом-спасителем как раз в то время, когда он был в большом горе и не знал, как выйти из него, потому что он был у М-mе Бутаковой и не получил приглашения продолжать свои посещения и был в отчаянии, и вдруг, говорит, как с неба падает телеграмма, а потом и письмо от Петра Ильича. Благодарю Вас тысячу раз, мой добрый, несравненный друг, что Вы так воскресили моего бедного юношу. Он теперь в упоении от пребывания Анны Львовны в Петербурге, а я ему все напоминаю об экзаменах. До сих пор, слава богу, идет недурно; из энциклопедии получил двенадцать. Завтра я ожидаю приезда Миши, который сегодня кончает свои экзамены; 25-го приедет Макс, а к 1 июня - Коля и Саша.

Здесь все мои, слава богу, здоровы. Водичка всё такой же милый, задушевный ребенок. Вчера Володя и Лиза поехали на открытие выставки в Москву, завтра вернутся. Хозяйство, усадьба, парк и прочее содержатся у Володи в удивительном порядке и чистоте. У него в имении один только недостаток, это то, что дом не каменный, а маленькая деревянная дача, но и то он теперь отстраивает каменный дом в другом имении, лежащем от Красновидова через реку. Вообще всё другое, как оранжереи, цветники, скотоводство, птицеводство, конный завод, леса, - всё в отличном порядке, вполне в моем вкусе. Я не знаю, заметили ли Вы, милый друг мой, что я очень люблю порядок; я враг всякой беспорядочности, неясности, неопределенности, не могу ни привыкнуть, ни мириться с ними, и в этом отношении мне было очень трудно хозяйничать в Браилове, - там невозможно было завести порядок, до того люди были распущены.

Рука не дает дальше писать. До свидания, дорогой мой, несравненный. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Корреспонденцию прошу Вас, дорогой мой, адресовать в Москву по-прежнему на Лубянку, в дом Мосолова. Приедете ли Вы на выставку?

42. Мекк - Чайковскому

Красновидово,

24 мая 1882 г.

Дорогой, несравненный друг! Вчера получила Ваше милое письмо, за которое премного благодарю Вас. Я еще у Володи, но завтра покидаю этот милый уголок, чтобы засесть опять в душной и пыльной Москве, но делаю это для того, чтобы скорее решить что-нибудь в своих делах, - найду ли имение, или придется опять убираться за границу, чего мне вовсе не хотелось бы, так как летом нет необходимости уезжать из России, и мне ужасно хотелось бы отдохнуть от житья в чужой собственности, даже на чужой мебели; это больно, утомительно. До сих пор мне еще ничего не нашлось, хотя человека четыре разъезжают по разным губерниям искать для меня имения, и продается их масса, но это всё какие-то разоренные гнезда.

На днях мне привезли Мишу. Экзамены он окончил отлично, последний предмет, арифметику, его даже не спрашивали и без экзамена перевели. Этот субъектик учится очень хорошо. После завтра привезут и Макса.

Как мне жаль бедной Александры Ильиничны. Боже мой, сколько бывает горя с детьми, да и без горя с ними не бывает, - если не [со] своими собственными, то с благоприобретенными. Знаете, милый друг, что мне говорил мой доктор насчет морфина? Что дети у тех барышень, которые принимают морфин, бывают наклонны к помешательству. Какая это ужасная вещь; ведь она себе загораживает дорогу к замужеству, а между тем, это одно могло бы ей поправить жизнь. Господи, чего только не существует на свете для мучения людей!

Как поживают молодые, Анатолий Ильич со своей супругою, где они и довольны ли друг другом? У Вас ли еще Модест Ильич?

Третьего дня я послала Влад[ислава] Альб[ертовича] смотреть три имения разом. Из-за моих дел он также не может заниматься музыкою, а без него и мне обойтись невозможно.

Дорогой мой, должно быть, я не получила одного из Ваших писем. Вы спрашиваете мое мнение -о выборе “Мазепы”, а я об этом ничего не знаю. Догадываюсь, что, вероятно, Вы выбрали этот сюжет для оперы, и думаю, что это отличный выбор, хотя личность эта очень мрачная, такого характера, который никогда еще не попадал под Ваше перо, но у Вас, милый друг, она наверное выйдет вполне удачно. Напишите мне, пожалуйста, дорогой мой, угадала ли я, для чего Вы выбрали Мазепу, и выведете ли Вы также и Карла XII; этот мне нравится очень, - капитальная натура. Будьте здоровы, мой дорогой, хороший, и не забывайте безгранично Вас любящей

Н. ф.-Мекк.

43. Чайковский - Мекк

Каменка,

23 мая.

1882 г. мая 23 - 27. Каменка.

Дорогой, милый друг!

У нас вот уже второй день так холодно, что по ночам ожидают морозов и боятся за свекловицу, которая вследствие засухи и поздних посевов только что начинает всходить. Воображаю, как теперь должно быть холодно у Вас! Бедный друг! Могу себе представить, как жительство в несимпатичном помещении, в соединении с холодом, должно быть Вам несносно. Дай бог, чтобы Вы могли поскорее куда-нибудь уехать! Я лично мало страдаю от холода, ибо если это и отравляет удовольствие прогулки, то зато хорошо сплю, тогда как в жаркое время лета страдаю всегда бессонницей.

Занятия мои идут понемножку; нишу, дело подвигается, но... но всё-таки часто мне приходит в голову, что какая-то для меня самого неосязательная, но несомненная перемена произошла во мне. Нет более той легкости, того наслаждения в работе, благодаря которому для меня незаметно пролетали дни и часы. Утешаю себя тем, что если мои последующие писания будут менее согреты истинным чувством, чем прежние, то зато они выиграют в фактуре, будут обдуманнее, зрелее. Впрочем, надо сказать, что в этом году мне здесь трудно так устроиться, чтобы не мешали моим занятиям. Дети играют и бегают у самых окон моих; с обеих сторон у меня соседи, близость которых стесняет. Когда я сочиняю, то люблю, чтобы ничто и никто не мешал играть, петь, словом, чтобы я чувствовал себя совершенно удаленным от всего остального мира. Теперь, вследствие пребывания здесь беременной племянницы Веры, нам пришлось потесниться, и мне не так свободно, как прежде. Как часто думаю я о Симаках! Вот где мне хорошо писалось бы! Никогда не забуду я счастливых дней, там проведенных.

27 мая.

Опять настала пора жестокой засухи; опять начинают опасаться, что свекловичные плантации погибнут, опять я грущу за бедного Льва Вас[ильевича] и опять радуюсь, что Вы, мой дорогой друг, можете спокойно взирать на враждебность элементов к здешнему хозяйству.

Весьма может статься, что в скором времени я поеду к Модесту и, вероятно, надолго. Во-первых, Модест, которому теперь приходится давать отпор бесконечным интригам, направленным против интересов его питомца со стороны его матери и других родственников Конради, очень зовет меня к себе, а во-вторых, там мне будет удобнее погрузиться в свою работу. Жаль будет мне надолго покидать свое насиженное гнездышко и милых здешних сожителей, но в Каменке вообще трудно всецело отдаться делу (и я никогда здесь не мог писать ничего большого; я только оркестровал здесь сочинения, написанные в другом месте), а в нынешнем году, вследствие тесноты, шума детей, приехавших на вакации и играющих целый день под моими окнами, и разных других причин, я почти не могу вовсе работать. Итак, недели через полторы я, вероятно, уеду недель на шесть, и в свое время извещу Вас, дорогая моя, о своем адресе.

Будьте здоровы, дорогой друг, и дай Вам бог успеха в делах Ваших. Анна писала вчера, что посещения Коли доставляют ей величайшее удовольствие.

Безгранично Вам преданный

П. Чайковский.

44. Чайковский - Мекк

1882 г. мая 29 - июня 3. Каменка.

29 мая.

Действительно, дорогой друг мой, одно из моих писем, то, в котором я сообщал Вам о выборе “Мазепы” для оперы, пропало. Вы спрашиваете меня, дорогая моя, почему я выбрал именно этот сюжет? Это произошло таким образом. Еще год тому назад К. Ю. Давидов (директор Петерб[ургской] консерв[атории]) прислал мне либретто “Мазепа”, переделанное Бурениным из поэмы Пушкина “Полтава”. Мне оно тогда мало понравилось, и хотя я пытался кое-какие сцены положить на музыку, но дело как-то не клеилось, я оставался холоден к сюжету и, наконец, оставил и думать о нем. В течение года я много раз собирался отыскать другой сюжет для оперы, но тщетно. А между тем, хотелось приняться именно за оперу, и вот в один прекрасный день и перечел либретто, перечел поэму Пушкина, был тронут некоторыми красивыми сценами и стихами и начал со сцены между Марией и Мазепой, которая без изменения перенесена из поэмы в либретто. Хотя я до сих пор еще ни разу не испытал того глубокого авторского наслаждения, которое мне причинял, например, “Евг[ений] Онегин”, когда я писал его; хотя вообще сочинение подвигается тихо, и особенного влечения к своим действующим лицам я не имею, но пишу, потому что теперь уже начал, и притом сознаю, что кое-что мне всё-таки удалось. Относительно Карла XII должен разочаровать Вас, друг мой. Его у меня не будет, ибо к драме между Мазепой, Марией и Кочубеем он имеет только косвенное отношение.

Бедный Модест переживает очень трудное время. Сегодня я получил от него отчаянное письмо. Дело в том, что, если помните, покойный Конради развелся с женой, и она совершенно равнодушно перенесла разлуку с детьми своими. Теперь интерес заставляет, ее желать получить в свои руки опекунство над детьми и дочку Веру взять к себе. Между тем, Конради оставил завещание, которым он устранил ее, на случай своей смерти, от всякой власти над детьми и их имуществом. Но душеприказчики его, движимые какими-то темными побуждениями, вместо того, чтобы исполнить волю покойного, хлопочут, чтобы завещание не было утверждено и чтобы бывшая г-жа Конради была назначена опекуншей. Модест, живущий с детьми в деревне, должен защищать их от разных интриганов-родственников, являющихся, чтобы насильно или хитростью увезти детей. Он исполняет свой долг, ибо, пока не решится, утверждено или не утверждено будет завещание, семейный совет тотчас после смерти Конради положил, что ничего менять нельзя. Теперь же они так нагло хотят нарушить свое же собственное постановление, что Модесту даже пришлось обратиться к предводителю дворянства и просить его защиты. Разумеется, ему теперь пришлось также рассориться с большинством этих родственников, и вообще неприятностей и забот так много, что я боюсь, как бы бедный мой Модя не разболелся. Он и без того все недомогает.

Анатолий на пути к нам.

3 июня.

Я получил о Модесте новые сведения, приведшие меня в немалое уныние. Неприятностей все больше и больше, он совершенно одинок и, будучи болен, потерял голову и зовет меня. Завтра еду туда. Мне кажется, что придется сделать ему операцию, так как у него вследствие нарыва образовалась фистула, а этого запускать не следует. Что касается его положения, то боюсь, что как ни тяжело, Как ни ужасно будет Для него разлучиться с Колей, но придется решиться на эту крайность. Все это невыразимо смущает и беспокоит меня. Я уехал бы сейчас же, если б брат Анатолий не приехал сюда только что из Парижа с женой. По-видимому, они счастливы и любят друг друга; жалко только, что она очень слабая и болезненная.

Не знаю, сколько времени останусь с Модестом, но полагаю, что не менее недель двух, и потому прилагаю свой адрес: Полтавская губерния, Константиноградского уезда, ст. Ново-Николаевка, оттуда в Гранкино, П. И. Ч.

Двухнедельный срок я предполагаю на тот случай, что Модесту придется, оправившись от болезни, оставить дом, в коем он живет. Если же все кончится благополучно, т. е. духовное завещание, которым Модест назначен опекуном, будет утверждено и права его воспитанника на оставленное имение не будут от него отняты (чего, по-видимому, добивается г-жа Брюллова, мать Коли), то, может быть, я останусь там гораздо дольше. Последнее было бы мне теперь очень кстати, так как, по стечению различных обстоятельств, мне здесь, в Каменке, этим летом буквально нет места. Сестра и зять так бесконечно добры ко мне, что, разумеется, никогда и не намекнут на то, чтобы я уступил свое помещение и перешел в другое, но я чувствую, что это необходимо. Дошло до того, что из-за меня они все теснятся, и Лев Васильевич даже не имеет угла, где бы ему можно было заняться. А мне, как нарочно, теперь нужен для работы простор, спокойствие и отдельность помещения. Очень может быть, что, отчаявшись найти этим летом в России деревенский уголок, где бы ничто мне не мешало отдаться работе, я уеду куда-нибудь в Швейцарию. Увы! Без Алеши мне так неудобно и жутко жить в одиночестве на чужбине.

Будьте здоровы, дорогой, безгранично любимый друг мой.

Ваш П. Чайковский.

45. Чайковский - Мекк

Каменка,

4 июня [1882 г.]

Простите, дорогая моя, за это, может быть, неуместное уведомление, но у меня засела в голову мысль, что июньская бюджетная сумма была Вами послана в виде перевода на банк, в простом письме, которое пропало. Дело в том, что обыкновенно я получал бюджетные суммы раньше срока, а сегодня 4 июня, и посланный, еженедельно ездящий в Смелу за страховой корреспонденцией, ничего мне не привез. Потрудитесь, дорогой друг, уведомить, когда было послано письмо с переводом, если таковое было, дабы, в случае пропажи, можно было произвести расследование. В случае же, если Вы не посылали мне еще ничего, то прошу Вас и не посылать до моего уведомления из Гранкина, куда я сегодня еду.

Ради бога, простите, но я очень беспокоюсь о пропаже письма (что нынче беспрестанно случается) и потому решился обратиться к Вам с вопросом.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

46. Чайковский - Мекк

Гранкнно,

1882 г. июня 7 - 9. Гранкино.

7 июня 1882 г.

Милый, дорогой друг! Вчера я приехал сюда, в деревню, принадлежащую по наследству от отца воспитаннику Модеста Коле. Ехал я сюда с большим волнением, ибо, во-первых, знал, что брат очень расстроен всеми бывшими здесь неприятностями, во-вторых, боялся, что найду его больным. Однако же, слава богу, застал его в довольно порядочном состоянии как физически, так и нравственно. Г-жа Брюллова (мать Коли) была здесь. Вооруженная разрешениями и всякого рода официальными подтверждениями ее опекунских прав, она явилась в дом полной хозяйкой и распорядительницей как личности детей, так и их имущества. Дочь она увезла, а сыну позволила в принадлежащем ему имении несколько времени еще прогостить, но с тем, чтобы по первому требованию он явился к ней в Павловск, где она проживает на даче у своего теперешнего мужа. Говорят, что закон на ее стороне. Пусть так, но в таком случае законы официальные не всегда согласны с законами здравого смысла. Она формально развелась с первым мужем и формально отреклась от прав на детей. Покойник, будучи в здравом уме и памяти, распорядился судьбой и имуществом детей так, чтобы она ни в каком случае не вмешивалась ни в их воспитание, ни в распоряжение их имуществом, и, тем не менее, какой-то непостижимо странный закон требует, чтобы воля покойного не была уважена ни в чем. И теперь еще, в довершение всего, она требует, чтобы дети ее вошли в чуждое им семейство ее теперешнего мужа! Бедный Коля, любящий до страсти свою деревню, хотел бы жить большую часть года у себя, но закон требует, чтобы он жил у г. Брюллова, которого он инстинктивно ненавидел прежде, а теперь ненавидит сознательно как виновника разлада между родителями. Все это нахожу очень несправедливым и очень возмутительным. Еще если б в данном случае мать была бы, по крайней мере, действительно любящей и нежной матерью, но в том-то и дело, что ею руководит исключительно интерес.

Здоровье Модеста требует, чтобы он принял некоторые серьезные меры, но я ожидал худшего и очень был обрадован, увидев его на ногах и довольно бодрым. Через несколько времени я хочу, однако же, свезти его в Харьков, чтобы посоветоваться с хорошим доктором.

Гранкино не имеет никаких особенных прелестей. Это крошечный оазис среди бесконечной степи. Сад недурен, но очень еще молод. Лесу нет кругом на расстоянии сотен верст. Но зато здесь тихо до того, что даже днем ни единый звук, кроме шелеста листвы, не нарушает тишины. После каменского многолюдства и суеты мне очень приятно было очутиться в деревенском уединении. Купанье есть довольно изрядное. Заниматься будет очень удобно.

Покойный Конради похоронен в саду, близко от дома. Это придает усадьбе несколько грустный характер. Я останусь здесь, вероятно, недели три.

В день моего отъезда я получил (Вы, вероятно, очень этому удивитесь, дорогая моя) от Вас две телеграммы, в которых Вы меня просите телеграфировать Коле насчет посещения гр. Литке. В первую минуту я никак не мог понять, что все это значит. Но когда стал внимательно их просматривать, то оказалось, что это телеграммы, отправленные Вами еще 5 мая, но адресованные в Смелу. Помню, что тогда в письме Вашем, где Вы поручали мне устроить свидание Коли с Анной, Вы упоминали о посланной мне телеграмме, которую я, однакоже, тогда не получил, и думал, что Вы почему-либо решили не посылать депеши и ограничиться письмом. Теперь вижу, что Вы мне телеграфировали, но не в Каменку, а в Смелу, где на телеграфе не знают о моем существовании, и поэтому телеграммы пропутешествовали целый месяц, прежде чем дошли до меня. Недоразумение произошло оттого, милый друг, что, когда Вы в прошлом году проживали за границей, я на случай надобности просил Вас адресовать депеши в Смелу, для пересылки в Каменку. Дело в том, что телеграммы на иностранных языках в Каменку не принимаются. Находясь же в России, нужно адресовать депеши так же, как и простые письма, в Каменку прямо.

9 июня.

Мне чрезвычайно нравится здешняя тишина и приволье. Вот настоящая деревенская жизнь. Я уже начал заниматься и надеюсь, что здесь Дело пойдет у меня быстро и хорошо. Прогулки здешние чрезвычайно однообразны: кроме бесконечной ровной степи ничего нет. Сад будет большой и великолепный, но он еще очень молод. Но степь так хороша вечером или под вечер, воздух так чист, что я на это не жалуюсь. Почта ходит сюда раз в неделю, газет не получается, и потому живешь в совершенной изолированности от всего мира, и это имеет для меня много прелести. Подчас я испытываю здесь, только в бесконечно меньшей степени, те ощущения полного довольства, которые в такой сильной степени и так постоянно испытывал, когда живал в Браилове и особенно в Симаках. Боже мой, как тяжко подумать, что уже никогда, никогда не повторятся эти полосы столь невыразимого 'блаженства и счастия!

Боюсь, что, пожалуй, письмо из Каменки, в коем я сообщил мой адрес, не дошло, и поэтому еще раз прилагаю его. Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

Адрес: Полтавской губ., Константиноградского уезда, почт. ст. Ново-Николаевка, оттуда в Гранкино, П. И. Ч.

47. Чайковский - Мекк

Гранкино,

16 июня 1882 г.

Дорогая моя! Я получил Ваше письмо из Плещеева еще четыре дня тому назад, но не мог отвечать раньше потому, что почта отсюда ходит только два раза в неделю. Как Вы можете, милый друг, просить у меня извинения? Напротив, я на коленях должен просить у Вас прощения за беспокойство - и в какое время! Как раз, когда Вы были в суете переездов и водворения. Но дело в том, что, привыкши получать от Вас бюджетную сумму всегда приблизительно двумя неделями раньше, а в то же время зная, как часто стали теперь не доходить письма, я вообразил, что Вы мне прислали в простом письме перевод, и испугался. Прошу Вас убедительно, дорогой друг, простить меня за то, что я причинил Вам всё это беспокойство. Я уезжал тогда из Каменки, не знал, что предпринять для разъяснения недоумений моих и не нашел другого способа, как прямо спросить Вас.

Так как я не знаю наверное, сколько еще дней пробуду здесь, ибо и положение самого Модеста таково, что, может быть, не сегодня - завтра ему придется ехать в Петербург по делам, то попрошу Вас, дорогая моя, бюджетную сумму послать в Каменку, где приблизительно дней через десять я, наверное почти, буду, а если письмо придет и раньше меня, то это ничего. Мне по некоторым причинам удобнее получить перевод, но если это составляет хоть малейшее затруднение, то пожалуйста пришлите бумажки. Всякие непростые письма нужно адресовать в Смелу. Еще по этому поводу не могу не прибавить следующее. Весьма может быть, что по случаю покупки имения и обзаведения Вам так много нужно наличных денег, что даже и моя бюджетная сумма стесняет Вас. Знайте, дорогая моя, что для меня совершенно убийственна мысль, что из-за меня Вы хоть одну минуту испытаете затруднение. Я могу ждать сколько угодно. И вообще для меня в бесконечной степени легче перенести всякое лишение, чем смущаться мыслью, что Вы из-за меня потерпите хотя бы малейшее стеснение. Ради бога, поступайте в отношении меня, как с другом, столь крепко и беззаветно Вам преданным и так любящим Вас, что для меня Ваше полное спокойствие и благосостояние есть необходимое условие моего спокойствия и счастия.

Пишу Вам совершенно больной; вчера целый день пролежал. Не знаю, чему приписать мое нездоровье; думаю, что простудился, купаясь. Однако жар проходит, и завтра надеюсь совсем оправиться. По получении сего письмеца, не пишите мне более сюда, а в Каменку.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Как я рад, что у Вас теперь есть гнездышко!

48. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

24 июня 1882 г.

Дорогой, несравненный друг! Спешу написать Вам несколько слов и послать перевод через моих мальчиков, которые едут в Каменку через два часа. Благодарю Вас бесконечно, мой бесценный друг, за то, что Вы не сердитесь на меня за мою непростительную забывчивость.

Коля и Сашок, в особенности, конечно, Коля, выпросили у меня позволение ехать скорее в Каменку. Коля влюблен по уши и недавно был в отчаянии до слез: Анна Львовна проехала в Москве и обратилась к нему с поручением, согласно его же просьбе, о вагоне, а он в это время был в Плещееве и получил записку Анны Львовны через несколько дней после ее проезда в Москве, и я Вас попрошу очень, очень, милый друг мой, оказать моему бедному юноше заступничество перед А[нной] Л[ьвовной], чтобы оправдать его в этой неисправности, потому что он был в ужасном горе. Если Вы будете в Каменке во время их пребывания там, то я надеюсь, дорогой мой, что, конечно, Вы не только не будете стесняться видеть их, но если и без этого их присутствие там надоест Вам, то Вы скажете им, чтобы они уезжали. А для того, чтобы никого не ставить в затруднение передать им Ваше поручение, будьте так добры, напишите им на клочке бумаги, что, мол, милые люди, пора Вам уезжать. Пожалуйста, не церемоньтесь с ними, дорогой мой. Вы этим очень меня успокоите.

Благодарю Вас очень, добрый мой друг, за выраженное Вами удовольствие в том, что я имею опять гнездышко, и скажу Вам с особенною радостью, что это прелестный уголок. Как бы я желала, мой дорогой, чтобы Вы осветили мне это гнездышко Вашим посещением ему и чтобы оно Вам понравилось, - тогда я бы окончательно полюбила его. Не знаю еще сама, как бы, в какое время это приладить, но хотелось бы мне этого очень, очень.

Вчера от меня уехала моя Саша. Она заезжала ко мне на два дня проездом в Москву, куда ей предписал доктор немедленно переехать, потому что в ее беременности явился симптом, требующий постоянного наблюдения доктора, и она поселилась в Сокольниках на моей даче.

Бедный Модест Ильич, как гадко с ним поступают. Я не знаю, милый друг мой, кто Вам сказал, что закон за мать Коли? При данных обстоятельствах, что мать развелась с их отцом, предоставила ему детей, а себе приобрела другого мужа, она не может иметь на них обыкновенных прав матери, она лишилась их и уже ни в каком случае не может отменить волю их отца, который именно сохранил права над детьми. Не верьте, милый друг, тем, которые Вам говорят о ее правах по закону; этот закон относится к матерям вообще, а она составляет исключение и уже никак не может опираться на этот закон. Пусть Модест Ильич не дает ей Колю, - жаль ведь бедного мальчика.

У нас второй день плохая погода.

Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

49. Чайковский - Мекк

Гранкино,

24 июня [1882 г.]

Я все еще здесь, дорогая моя! Мне бы совсем хорошо было здесь, по крайней мере, совершенно покойно и удобно для занятий, но меня сокрушает Модест. Кроме того обстоятельства, что у него образовалась фистула и что необходимо будет сделать операцию, меня вообще смущает его худоба, слабость, болезненность. Все перенесенные им от матери его воспитанника и ее приспешников неприятности имели на него подавляющее влияние. Подобно мне, он совершенно не умеет спокойно и философски взирать на проявления всякого рода неправды, слишком волнуется, раздражается и теряется. Читая недавно полученное от душеприказчика покойного Конради письмо, в котором тот, движимый какими-то непонятными побуждениями, требует от Модеста, чтобы он вместе с ним нарушил волю завещателя в ущерб детям, но на пользу г-жи Брюлловой (матери), Модест побледнел, как скатерть, и едва не лишился чувств и потом целый день проболел. Чтобы все это покончить, ему необходимо поехать в Петербург и так или иначе уяснить дело и определить свое положение. Я не могу решиться пустить его одного, и как мне это ни тяжело, но провожу его до Петербурга и в первое время хочу быть около него до тех пор, пока он не успокоится и не решит, расставаться ему с Колей, или оставаться при нем. Не знаю еще, когда мы предпримем эту поездку, но думаю, что в начале июля. Между тем, мне и в Каменку нужно заехать, так как меня ожидают там письма, и в том числе Ваше. Не знаю, как все это устроится, но прошу Вас, дорогая моя, не трудиться писать мне до тех пор, пока я не напишу Вам чего-нибудь решительного. Завтра придет почта, и я надеюсь получить от Вас какое-нибудь известие. Мне так интересно знать, как Вы устроились на новом пепелище, нравится ли Вам оно и какие Ваши планы, т. е. долго ли останетесь в Плещееве.

Из Каменки имею очень мало известий. Знаю только, что сестра со своей спутницей уехала уже в Карлсбад, перед отъездом пролежавши, однако, дня три в постели. Я очень рад, что она, наконец, в Карлсбаде; эти воды одни только могут поддержать и даже совершенно исцелить ее. Пишут мне, что после бесконечной засухи теперь в Каменке другая крайность: дожди и грозы, из коих одна побила градом несколько сот десятин пшеницы. Здесь я воочию узнал, что за ужасное бедствие хлебный жук, которого, слава богу, в Каменке еще не знают. Это хуже серого жука, уничтожающего свекловицу. Работаю я насколько возможно усердно; теперь опера подвинулась настолько, что, если останусь жив и здоров, осенью начну инструментовку.

Будьте здоровы, дорогой друг.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

50. Чайковский - Мекк

Гранкино,

26 июня [1882 г.]

Дорогой друг! Пишу Вам лишь несколько слов. Модесту приходится продлить здесь свое пребывание вследствие разных причин, а так как я не могу его оставить, то и я здесь останусь еще довольно долго, а потому прошу Вас, в случае, если Вам угодно будет написать мне, адресовать по-прежнему. Если же Вы уже писали мне в Каменку, то письмо мне перешлют сюда. Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Надеюсь, что Вы здоровы и довольны своим новым местопребыванием.

51. Чайковский - Мекк

Гранкино,

30 июня [1882 г.]

Милый, дорогой, бесценный друг! Я очень соскучился, так давно не имея от Вас известий; думаю, что Вы писали мне один раз в Каменку, и надеюсь, что с завтрашней почтой получу его.

Третьего дня я был в большом волнении. Модесту сделали довольно серьезную и мучительную операцию. Совершена она уездным молодым врачом, не внушавшим мне никакого доверия, но так как нельзя было откладывать дела, то пришлось обратиться к нему. Не знаю, хорошо ли он сделал то, что было нужно, но надеюсь, что недаром бедному брату пришлось вытерпеть резню. Дня через три или четыре мы узнаем, каковы результаты операции и можно ли считать Модеста окончательно вылечившимся.

Теперь стоят здесь такие жары, каких давно не приходилось мне испытывать, и, как всегда в подобных случаях, я чувствую себя нехорошо и, главное, сплю очень плохо. Тем не менее, пребывание в Гранкине мне приятно. Степь так хороша под вечер и рано утром! Воздух здесь в сравнении с каменским так чист, и, потом, я так люблю настоящее деревенское захолустье, столь глухое, что точно будто находишься в какой-то первобытной стране.

Из Каменки имею очень редкие известия, но, кажется, там все благополучно в доме. Зато в хозяйстве случилась невзгода: град, побивший двести пятьдесят десятин пшеницы. О сестре моей знаю только, что она уже в Карлсбаде и начала лечение.

Работаю очень усердно и аккуратно. Мало-помалу у меня появилось если не пылкое увлечение к моему сюжету, то, по крайней мере, теплое отношение к действующим лицам. Как мать, которая тем более любит ребенка, чем более он причинил ей забот, тревог и волнений, я уже испытываю отеческую нежность к новому своему музыкальному, чаду, столько раз причинявшему мне тяжелые минуты разочарования в себе самом, и почти до отчаяния, а теперь, несмотря на всё это, уже порядочно и здорово растущему.

Будьте здоровы, дорогая.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

52. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

5 июля 1882 г.

Милый, дорогой друг мой! Как мне больно, как тяжело, что я не могу, как прежде, в более счастливое время для меня, писать Вам часто и длинные письма, но рука моя в таком состоянии, что я после каждых двух строчек должна ей давать отойти, и я с горем убеждаюсь, что потеряю ее совсем. Никакие средства не помогают, и она приходит всё в худшее и худшее состояние. И самое горькое для меня в этом положении будет лишение возможности беседовать с Вами, мой дорогой, единственный друг. С Вами я отводила душу, отдыхала, вознаграждала себя за много, много горя, которое имею в жизни, и потерять это единственное утешение - очень больно и обидно.

Я написала Вам в Каменку, милый друг мой, через Колю и Сашу, которые уехали туда неделю назад. В письме я послала и перевод Вам на бюджетную сумму, и немножко боюсь, чтобы письмо это не затерялось в Каменке без Александры Ильиничны.

Мальчикам моим чрезвычайно весело в Каменке. Коле не хочется уезжать. Я отсрочила им отъезд оттуда до четверга, 8 июля. Коля пишет мне, что Вас ждали в Каменке очень нетерпеливо. Бедный Модест Ильич, как мне жаль его. Я ужасно боюсь всяких операций; дай господи, чтобы он поправился как можно скорее и вполне.

У меня очень хорошо, и я ужасно желала бы показать Вам мой новый уголок. Я с каждым днем всё более и более привязываюсь к нему; это не грандиозно, как Браилов, но чрезвычайно милый, изящный и в высшей степени благоустроенный уголок, а я это ужасно люблю. Природа прелестная, растительность густая, роскошная, река чистая, глубокая, одним словом, прелесть как хорошо. Саша прозвала Плещеево le petit Trianon, но я нахожу, что оно красивее Trianon, потому что местоположение лучше.

Мы уже начинаем входить в колею обыкновенной жизни. В Каменку я писала Вам о моей Саше и дурном состоянии ее беременности, вследствие которого она поселилась в Сокольниках на моей даче, чтобы быть на глазах у акушера, а теперь, в прошлое воскресенье, она разрешилась опять сыном (это уже четвертый) на седьмом месяце. Ребенок жив, но, конечно, с ним очень много хлопот. Саша, слава богу, чувствует себя хорошо.

Вы, вероятно, читали в газетах, милый друг мой, об ужасном несчастии на Московско-Курской дороге, где погибло около ста человек. Это ужасно - эти железные дороги. Читали ли Вы также о смерти Скобелева? Мне очень жаль его; придет война с Пруссией, и его будет очень недоставать. В Москве в день его смерти сильно распространился слух, что его отравили немцы, но потом разъяснилось, и теперь говорят, что он умер от кутежа.

У нас также очень жарко: от тридцати пяти до тридцати семи градусов на солнце.

Как меня интересует Ваша новая опера, дорогой мой. Это еще первый опыт Ваш в такой личности, как Мазепа. Я очень радуюсь, что Вы наконец увлекаетесь Вашей работой. Очень должно быть скучно творить что-нибудь без любви к предмету, и я боялась, что выйдет холодно, но теперь я спокойна.

До свидания, бесценный, дорогой мой друг. Будьте здоровы и спокойны. Горячо всем сердцем Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

53. Чайковский - Мекк

Гранкино,

5 июля 1882 г.

Дорогой, милый друг! Вот уже месяц, что я не имею от Вас никакого известия и, признаюсь, начинаю грустить и беспокоиться. Впрочем, я, конечно, сам виноват, ибо просил Вас писать в Каменку, а между тем, сижу все еще здесь. Вероятно, завтра почта привезет мне всё, адресованное в Каменку, и в том числе весточку от Вас, дорогая моя. Но нет худа без добра. Никогда так сильно я не чувствую, как горячо люблю Вас, как мне дорого Ваше спокойствие и счастие, как когда долго остаюсь без известий о Вас, и сознание живости и силы. этого чувства отрадно мне.

Здесь у нас всё идет довольно благополучно, т. е. Модест после своей операции поправляется, живем тихо, однообразно, я работаю довольно успешно. Дни за днями уходят, оставляя за собой приятное сознание, что время не пропало. О Петербурге мы и не думаем. Опекуны Коли и во главе их мать его как будто забыли и о нем и о его воспитателе. Денег на дорогу и на содержание вовсе не посылают, даже жалование, заработанное Модестом за несколько месяцев, не выдают ему, и, таким образом, мы продолжаем поживать здесь в неизвестности, как и что будет далее. Конечно, Модесту нужно поехать в Петербург, нужно хотя бы и ценой тяжелой борьбы завоевать себе свободу и обеспеченность его питомца, но так как ехать нельзя, то поневоле приходится благодушествовать в мирном деревенском захолустье. Я рад, что приехал сюда. Без меня Модест, мой бедный, очень бы тосковал и страдал нравственно ввиду щекотливости его положения, неизвестности, страха всяческих интриг и недобросовестных поступков со стороны, тех, кто, под предлогом заботливости о благосостоянии сирот, хочет эксплуатировать добро их... Я бы мог кое-что порассказать Вам про этих поистине презренных людей, да не стоит тратить время и без пользы расстраивать себя.

О смерти Скобелева мы узнали здесь только через неделю после плачевной катастрофы. Давно уже я не был поражен чьей-нибудь смертью так сильно, как в этот раз. При горестном безлюдье, коим страдает Россия, каково лишиться той личности, на которой сосредоточивалась любовь целого народа, на которой было основано столько надежд! Как капризно и взбалмошно выбирает смерть свои жертвы!

На этой неделе я надеюсь вчерне окончить второе действие оперы; засим останется написать еще целое большое действие в трех картинах. Надеюсь окончить этот труд к началу осени, а там уеду в какой-нибудь заграничный мирный уголок, например, в Clarens, и примусь за инструментовку.

Будьте здоровы, дорогая.

Безгранично Вам преданный

П. Чайковский.

54. Чайковский - Мекк

Гранкино,

1882 г. июля 12 - 13. Гранкино.

12 июля 1882 г.

Милый, дорогой друг! Получил я письмо Ваше, привезенное Колей в Каменку и высланное мне оттуда сюда. Благодарю Вас, милый друг, как за самое письмо, так и за вложенный в него перевод. Несказанно радуюсь тому, что Плещееве Вам нравится и что, наконец, Вы имеете в России уголок, благодаря которому у Вас есть теперь почва под ногами. Я так хорошо понимаю, как после продажи Браилова и московского дома Вам дико, странно и болезненно-неприятно было очутиться на родине в качестве гостьи и даже жить в меблированных комнатах. Я теперь покоен за Вас. Нечего и говорить, что буду до крайности доволен и счастлив, если окажется возможность мне погостить в Плещееве, и заранее знаю, что оно должно мне очень понравиться.

Как я рад, что Коля и Саша погостили в Каменке и что им там не было скучно. Лев Вас[ильевич] пишет мне, что они все, со своей стороны, были очень рады принимать этих милых гостей.

А я, милый друг, до сих пор всё еще не знаю, куда отсюда поеду и когда. Модест опять нездоров. После операции все шло хорошо две недели, а теперь опять у него открылась боль, опять пришлось посылать за доктором, и, бог знает, когда он настолько поправится, что в состоянии будет ехать. Как мне ни тяжело будет долго оставаться без известий о Вас, но и сегодня я еще не могу дать Вам какого-либо точного адреса, ибо всё-таки не знаю, поеду ли с Модестом в Петербург или в Каменку.

Вернее, однако же, что провожу Модеста, дождусь, пока его дела устроятся и он будет покойнее, а потом уж надолго в Каменку. В последнее время я предаюсь поневоле меланхолии. Постоянное нездоровье брата, щекотливое его положение, неизвестность, наконец, и слишком безотрадно плоская степь, среди которой живу вот уже полтора месяца, - все это начинает отравлять мое пребывание, и в глубине души я буду счастлив уехать, хотя предпочел бы по этой жаре не предпринимать дальнего петербургского пути, а ехать прямо в Каменку.

13 июля.

Пишу Вам, дорогая моя, в самом адском состоянии духа. Брату гораздо хуже. Кроме местных страданий от фистулы, у него жар и вообще отвратительное состояние. Бедный Модест! Вот уже несколько месяцев, что он постоянно болен.

Об чем я не могу думать без боли в сердце, так это о Вашей больной руке. Друг мой, умоляю Вас относительно переписки со мной считать себя нисколько не обязанной отвечать мне на мои письма. Ведь я могу всегда от Влад[ислава] Альб[ертовича] получить, сведения о Вас! Как это ни грустно, но я лучше готов вовсе лишиться писем, написанных Вашей собственной рукой, чем при каждом Вашем письме мучиться мыслью, что Вы утомляли писанием Вашу больную руку.

Сегодня я окончил вторую треть оперы, т. е. одно из трех действий. Я мечтаю, дорогая моя, окончивши черновые эскизы оперы и повидавши всех, кого нужно в России, отправиться в Италию позднею осенью и там во Флоренции или Риме устроиться на несколько времени удобно в отношении работы (т. е. так, чтобы никакая музыка и никакой шум соседей не мешал), засесть за инструментовку оперы, а весной сдать ее в театральную дирекцию. Только не знаю, в случае, если Модест поселится на зиму в Петербурге, как сделать, чтоб не быть совершенно одному. Вероятно, придется нанять какого-нибудь русского слугу.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай Вам бог хорошенько отдыхать и наслаждаться Вашим милым Petit Trianon.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

55. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

13 июля 1882 г.

Милый, дорогой друг! Вчера получила Ваше письмо. Глубоко благодарю Вас, мой милый, несравненный, за всё выраженное в нем. Ваша дружба есть свет и теплота моей жизни. Да вознаградит Вас бог за всё добро, которое Вы мне делаете.

Как мне жаль бедного Модеста Ильича, какое отвратительное положение неизвестности, неопределенности и зависимости от чужого произвола. Но знаете, милый друг мой, я недавно спрашивала моего поверенного по делам, Островского, насчет прав этой матери по закону, как Вам говорили, и он говорит, что она никаких прав ни на детей, ни на их имущество не имеет, раз она развелась с их отцом и вышла за другого. Так пусть Модест Ильич действует против ее прав по законам, и это будет правильнее.

Радуюсь я безмерно, что Ваши занятия идут успешно, что опера подвигается вперед. Она меня до крайности интересует. Знаете ли Вы, милый друг мой, попури, сделанное Пабстом на Вашего “Евгения Онегина”? Говорят, очень талантливая работа.

Моя Саша третьего дня приехала ко мне, а вчера ее новорожденному сделалось нехорошо, и она опять уехала в Москву к доктору, а троих старших детей оставила у меня. Ее маленького назвали Адамом, потому что один из предков графа Беннигсена носил это имя; в сокращении его зовут Адя.

Вообразите, милый друг мой, что я до сих пор не была на выставке. Чувствую, что надо съездить, но из деревни всегда так не хочется ехать в Москву, что я всё откладываю.

Мои мальчики в таком восторге от каменских жителей, что совсем и возвращаться не хотят, всё просят отсрочек. Последнюю я дала по желанию Льва Васильевича, от которого получила телеграмму о том, чтобы позволить им остаться еще, после уже раз сделанной отсрочки. Я, конечно, ответила искреннею благодарностью и разрешением остаться еще до сегодняшнего дня. Коля влюблен уже выше ушей. Одно из своих писем из Каменки он начинает следующими словами: “Дорогая мамочка, участь моя решена: или Анна Львовна, или никто!” А я его всё понемножку стараюсь сдерживать, чтобы курс окончил. Сашонку также ужасно нравится в Каменке. Петр Ильич, вот было бы хорошо, если бы мне двух из Ваших барышень приобрести в свое семейство: А[нну] Л[ьвовну] для Коли, а Наташу для Саши. Какого Вы мнения, мой друг, о таком родстве для браков? Я не признаю здесь никакого родства, вообще я ужасно не люблю браков в родстве, т. е. кровосмешения; и в нравственном и в физиологическом отношениях они мне в высшей степени антипатичны, но здесь нет никакого кровосмешения.

Рука моя совсем одеревянела, и я должна кончить. Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный друг. Всем сердцем горячо и неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

56. Чайковский - Мекк

Гранкино,

20 июля [1882 г.]

Премного благодарю Вас, дорогой друг, за письмо Ваше от 13-го. Только мысль о том, что письмо это утомило больную руку Вашу, несколько испортила удовольствие, им доставленное. Прошу Вас убедительно ограничиваться в письмах Ваших ко мне несколькими строчками, дабы радость моя при получении известий от Вас была всегда полная.

Вы спрашиваете, милый друг, какого я мнения насчет того брака, который Вы предполагаете между Сашей и Наташей. Само собою разумеется, что сочетание двух родных братьев с двумя родными сестрами не заключает в себе ровно ничего предосудительного и ничего не имеет общего с так называемым кровосмешением. Но я не знаю, как к подобным бракам относится наш закон и считается ли это дозволенным. По поводу мысли Вашей соединить Сашу с Тасей я скажу Вам откровенно приблизительно то же, что говорил еще три года тому назад, когда между Вами и мной шла речь о Тасе, как о будущей возможной супруге для Коли. Я смело готов дать руку на отсечение в залог того, что Анна - хорошая, умная девушка, способная сделать счастливым Колю. Но далеко я не уверен в том, что Тася желательна, как подруга жизни для Саши. Саша Ваш - натура тонкая, нежная, артистическая, нуждающаяся в нежном сочувствии, в подруге, способной отзываться на все его духовные потребности, которые, сколько можно судить по всему, что я знаю о Саше, будут многосложны и глубоки. Про Тасю я могу хорошего сказать только одно : у нее, в сущности, очень доброе сердце, но именно в сущности, так как в домашнем быту своем, в обхождении с членами семьи и в особенности с прислугой, она не выказывает добросердечия. Нужно ее хорошо знать, чтобы быть уверенным, что когда-нибудь хорошие качества сердца ее будут высказываться более решительно. Еще одна хорошая черта в ней сказывалась всегда очень решительно: она очень добросовестна в исполнении своих учебных обязанностей, очень прилежна и старательна. Но рядом с этими хорошими качествами у нее такая масса весьма серьезных недостатков, что я решительно не беру на себя рекомендовать ее Вам как особу, достойную быть женой Саши. Разумеется, она еще девочка; всё это может отчасти сгладиться, отчасти измениться. В настоящее же время эта девочка смущает нас всех неровностью своего нрава, резкостью своих суждений о людях и склонностью к злоречию, отсутствием простоты и естественности в обхождении с чужими, какою-то фанаберией аристократизма, которой, бог весть, откуда она набралась, высокомерием и даже подчас жестокостью по отношению к низшим, отсутствием всяких серьезных стремлений к каким-либо идеалам. В ходе ее воспитания была сделана большая и теперь непоправимая ошибка. Никому так не нужна была дисциплина хорошо организованной школы, как ей, и если б сестра оставила бы ее три года тому назад в Annenschule или отдала бы ее в институт, быть может, она была бы теперь совсем другим человеком.

Вы не можете сомневаться, милый, дорогой мой друг, в моем желании, чтобы Тася сделалась женой такого превосходного юноши, как Саша, но я считаю долгом высказаться Вам откровенно относительно этого плана. Положа руку на сердце, я должен Вам сказать, что Тася в том виде, как она есть теперь, не сулит ничего особенного для счастья своего будущего мужа, но я не могу ручаться за то, что она не изменится. Такие коренные перевороты в женских натурах возможны, и я не поручусь за то, что через два или три года не буду энергически рекомендовать вам Тасю в belle-fille [невестки]. Но покамест могу ограничиться только желанием, чтобы мысль Ваша осуществилась и чтобы' Саша сделался близок семье, которую я люблю, как бы сам был ее членом. Пусть этот вопрос остается покамест открытым; со временем увидим, насколько возможно будет осуществление мысли Вашей.

Здоровье Модеста продолжает быть мало утешительным. Мы решили подождать до конца этой недели и, смотря по тому, как он будет себя чувствовать, выедем в воскресенье - или все вместе в Каменку, или же они поедут в Москву, а я в Каменку, где мне, во всяком случае, необходимо быть. Из Каменки я поеду в Киев, где должен получить из банка бюджетную сумму и устроить все мои финансовые дела, а потом я или снова возвращусь в Каменку, чтобы засесть за работу и окончить вчерне всю оперу, или же поеду в Москву и Петербург, смотря по тому, будет ли Модест во мне нуждаться в Петербурге, или нет. Итак, адрес мой покамест: Каменка.

Про брата Анатолия сообщу Вам, что жена его беременна. Его это радует, но, как вижу из писем его, ее - нет. Анатолий огорчен тем, что она недовольна своей беременностью, и боится, чтобы это не было признаком отсутствия серьезности и нежных материнских инстинктов. Бог знает! Я недостаточно хорошо ее знаю, чтобы понять, в чем тут дело, но признаюсь, что и меня это пугает.

Будьте здоровы, дорогая.

Безгранично Вам преданный

П. Чайковский.

Что бы Влад[иславу] [В подлиннике ошибочно: Стан[иславу]] Альб[ертовичу] когда-нибудь мне написать? Что он поделывает? Как чувствует себя Юлия Карловна? Что хорошенькая барышня Софья Карловна и наисимпатичнейшая Милочка? На все эти вопросы прошу ответа не от Вас, а от В[ладислава] А[льбертовича], если он вздумает написать.

57. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

23 июля 1882 г.

Милый, бесценный друг! Пишу Вам наудачу и потому коротенькое Письмецо; не знаю, найдет ли оно Вас в Гранкине, или ему суждено будет затеряться в поисках за Вами.

Мои мальчики вернулись из Каменки очарованные донельзя. Даже Сашок вышел из своей английской respectability [чопорности], совсем оживился, и оба теперь только и мечтают, как бы второй раз поехать в Каменку. Лев Васильевич был так любезен, что пригласил их приехать еще, когда Александра Ильинична вернется, и они ждут не дождутся известия об этом. Я не знаю, как и благодарить Льва Васильевича за его ласки и снисхождение к моим юношам. Я так рада этому знакомству для моих сыновей. Я не помню, дорогой мой, писала ли я Вам о моей мечте двойного способа нам породниться - посредством соединения Коли с Анною и Сашонка с Тасею? Как бы это было хорошо; напишите, милый друг, мне Ваше мнение об этом.

Вообразите, дорогой мой, что у меня до сих пор нет Вашего Trio в четыре руки. Я ужасно сердита на этого противного Юргенсона, что он до сих пор не напечатал его; как это нехорошо с его стороны. Я теперь в неделю по три раза посылаю к нему спросить, не готово ли, и всё получаю в ответ, что еще нет; ужасная досада!

Как меня интересует Ваша новая опера, милый друг мой, хотя вообще я оперы недолюбливаю и всегда предпочитаю им симфонии, даже программные, а больше всего я люблю свободные симфонии, потому что при них и я свободна чувствовать, что мне угодно, а ведь музыка, как свободное искусство, и должна предоставлять эту свободу не одному автору, но и слушателю.

Но вот уж я как попала на музыку, так забываю и время, и расстояние, и свои намерения, и свою больную руку, словом, весь мир, кроме того, что составляет мой мир, мою жизнь, мое всё, потому что это всё не зависит ни от кого и есть - музыка. Каждый день, когда я гуляю в своем прелестном, тенистом парке, я думаю о Вас, мой милый друг, и мне ужасно хочется показать Вам мой изящный уголок. У меня здесь всё миниатюрно, но это такой хорошенький, грациозный миниатюрчик, что не налюбуешься на него. Здесь премилая природа, и меня несказанно радует то, что на севере России возможно жить летом.

Будьте здоровы, мой дорогой, дай бог Вам скорее успокоиться насчет Модеста Ильича и прожить хорошо остаток лета. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

58. Чайковский - Мекк

Каменка,

27 июля 1882 г.

Дорогой, милый друг!

Вчера я приехал в Каменку вместе с братом Модестом и его воспитанником. На первых порах пришлось испытать сильнейшее огорчение и тревогу, хотя, к счастью, теперь начинаем все успокаиваться. За три дня до моего приезда племянник мой Володя, мой любимец, чудный ребенок, упал с крыши большого недостроенного дома и только каким-то чудом не умер на месте. Он лазил туда вместе со своим двоюродным братом искать гнезд голубиных, и когда случилось падение, то он, не будучи в силах встать, просил своего товарища принести воды и никому не говорить, дабы не испугать мамы. Когда пришли на место, где он лежал, то застали его без чувств и без сознания, но целым, без всякого повреждения, хотя всё тело в синяках. В продолжение трех суток он был в очень опасном положении, так как доктор ожидал воспаления в мозгу. Благодаря множеству пиявок и льду удалось предотвратить беду, и теперь, несмотря на столь сильную слабость, что, когда я пришел к нему, он только мог улыбнуться и не в силах был сказать ни одного слова, он - вне-опасности; по крайней мере, доктор на это надеется. Бедный мальчик проявил столько ангельской доброты, столько любви к родителям, что мы все без слез не Можем говорить о нем. Не могу Вам передать, как я был испуган и поражен этим происшествием, а также, как теперь я счастлив, что можно быть почти уверенным в благополучном исходе. Сестра моя воротилась в Каменку как раз накануне этого случая, и Вы можете себе представить, друг мой, как она была потрясена!

Сыновья Ваши оставили здесь такое по себе отрадное воспоминание, что не проходит пяти минут, чтобы о них не говорили. Конца нет воспоминаниям о тысяче разных веселых происшествий, сопряженных с их пребыванием здесь. Все очарованы их чудным характером, милою непринужденностью их обращения, веселостью, которую они вносили в препровождение каждого часа, проведенного здесь. Разумеется, одни предпочитают Колю, другие - Сашу (замечательно, что Тася питает восторженную симпатию к последнему), но несомненно то, что оба всех их совершенно очаровали. Таня говорила мне, что всего более ее трогает в сыновьях Ваших их безграничная любовь к Вам. Я очень, очень радуюсь этому впечатлению, произведенному Колей и Сашей.

В Праге дают мою “Орлеанскую Деву”. Сестра моя на возвратном пути из Карлсбада останавливалась на один день в этом городе и слышала “Деву”. Судя по ее подробному рассказу, видно, что опера обставлена довольно бедно, но очень старательно и добросовестно. Певцы, хоры, оркестр, костюмы, танцы - всё это не превосходит уровня посредственности. Но в общем впечатление приятное.

Мне кажется, что я теперь останусь некоторое время в Каменке. Мне хочется окончить здесь эскизы оперы и уж потом, осенью, уехать через Москву за границу, с тем чтобы там заняться инструментовкой оперы.

Бедный Модест всё не может поправиться. Здешний доктор сегодня его осматривал и предпринимает какое-то новое лечение.

Будьте здоровы, дорогая моя! Ради бога, не трудите Вашу больную руку, не пишите мне сами, убедительно прошу Вас о том.

Ваш П. Чайковский.

59. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

2 августа 1882 г.

Дорогой, несравненный друг! Вчера получила Ваше письмо, из которого вижу, что мои мальчики найдут Вас уже в Каменке, поэтому опять прошу Вас, дорогой мой, не принуждать себя нисколько для знакомства с ними; если Вам будет неудобно их присутствие там, то не только не пускать их к себе, но и предложить им убраться в Плещееве. Я надеюсь, милый друг мой, что Вы не захотите огорчить меня мыслью, что мои дети беспокоят Вас, человека, за спокойствие которого я отдала бы свое собственное (если бы оно было у меня); им, конечно, также было бы это тяжело, потому что они знают, как я Вас люблю.

Невыразимо мне приятно было читать в Вашем письме, милый друг мой, что мои мальчики понравились в Каменке; я так дорожу для них этим знакомством потому, что считаю его в высшей степени полезным и благотворным для них. То, что Вы пишете, друг мой, о Тасе, меня нисколько не запугивает, потому что мне видится в ней капитальная натура, я вижу в ней силу. И сознаюсь Вам, я больше всего не люблю ив мужчинах ив женщинах ничтожества; по-моему, это хуже порочности, потому что в этом может всё дурное заключаться. Я думаю, что тенденции ко внешности у нее пройдут, а серьезные свойства останутся прочными. Если же у нее характер немножко и резок, то это-то и указывает на силу и расстраивать счастья не будет, потому что у Сашонка очень спокойный характер, так что я всё-таки буду лелеять эту мечту.

Вообразите, милый друг мой, какая пытка для меня: в воскресенье концерт на выставке; исполнять будут исключительно Ваши сочинения. Мне хочется слышать их смертельно, а ехать боюсь - зала устроена так, что отдельных лож нет, а быть близко других людей для меня в Москве опасно: меня стерегут с разными просьбами. Например, ловит меня Тербер, знаете, друг мой, инспектор музыки при театрах, пристает, чтобы я ему дала тысячу рублей на приданое для дочери, писал мне об этом во Флоренцию; я отказала. Как только я приехала в Москву, сейчас явился ко мне, его не приняли. И, таким образом, есть много личностей, которые стерегут случая поймать меня, а это для меня невыносимо. И вот я осуждена относительно Вашей музыки; “источник видеть пред собой и жажду чувствовать Тантала”. Боже мой, как это обидно.

Да, я забыла еще сказать по поводу моей мечты о браке моего Саши с Тасею, что, я думаю, в Синоде это пройдет, так как теперь

***

Афиша представления “Орлеанской дeвы” Чайковского в Праге. 1882 г.

Даже двоюродным разрешают жениться, и в моем проекте tief никакого родства.

То, что Вы мне пишете, друг мой, о жене Анат[олия] Ильича, мне также не нравится, - это указывает пустую натуру. Дай бог, чтобы мы ошибались. Бедный, милый Боб, какую катастрофу он выдержал. Каково ему теперь? Прошло ли это бесследно? Бедная Александра Ильинична! Мои мальчики также восхищаются умом и остроумием Володи.

У меня, слава богу, все здоровы. Я всё вожусь со своим маленьким хозяйством и радуюсь своему уголку. В настоящее время делают фотографии, и я сейчас пришлю Вам, дорогой мой, как только будут готовы. Одну из них, с моею особою, я специально заказала для Вас, милый друг мой, потому что она изображает момент из самой домашней жизни, а именно, когда я пью утренний кофе на террасе и всегда думаю о Вас.

Погода второй день очень хорошая; у нас мило, хорошо. Ах, если бы Вы тут побывали! Хотелось бы очень еще много, много Вам писать, дорогой мой, и у меня всегда много есть чего писать Вам, но рука отказывается передавать мысли. Будьте здоровы, мой бесценный, и не забывайте всем сердцем беспредельно Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Я бы писала Вам чаще, если бы была в состоянии писать оче.нь мало, но мое желание делиться с Вами своими мыслями, проектами, впечатлениями est plus fort que moi [сильнее меня].

60. Чайковский - Мекк

Каменка,

3 августа 1882 г.

Дорогой, милый друг мой!

Вчера утром приехали сюда Ваши чудные сыновья. Мне еще вчера вечером хотелось Вам написать о том неотразимо обаятельном впечатлении, которое с первой же минуты они произвели на меня, но я нарочно удержался, чтобы, более близко познакомившись, обстоятельнее написать про испытанные впечатления. Я очень трудно знакомлюсь с людьми, хотя бы они и были юношами. Но я не знаю, оттого ли, что это именно Ваши дети, или таково свойство этих милейших юношей, но только с первой же минуты я почувствовал себя с ними в какой-то общей, родственной сфере, так что мне казалось, будто они на моих глазах выросли. И в самом деле, замечательно скоро они сделались здесь в доме совсем своими. Они здесь не гости, которые как бы ни были милы и дороги, а всё-таки гости, требующие, чтобы ими занимались, а следовательно, чтобы с ними несколько стеснялись, а как будто близкие милейшие родственники. Теперь уже и их люблю от всей души не только как Ваших сыновей, но самих по себе, как юношей, самых симпатичных, которых когда-либо встречал. Если б из писем Ваших, а в особенности из одного собственного письма Саши, которое Вы мне однажды присылали, я бы уже не был ознакомлен с ними, то, сравнивая их обоих, отдал бы решительное предпочтение Коле (хотя прежде, по детским карточкам, скорее Саша был моим любимцем). Коля ходит в каком-то ореоле светлой нравственной чистоты; вся его личность имеет свойство сразу привлекать к себе сердце; как-то тепло и отрадно становится, смотря на него, особенно когда он улыбается и с жаром говорит. Саша на первый взгляд менее симпатичен и, будучи сдержан, застенчив и серьезен, не так быстро овладевает сердцем людей, с коими сталкивается, как его брат, но так как я уже знал, сколько чудных свойств ума и сердца в нем скрывается, то весьма скоро он сделался мне точно так же мил, как и Коля, и, право, я не знаю теперь, могу ли я отдать предпочтение тому или другому из них. Они как-то очень удачно оттеняют и дополняют один другого, и видеть их вместе тем более приятно, что они так дружны между собою и так любят друг друга. Сегодня, например, Саша играл мне мой концертный вальс, вещь очень трудную, длинную и неблагодарную, и случилось, что память ему изменила, и он некоторое время немножко путался и не знал, как перейти к средней части вальса. Нужно было видеть, как милый Коля страдал за Сашу и как ему хотелось, чтобы брат выказал свое уменье в полном свете. Меня это ужасно тронуло.

Сколько я знаю, вижу и понимаю, Анна очень серьезно, сознательно полюбила Колю. Они чрезвычайно мило держат себя друг с другом, с такой искренней непринужденностью, так просто, как будто с детства друг с другом знакомы и предназначены один для другого. Весь дом, начиная от Льва Вас[ильевича] и кончая Юрием, находится в праздничном настроении по случаю их приезда. Все их любят, всем присутствие их доставляет отраду и искреннюю радость.

Я нахожу, что голос у Коли очень хорош и достоин того, чтобы им заняться. В его голосе есть то качество, которое - редкость между русскими голосами: это то, что называется тембр, т. е. в нем своеобразная, теплая окраска. Но голос этот - еще хороший сырой материал, с которым ему трудно справляться. Он не знает никаких приемов, которые нужны для того, чтобы уметь по произволу усиливать, ослаблять голос, придавать ему то или другое выражение. Позвольте, друг мой, весьма рекомендовать Вам приискание для него хорошего учителя; в Петербурге они имеются. Что касается Саши, то более всего меня поражает его фанатическая любовь к музыке, его вечная готовность играть, слушать музыку или, по крайней мере, говорить о ней. Играет он весьма порядочно, т. е. обладает уже весьма почтенным механизмом, и в нем есть задатки самого тонкого и глубокого понимания музыки. Ему, по моему мнению, тоже нужен хороший, опытный учитель, и если он будет во время своего пребывания в Училище поддерживать Свою технику упражнением (даже час в день было бы для того достаточно), то может сделаться хорошим пианистом, а если по окончании курса в Училище займется серьезнее, т. е. посвятит музыке значительную часть времени, то, при его любви к ней, мне кажется, что из него может выйти и настоящий артист. Обоим им, но особенно Саше, необходимо, хотя бы понемножку, знакомиться с теорией музыки.

Я получил телеграммы и письма, в коих меня так усердно зовут в Москву к будущему воскресению (когда должен состояться концерт из моих сочинений), что у меня не хватило духу отказать, и я решился ненадолго съездить. Выезжаю в четверг, так что в Москве буду в субботу, и оттуда тотчас же напишу Вам.

Потрудитесь, дорогая моя, передать Влад[иславу] Альберт[овичу], что я ему несказанно благодарен за милейшее письмо его и буду ему отвечать весьма скоро. Пьесу его мы вчера с Сашей проиграли и будем еще играть. Она очень миленькая.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Племянник мой Володя, благодаря бога, поправился, но я очень боюсь, чтобы происшествие, о коем я Вам писал, не отозвалось впоследствии.

Лев Вас[ильевич] по делам едет в Москву, вероятно, в одно время со мной, но вряд ли сестра пустит Колю и Сашу так скоро. С Вашего позволения она надеется, что они погостят несколько подольше.

П. Ч.

61. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

7 августа 1882 г.

Милый, несравненный друг мой! Сейчас получила Ваше дорогое письмо, и хотя совсем больна, но не могу удержаться, чтобы не выразить Вам тех чувств, которые оно во мне возбудило. Со слезами благодарности читала я всё то, что Вы пишете о моих мальчиках; доброта и нежность, с которою Вы говорите о них, до того дороги мне, что я и выразить этого словами не умею. Читая Ваше письмо, я могла только проговорить: господи, что это за человек, что за сердце! В благодарность я могу только просить бога, чтобы он как можно чаще доставлял Вам такие счастливые минуты, какие доставили Вы мне Вашим письмом, милый, дорогой, несравненный друг!

Не знаю, получили ли Вы мое письмо, в котором я Вам выражала свое горе о том, что не могу быть в Вашем концерте? Если еще не получили, милый друг, то Влад[ислав] Альберт[ович] отчасти объяснит Вам, почему я должна лишиться такого величайшего для меня наслаждения. А тут еще сегодня третий день страшно болит голова; для меня это - ужасная болезнь, потому что при ней я вся больна.

Я телеграфировала мальчикам, чтобы они в среду приехали к Саше в Гурьево, потому что Лида с мужем во вторник едет туда же, а сейчас получила от Коли телеграмму с просьбою, нельзя ли им отсрочить выезд из Каменки, и я не знаю, как быть: и их очень жаль лишить такого огромного удовольствия, и Саше жаль отказать, - она очень просила, чтобы они приехали, когда Лида будет у нее.

Я надеюсь, дорогой мой, что Вы себя нисколько не принуждали для знакомства с моими мальчиками, я-то этого уж ни за что не желала бы, потому что вполне понимаю Вас, потому что сама я так дика, что, вообразите, милый друг, что для меня ужасно тягостно присутствие здесь моего зятя Левиса; отчасти этому я и обязана своею головною болью. Он, к тому же, такой немецкий барон, такой чопорный гвардеец, что для меня совершенно отравлена радость свидания с дочерью, и такою милою, доброю, как моя Лида. С нею здесь двое детей, премилые мальчики пяти и четырех лет, но совершенные немчики, так что с трудом говорят по-русски; это так печально.

Где Вы остановитесь в Москве, дорогой мой, - у Анатолия Ильича или нет? Скажите мне об этом через Влад[ислава] Альб[ертовича]. Сказавши про Анат[олия] Ильича, я вспомнила о неудовольствии его жены на свое положение и при этом вспомнила то, что выразил по поводу детей один из любимых моих авторов, он же и критик, Ахшарумов. Знакомы Вы с ним, милый друг мой? Он сказал очень умно, что “любовь без детей есть блуд”. Не правда ли, что это верно?

Я начала леченье для своей руки, так называемое massage - это в некотором роде гимнастика; пока я еще не чувствую облегчения, но только третий день что начала.

Сегодня Левисы и Юля с Сонею поехали в Москву: первые - на выставку, а вторые - в доме разбирать вещи; сегодня же вечером вернутся. Лида поет здесь, и я наслаждаюсь, слушая ее. У нее, так же как у Коли, очень красивый голос по timbr y и необыкновенная способность подражания хорошим певцам. У нее нет, так сказать, сознательной музыкальности, как у Саши, например, но искусство подражания удивительное.

Будьте здоровы, дорогой мой. Завтра, я думаю, и мыслями буду в Вашем концерте. Боже мой, какой я несчастный человек, что не могу быть там en personne [лично]. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

62. Чайковский - Мекк

Москва,

10 августа [1882 г.]

Дорогой, бесценный друг!

Чтобы дать Вам понятие о том, до какой степени я здесь живу в вихре бессмысленно утомительной суеты, скажу лишь одно: вот уже третий день, что я хочу написать Вам и имею сказать нечто весьма серьезное, и едва только теперь нахожу свободную минутку.

Из всего, что слышал от Вас самих, от Коли, Саши и Влад[ислава] Альбертовича о больной руке Вашей, я прихожу к заключению, что массаж есть наидействительнейшее средство к исцелению болезни Вашей. Знаю, что Вы к этому средству уже обратились, но мне хочется сообщить Вам, что в Амстердаме есть доктор Mezger, величайший авторитет по этой части, производящий буквально чудеса своим лечением. Я могу указать Вам на графиню Бобринскую, которая была обречена на вечное онемение ноги и которую он исцелил совершенно. К нему стекаются со всех концов Европы, и общий голос говорит, что это не только гениальный диагност и превосходный врач для известных болезней, но что это вместе с тем необычайно добросовестный человек. Умоляю Вас, дорогая моя, прибегнуть к этому врачу, съездить в Амстердам и выдержать у него курс лечения. Кто знает, быть может, благодаря ему через несколько времени не останется никаких следов болезни Вашей?

Сегодня я увижу знакомую мне г-жу Кондратьеву, ездившую к нему нынче весной и воспылавшую к нему благоговейным восторгом, расспрошу ее о разных подробностях и сообщу Вам. Про концерт Вл[адислав] Альб[ертович] сообщит Вам сведения. Как в этот день, так и потом и теперь я страдал и страдаю нравственно, как всегда здесь. Вероятно, в четверг поеду в Петербург с Модестом. В случае, если нужен будет мой адрес, прошу адресовать П. И. Юpгенсону, для передачи.

Будьте здоровы, дорогая! Завтра еще напишу.

П. Ч.

63. Чайковский - Мекк

[Москва]

11 августа [1882 г.]

Вчера мне принесли пересланные сюда два письма Ваших, дорогая моя, добрая, несравненная Надежда Филаретовна! Зная теперь, как Вам трудно писать, я тем более был тронут этими дорогими письмами. Как я хотел бы, чтобы рука Ваша выздоровела! Сегодня я опять видел г-жу Кондратьеву и говорил с ней про Мецгера (Mezger). Она сообщила мне несколько поразительных казусов, в коих проявилась целительная сила, свойственная этому врачу. Все эти казусы более или менее аналогичны с Вашим недугом, и я все более и более проникаюсь убеждением, что Mezger может помочь Вам, дорогой друг! Очень вероятно, что врач, массирующий Вас теперь, есть ученик Mezger'а (он говорил г-же Кондратьевой, что имеет в России двух учеников), но, по собственному его мнению, в массаже не всё зависит от знания, а также и от особых индивидуальных целительных. свойств его личности. Быть может, сила эта имеет нечто общее с магнетизмом? Как бы то ни было, но я только о том и мечтаю, чтобы Вы побывали в Амстердаме у доктора Мецгера, хотя, вместе с тем, и так жаль отрывать Вас от полюбившегося Вам Плещеева. С нетерпением ожидаю фотографию, которую Вы обещаете мне и за которую заранее от всей души благодарю Вас, дорогая моя!

Кроме обычного тревожного состояния духа, я эти дни еще испытал беспокойство по поводу брата Анатолия, который очень серьезно было заболел острым воспалением желудка. Приходилось и у него на даче в парке сидеть и в городе бывать, так что я донельзя утомился и, в особенности, по утрам чувствую такую нравственную усталость, что хотелось бы исчезнуть с лица земли. Уверяю Вас, милый друг, что каждый день, проводимый мною таким образом, отнимает у меня месяц жизни.

Вчера приехал Лев Вас[илъевич] и сообщил, что Коля и Саша продолжают очаровывать Каменку своим присутствием. Они телеграфически уговорились с гр. Беннигсен, как и когда им к ней приехать.

Я решил в Петербург не ехать и, как только кончу здесь свои корректуры, отправиться в Каменку. Это удастся мне не ранее будущей недели.

Желаю Вам всякого блага, дорогой друг мой!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Я очень доволен исполнением моего скрипичного концерта Бродским.

64. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

12 августа 1882 г.

Дорогой, несравненный друг! Только вчера получила Ваше письмо с указанием адреса в Москве и пишу сегодня наудачу, так как Вы предполагаете уехать в четверг, но я думаю, что, быть может, Вам перешлют письмо.

Не знаю, как и благодарить Вас, мой бесценный, за Ваше участие к моему здоровью и сведения, которые Вы мне даете об амстердамском докторе. Я очень бы желала воспользоваться ими, потому что состояние мое очень тяжело, и я тем более благодарю Вас, мой милый, добрый друг. В настоящее время я еще очень огорчена тем, что вижу, что не могу долго прожить в России: у меня опять начался тот кашель, который так мучил меня в прошлом году и вследствие которого доктор послал меня как можно скорее за границу. Ужасно тяжело это насильное expatriation [удаление из отечества]. Мне не хочется никуда ехать, мне невыразимо тяжело расстаться с моими детьми после того, в особенности, когда я целое лето провела вблизи их всех. Наконец, мне нечего делать за границею, а мне скучно без дела, я не могу выносить бездействия, а беспощадная судьба и знать ничего не хочет: как пойдет валить на одного человека все недуги, так без конца и без жалости. Я возмущена ужасно этим несчастным бессилием людей.

С каким невыразимым восторгом я слушала рассказы Влад[ислава] Альб[ертовича] о тех горячих, неудержимых овациях, которые публика оказывала Вам, мой несравненный друг, в воскресном концерте. Как я рада, что Вас умеют ценить, но как мне больно, что я, несчастная пария, не могу вместе с другими восхищаться Вашим гением: всё та же безжалостная судьба доставила мне и то плачевное положение, что я не могу свободно показываться на люди. Мне кажется, милый друг мой, что Вы не получили моего последнего письма в Каменке, в котором я писала об этом предмете несколько подробнее.

Третьего дня я послала к Коле с Сашей человека с письмом, для того чтобы предложить Саше поехать из Каменки прямо в Биариц для купанья в морс, чтобы не терять времени на проезд в Москву и отсюда опять на юг Европы. А это потому я предлагаю ему, что он пишет мне, что у него опять даст себя чувствовать ревматизм в сочленениях, а я так его боюсь; бедный Сашок уже столько мучился с ним в прошлом году, что я подумать не могу без ужаса. Он с таким восторгом пишет мне о своем знакомстве с Вами, мой несравненный друг, что я опять безгранично [благодарю] Вас за доброту к ним. Вот его собственные выражения в письме: “Наконец исполнилась моя заветная мечта - знакомство с Петром Ильичем. Я должен признаться, что то, что я в действительности нашел, превзошло все мои ожидания. Я думал найти человека образованного, умного, доброго, но такого светлого ума, такой безграничной доброты я никак не мог ожидать. Накопление таких высоких качеств в одном человеке ясно указывает на высшее назначение его природы” и т. д. Дальше он мне рассказывает, что играл Вам Ваш вальс, и говорит: “Конечно, как можно было и, ожидать, сыграл его хуже, чей я его играл в Плещееве, - мужества у меня не хватило на то, чтобы сыграть его так, как я мог”. Бедный мой Сашок, воображаю, как у него руки дрожали, а я очень бы желала, дорогой мой, чтобы Вы Сашу полюбили не меньше Коли; у меня с ним больше общего, чем с кем-либо из моих детей. Сейчас получила телеграмму от Коли, [что] Александра Ильинична едет завтра в Одессу.

Хотелось бы писать еще, да рука немеет. Будьте здоровы, мой милый, добрый, дорогой друг. Всем сердцем неизменно Вас любящая

Надежда ф.-Мекк.

65. Чайковский - Мекк

Москва,

17 августа [1882 г.]

3 часа ночи.

Дорогой, милый друг мой!

После десятидневного пребывания в Москве я, наконец, завтра уезжаю в Каменку, совершенно измученный как работой (я должен был тщательно корректировать два раза мое трио и кое-что из Бортнянского, который, наконец, кончен), так и бессмысленно суетливой жизнью, которую вел здесь. Чем более я привыкаю к свободной жизни в деревне и за границей, тем тяжелее становятся мне мои, хотя бы и самые кратковременные, пребывания в Москве. На сей раз, появившись с первого дня приезда на концертной эстраде, мне невозможно было прожить инкогнито, и оказалось совершенно необходимым удовлетворить желанию множества лиц, хотевших меня видеть. Между тем, нужно было усиленно работать и к тому же ежедневно бывать у брата Анатолия, который живет на даче. Представьте же себе, друг мой, до чего мне беспокойно и трудно было здесь прожить. Прибавьте еще к этому, что Алеша мой вот уже две недели лежит больной в больнице в Всехсвятском и что я навещал его почти ежедневно. В результате вышел какой-то совершенно безумный образ жизни, от которого я утомлен до совершенного истощения нравственных сил.

Модест уехал в Петербург в четверг прошлой недели; через день, в субботу, уехали туда же Лев Васильевич с Таней, а в пятницу случилась катастрофа. Сестра и все каменские пришли в испуг и беспокойство; я уже получил несколько телеграмм, на которые послал успокоительные ответы.

Я принужден отложить свидание и беседу с Влад[иславом] Альберт[овичем] до следующего моего приезда. В настоящее время я способен только сесть в вагон и проспать до самой Каменки. Очень ему кланяюсь и прошу извинить, что не даю ему свидания в Подольске.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Юлье Карловне, Коле, Саше, Софье Карловне, Милочке - всем шлю привет свой.

66. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

18 августа 1882 г.

Пишу Вам лишь несколько слов, мой милый, бесценный друг, потому что имею времени только полчаса. Чем больше я слушаю и читаю рассказов о Вашем концерте, милый друг мой, тем более горюю о том, что я не могла его слышать; в особенности мне ужасно жаль скрипичного концерта, который меня так восхищает. Эта Canzonetta - это такая прелесть, такая поэзия, что мне до слез больно, что я ее не слышала; потом мне ужасно нравится вторая тема первой части концерта, - да всё, всё там великолепно.

Еще и еще благодарю Вас безгранично, мой несравненный друг, за все сведения о докторе Мецгере. Мой доктор - не ученик его, а знает его по его сочинениям и говорит, конечно, что это очень дельный человек; но сознаюсь Вам, милый друг мой, что мне немножко не нравится то, что он говорит о своем особенном индивидуальном свойстве: это отчасти пахнет шарлатанством и расчетом. Для большего выяснения этой личности я очень бы желала знать, каких он лет и какой внешности. Если Вы увидите М-mе Кондратьеву, не откажите, дорогой мой, спросить у нее эти две вещи, и также будьте так добры, мой бесценный, напишите мне, каких лет и какой внешности сама М-mе Кондратьева. Для меня очень важно решить этот вопрос лечения у д-ра Мецгера моей больной руки. Я вообще очень боюсь иностранных докторов. Вы знаете сами, дорогой мой, каковы они, то я и боюсь закабалиться к одному из таких. С другой стороны, так хотелось бы вылечить свою руку, что я и не знаю, что делать.

Я, вероятно, к 1 сентября перееду совсем в Москву, потому что меня кашель уже начал мучить, и поэтому же мне придется, вероятно, раньше ехать за границу. Боюсь опоздать с письмом. До свидания, мой милый, бесподобный друг. Будьте здоровы и спокойны. Всем сердцем горячо Вас любящая

Надежда фон-Мекк.

Пишу Вам через Владислава Альбертовича, который едет специально к Вам в Москву, мой милый друг.

67. Чайковский - Мекк

Киев,

20 августа [1882 г.]

Пишу к Вам из милого Киева, дорогая моя! Я остановился здесь на денек для некоторых необходимых покупок, коих не успел сделать в Москве, а отчасти и по любви к Киеву, и чтобы еще несколько продлить полноту одиночества.

Как только я очутился один в маленьком купе вагона, в котором сюда доехал, так сейчас же почувствовал совершенное облегчение от всех моих московских мук, и мне трудно описать Вам словами, какое глубокое счастье и наслаждение испытал я в течение этих двух дней переезда. Так усладительно было сознавать, что не обязан никуда идти, не обязан говорить и слушать, что говорят другие, что никто не потревожит мою свободу!.. Впрочем, Вы меня понимаете, милый друг!

Влад[ислав] Альберт[ович] застал меня за час до отъезда, уже в состоянии душевного просветления, когда я предвкушал наслаждение бегства из Москвы. Мне невыразимо приятно было его видеть: ведь он за час до того видел Вас и говорил с Вами. Получить весточку от Вас в ту минуту, когда ко мне снова возвращалась свобода, которой я обязан Вам, моей благодетельнице, моему лучшему другу, - в этом было такое радостное, светлое чувство! Никакими словами никогда мне не высказать, как я Вас чту и как благодарен Вам!

Теперь отвечу Вам на вопрос о М-mе Кондратьевой. Это женщина средних лет (ей сорок один год), некрасивой, но симпатичной наружности. Она очень слабенькая, очень худая, нервная. К Мецгеру она поехала по совету гр. Бобринской, но предварительно описала ему из Рима свою болезнь, весьма неопределенную и которую ни один врач еще никогда не мог уразуметь. Mецгер отвечал ей, что массаж не сможет помочь ей, и советовал не ехать, но гр. Бобринская уговорила ее всё-таки съездить, и Mецгер, осмотрев ее, сказал, что у нее нет ничего, кроме застарелого катара желудка, отражающегося на нервной системе особыми индивидуальными явлениями. Он не хотел ее массировать и, только уступая ее просьбам, дал несколько сеансов, а потом посоветовал ей Киссинген, где она и была с пользой для своего здоровья. Тем не менее, М-те Кондратьева уверовала в какую-то особую магнетическую силу его и приписывает ему хорошее состояние ее здоровья. Но что действительно изумительно, так это излечение ноги гр. Бобринской, которую два года тому назад я видел на костылях, а теперь она совершенно здорова. О летах Мецгера я спрошу у М-mе Кондратьевой и напишу. Кажется, он немолод.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

68. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

24 августа 1882 г.

Мой милый, несравненный друг! Вчера получила Ваше дорогое письмо из Киева и читала его с невыразимым счастьем и благодарностью. Вы - мой благодетель, потому что Вы один доставляете мне светлые минуты нравственного наслаждения, Вы мирите меня с жизнью, с людьми, даете мне забывать всякое зло, поддерживаете мою веру в идеал, потому что я вижу его в Вас. В Вашем нравственном облике я вижу свое божество, Ваша музыка, Ваш гений открывают мне небо; в Вас я получаю все нравственные удовлетворения, и без Вас моя жизнь была бы непроглядная тьма. Не примите этого за увлечение, за утрировку, милый друг мой; уверяю Вас, что это буквально верно. Раскрывать перед Вами мою жизнь и ее аксессуары во всей их наготе мне не хочется, но поверьте мне на слово, дорогой мой, что в моей жизни Вы играете роль солнца, и да будете Вы благословенны за это, пусть святое провидение снизольет на Вас все свои блага и пошлет Вам все душевные наслаждения!

Коля мой вернулся вчера из своего долгого отсутствия, грустный от разлуки с Анной, но полный надежд и мечтаний о будущем. Жаль мне будет его, если эти мечты не сбудутся. Он так любит и так верит. Мои предостережения и напоминания, что ведь еще два года ждать, что бог знает, что может случиться в это время, остаются бездейственными, он полон надежд и веры в Анну Львовну. Теперь ему, бедненькому, будет очень тяжело и не видать и ничего не знать, поэтому прошу Вас, дорогой мой, не откажите мне в горячей моей просьбе: пишите мне как.можно больше про Анну и про ее внутреннее отношение к моему бедному юноше, чтобы я могла ему давать какие-нибудь сведения, да попросите Александру Ильиничну, чтобы она позволила Анне иногда написать Коле письмецо, конечно, ничего не значащее, а просто к хорошему, близкому знакомому; ведь это ни к чему не обязывает. А для него огромное благо: он будет лучше заниматься. Мне очень жаль моего бедного мальчика, и я прошу Вас, дорогой мой, как моего истинного, единственного друга, принять его под свое покровительство и ходатайствовать за него у Александры Ильиничны и Анны Львовны.

Сегодня Коля, Юля и Соня поехали в Москву по делам, а в субботу я предполагаю переехать совсем в город, для того чтобы собираться за границу. А бедного моего Сашонка я хочу совсем взять из Петербурга и из Училища, потому что его ревматизм пугает меня, а он не пройдет до тех пор, пока он будет на зиму возвращаться в Петербург. Ему этого очень не хочется, но я хочу твердо стоять на своем и во всяком случае уже эту зиму никак не отпущу его в Петербург, а возьму с собою за границу; я уже телеграфировала ему, чтобы приехал. Прошу Вас, дорогой мой, адресовать мне теперь всё в Москву, на Мясницкую, в собственный дом.

У нас погода великолепная, но ночи и утра холодные.

Еще и еще благодарю Вас, мой бесценный, за сведения о д-ре Мецгере и М-mе Кондратьевой. К доктору Мецгеру я хочу сейчас послать моего Сашу, так что он, вероятно, раньше меня уедет за границу. Я очень рассчитываю, что ему против его ревматизма поможет massage. Свое лечение я также продолжаю, и хотя в весьма незначительной степени, но чувствую облегчение; а всё-таки писать больше не могу, и потому - до следующего письма. Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный друг, и не забывайте безгранично Вас любящую

Надежду ф.-Мекк.

Р. S. Не откажите, мой добрый, хороший друг, исполнить мои просьбы, относящиеся к Коле.

69. Чайковский - Мекк

Каменка,

22 августа 1882 г.

1882 г. августа 22 - 25. Каменка.

Дорогой, несравненный друг!

Ах, как мне хорошо, свободно здесь вздохнулось! Как я был рад увидеть свою милую комнатку, к которой так привык! Какое счастье опять начать жить так, как тебе хочется, а не так, как хотят и велят другие! Какое наслаждение иметь возможность без помехи работать, читать, играть, гулять, быть самим собою, а не играть в течение дня тысячу раз то ту, то другую роль. Какая ложь и бессмыслица жизнь в обществе! Говори, когда хочется молчать, будь любезен и притворяйся тронутым любезностью других, когда так и хочется убежать от них подальше; сиди, когда хочешь ходить, ходи, когда тебя тянет отдохнуть, голодай, когда хочешь есть, ешь и пей, когда нужно спать, - словом, от первой минуты пробуждения до самого последнего момента отхода ко сну насилуй себя всячески во имя обязательств по отношению к обществу! Да и сон является не как отдых, а как неизбежное исполнение обычая, причем он иногда и вовсе отказывается явиться, и эту каторгу большинство людей любит и вне ее жить не хочет!

Из семейства сестры здесь пока только Анна, Тася и Юрий. Все остальные разъехались: кто в Севастополе, кто в Москве и Петербурге. С некоторым беспокойством ожидаем известий от племянницы Веры, которая на днях должна родить. Бедный мой племянник Митька срезался на переэкзаменовке из латыни и страшно огорчен, почти до отчаяния. Он всю зиму и всё лето проболел перемежающейся лихорадкой, и неудивительно, что не мог хорошенько приготовиться. Я хочу теперь всеми мерами советовать отцу и матери, чтобы обоих мальчиков отдали куда-нибудь в закрытое заведение и лучше всего, если бы в Училище правоведения, где теперь в лице Коли, Саши, а также Макса и Миши, у них есть покровители. Жизнь в Киеве, где ради увеселения вечно скучающей Тани у них в доме царит самая горячечная светская суета, совсем нездорова для таких мальчиков, которым всего более нужна правильная, строго дисциплинированная жизнь. Пусть уж лучше живут в суровом петербургском климате, лишь бы только вовремя вставали, вовремя спать ложились и вообще вели бы жизнь ровную и правильную.

Сегодня получили мы письмо от сестры, в коем есть известия и о Ваших милых мальчиках. Сестра с умилением говорит о заботах, о нежном уходе, о тысяче услуг, которые Коля оказывал ей во время пути. Саша из Евпатории переехал в Севастополь и там будет купаться; его присутствие доставляет сестре и всем ее сожителям величайшую отраду. Мы здесь с Анной беспрестанно говорим о сыновьях Ваших. Какая милая, хорошая девушка эта Анна, и как я желаю, чтобы наши мечты осуществились! По наслаждению, которое она испытывает, говоря со мной про Колю и про всевозможные подробности, касающиеся Вас и всего Вашего семейства, по блеску глаз ее и веселой, счастливой улыбке, которой озаряется ее милое, умное лицо, когда я вспоминаю про Колю или говорю про мою симпатию к нему, для меня ясно, что она серьезно его любит и что желания ее совершенно сходятся с нашими, хотя, видимо, она избегает прямо и определенно упоминать о том, что может случиться через два года. Быть может, ее немножко страшат эти долгие два года! В возрасте, в котором она находится, два года кажутся вечностью! Мне хорошо с нею живется. Анна - одна из тех девушек, которые ни одной секунды дня не проводят без дела. Если ей поручат что-нибудь по хозяйству или уход за больным, она отдается этой заботе, но рядом с ней всегда или работа или книга, - и как только возможно, она принимается за то или за другое. Читает она с толком, избегает легкого чтения, предпочитает исторические и даже философские книги, причем делает выписки, чтобы удержать в памяти прочитанное. Подобно мне, она очень любит ходить пешком и тоже одна. По временам занимается и музыкой и играет очень порядочно, хотя мало к ней способна: игра ее немного груба и деревянна. Никогда она не скучает; обладает чудесным здоровьем, отличным аппетитом и спит умеренно. Как приятно, весело и отрадно смотреть на нее, особенно, когда рядом с ней вечно скучающая, вечно занятая лишь своим туалетом, вечно томящаяся и, так сказать, киснущая старшая сестра ее Таня! А между тем, Таня по природным данным более даровитая и многосторонняя натура. В ней есть в зародыше всё, чтобы быть счастливейшей девушкой, способной лишь радовать всех близких своих, а между тем, она источник всех горестей и всех невзгод, случающихся в этом доме.

На днях буду писать Владиславу Альбертовичу насчет “Молитвы Маргариты”; я уже несколько раз проиграл и пропел ее. Есть значительные достоинства, но и недостатки. Обо всём этом побеседую с ним подробно.

Я начал успешно свои занятия и думаю, что недели через четыре опера вчерне будет совсем готова. Будьте здоровы, дорогая моя!

Я написал M-me Кондратьевой насчет Мецгеpа и, получивши ответ ее, сообщу Вам подробности.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

70. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

28 августа 1882 г.

Мой дорогой, несравненный друг! Как я радуюсь при мысли, что Вы теперь находитесь в милой Каменке и можете отдохнуть от московской суеты и утомления. Каменка сделалась для меня еще милее с тех пор, как мои дети нашли в ней такой добрый, ласковый привет, что она сделалась для них близкою, как бы второю родною семьею.

Пусть благословение божие почиет всегда над этим патриархальным уголком.

Напишите мне, дорогой мой, что у Вас поделывается. Вернулись ли Лев Васильевич и Татьяна Львовна? Что поделывает Анна? Вспоминает ли Колю? А он только и думает, что об ней: в день по нескольку раз смотрит ее фотографию, и любимый разговор его есть об ней. Дорогой мой Петр Ильич, не откажите мне в огромном удовольствии, пришлите мне фотографии Татьяны и Анны Львовны в маскарадных костюмах. Если у Вас их нет, милый друг мой, то выхлопочите для меня у Александры Ильиничны разрешение (на бумажке) получить у Мезера в Киеве эти фотографии; они прелестны, и мне очень бы хотелось [их] иметь. Разрешилась ли Вера Львовна и благополучно ли? Кого бог дал? Пожалуйста, дорогой мой, пишите мне как можно больше о семействе А[лександры] И[льиничны]. Как она решила насчет мальчиков - отдаст ли их в Петербург? Я была [бы] очень рада, если бы она решила их поселить вместе с моими. Мои мальчики, наконец, все собрались, но теперь не надолго: во вторник уедут в Петербург. Но Сашу я не отпущу больше туда и, вероятно, совсем возьму его из Училища, так как у него оказались уже неправильности в сердце вследствие ревматизма, а его ревматизм ничем не излечится до тех пор, пока он будет зиму проводить в Петербурге: этот климат для него невозможен. Я очень желала бы, чтобы было возможно провести зиму в Вене, но боюсь, что будет недостаточно тепло для меня, а в Италию мне ужасно не хочется ехать, - так далеко от детей.

Вчера же приехал мой любимец Achille Debussy, и я ему очень рада. Теперь я буду много слушать музыки, и он, кроме того, оживляет весь дом. Это парижанин с головы до ног, типичный парижский gamin [уличный мальчишка], очень остроумен, отличный подражатель, презабавно и совершенно характерно представляет Gounod, Ambroise Thomas и проч., всегда в духе, всегда и всем доволен и смешит всю публику невообразимо; премилый характер.

На днях у меня была старшая моя дочь Лиза, которая за Иолшиным, с двумя премиленькими детьми, мальчиком и девочкой, и в особенности девочка - это совершенная куколка. Они живут в Петербурге и приехали в Москву на выставку. Вообразите, милый друг мой, что я до сих пор не была на выставке ; мне так некуда не хочется из моего Плещеева, что вот я и не могла выбраться на выставку. Теперь мы, вероятно, только через неделю переедем в Москву, потому что в доме не всё готово, но адресовать всё-таки прошу Вас в Москву. До свидания, мой милый, бесценный друг. Будьте здоровы и веселы и не забывайте всем сердцем и горячо Вас. любящую

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Коля, Сашок, Юля, Соня и Милочка шлют Вам их задушевное уважение. Коля и Саша говорят о Вас с каким-то благоговением. У них лица принимают особенное выражение, когда они говорят или слушают о Вас.

71. Чайковский - Мекк

Каменка,

28 августа 1882 г.

Милый, дорогой друг мой!

Получивши Ваше письмо, как всегда, до крайности меня обрадовавшее, я сказал Анне, что Коля желал бы войти с ней в переписку. В качестве еще очень молоденькой девушки, она не смеет решиться на это без позволения матери, к которой она об этом написала. Когда получится ответ сестры, я тотчас Вас о нем уведомлю. Я совершенно с Вами согласен, дорогая моя, в том, что корреспонденция эта, лишь бы только она не была настолько деятельна, чтобы отнимать у Коли время от его занятий, не заключает в себе ничего, кроме самого естественного собеседования двух хорошо знакомых между собой людей. Надеюсь, что и сестра взглянет на вопрос этот так же просто и прямо, как мы с Вами. Что касается чувств Анны к Коле, то, я уже писал Вам, милый друг, о том, что в горячности и прочности их я не сомневаюсь ни на минуту. Анна не из тех девушек, которые ничем другим, кроме сердечных дел, не занимаются, и, невидимому, конфиденций избегает; к тому же, она очень сдержанна и не позволяет, чтобы беспрепятственно проникали в тайники ее сердца. Поэтому хотя ни единого раза я не позволил себе адресовать ей вопрос: любит ли она Колю? - совсем прямо, хотя мне даже как-то неловко толковать с ней о наших планах, ввиду ее крайней молодости и двухгодичного срока, до которого сначала нужно дожить, чтобы иметь право беседовать об этом предмете, тем не менее, я знаю, что она горячо симпатизирует Коле и очень будет счастлива, если то, со чем мы теперь мечтаем, осуществится. Скажите, дорогая моя, Вашему чудному, милому, симпатичнейшему Коле, чтобы он был спокоен, не сомневался бы в сочувствии к нему Анны и продолжал бы верить в нее.

Как я рассеян! Вчера написал большое письмо Влад[иславу] Альберт[овичу] и адресовал его в Плещееве, тогда как Вы уже переехали в Москву! Надеюсь, что его вскорости перешлют в Москву. Пожалуйста, милый друг, скажите Влад[иславу] Альберт[овичу], чтобы он не огорчался на мою критику. Каждый начинающий автор должен пережить много горьких минут, вроде той, которую он испытает, прочтя мое письмо. Шуман восемь раз переделывал свою Первую симфонию по указанию Мендельсона, придирчиво критиковавшего ее.

Безмерно радуюсь, что хоть некоторое облегчение принес Вам массаж.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

72. Чайковский - Мекк

Каменка,

1882 г. августа 31 - сентября 2. Каменка.

31 августа 1882 г.

Дорогая моя! Получил сегодня письмо Ваше и, судя по нескольким вопросам, в нем заключающимся, боюсь, что одно или два из моих писем к Вам пропали. Я Вам, кажется, на другой день по приезде сюда писал о всех каменских, об Анне в особенности. Очень жаль, если письмо это пропало.

Сегодня утром пришло радостное известие, что Вера наша разрешилась от бремени дочкой, которую назвали Ириной. У меня отлегло от сердца. Как ни обыкновенен процесс рождения ребенка, а все-таки в последнее время перед родами всегда бывает страшно, а особенно, когда это первые роды. Вся Каменка сегодня утром предавалась ликованию по поводу радостного известия. В телеграмме сказано, что мать и ребенок совершенно здоровы. Слава богу! А Лев Вас[ильевич] где-то в дороге и не знает, что сделался дедом; вероятно, завтра он приедет, и можно себе представить, до чего этот нежнейший из отцов будет рад и счастлив. Один только человек решительно изъявил свое неудовольствие по поводу рождения моей внучатной племянницы, это Юрий. Он очень хотел, чтоб у него родился племянник, и был совершенно разочарован, когда узнал, что родилась девочка.

2 сентября.

Милый друг мой! Я не знаю, помните ли Вы (но я, наверное, Вам в свое время писал о том), что два года тому назад, приблизительно в это же время, я страдал особого рода головной болью, которая появлялась, как только я делал малейшее умственное напряжение. Дошло до того, что несколько дней я принужден был ровно ничего не делать и только с помощью шпанской мушки и отдыха отделался от этой боли. Теперь я боюсь, чтоб у меня не началось то же самое; хотя не в столь сильной степени (тогда я до сумасшествия страдал), но голова начинает побаливать. Произошло это оттого, что я слишком много работал, торопясь и всё недоделанное в опере окончить, и еще кое-какие маленькие сочиненьица написать (о коих меня просил Юргенсон) , да к тому же случилось так, что у меня всё это время была очень сложная переписка, между прочим, с одним господином, взвалившим на меня помещение одной ученицы в консерваторию. По этому поводу произошло странное недоразумение, о котором я когда-нибудь Вам расскажу и которое повлекло за собой бессчетное количество писем и к нему и ко всем начальствующим лицам консерватории. Теперь, чтобы дать себе отдых, я хочу несколько дней как можно меньше дела делать и вовсе воздержаться от писем. Вот почему на милейшее письмо Вашего сына Саши, полученное мною сегодня утром и требующее обстоятельного ответа, я не буду отвечать тотчас, а лишь через неделю. Потрудитесь, дорогая моя, сообщить ему об этом и вместе с тем передать ему живейшую благодарность за то, что он написал мне это чудесное письмо.

Мы теряемся в догадках насчет Льва Вас[ильевича] и Тани. В последнем письме он сообщает, что 29-го выезжает из Москвы, а между тем, до сих пор нет ни его, ни известий о нем. Я даже начинаю беспокоиться.

Поручение Ваше касательно портретов племянниц я исполнил и вчера выслал Вам страховым письмом карточки Тани, Анны, Юрия, а также Мити и Володи.

От г-жи Кондратьевой до сих пор не имею ответа на мои вопросы о докторе Мецгере.

Как мне жаль бедного Колю! Могу себе представить, какое чувство осиротелости он испытывает без своего брата. Будьте здоровы, дорогая, добрая, милая!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

73. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

3 сентября 1882 г.

Милый, бесценный друг! Вчера получила Ваше дорогое письмо и, как всегда, должна благодарить Вас глубоко, бесконечно. Вы всегда Вашим чутким, нежным сердцем поймете всё и отнесетесь ко всему с светлым, теплым взглядом, не подчиняющимся никаким рутинам и никаким расчетам. Я говорю по поводу переписки Коли с Анною, и при этом же случае я хочу несколько пространнее поговорить с Вами, мой единственный друг, о пашем проекте и моем отношении к нему, потому что мне надо знать, так ли же относится к этому делу и Александра Ильинична, или, быть может, она найдет его слишком рыцарским, средневековым. Я отношусь к нашему проекту так, что если я избрала будущую подругу для своего сына, то, если надо было бы ждать не два года, а пять лег, я бы не стала уже высматривать другой невесты для него и ни единого раза не допустила бы до себя и мысли, что если явится что-нибудь более, как бы это выразиться, блестящее, соблазнительное, то можно направить сына и туда, - о нет, - я не только буду говорить ему, чтобы он оставался верным своему чувству, но я буду оберегать его от всякого соблазна, отдалять возможность изменить своему чувству, а с другой стороны, буду делать всё, чтобы дать возможность развиться и окрепнуть чувству его к той девушке, которую я же избрала для него, а к этому служат свидания, переписка, сближение, и, повторяю, я делала бы все это, если бы надо было ждать и пять лет, а не короткие два года, которые промелькнут, как два месяца. Вот мое отношение к данному предмету, дорогой мой. Я готова согласиться, что оно не практично, но это - мое понятие. Я не ищу для своего сына ни блеска, ни удовлетворения тщеславия, напротив, когда год назад я увидела, что он может жениться на девушке, штемпелеванной аристократке, княжне, со связями, с положением, я сейчас же старалась его отвлечь оттуда, хотя это семейство превосходное, но среду эту я не считаю обеспечивающей семейное счастье. А я для него ищу возможного счастья в браке, поэтому, раз выбравши для него подругу, я уже не буду смущаться никакими соображениями, а буду твердою рукою вести свое дело к заданной цели. Если при всех моих стараниях это всё-таки не удастся, я пожалею, но не упрекну себя ни в чем. Теперь, мой дорогой, я опять обращаюсь к Вашей драгоценной для меня дружбе; я уверена, что Вы всё понимаете, что я чувствую и как чувствую, и что мои заветные интересы и чувства Вы всегда побережете и оградите от всякого горя. Я прошу Вас убедительно сделать наблюдение, как относится Александра Ильинична к предмету, о котором я только что говорила. Ведь Вы понимаете, дорогой мой, что мне это надо знать, потому что я в этом случае как будто ответственна за спокойствие и благосостояние моего сына, и мне надо знать, как его напpавлять в этом случае, может ли он относиться к данному предмету как к чему-то прочному и неуклонному, насколько это в человеческих силах заключается, или это есть вещь совсем фражильная (fragile) [хрупкая, ломкая], подвергнутая многим обстоятельствам. Вы, конечно, дорогой друг мой, не будете спрашивать прямо Александру Ильиничну об этом, потому что прямой вопрос возбуждает страх, как будто обязательства, тогда как никто из нас, понятно, не может обязаться ни на что: для каждого человека могут быть обязательны известные действия, но никогда не результаты их или последствия. И то, что Вы узнаете о мнении Александры Ильиничны в данном случае, не откажите, мой бесценный, сообщить мне с полною откровенностью.

Мои мальчики, кроме Саши, уехали в Петербург. Очень скучно без них. Благодарю Вас безгранично, мой дорогой, за Ваше письмо к Коле, которое я не распечатала, впрочем, и сейчас же послала ему. Это для него будет радость неописанная. Сашок просил у меня позволения писать Вам, мой милый друг. Я ему разрешила, потому что надеюсь, что Вы, по своей доброте, простите ему это желание, и ведь, конечно. Вы не будете себя беспокоить ответами, когда не расположены писать.

Вы поручаете мне, дорогой мой, утешить Влад[ислава] Альб[ертовича] в Вашей критике. Да ведь он в восторге от нее, он молится на Вас, без энтузиазма, без слез он не может говорить о Вашей дивной доброте. “Как, - говорит, - такое светило, такой колосс не погнушался таким червяком, как я (это его точное выражение): не только до мельчайших подробностей обратил внимание на всё, но с такою неподражаемою деликатностью объяснил мне правило сочетания ударений музыки и слов”. Он давал мне читать Ваше письмо, мой несравненный человек, и я изумлялась, и только и можешь всегда сказать: господи, что это за человек!

В субботу, т. е. завтра, я переезжаю в Москву. В прошлую субботу не переехала потому, что дом в Москве не был готов. Погода у нас необыкновенная, среди дня жарко, как летом. До свидания, мой милый, дорогой, несравненный. Будьте здоровы и покойны. Всем сердцем беспредельно любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Как Вы скоро работаете, друг мой, это поразительно: давно ли Вы начали оперу, и уже конец близится.

74. Мекк - Чайковскому

Москва,

7 сентября 1882 г.

Милый, дорогой, несравненный друг мой! Не знаю, как и благодарить Вас за восхитительные фотографии, которые Вы мне прислали; это такая прелесть, что глаз отвести не хочется. Татьяна Львовна - красавица, как и всегда, Анна - прелестна, как ангел божий, залетевший на землю; ее милое, невинное выражение лица очаровательно. Юрий - это картина, что за красота! Митя и Боб - самые прелестные гимназистики, которых природа когда-либо создавала. Это замечательно, какое это семейство красавцев; природа как будто специально занялась ими, чтобы показать миру, какие чудеса она может создавать - восхитительно! Поздравляю Вас еще раз, мой дорогой, с новым членом семейства, произведшим Вас в чин дедушки. Дай господи ребенку всякого счастия на земле, а родителям всегда радости и утешения от него.

Теперь перехожу к главному предмету и главной цели этого письма.

Прошу Вас, умоляю, мой дорогой, бесподобный друг, не писать никому из нас до тех пор, пока Ваша голова совершенно излечится и не останется даже ни малейшей наклонности к головным болям. Вы до того деликатны, что, право, становится совестно. Ну, как же Вы можете извиняться перед моим Сашей, перед ребенком, который не смеет и думать считаться с Вами чем бы то ни было. Он, писавши к Вам, удовлетворял своему страстному желанию и, конечно, не надеялся на ответ совсем, а уже и не мечтал о скором. Теперь же я прошу Вас всеми силами души, мой милый, дорогой, не пишите мне никогда, когда Вы нездоровы; берегите свое здоровье прежде всего и пуще всего. Ведь Ваша жизнь и здоровье необходимы для моего счастья на земле, они слишком дороги для меня, для того, чтобы я могла равнодушно смотреть, как Вы их тратите на удовольствие другим; пожалуйста, мой хороший, дорогой, не пишите.

Я свою руку сама сглазила: как приехала в Москву, так она стала хуже. Вообще мне ужасно жаль Плещеева: так там было хорошо. У меня, слава богу, все здоровы. Вчера я была на выставке, и она мне совсем не понравилась: в произведениях нет ничего особенного, а обставлена она отвратительно. Завтра приезжает государь. За границу я выберусь, вероятно, не ранее 20-го. Коля приезжал на несколько часов; так мне жаль его, - бедному грустно одному. От Вашего письма он в восторге. Благодарю Вас глубоко, мой милый, дорогой, за Ваше доброе, такое ласковое отношение к моим детям; меня глубоко это трогает. Будьте здоровы, мой бесценный, и исполните мою просьбу, не пишите мне; раньше месяца я не жду от Вас письма. Всем сердцем беспредельно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

75. Чайковский - Мекк

Каменка,

9 сентября 1882 г.

Милый, дорогой друг! Прежде всего позвольте поблагодарить Вас от всей души за поздравительную телеграмму Вашу. Голова моя, слава богу, здорова совсем, и я снова могу дозволить себе и работать и письма писать, так что Саше на его письмо я уже ответил и надеюсь, что он получил его.

Теперь передам Вам, что мне пишет г-жа Кондратьева о докторе Мецгере. Она отвечает мне по пунктам. 1) О летах доктора она никогда не справлялась, но, судя по наружности, полагает, что ему около сорока лет. 2) Он сам не приписывает себе, как оказывается, никакой особенной магнетической силы, но все его пациенты, ощущая во время его сеансов какое-то необыкновенно приятное состояние нервов, подозревают в нем эту силу. 3) Наружность его некрасива, но г-жа К[ондратьева] находит его симпатичным. 4) Он очень учтив, ласков, весел и оригинален. Славится не только как специалист по массажу, но также и как вообще превосходный диагност. Вот, милый друг, сведения, на верность которых Вы вполне можете положиться, и я ласкаю себя надеждой, что Мецгеру суждено вполне излечить Вас от Вашего недуга.

Касательно Вашего поручения узнать, как сестра относится к вопросу о женитьбе Коли на Анне, покамест скажу только одно, что сестра, как и всё их семейство, питает к Коле самую искреннюю, горячую симпатию, и мне нечего осведомляться насчет этого у нее, ибо я достоверно знаю, что она и Лев Васильевич от всей души были бы счастливы и рады, если б это могло устроиться. Но как она смотрит на неизбежность двухгодичного ожидания и как желает влиять на Анну: заставлять ли ее уже теперь серьезно смотреть на Колю как на будущего жениха, или только будет пассивна, хотя и сочувственно, смотреть на их сближение, - этого, дорогая моя, я не знаю в настоящую минуту, ибо обстоятельства сложились так, что мы в течение этого лета с сестрой почти вовсе не виделись. Я хотел ей написать об этом сейчас же и даже просить ее прямо Вам ответить на беспокоящий Вас вопрос, но решил, что лучше это отложить до того времени, когда Вера (которая, как оказывается, очень тяжело перенесла роды, и до сих пор еще очень слаба, так что и ребенка кормить не может) совсем оправится и сестра совсем успокоится. С Анной я, как писал уже Вам, не считаю себя в праве говорить о Коле иначе, как об общем и милом друге. Во всяком случае, дорогая моя, будьте покойны; я вполне уверен, что если Коля в предстоящие два года останется верен своему чувству, то он будет принят a bras ouverts [с открытыми объятиями] и родителями и милой девушкой, которой посчастливилось внушить любовь этому чудному юноше.

Работа моя подвигается, но не могу скрыть, что я очень утомлен. Когда вполне окончу черновую работу и останется только приняться за инструментовку, мечтаю через Москву и Петербург проехать в Италию и там на полной и совершенной свободе заняться этим.

Будьте здоровы, дорогая!

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

76. Чайковский - Мекк

Каменка,

14 сентября [1882 г.]

Дорогой, бесценный друг!

Хотя Вы в последнем письме запрещаете мне писать Вам, но так как я, слава богу, теперь совсем здоров, то без всякого ущерба для своего физического благосостояния могу повиноваться влечению сердца, которое заставляет меня обращаться к Вам письменно по старой привычке, сделавшейся уже неотложной потребностью моей жизни. Так как, действительно, от напряжения всех своих духовных и умственных сил, направленных к опере моей, я чувствую большое утомление и должен на время по возможности сократить свою переписку, тем не менее, писать Вам для меня не труд, а радость и удовлетворение сердечной потребности. Если бы снова наступили головные боли, обещаю Вам опять на время вовсе прекратить писание чего бы то ни было.

Никогда еще так трудно мне не давалось какое-нибудь большое сочинение, как эта опера. Уж не знаю, падение ли это способностей, или, быть может, я стал строже к себе, но, припоминая, как прежде без малейшего усилия я работал, как для меня были совершенно неведомы хотя бы кратковременные минуты недоверия к себе и отчаяния в своих силах, - я не могу не заметить, что стал другим человеком. В прежнее время я предавался труду сочинительства так же просто и в силу таких же естественных условий, на основании каких рыба плавает в воде, а птица летает в воздухе. Теперь не то. Теперь я подобен человеку, несущему на себе хотя и дорогую, но тяжелую ношу, которую во что бы то ни стало нужно донести до конца. Я и донесу ее, но часто боюсь, что силы мои уже надломлены и поневоле придется остановиться.

Дорогая моя, я в отчаянии, что до сих пор не могу прямо и точно ответить Вам на вопрос Ваш о возможности переписки Коли с Анной. Не знаю, рассеянность ли это со стороны сестры, почта ли что-нибудь напутала, но хотя и были письма от сестры и в них она писала! о Коле и говорила, что он вступил в переписку с ней и с Нат[альей] Андреевной Плесской (другом сестры), но на вопрос, считает ли она возможным переписку Анны с Колей, ответа прямого нет. Я думаю, что теперь уже лучше дождусь ее возвращения в Каменку, которое вскоре состоится, и тогда, поговорив об этом обстоятельно, решим вопрос и напишем Вам. Я бы очень желал, чтобы по миновании всех беспокойств и забот о Вере, сестра собралась бы написать Вам свою profession de fоi касательно Анны и Коли. Во всяком случае, дорогая моя, знайте и верьте, что Вы имеете во мне самого горячего защитника сердечных интересов Коли, которые, впрочем, в защите не нуждаются, так как (не касаясь самой Анны, в теплой симпатии которой к Коле я не сомневаюсь) все члены семьи поголовно влюблены в Колю.

Позвольте мне высказать неодобрение Вашему проекту жить зимой в Вене. Венская зима слишком сурова для Вас. Ведь Ваше здоровье требует именно итальянской зимы и даже, пожалуй, не флорентийской, а римской, или, что еще лучше, мессинской. Знаю, дорогая моя, что Вы избираете Вену не ради себя, а ради Саши, но нельзя ли устроить так, чтобы и Саша эту зиму провел с Вами в Италии? Простите, что вмешиваюсь в не касающееся меня непосредственно, но мне так бы хотелось, чтобы Вы были здоровы и чтобы Вы могли дышать чистым воздухом.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

77. Мекк - Чайковскому

Москва,

19 сентября 1882 г.

Милый, бесценный друг! Простите, что так долго не писала Вам, но мне это время так нездоровилось, что, я думала, и за границу ехать не придется. Я, как по обыкновению, в России простудилась, и очень мне было плохо, но, однако, теперь лучше, но сильно кашляю и чувствую большую слабость. Предполагаю выехать за границу послезавтра, т. е. 21-го во вторник, если ничто не помешает. Сегодня приедет мой Коля, привезет мне подписать прошение о выходе Саши из Училища. Очень мне, очень больно делать этот шаг, но что же делать. Просила, чтобы ему позволили докончить курс в Училище в России, но занимаясь там, где будет требовать его здоровье, - мне отказали; а казалось бы, скорее надо было бы помочь желанию матери и самого юноши сделать образование в России, но, к сожалению, у нас этого не поощряют, и теперь мы должны искать, как ему окончить курс за границею. Я думаю, что теперь он переидет на техническую дорогу, так как специальные науки он выбрал, но нигде еще не начал; место, где он должен будет делать свое образование, предполагается Вена.

Не знаю, как и благодарить Вас, милый, добрый, несравненный друг, за Ваше ласковое, отеческое отношение к моим сыновьям. Ваше письмо к Саше меня до глубины души тронуло; никакая мать не могла бы лучших советов ему давать, чем Вы, мой добрый, благородный друг, и всё это с такою теплотою, с такою нежностью, что вызывало слезы благодарности у меня на глаза. А как эта доброта полезно действует на только что развивающееся сердце, которому, как растению, необходимы свет и теплота, и Вы, мой дорогой, всё это доставляете ему, моему сыну; пусть Вас бог наградит в десять раз.

Колю мне очень, очень жаль. Он грустит от одиночества и от беспокойства за будущее; когда он долго ничего не знает из Каменки, он приходит в беспокойство, грустит. Бедный мальчик, как заботы рано приходят к людям. Домашние мои все, слава богу, здоровы. Своим домом я также очень довольна. Я его всегда очень любила и так довольна тем, что опять в нем нахожусь. Вероятно, в конце октября или начале ноября переедет моя Саша в Москву и ко мне в дом пожить некоторое время и отсюда также за границу, туда же, где и мы будем, т. е. в Вену. Ее маленький недоносочек, Адя (Адам), растет и полнеет, но я всё-таки боюсь, что он будет очень слабенький. Володя в настоящее время в Москве, а также и моя старшая дочь Лиза Иолшина. В этом году мне посчастливилось довольно много видеть своих детей, и всех, - это большая для меня радость.

Погода у нас удивительно теплая, сегодня даже с утра восемь градусов тепла; дал бы бог подольше такой температуры. Я послала Вам, милый друг мой, альбом моего Плещеева. Желала бы очень, чтобы оно Вам понравилось, но фотографии сделаны нехорошо; в натуре оно гораздо лучше. Я очень жалею, что не сделала надписей под каждым видом, чтобы объяснить Вам, какая постройка, но я в такой суете здесь, что и забыла сделать это; поправлю немножко теперь: 1) дом с подъездами, обросшими диким виноградом, есть главный дом, 2) дом с зубцами наверху есть флигель, в котором жили учителя и были комнаты для гостей, 3) дом пониже первых двух есть помещение управляющего (отца Владислава Альбертовича), 4) маленький балкончик, обвитый зеленью, есть мой балкончик из моего кабинета; перед ним замечательная пихта, 5) большая терраса, убранная растениями проходит около столовой, гостиной и моей спальни; в углублении ее находится моя особа за кофеем; этот вид сделан специально для Вас, мой дорогой. Второй альбом с видами посылает Коля Анне Львовне и просит милостиво принять его. Надеюсь, мой дорогой, что Вы не забудете моей просьбы насчет переписки Коли с Анною; мне уж очень жаль моего бедного мальчика. Коля поручил мне очень просить Вас, милый друг мой, дать ему весточку, когда Вы будете в Петербурге; ведь адрес их Вы знаете, дорогой? Коля был раза три у Модеста Ильича и ни разу не застал его дома.

Дорогой мой, теперь я попрошу Вас написать мне, если Вы будете так добры, одно письмо в Вену, poste restante, a дальше я сообщу Вам мой адрес. Прилагаю здесь бюджетную сумму. До свидания, мой милый, несравненный друг. Будьте здоровы, покойны, веселы и не забывайте всем сердцем безгранично любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Юля, Саша, Соня и Милочка шлют Вам их задушевное почтение и желание доброго здравия. Соне на днях кончилось пятнадцать лет; мне как-то не верится.

Не откажите сообщить мне, дойдет ли до Вас прилагаемый перевод.

78. Чайковский - Мeкк

Каменка,

1882 г. сентября 22 - 24. Каменка.

22 сентября 1882 г.

Дорогой, милый друг!

Сегодня утром получил Ваше письмо со вложением бюджетной суммы, о чем и поспешаю уведомить Вас, принося Вам бесконечную мою благодарность.

Так как вчера Вы должны были выехать, то сегодня воображаю Вас уже едущей по направлению к Варшаве. Дай бог, чтобы поездка эта совершилась вполне благополучно. Мне приятно думать, что Вы вовремя уезжаете от русской зимы, но насколько я был бы более рад, если бы Вы ехали в Италию, которая, как мне кажется, одна только удовлетворяет требования Вашего организма. Впрочем, я очень мало знаю Вену и, быть может, ошибаюсь, воображая ее зиму холодной. Зато Вена - очень приятный город в отношении музыкальном, и я надеюсь, что здоровье позволит Вам наслаждаться слушанием превосходнейшей венской оперы и некоторых концертов. Для Саши же пребывание в Вене будет очень полезно во всех отношениях, и как ни жаль, что он не может окончить училищного курса, но, по крайней мере, хорошо то, что для его музыкального развития Вена представит много благоприятных условий.

Мы находимся в тревожном состоянии по поводу известий о болезни сестры. Она должна была двадцать третьего выехать из Ялты на пароходе, которым командует мой брат Ипполит, но вчера мы получили две телеграммы, из коих в первой уведомляют, что она очень нездорова и просит Льва Вас[ильевича] приехать, а во второй - что ей лучше и что приезд Льва Вас[ильевича] не необходим. Как нарочно, Лев Вас[ильевич] уехал несколько дней тому назад в Киев и всё не возвращается. Мы телеграфировали ему и не знаем, как он решит. В течение двух дней я и Анна тщательно скрывали неприятные известия от Тани, которая вот уже месяц как постоянно недомогает, и мы боялись ее расстраивать; но она подслушала наш разговор, узнала правду, и теперь я вдвойне тревожусь: и за сестру и за Таню. Несчастная эта девушка! Представьте, друг мой, что она уже более месяца буквально ничего не ест: у нее непобедимое отвращение ко всякой пище. Как она живет, чем поддерживается ее организм, просто непостижимо! Говорят, что во всём этом нет ничего серьезного, что всё это нервы, но, тем не менее, сердце болит, когда на нее смотришь.

Зато Анна бесконечно радует меня: целый день занята то уроками, которые она дает Тасе и еще одной бедной девочке, то хозяйством, то чтением серьезной книги, и вместе с тем всегда здорова, весела, всем приятна и полезна; это в самом деле хорошая девушка, способная осчастливить своего будущего мужа. Я сообщил ей известие, что нам предстоит получение плещеевских видов; она очень радуется этому. Она сказала мне сегодня, что иногда до слез умиляется, думая о Коле и его любви к ней, и что она его ужасно любит. У нас здесь лежат два письма Коли, адресованные к Н. А. Плесской; Анна их унесла к себе. Я не подал виду, что заметил это, но видно уже по одному [этому], что она дорожит всем, что от него исходит. К сожалению, до приезда Н. А. Плесской нельзя будет узнать, что заключается в его письмах.

С нетерпением жду возвращения сестры, чтобы поговорить с рей обстоятельно об Анне и Коле.

24 сентября.

Вчера утром приехал Лев Вас[ильевич], и в то же время пришла телеграмма от сестры, что она выехала из Севастополя. Известие это всех успокоило и обрадовало, но не надолго. Вечером пришла телеграмма из Одессы, что бедная сестра очень сильно снова заболела в Одессе; предполагают, что у нее опять камни идут из печени. Это страшно мучительное состояние, и боли столь ужасные, что невыносимо видеть ее страдания. Сама по себе болезнь эта хотя тяжкая, но не смертельная, однако же, кто знает, насколько такой уже ослабленный организм, как у сестры, может вынести несколько суток страдания? Я очень, очень боюсь за нее. Лев Ваc[ильевич] уже уехал в Одессу. Какое счастие, что около больной есть такой преданный и ловкий в ухаживании за больными друг, как Наталья Андреевна Плесская!

Я получил письма из Петербурга от Направника и Каменской. Ввиду неимения в петербургской опере драматического сопрано, дирекция предложила певице Каменской снова партию Орлеанской Девы, от которой она отказалась по причине высоты партии. Теперь они просят, чтобы я переделал роль для mezzo-soprano. На днях получу партитуру, и придется заняться этой несимпатичной работой. Очень тяжело вещь, которую привык воображать в окраске известной тональности, переносить в другой тон, менять модуляции и т. д. Но что делать! Приходится подчиниться необходимости.

Надеюсь, дорогой друг, что Вы благополучно совершили переезд до Вены. Если молитва любящего человека может оберечь от всякого неблагополучия того, за кого приносится молитва, то я надеюсь, что и я до некоторой степени привлекаю на Вас божие благословение, ибо ежедневно горячо молюсь за Вас подателю всяких благ.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

79. Мекк - Чайковскому

Вена,

1 октября 1882 г.

Милый, несравненный друг! Вчера я получила Ваше дорогое письмо, и оно произвело на меня чарующее действие. Все то, что Вы пишете мне про Анну, до того мне нравится, так бесконечно радует меня, что я могу только просить бога, чтобы он дал осуществиться моим мечтам на счастье наших детей. Мой Коля также утешает меня чрезвычайно своими письмами; он становится таким серьезным, так искренно и так неуклонно любит Анну, как я и не ожидала. Он пишет почти каждый день, и я вижу из его писем, что всё его существо, все его думы наполнены чувством к Анне, он только и живет ожиданием будущего и воспоминаниями прошлого. Его нисколько не пугают два года по отношению к себе, он уверен в себе, но на него часто набегают облака от неизвестности настроения с другой стороны, и мне больно, что я не могу прогонять этих облаков, успокаивать его. Я могу только ручаться ему за то, что Вы, мой добрый, благородный друг, стоите за него и будете всегда поддерживать его интересы.

Как мне жаль, как больно за бедную Александру Ильиничну. После Вашего письма о ее болезни я всё нахожусь в состоянии беспокойства; какая ужасная это болезнь. Пошли ей господи как можно скорее облегчение и успокоение, бедная страдалица! Как меня трогает и как я Вам бесконечно благодарна, милый, дорогой друг мой, за Ваше теплое, доброе участие к моему здоровью. Конечно, Италия по климату больше всего удовлетворяет требованиям моего разбитого организма, но для нервов, так сказать, там слишком скучно, поэтому я уже прошлою весною, находясь еще во Флоренции, решила попробовать жить в Вене. Зимою, конечно, если уже мне совсем плохо станет от холода, то придется опять бежать в Италию, но я этого очень не желала бы, потому что Вы знаете, милый друг мой, что я отэльной жизни не выношу, поэтому я наняла квартиру, купила свою мебель, посуду, всё хозяйство. Мне это обойдется от двадцати до двадцати пяти тысяч гульденов, и бросить всё это мне бы не хотелось, но человек - раб обстоятельств. Теперь бедному Владиславу Альбертовичу так много дела, что он вовремя ни пообедать, ни позавтракать не может, потому что все дни меня он устраивает, и совсем один, потому что особа, которая по своим летам и своему положению в жизни могла бы быть практична и полезна в делах (моя гувернантка Юлия Францевна, о которой Вы имеете некоторое понятие), к несчастью, так занята своею собственною особою, так мечтает еще о женихах (ей сорок шесть лет), о любви, что только и повторяет везде, что она так неопытна, что остается только пожалеть, что бывают люди, которые так поздно развиваются, а бедному Влад[иславу] Альб[ертовичу] очень тяжко.

Как мне жаль Вас, мой милый, дорогой друг, что Вы должны делать такую скучную работу, как транспонировка партий Иоанны д'Арк; бедная наша Россия, даже голосов у нее хороших нет! Больно, тяжело выговорить, но приходится сознаться, что ничего у нас хорошего нет, все только сыры е материалы. Я была ужасно огорчена, побывавши в Москве на выставке. Это такая скудость изобретательности, такой застой, что в Вене и Париже без всяких выставок видишь каждый год гораздо больше нового, вновь приобретенного, чем у нас на вы ставке, к которой готовились сколько времени; до слез больно. А здесь как хорошо, Петр Ильич, видишь, что человеческий организм работает всеми своими частями, что человек живет недаром, что у него работает не один желудок, а и мозг также, а у нас какая-то спячка, от которой люди пробуждаются только для того, чтобы съесть, выпить и опять спать. Это мое больное место - горе за наше бедное отечество.

Когда я немножко устрою здесь квартиру, то хочу проехаться в Париж и Амстердам, но не для того, чтобы делать там массаж, потому что это леченье требует очень много времени и мне бы не хотелось засесть в Амстердаме, а я хочу показать Сашонка Мецгеру.

До свидания, мой милый, бесценный друг. Будьте здоровы, веселы и не забывайте бесконечно Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Адрес мой: Вена, Franzensring, № 18.

80. Чайковский - Мекк

Каменка,

1882 г. сентября 28 - октября 8. Каменка.

28 сентября.

Я только что вернулся из Киева, куда ездил на два дня, и, вошедши в свою комнату, нашел на столе превосходнейший плещеевский альбом. Благодарю, несчетно раз благодарю Вас, дорогой, милый, бесценный друг, за этот роскошный и в то же время милый сердцу моему подарок. Какая превосходная мысль была у Вас украсить виды Плещеева и комнаты портретами Вашими. Это сообщает альбому особенную цену, это так оживляет его, что как будто в шапке-невидимке прогулялся по комнатам и по саду и увидел не только Ваше обиталище, но и самих дорогих обитателей. Анна в совершенном восторге от подарка и поручает мне выразить Вам свою самую восторженную благодарность. Коле я сегодня написал и его тоже благодарил от нее. Я надеюсь, что по приезде сестры она (т. е. Анна) сама поблагодарит Колю письменно.

Я уехал в Киев в большом беспокойстве насчет сестры, которая накануне телеграфировала, что очень больна, и вызвала к себе Льва Васильевича. Но на другой день получил известие, что сестре лучше после того, как из нее вышло три камня. Нет худа без добра. Уж если эти камни успели у нее опять образоваться в печени, то, по крайней мере, следует благодарить бога за хороший исход. На этот раз страдания, предшествующие выходу камней, были очень кратковременны. Лев Васильевич телеграфирует, что в скором времени они все вместе вернутся в Каменку.

8 октября.

Прошло более недели с тех пор, как я написал Вам, дорогая моя, предыдущие строки, и все они прошли для меня как один серый, долгий, томительный день. Я Вам писал уже в предыдущем письме (если не ошибаюсь), что петербургская дирекция театров, ввиду отсутствия драматического сопрано, просила меня переделать партию Иоанны для меццо-сопрано. Сначала я думал, что мне придется лишь распорядиться о транспонировке на тон вниз нескольких номеров. Но, получив партитуру и обстоятельные указания практичного и опытного Направника, какие должны быть перемены, я увидел, что мне придется чуть не пол-оперы переинструментовать. Это ужаснуло меня, так [как] нет ничего скучнее и неприятнее, как вновь трудиться над вещью, которая уже давно написана и к которой авторское чувство успело остынуть. Но делать было нечего; интересы моей оперы требовали, чтобы я превозмог себя, и я превозмог. Десять дней просидел я прикованный к столу своему над этой томительной работой, и нужно было в самом деле геройское усилие воли, чтобы сделать всё, что я успел сделать в этот короткий срок. А торопиться было необходимо для того, чтобы в Петербурге успели вовремя переписать партии оркестра, переучить многое заново и поставить оперу на новой сцене Большого театра, куда теперь приютилась русская опера. Наконец вчера всё это было окончено, уложено и отправлено в Петербург, и я чувствую такое же облегчение, как человек, страдавший несколько дней сряду зубною болью, после того как ему вырвали зуб. Но усталость моя такова, что теперь несколько дней придется проводить в совершенной праздности, и даже письма писать буду только Вам и двум братьям.

Семейство у нас теперь в полном сборе. Неделю тому назад сестра и Лев Вас[ильевич] возвратились, ко всеобщей радости. Бедная сестра моя выдержала опять неописанные страдания и привезла с собой три ужасающей величины камня, которые вышли у нее из печени. Теперь она чувствует себя хорошо, насколько это возможно при ее слабости и общем истощении сил. Замечательна сила живучести в этой слабой, нервной натуре! Почти девять десятых своей -жизни она больна, а между тем, как только освободится от страданий, предается кипучей домашней деятельности и успевает сделать так много, как и многие здоровые не сумеют.

Я говорил сестре о Ваших тревогах насчет прочности отношений Коли и Анны. Она собирается сама писать Вам и с полною откровенностью высказать свои чувства и мысли по поводу этого обстоятельства. Одно только скажу Вам, дорогая моя, это то, чтобы Вы были совершенно уверены в том, что и сестра и Лев Вас[ильевич] уж, конечно, не менее Вас желают, чтобы наши мечты осуществились, а что касается Анны, то я имею полное основание уверить Вас в том, что чувство ее к Коле прочно, насколько прочность чувств возможна в этом мире. Милый Коля! какие прелестные письма пишет он Нат. Андр. Плесской! Какая это чудная, любящая, обаятельно-симпатичная натура!

Ввиду того, что Вена. Вам нравится и что Вы будете жить там у себя дома, а не в отеле, я мирюсь с мыслью, что Вы не в Италии. Дай бог, чтобы зима была нехолодная. Здесь у нас вот уже более недели мороз, снег и ветер. Ах, этот ужасный, вечный каменский ветер. Он причиной того, что мне невозможно здесь долго оставаться, так как без обычной двухчасовой прогулки я буквально жить не могу, а здесь ветер так постоянен, резок и силен, что я должен иногда обходиться без движения на чистом воздухе.

До свиданья, дорогая!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Потрудитесь передать всем Вашим поклоны мои и приветствия.

81. Мекк - Чайковскому

Париж,

14 октября 1882 г.

Милый, дорогой друг мой! Я от Вас уж очень, очень давно не получала никакого известия, и это меня очень беспокоит. Все ли у Вас благополучно, как здоровье Александры Ильиничны? Напишите, дорогой, два слова. Адресовать прошу Вас в Вену, Grand Hotel, a оттуда мне сейчас перешлют письмо.

Мой бедный Коля также в тревоге. На днях получила от него печальную телеграмму, что он две недели ничего не знает об Каменке, что не имею ли я каких-нибудь известий. Бедный мальчик уже с этих лет тревожится, тоскует; уж пусть бы горе и заботы были принадлежностью стариков, а хотя бы молодые жили весело и беззаботно, так нет, - живут только беззаботно те люди, которые на птиц похожи. Вообще мой бедный Коля скучает ужасно; брата нет, и он совершенно одинок, не с кем поделиться никаким своим чувством, впечатлением, беспокойством. Милый, дорогой друг мой, я надеюсь, что Вы не забыли похлопотать за моего бедного юношу насчет переписки его с Анною. Это для меня очень живой вопрос, потому что мне так жаль моего бедного ребенка: совсем один, и даже хуже, чем один, потому что окружен враждебным элементом, а к этому еще постоянное беспокойство и страх о том, что делается в Каменке, не забыли ли его, не явился ли уже кто-либо другой. Я боюсь очень, чтобы это не дурно подействовало на его занятия. Ах, я еще и не поблагодарила Вас, мой добрый, несравненный друг, за Ваше письмо к Коле. Оно было для него как манна небесная; он ужасно благодарен Вам за него, и я также не знаю, как и благодарить Вас, мой дорогой, за Вашу всегдашнюю доброту и участие к моим детям.

Да, я сказала о враждебных элементах около Коли. Вас это, быть может, удивит, друг мой, но, к сожалению, нельзя найти на свете людей, которые могли бы заменять детям родителей. Я выбрала очень хорошего и почтенного человека, которому поручила своих детей в Петербурге, но каждый заботится более о себе, чем о чужих детях, т. е. о своем властолюбии, деспотизме, - так и Ив[ан] Ив[анович]. Он не может помириться с тем, что Коле двадцатый год и что ферула Ив[ана] Ив[ановича] становится излишнею, а в особенности тут его супруга подстрекает его, и вдвоем делают Коле всякие неприятности, устраивают над ним какую-то инквизицию, подсмотры, так что тот, бедный, при всей необыкновенной доброте своего характера, иногда теряет терпение. Мне жаль его невыразимо, но я ничего не могу сделать, чтобы избавить его от этого положения, потому что для Макса и Миши необходимо иметь кого-нибудь в доме. Ах, боже мой, сколько горя бывает в жизни.

Скажите, дорогой мой, что у Анны нет слишком большой самонадеянности и самоуверенности в характере? Пишите, мой бесценный, мне побольше об ней и, пожалуйста, всю истину, если явится какой-нибудь конкурент Коли.

Вот я опять в Париже. Каждый день вспоминаю о том времени, когда Вы жили в Hotel Meurice. Боже мой, неужели никогда ничто подобное не повторится? Я рада быть в Париже, потому что очень люблю его, хотя французов терпеть не могу, - это такие самохвалы, такие нахалы, что просто противно, но город со всеми своими произведениями, со всею кипучею жизнью - бесподобен!

Погода здесь дурная, пасмурно, дождливо, хотя, конечно, не холодно, двенадцать градусов тепла. Рука моя пришла в самое дурное состояние. Всё, что массаж принес пользы, теперь от холода пропало, и вернулось прежнее дурное состояние. Я из Парижа вернусь опять в Вену, чтобы скорее устроиться на одном месте, а то эти путешествия в дурную погоду вредят здоровью. Быть может, Сашок с компанией проедутся в Амстердам, т. е. через Амстердам вернутся в Вену, а я остановлюсь дня на два в Мюнхене по делам со своим банком.

До свидания, мой милый, несравненный, дорогой друг. Будьте здоровы, веселы, покойны и не забывайте всем сердцем беспредельно любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Не забудьте, дорогой мой, похлопотать за моего бедного Колю; его положение такое печальное, бедное мое дитя!

82. Чайковский - Мекк

Каменка,

14 октября [1882 г.]

Милый и дорогой мой друг!

Надеюсь, что письмо, которое написала Вам сестра моя, дошло до Вас. Я просил ее высказать Вам с полной откровенностью ее чувства и мысли насчет отношений между Колей и Анной, и уверен, что она так и сделала. Не знаю, какое впечатление произведет на Вас письмо это, но радуюсь тому, что она вошла, в непосредственные письменные сношения с Вами. Это, во всяком случае, самый лучший способ уяснить положение дела и укрепить сближение между нашими детьми, полюбившими друг друга.

Вчера я получил письмо от Коли и вчера же отвечал ему. Случилось, что несколько его писем лежали в Каменке без ответа, вследствие того, что болезнь сестры задержала ее вместе с Натальей Андреевной Плесской в Одессе. Приехавши, она тотчас же написала ему, но или письмо не дошло, или не успело еще дойти, и Коля, подумавший, что, верно, сестре моей хуже, пришел в беспокойство и просил меня дать ему сведений о них. Кроме того, я получил перед этим письмом еще другое от него, и знаете, друг мой, что для меня большое удовольствие получать и читать его письма. Достоинство их не в том, что он обладает каким-нибудь особенно блестящим литературным стилем, а в том, что он в письмах своих высказывается целиком, совершенно так же, как в разговоре. Он пишет, как говорит, так что, прочтя его письмо, кажется, как будто только что виделся с ним, и впечатление от них остается такое же, как и от беседы с ним. Это, в самом деле, замечательно цельная, прямая, симпатичная натура, и чем больше узнаешь его, тем больше любишь. Нас всех очень интересует, что означает Ваша телеграмма к Коле, возвещающая приезд Саши в Петербург, и я просил Колю поскорее сообщить нам все подробности об этом.

У нас здесь всё благополучно, и даже можно сказать, что давно уже не было такой полосы полного благополучия, как теперь. Дай бог, чтобы полоса эта протянулась как можно дольше! Анна поглощена своей сложной педагогической деятельностью. Пока еще не приехал приглашенный для мальчиков учитель, и Анна занимается ежедневно по нескольку часов с братьями; кроме того, она учит Тасю и еще одну бедную девочку, и всё это она делает с самым пылким усердием и любовью к делу. Вообще нельзя достаточно нахвалиться Анной. Так утешительно видеть, как она каждую минуту своей жизни старается сделать полезной и для других и для себя!

Я отдохнул несколько от утомления, причиненного мне “Орлеанской Девой”, и теперь понемножку начинаю приниматься за инструментовку новой оперы.

Состояние духа моего было бы и превосходно, если бы не беспокойство по поводу брата Модеста. Он, бедный, всё недомогает и хотя на ногах, но постоянно нехорошо себя чувствует. Притом же, подобно мне, он ненавидит Петербург, петербургскую жизнь и очень тяготится тем, что прикован к этому ненавистному городу интересами его воспитанника.

Об Италии он мечтает как об обетованной земле, но, увы, в нынешнем году, во всяком случае, он не попадет туда. Для меня это очень горько, и без Модеста Италия в моих глазах теряет половину цены своей.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш бесконечно Вам преданный

П. Чайковский.

83. Чайковский - Мекк

Каменка,

20 октября [1882 г.]

Дорогой друг! Сегодня получил Ваше парижское письмо, из коего вижу, что Вы не получаете моих писем, а также, что письмо сестры не дошло до Вас. Я писал Вам, по обычаю, не менее раза в неделю и адресовал в Вену, Franzensring, № 18. Теперь Вы пишете, чтобы я адресовал в Вену в Гранд-отель. Никак не могу понять, отчего, уж раз, что в Вену, то нужно адресовать в Grand Hotel, а не на Вашу квартиру. И отчего, если Вы говорите, что письмо Вам перешлют, то не даете мне знать, куда именно? Ведь короче было бы прямо указать мне, куда Вы едете и когда. В письме Вашем я усматриваю, что Вы хотите вернуться в Вену, а между тем говорите, что из Вены Вам перешлют письмо. Я решительно становлюсь в тупик и решаюсь ждать разъяснения: не произошло ли тут, по рассеянности, ошибки, не в парижский ли Grand Hotel Вы велите адресовать? А пока посылаю в оба Гранд-отеля два коротеньких письмеца. Подробнее же буду писать, когда узнаю наверное, где Вы, и с этою целью пишу Коле и прошу у него разъяснения.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Ради бога, простите небрежность письма; тороплюсь, чтобы сегодня же отправить.

84. Чайковский - Мекк

Каменка,

19 октября.

1882 г. октября 19 - 26. Каменка.

Дорогой, бесценный, милый друг! Наслаждаетесь ли Вы в Вене такою же чудною, совершенно летней погодой, какая теперь у нас? После трех недель ужаснейшего северо-восточного ветра, приносившего каждую ночь мороз и гибель листве и зелени, вдруг сделалась такая погода, какая бывает в конце января или начале февраля в Риме. Мне тем более это усладительно, что (уж решительно не знаю отчего) всё последнее время я был в неопределенно-мрачном состоянии духа, на что-то раздражался, на что-то сердился и, одним словом, являл из себя, должно быть, очень неприятного человека, хотя все здешние, по любви своей и деликатности, притворялись, что не замечали, или и в самом деле не замечали этого. Как бы то ни было, но внезапно наставшая чудная итальянская погода совершенно излечила меня, и я опять стал самим собою. Ах, друг мой, какое для меня ужасное лишение, что мой Алеша в солдатах! С каким бы наслаждением я сейчас же уехал бы в милую Италию, если б Алеша был со мной! Ехать туда в совершенном одиночестве как-то страшно мне и жутко. А собственно говоря, мне даже следовало бы уехать, ибо случилось так, что я своим присутствием положительно стесняю семью, и как они ни милы и ни родственно-нежны ко мне, но несомненно, что, уехавши, я бы дал возможность им устроиться как следует. Представьте, до какой степени тесно они живут, что даже гувернера, приглашенного для Мити и Володи, некуда поместить, и пришлось (конечно, из-за меня) дать ему квартиру на местечке. Итак, ехать нужно, ехать хочется, но страшно и грустно. Поживу еще несколько дней здесь, поеду в Москву и Петербург для свиданья с братьями, а там увидим!

20 октября.

Получил сегодня Ваше письмо, дорогой друг, и нахожусь в совершенном недоумении, что делать. Вы пишете, что не получаете от меня писем, а между тем, я, как Вы приказывали, одно письмо адресовал в poste restante, другие же, по получении адреса, - в Вену, Franzensring, 18. Сестра написала Вам полторы недели тому назад большое письмо и отправила его по тому же адресу. Неужели эти письма пропали? Теперь Вы говорите, чтобы я адресовал в Вену, в Grand Hotel и что оттуда Вам письма посылают. Но если Ваша квартира на Franzensring, почему нужно адресовать в Grand Hotel? Долго обдумывая это непонятное для меня обстоятельство, я, наконец, пришел к заключению, что Вы велите писать в Париж, в Grand Hotel и, по рассеянности, написали - в Вену. Но опять-таки не знаю, сколько времени Вы остаетесь, в Париже и в который из двух Гpанд-отелей писать. Решаюсь подождать разъяснения обстоятельств, а покамест напишу в оба отеля по коротенькому письмецу.

Я должен откровенно сказать Вам, дорогой друг, что немножко сержусь на Вас. Отчего Вы не хотите побывать в Амстердаме у Мецгера? Уж раз что Вы решились из Вены совершить поездку, отчего Вы не хотите кстати и о своем здоровье подумать, которое стольким людям так дорого? Кто знает, быть может, Вы добровольно лишаете себя быстрой и легкой возможности полного излечения?

22 октября.

Вы спрашиваете, самоуверенна ли Анна? Могу смело отвечать отрицательно на этот вопрос. Во-первых, о своей наружности она того мнения, что нет в ней ничего хорошего, и действительно она искренно в это верит, весьма мало о своей красоте заботится и нимало не огорчается мыслью, что нехороша. Может быть, именно поэтому, несмотря на то, что она действительно далеко не хорошенькая, а только одаренная симпатичным выражением лица и чудесными глазами, - нравится она, однако же, гораздо больше своей старшей сестры Тани, которую, однако ж, можно назвать почти совершенной красавицей. Во-вторых, Анна одарена Тем особого рода благородным самолюбием, свойственным избранным натурам, которое заставляет их неустанно стремиться к идеалу совершенства и вечно сокрушаться о своих недостатках. Это именно самолюбие, если хотите, но уж никак не самоуверенность.

При случае скажите, дорогая моя, почему Вы мне сделали этот вопрос. Я улыбнулся, когда прочел Ваш другой вопрос: нет ли другого претендента на руку ее? Ведь мы здесь живем не только по-деревенски, но и при совершенном отсутствии соседей вообще и молодых людей в частности. До сих пор еще никаких ухаживателей у Анны не было, если не считать одного, средних лет, киевского товарища прокурора, князя Ливена, который бывал в доме Льва Вас[ильевича] в прошлом году и был очень дружен с Анной, находя [ее] очень умным и милым ребенком. Но что у этого господина нет мысли жениться вообще и предложить соединиться узами брака с Анной в особенности, за это я Вам ручаюсь. Во всяком случае, этот Ливен - единственный мужчина, обращавший на Анну некоторое внимание. В свет она до сих пор не ездила, и мне совершенно достоверно известно, что она мечтает и думает исключительно о Коле, и неоднократно выражала мысль, что для нее величайшее счастье, что встретилась с Колей и что ей выпало на долю иметь право рассчитывать на такого милого супруга. Она питает к Вам пламенные чувства любви. Когда сестра писала к Вам, она спросила, кому она пишет, и, узнавши, что к Вам, сказала : “Скажи H[адежде] Ф[иларетовне], что я целую ее ручки”!

Сколько я ни думал и ни делал попыток объяснить себе, что значит, что Вы велите мне адресовать письма в Вену, в Grand Hotel, так ни до какого разрешения вопроса и не дошел. Я даже не могу предположить, что до переезда на свою квартиру Вы временно пребывали в Grand Hotel, ибо я знаю, что Вы с давних пор всегда останавливаетесь в Hotel Metropole.

26 октября.

Сейчас получил телеграмму от Коли, из которой понял, что всё недоразумение произошло лишь оттого, что мне не было известно, что Вы в сей приезд жили и до сих пор живете в Grand Hotel.

Имею только время написать эти несколько слов.

Дай бог Вам, дорогой друг, поскорее как можно лучше устроиться в новом помещении.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

85. Чайковский - Мекк

Каменка,

1882 г. октября 30 - ноября 3, Каменка.

30 октября.

Дорогой, милый друг! Из телеграммы Коли я знаю, что Вы в Вене. Радуюсь, что Вы, наконец, дома, и забочусь только о том, чтобы погода благоприятствовала Вам. Очень боюсь, что венская зима Вам не понравится. У нас всё время стоит чудесная, теплая погода, так что я свои прогулки совершаю в одном сюртуке. Мне всё еще не хочется уезжать из Каменки, и я думаю, что, по крайней мере, еще недели две останусь здесь. Ах, если бы можно было мне прямо отсюда отправиться в Италию, как бы это хорошо было. Увы, по разным причинам мне нельзя миновать Москвы и Петербурга. Хотя там и живут столь близкие мне люди, как братья Анатолий и Модест, но, во-первых, я, как водится, очень мало буду жить в их обществе, а во-вторых, оба они, судя по письмам, очень невеселы. У Модеста есть серьезные причины быть в тревоге и недовольстве. Отношения его к матери его воспитанника обострились до того, что произошел окончательный разрыв, и даже в скором времени, кажется, процесс начнется. Положение Модеста очень щекотливо. С одной стороны, в интересах своего воспитанника, он должен всячески препятствовать его матери вмешиваться в дела его, ибо не подлежит сомнению, что эта женщина очень дурная, детей не любящая и преследующая личные цели. С другой стороны, невозможно восстановлять сына против матери, тем более, что сын этот, под влиянием самого же Модеста, питает к матери подобающую любовь и уважение. Но, во всяком случае, бедному Модесту, прикованному к Петербургу необходимостью [иметь] учителей для своего Коли, который теперь с величайшим успехом начал учиться серьезно у лучших петербургских учителей, очень тяжело особенно оттого, что жизнь в Италии приучила его к свободе, которой он совершенно теперь лишен и не имеет вовсе времени для своих литературных работ. Что касается Анатолия, то этот странный человек, в сущности, должен бы был считать себя совершенно счастливым, но он имеет талант выдумать себе причины для горевания, когда никакого горя нет. Теперь он считает себя несчастным, потому что жена его беременна и ощущает свойственные этому положению некоторые болезненные проявления. Всю жизнь он только и мечтал о том, как бы сделаться отцом, и теперь, когда это счастье близко к осуществлению, он приходит в отчаяние и пишет мне письма, нередко очень огорчающие и беспокоящие меня.

Модест очень часто видится с Колей, которого он душевно полюбил. Да нельзя и не любить этого чудесного юношу. Какие чудные письма он пишет Наталье Андреевне Плесской! Сколько в них теплоты, сердечности, прямоты, искренности! Какая правдивость, какая простота и безыскусственность!

Мое трио игралось в Москве, и Танеев (мнением которого я очень дорожу), исполнявший его в первом квартетном вечере, пишет мне о достоинствах его восторженный отзыв. Меня это ужасно обрадовало. Он говорит, что вообще все музыканты московские очень хвалят это трио.

2 ноября.

Письмо Ваше, дорогая моя, произвело на меня невеселое впечатление. Меня очень, очень беспокоит больная рука Ваша, и к тому же, признаться, немножко мне досадно, что Вы не посоветовались с амстердамским массёром, что Вы избрали местом жительства Вену, где Вам недостаточно тепло, одним словом, что Вы слишком мало печетесь о своем здоровье. Я приписываю ухудшение состояния руки Вашей холоду. Надеюсь, что когда пройдет зима, Вам будет лучше; но когда еще настанет весна и лето, а до тех пор больно думать, что Вы будете страдать. Не посоветуетесь ли Вы в Вене с какой-нибудь медицинскою знаменитостью? Прошу Вас, убедительно прошу писать мне как можно меньше, по десять строчек в месяц, - я и тем буду доволен совершенно.

Я передал сестре Ваше желание насчет переписки Коли с Анной. Надеюсь, что оно будет исполнено. Здесь уже мечтают о предстоящем сюда приезде Коли в декабре.

3 ноября.

Сегодня у нас настоящий мороз. В доме все погружены в беспокойство и грусть, ибо сестра нездорова. У нее возобновились боли в боку, и от страха, что придется опять выносить такие страдания, какие недавно она испытала в Одессе; у, нее какая-то нервная лихорадка и жар. Вчера она еще была совершенно здорова, между прочим, написала к Коле письмо, в котором и Анна должна была приписать несколько строчек, а сегодня уж с утра нездорова. Как это убийственно грустно!

Моя работа понемногу, подвигается вперед. Через несколько дней надеюсь окончить партитуру первого действия оперы, что составит третью часть всего дела. Я думаю, дорогая моя, что если бог продлит мою жизнь, то опер больше писать я не буду ни в каком случае. Я не скажу, подобно Вам и многим другим, что опера есть низший род музыкального искусства, и нахожу, что, напротив, соединяя в себе столь много различных элементов, служащих одной цели, опера едва ли всё-таки не самая богатая музыкальная форма. Но чувствую, что я лично всё-таки более склонен к симфоническому роду. По крайней мере, несомненно то, что я чувствую себя свободнее, самостоятельнее, когда не подчиняюсь требованиям и условиям сценичности.

Направник пишет мне, что в Праге возобновляют “Орлеанскую Деву”, которую уже давали в прошлом сезоне, и советует мне съездить послушать ее. Мне очень бы этого хотелось, но так как за границу я поеду не отсюда, а из Петербурга, то едва ли будет удобно заезжать в Прагу.

Друг мой! Кончаю ж письмо, прося Вас убедительнейше беречь Вашу руку и не писать мне вовсе до тех пор, пока не почувствуете облегчения.

Молю бога, чтобы Вы были здоровы и покойны.

Безгранично преданный и любящий

П. Чайковский.

86. Мекк - Чайковскому

Вена,

7 ноября 1882 г.

Дорогой, несравненный друг! Целую неделю я раньше встаю, чтобы писать Вам, и до сей минуты никак не могла дойти до этого', Вы не можете себе представить, сколько препятствий мне надо побороть, чтобы получить возможность исполнить свое личное желание, собственное побуждение. Вся моя жизнь есть постоянное отречение, убиение своей личности, да, впрочем, ведь это доля всех семейных людей, а у кого еще так много всяких дел, то и тем более.

Не знаю, как и благодарить Вас, мой единственный, несравненный друг, за то, что Вы сердитесь на меня за Мецгера, но, как я Вам уже объясняла, это именно есть лечение, от которого скоро никак нельзя отделаться; minimum понадобилось бы при моих летах, когда всякие болезни упорнее, три месяца. На такой срок я не могла бы поселиться в Амстердаме, тем более, что для моего же здоровья было необходимо отдохнуть от передвижений и суеты на одном месте и в своей квартире, так как Hotel'и для меня невыносимы. Насчет же массажа вообще мне сказал доктор Остроумов (профессор) в Москве, чтобы я не думала, что та обстановка, которою окружают это лечение за границею, имела какое-нибудь существенное значение, что т о, что могут делать дома, действует точно так же, как и массаж в заведении какого-нибудь знаменитого доктора, и, конечно, это верно. Вот я и делаю дома по четыре раза в день по указанию доктора, которого я привезла с собою из Подольска (московского), поклонника массажа, но доктор мой послезавтра уезжает в Москву по требованию начальства.

Я наконец написала ответ Александре Ильиничне. Что за чудная эта женщина! При ее уме, энергии, практичности - какая доброта, какая мягкость! С этою женщиною я позволяю себе сравнивать только одну, это мою дочь Сашу, которая также со способностями мужчины соединяет сердце женщины, и уверяю Вас, дорогой друг мой, что она также чудесная, редкая женщина.

Боюсь, что мое письмо уже не застанет Вас в Каменке, а если еще найдет, то я посоветую Вам, милый друг мой, приезжайте к нам в Вену; право, здесь хорошо. Погода, конечно, дурная, да ведь где же она теперь хорошая? В Италии также, наверно, идут дожди и ветер, только температура на четыре-пять градусов выше. У нас сегодня утром было два градуса мороза, поэтому солнце светит, и теперь теплее.

Вы желаете знать, дорогой мой, почему я Вас спрашивала о самонадеянности Анны, то это потому, что Модест Ильич в разговоре с Колею в Петербурге выразил, что Анна самонадеянна. Коля, рассказывая мне еще в Москве о своих свиданиях с Модестом Ильичом, рассказал и это, а я додумала, что Вы, вероятно, Анну знаете лучше, чем Модест Ильич, и хотела узнать об этом точнее. Всё, что Вы мне написали по этому предмету, дорогой мой, чрезвычайно меня радует и нравится мне. На днях я получила письма от моего Коли, все наполненные выражениями его любви к Анне, и одно из них заканчивается так: “Я просто живу ею одною”. И это не преувеличено, он только и думает о ней, во всех своих будущих планах, проектах ему хочется знать, как бы это нашла Анна Львовна, все свои впечатления он хотел бы делить с нею, время считает до свидания с нею, одним словом, у него нет ни одной мысли, ни одного чувства, в которых бы она не участвовала. Мне кажется, я-то с уверенностью могу сказать, что Коля не изменится и через два года; следовательно, исполнение моей мечты почти всецело находится в руках Александры Ильиничны и ее влияния на Анну. Я всё надеюсь на Вашу поддержку, дорогой мой, в интересах моего юноши.

Я, кажется, Вам писала, что совсем устроилась в квартире и очень довольна ею, хотя она и недостаточно велика для меня, так что троих служащих я поместила отдельно. Влад[ислав] Альб[ертович] начал уроки контрапункта у профессора, кажется Крена, но не ручаюсь, что имя верно. Занимается с усердием и увлечением, которые я, конечно, всячески поддерживаю.

Музыки в Вене так много, что не успеваешь всю переслушать. Сегодня мы едем в “Кармен”, Лукка поет. Соня и Милочка также начали свои уроки с язычниками, т. е. англичанином, французом и итальянцем; вообще всё вошло в свою колею. Сашок ходит аккуратно в университет. Сегодня я послала его с Влад[иславом] Альб[ертовичем] смотреть имение; здесь очень много продается их, а я бы непрочь купить. До свидания, дорогой, бесценный мой. Приезжайте в Вену, а пока будьте здоровы и не забывайте всем сердцем безмерно любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

87. Чайковский - Мекк

1882 г. ноября 9 - 10. Каменка.

9 ноября.

Милый, бесценный друг!

Бедная сестра моя опять вынесла довольно серьезную болезнь, но, слава богу, на этот раз страдала недолго, и теперь она уже на положении здорового человека. Надолго ли только! Во время болезни получила она письмо Ваше и говорила мне, что чем больше Вас узнает, тем более проникается удивлением и горячей симпатией к Вам. Но она, всё-таки, как бы ни желала быть совершенно согласной с Вами в отношении известного вопроса, но говорит, что не вполне разделяет взгляд Ваш по этому предмету. Знаете ли, дорогая моя, чему я приписываю этот страх ее теперь же начать серьезно признавать Анну как бы уже принадлежащей Коле? Я приписываю это тяжелому, ужасному воспоминанию о расстроившемся браке Тани с Трубецким. Они так обманулись в этом молодом человеке, они так верили в его глубокую привязанность к Тане, так полюбили его и потом. выдержали такое страшное разочарование, вынесли так много самых горьких и ужасных минут, повлиявших роковым [образом] [В подлиннике описка: вопрос] на здоровье бедной Тани и сестры моей. Конечно, и сестра и Лев Васильевич оценили чудные качества Коли, конечно, они будут рады и счастливы до бесконечности, когда Анна сделается его женой, но после испытанной ими горести право, простительно, если иногда всё-таки им в душу закрадывается сомнение: “А что, если Коля только детски увлекается и чувство его непрочно? Что, если он, будучи связан обетом, данным Анне, начнет тяготиться к тому времени, когда настанет срок соединиться неразрывными узами?” Вот почему, мне кажется, несмотря на то, что уж, конечно, не менее Вас они желают осуществления наших планов, несмотря на восторженное чувство симпатии к Вам, они страшатся поступить так, как бы факт сватовства Коли с Анной уже совершился. Но будьте покойны, дорогая моя! Как бы ни расходились Вы в некоторых частностях с родителями Анны, поверьте, что всё сбудется согласно нашим желаниям и что Анна терпеливо будет ждать конца Колиного учения и уж, конечно, никто не сумеет занять в ее сердце место, принадлежащее Коле.

10 ноября.

Направник уведомляет меня, что в Праге возобновляют “Орлеанскую Деву” на зимнем театре, a с другой стороны, Юргенсон пишет мне, что очень хотел бы вместе со мной туда съездить, да мне и самому хотелось бы послушать свою оперу на чужбине. Очень может быть, что на будущей неделе я отправлюсь прямо отсюда в Прагу вместе с Юргенсоном и с ним же вернусь в Москву, где мне необходимо повидаться с братом, так же, как и в Петербурге.

Погода стоит ужасная и, что особенно неприятно, грязь такова, что нужно поистине геройское самоотвержение, чтобы ходить пешком. Я всё-таки аккуратно отхаживаю свои два часа в день, но чего это мне стоит! Италия всё более и более притягивает меня и, несмотря на некоторый страх одиночества, которое на сей раз будет полное, я всё-таки не миную Рима.

Получил ли Саша ответ мой? Потрудитесь, дорогой друг, передать Юлье Карловне и всем Вашим мои приветствия. Радуюсь, что Вл[адислав] Альберт[ович] принялся за контрапункт.

Будьте здоровы, дорогая моя, и покойны насчет Коли.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Так как, во всяком случае, на будущей неделе я отсюда уеду, то прошу Вас не писать мне до тех пор, пока не сообщу Вам, куда еду.

88. Чайковский - Мекк

Киев,

17 ноября 1882 г.

Дорогой друг! Простите, что пишу Вам лишь коротенькую весточку о себе. Я совершенно болен. Выехал я из Каменки с намерением съездить в Прагу для слушания “Орлеанской Девы”. Приехав сюда, нашел извещение, что ехать в Прагу еще рано, и решился тотчас же отправиться в Москву. Но вдруг почувствовал нездоровье: лихорадочное состояние, отвращение к пище и т. п. Тотчас же принял все меры, и сегодня мне уже лучше, хотя ощущаю какую-то непостижимую слабость физическую и умственную. Ничему, иному не могу приписать это нездоровье, как тому обстоятельству, что всякое уклонение от правильно установленного порядка жизни отзывается на мне неблагоприятно.

Попрошу Вас, дорогая моя, посылать мне известия о Вашем здоровье в Москву, адресуя Юргенсону (Неглинный проезд, № 10). Еще решительно не знаю, долго ли останусь в Москве. Петербурге, поеду ли за границу, и когда и куда.

Безгранично благодарен Вам за приглашение в Вену, но если это и придется, то - скорее на возвратном пути из Италии, если я в нее попаду. Если поеду за границу из Петербурга, то хочу ехать на Берлин и Париж, куда меня усиленно зовет мой некогда очень близкий друг, теперь очень одинокий и несчастный человек - Ларош.

Приехавши в Москву, тотчас напишу Вам. Ради бога, простите, дорогой друг, небрежность писания. Чувствую себя очень скверно и думаю, что сон поправит меня. Сейчас ложусь спать. Безгранично преданный Вам

П. Чайковский

89. Мекк - Чайковскому

Вена,

24 ноября 1882 г.

Дорогой, несравненный друг! Пишу Вам в самом радужном настроении духа. Саша моя приехала ко мне, а Вы знаете, как я счастлива, когда она около меня: ее ласки и нежность отогревают мне душу и доставляют блаженство надолго. Она приехала одна, т. е. без своего семейства, а с моим братом Владимиром. Приехала она на три дня, но я уговорила ее погостить недельку.

Бедная страдалица Александра Ильинична опять промучилась со своею болезнью; дай бог, чтобы это было последний раз. Очень, очень Вас благодарю, бесценный друг мой, за Ваше милое, всегда теплое участие к моим желаниям, тревогам и сомнениям по предмету будущности наших детей. То, что Вы мне объяснили о побуждении Александры Ильиничны, по которому она стесняется допустить переписку, я совершенно поняла и теперь более не настаиваю на этом, если у Александры Ильиничны существует хотя тень сомнения в прочности чувства Коли. Я вполне признаю, что я была неправа, упрашивая так позволить вести переписку, потому что я упустила из виду, что хотя мы обе матери и обе одинаково заботимся о счастье наших детей, но что у меня - сын, а у Александры Ильиничны - дочь, и что общественное отношение к мужчине и девушке совершенно различно. Насколько для одного не требуется никакой осторожности относительно своей репутации, потому что всё позволяется, настолько другой надо быть осторожною и бережливою со своею репутациею. В оправдание свое, милый друг мой, я скажу только то, что Вам уже давно известно: я забыла об этом различии, потому что я его не делаю, а об общественном мнении я не забочусь никогда, но вполне понимаю, что люди, которые живут в свете, между другими людьми, конечно, должны заботиться об нем. Поэтому прошу Вас, милый друг мой, передать глубокоуважаемой мною Александре Ильиничне, что я еще раз прошу ее извинить мне мою настойчивость, и отдаю совершенно и ее руки и се усмотрение весь этот предмет.

Сашок получил Ваше письмо, дорогой мой. И он и я безгранично благодарны Вам за Ваши добрые, теплые советы; всё, что вы ему советуете, может быть взято как программа для точного исполнения, потому что всё вполне полезно для него. Насчет его немецкого языка Вы не беспокойтесь, дорогой мой: он владеет им вполне хорошо, хотя из скромности и говорит: “Ну, всё же не совсем хорошо”. Но это только скромность, потому что они от самого рождения всегда находились на руках немок и немцев, и последний их гувернер, которого я отпустила в прошлом июне, был немец (швейцарец) и доктор юриспруденции Гретенер, тот, о котором, помните, дорогой мой, я Вам писала, что вздумал влюбиться в Соню, за что я его единственно и отпустила, - потому что был премилый молодой человек во всех отношениях и очень образован.

А мы также сделали запрос в Прагу о том, когда пойдет Ваша “Орлеанская Дева”, но не получили еще ответа. Мы хотели также съездить туда. Дорогой мой, если Вам будет известно, когда пойдет Ваша “Jeanne d'Arc”, не откажите телеграммою сообщить мне это; я бы очень хотела быть на этом представлении.

У нас погода нехорошая: туман, слякоть. Вся моя учащаяся молодежь занимается аккуратно своими уроками. У Сони новый учитель для фортепиано, потому что Debussy уехал в Париж. До свидания, милый, бесценный друг мой. Горячо всею душою Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

90. Чайковский - Мекк

Москва,

1882 г. ноября 22 - 26. Москва.

22 ноября.

Дорогой, милый друг мой! Я выехал из Киева совершенно больной, проболел дорогой и сюда явился в плохом состоянии здоровья, но сегодня, слава богу, чувствую себя уже совсем хорошо. Благодаря тому, что болезнь помешала мне показаться в концерте Муз[ыкального] общ[ества], кроме самых близких людей никто еще не знает о моем здесь пребывании, и потому я еще не испытываю обычных моих терзаний.

Брат Анатолий и жена его произвели на меня очень благоприятное впечатление. Они несомненно и крепко любят друг друга, живут очень мило, в изящной обстановке и оба пользуются вожделенным здравием. Давно уже Анатолий так не радовал и не утешал меня, как в это свидание. Хоть и теперь он уж заранее трепещет при мысли о предстоящих родах своей жены и смотрит на это столь обычное, естественное явление как на нечто бедственное и ужасное, но всё же видно, что женитьба успокоительно повлияла на его беспокойный нрав и что он счастлив, насколько можно быть счастливым при подобном характере.

Сегодня я испытал глубокое художественное наслаждение:

слышал “Дон-Жуана” в Большом театре. Знаю, дорогая моя, что Вы не большая охотница до Моцарта и что Вам непонятна, как многим другим музыкальным натурам, красота Моцартовской музыки, но совершенно искренно скажу Вам, что никто, кроме этого светлозарного гения, не способен так усладить мою душу, так потрясти и тронуть меня! Очень может быть, что причина столь сильного действия на меня этой музыки заключается не столько в присущей ей степени красоты, а и в том обстоятельстве, что Моцарт был первым композитором, с которым я ознакомился в ранней молодости (а ведь известно, что эти первые музыкальные восторги имеют свойство запечатлеваться на целую жизнь), но как бы то ни было, а “Дон-Жуан” всегда был и остался для меня лучшей оперой из всех существующих, и потому нельзя Вам передать всю силу испытанного мной наслаждения. Исполнение было очень порядочное; особенно приятно то, что оркестр и хоры идут теперь хорошо и что оперы хорошо разучиваются, так что ансамбль прекрасный.

Погода стоит зимняя, т. е. порядочный мороз и порядочная санная дорога. Видел сегодня моего бедного Алешу. Вот уже два года, что он тянет эту тяжелую лямку, и привычка сделала свое. Конечно, он мечтает о свободе как о величайшем благополучии, но свыкся с казарменной жизнью, совершенно здоров и весел. Это меня очень утешило и обрадовало. Еще два года придется ему, однако, прослужить.

26 ноября.

Я познакомился с Эрдмансдерфером, заменившим здесь Ник[олая] Григ[орьевича] в качестве дирижера симфонических концертов. Это очень даровитый человек, сумевший сразу привлечь к себе сердца и музыкантов и публики. Последняя, будучи очень легкомысленна, принимает Эрдмансдерфера с таким энтузиазмом, как будто старается показать, что ценит его гораздо больше Ник[олая] Григ[орьевича], которого никогда так восторженно не принимали. Вообще Москва не только уже привыкла к утрате Ник[олая] Григ[орьевича], но как будто начинает позабывать его. Это грустно.

Только первые дни удалось мне провести здесь приятно. Очень скоро начались обычные разрывания меня на части, и я уже снова такой же мученик, каким всегда бываю в Москве и Петербурге. Дело дошло до того, что вчера и сегодня я даже просто болен от этой сумасшедшей жизни и начинаю подумывать о бегстве из Москвы.

Дорогая моя, что за чудный человек Ваш Коля! Модест в. каждом письме своем говорит про бесконечную доброту его. Вот что он пишет мне в письме, полученном вчера: “Моя поддержка и во время болезни и во время всего остального был Коля Мекк. Я тебе не могу передать в должных выражениях всю душевную красоту этого мальчика”. Сегодня опять он пишет мне и на этот раз, говоря о Мише, Максе, Личковых, так выражается про Вас: “Над[ежда] Фил[аретовна] в моих глазах сделалась человеком, равного которому я не знаю. Здесь во всём отражается ее необычайный ум и поистине изумительное сердце. Я благоговею перед ней”.

Позвольте мне, бесценный друг, поблагодарить Вас за гостеприимство, ласки и заботы, которые Коля как бы от имени Вас оказывал моему бедному брату во время болезни его. Дружба Коли доставляет Модесту так много отрады, что мирит его с Петербургом, который он глубоко ненавидит.

Я останусь в Москве еще несколько дней. Попрошу Вас, дорогой друг, продолжать адресовать мне сюда, к Юргенсону.

Желаю Вам здоровий, спокойствия и всякого блага. Ваш беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

91. Мекк - Чайковскому

Вена,

4 декабря 1882 г.

Милый, дорогой друг! Пишу Вам коротенькое письмецо, потому что не надеюсь, чтобы оно еще застало Вас в Москве, судя по Вашему последнему письму.

Прежде всего позвольте мне, дорогой мой, просить Вас передать мою искреннейшую сердечную благодарность Модесту Ильичу за его ласки и доброту к моему бедному, одинокому Коле. Он только и отогревается около Модеста Ильича теперь, когда с ним нет брата, с которым он от колыбели привык делиться всем, и когда всё семейство так далеко. Коля пишет мне с такою благодарностью, с такою любовью о Модесте Ильиче, что я не знаю, как благодарить его.

Третьего дня уехала моя Саша; грустно и тоскливо мне без нее, но что делать-то! Скоро, бог даст, приедут мои мальчики, опять всё оживится. На обратном пути я разрешила Коле заехать в Каменку, с позволения Александры Ильиничны. Юн мечтает об этом свидании, ждет не дождется его. Он пишет мне, что был! в квартетном собрании и слышал Ваше “trio”, милый друг мой, и с энтузиазмом говорит о нем; он выражается, что, слушая эту музыку, Он не знал, где он находится. Вообразите, милый друг мой, что у меня до сих пор нет этого trio. Я очень сердита за него на Юргенсона; до самого отъезда из России я посылала к нему каждую неделю за ним и всё получала ответ, что еще не напечатан; из Вены несколько раз обращалась и никак не могу получить его. Теперь Коля пишет, что привезет ноты. В Петербурге его исполняли Танеев, Барцевич и Вержбилович.

В Вене слишком много музыки, так что нельзя успеть везде попасть. Одновременно назначают квартетные собрания и какую-нибудь Вагнеровскую оперу; вообще Вагнера здесь дают по три раза в неделю. Я получила также ответ из Праги, что неизвестно еще, когда будут давать “Орлеанскую Деву”, так как примадонна, которая должна исполнять эту роль, находится теперь в Варшаве.

Здесь такие туманы и темнота, что сейчас, в восемь часов утра, я пишу Вам с огнем. Сашок и Влад[ислав] Альб[ертович] ездили провожать Сашу до границы, вчера вернулись. Влад[ислав] Альб[ертович] очень усердно занимается, написал уже бесчисленное множество фуг, и профессор им доволен. Меня очень радует, что он имеет теперь возможность заниматься систематически. У Сашонка с сегодняшнего дня начинаются уже рождественские вакации.

Мой кашель ухудшился: должно быть, я простудилась на этих днях, так что второй день не выхожу на воздух. До свидания, милый, бесценный друг. Как мне жаль, что Вас опять терзают в Москве. От души желаю скорее отдохнуть и быть вполне здоровым. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

92. Чайковский - Мекк

Москва,

5 декабря [1882 г.]

Дорогой, бесценный друг! Надеюсь, что Вы простите меня, что пишу лишь коротенькое письмецо, будучи совершенно неспособен вести из Москвы осмысленную беседу. Как и всегда, я здесь ужасно утомлен физически и нравственно, тягочусь невыразимо жизнью в обществе и теряю способность излагать мысли и чувства письменно. Ко всякого рода утомительным препровождениям времени прибавилось еще то, что в течение нескольких дней я ежедневно сидел по нескольку, часов у художника Маковского, который писал мой портрет. Портрет этот заказал Маковскому известный коллекционер П. М. Третьяков, и отказаться было неловко. Вы можете себе представить, до чего мне трудно было сидеть по нескольку часов без движения, если и одна минута фотографического сеанса так ужасала меня! Но зато портрет, кажется, удался вполне.

Уж не помню, писал ли я Вам, что в передпрошлом концерте давали мою сюиту, которая была сыграна очень хорошо и имела большой успех. Эрдмансдерфер оказался очень хорошим дирижером, однако ж, я нахожу, что как московская публика, так и московская пресса преувеличивают его достоинства. Во всяком случае, он никак не выше покойного Ник[олая] Григ[орьевича], хотя здесь теперь принято утверждать, что оркестр стал неузнаваем, что никогда симфонии не исполнялись в таком совершенстве, как теперь, и т. д.

Сегодня была заупокойная обедня по Ник[олае] Григ[орьевиче], на которой и я присутствовал. Завтра все консерваторские преподаватели собираются в Даниловский монастырь, дабы отслужить панихиду на могиле Н[иколая] Г[ригорьевича]. Я тоже там буду.

Работа моя всё еще не кончена, и вряд ли можно будет уехать ранее будущей педели. Потрудитесь, дорогой друг, передать Сашонку, что я очень, очень благодарен ему за милейшее письмо, по отвечать теперь не могу.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

Из Каменки имею невеселые известия. Сестра опять была очень больна.

93. Мекк - Чайковскому

Вена,

11 декабря 1882 г.

Милый, бесценный друг! Вчера получила Ваше дорогое письмо, из которого увидела, что Вы еще в Москве, и потому спешу написать Вам, пока Вы еще не уехали.

С каким восторгом, до слез, я читаю всегда описания оваций, делаемых Вам по поводу того или другого Вашего произведения. Так и теперь, слушая описание приема, сделанного Вам публикою в Москве при исполнении Вашей сюиты, я глотала каждое слово, приходила в восторг заочно, но в то же время мне было невыразимо жаль Вас, мой-бедный, бесподобный друг. Я знаю, как Вам это тяжело, я знаю, что Вы мученик своей славы, и, боже мой, какие бывают различные люди на свете. Другие готовы полжизни отдать за десятую долю тех восторгов, какие оказывают Вам, а Вы бы даром их отдали кому-нибудь, лишь [бы] они не терзали Вас. О, как это меня восхищает, как сочувственно, как понятно мне! А всё-таки я радуюсь несказанно, когда вижу, что Вашу музыку ценят как следует.

У нас сегодня снег лежит и ноль градусов температуры. Я не выезжаю еще и ужасно соскучилась сидеть всё в комнате. Что же это, бедная Александра Ильинична опять больна была? А знаете, милый друг мой, это странно сказать, но положительно мне кажется, ей сделалось хуже после того, что она два сезона пробыла в Карлсбаде. Что бы ей полечиться у Moring'a в Киеве; он очень сведущий и добросовестный профессор. У меня, слава богу, все здоровы, кроме меня самой.

Милый друг мой, не откажите, пожалуйста, писать мне в Ваших письмах побольше об каменских обитателях и об Анне в отдельности. Мне очень интересно знать всё, что их касается: где находятся, куда предполагаются поездки, кто что делает, - всё, всё. Вот и теперь мне очень бы хотелось знать, что Митя и Бобик, посещают ли гимназию, и если да, то с кем они находятся в Киеве. Также - повезут ли Тасю в институт и когда и кто повезет? Пожалуйста, дорогой мой, не откажите мне в удовольствии знать о людях, которых я так искренно люблю и уважаю.

Как меня оскорбляет и возмущает теперешнее отношение публики к бедному Николаю Григорьевичу. Оказывай после этого услуги обществу, если в любую минуту мода на нового человека может все их стереть и уничтожить. Эх, люди, исчадие крокодилов!

Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Горячо, всем сердцем Вас любящая

H. ф.-Мекк.

Р. S. Получили ли Вы мои письма в Москве, милый друг мой? Я послала их два, это третье.

94. Чайковский - Мекк

Москва,

1882 г. декабря 12 - 13. Москва.

12 декабря.

Дорогая моя! Получил вчера письмо Ваше. Вы поручаете мне благодарить Модеста за дружбу, оказываемую им Коле. Но ведь Коля Модесту ничем не обязан. Брату не удалось до сих пор оказать ему никакой дружеской услуги, но зато получил он от Коли неисчислимую массу услуг, участия, нравственной поддержки в тяжкие минуты, и уж, конечно, не Коля Модесту, а Модест Коле обязан до бесконечности. Зато нет ни единого письма, где бы Модест с умилением не говорил об удивительной доброте и сердечности Вашего чудного сына.

Я всё еще в Москве. Кончил наконец свою работу и завтра вечером уезжаю, усталый до последней степени, иногда почти до безумия. Из Каменки имел подробные сведения, так как на днях племянница Таня проездом в Петербург была здесь. Сестра была опять очень тяжко больна и опять без пользы: камней не вышло. Остальные все здоровы. Ждут с нетерпением приезда Коли в январе.

13 декабря.

Здесь стоят такие лютые морозы, каких я давно не запомню. Я настолько отвык от них, что очень страдаю от холода и с немалым нетерпением жду итальянской зимы.

Присутствовал здесь на трех симфонических концертах и настолько теперь познакомился с Эрдмансдерфером, что могу верно оценить его. Это дирижер очень ловкий, очень опытный и умелый, но не могу не сознавать, что москвичи преувеличивают его достоинства. На него теперь мода, которая вряд ли долго продержится. Недостатки его следующие: 1) он слишком заботится о внешних эффектах и немножко потакает вкусам публики к преувеличению нюансов. Так, например, он рр доводит до того, что ни гармонии, ни мелодии подчас вовсе не слышно, а лишь едва достигает до слуха какая-то тень звука. Это ужасно эффектно, но едва ли художественно, 2) он чересчур немец; программы его слишком немецкие, и, например, французскую музыку он вовсе не исполняет, а к русской (за исключением меня) относится небрежно. Так, например, вчера увертюра Танеева была сыграна очень грубо, а плохая вещь Вагнера - превосходно. Первую он едва проиграл на репетиции, второю занялся с любовью.

Сегодня вечером еду и из Петербурга буду писать Вам.

Дай Вам бог здоровья и всяких благ.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

95. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

25 декабря [1882 г.]

Я думаю, что Вы весьма удивитесь, несравненный, дорогой сердцу моему друг мой, узнав из настоящего письма моего, что я всё еще в Петербурге. Неудачен был настоящий приезд мой в эту мрачную, холодную столицу. С самого первого дня приезда я начал чувствовать себя нехорошо, но кое-как бодрился и вел жизнь здорового человека; только всё приходилось откладывать день отъезда. Но в день, когда я проводил сыновей Ваших в Москву, пришлось разболеться более серьезно, и вот уже почти неделю я не выхожу из дому. Я думаю, что никакой доктор в мире не слыхал о странной болезни, которою я и до сих пор страдаю. У меня сделался сильнейший насморк, сопряженный с головною болью. Сначала я вовсе утратил обоняние, а потом оно возвратилось, но какое-то извращенное, сделавшее все запахи для меня столь невообразимо отвратительными, что с утра до вечера меня тошнило, и, наконец, желудок вовсе отказался принимать пищу. При этом была легкая лихорадка и жар. Несколько дней я ничего не мог есть и очень ослабел и похудел. Теперь мне лучше, но всё же я не могу выехать, сижу дома (у брата Модеста) и только изредка в карете ненадолго выезжаю. Я полагаю, что эта (впрочем, нисколько не ужасная) болезнь есть сочетание простуды с расстройством нервной системы от неправильной и суетливо-бестолковой жизни, которую организм мой решительно не переносит. Хотел выехать завтра, но обоняние всё еще не сделалось нормальным, и есть внутренний жар. Боюсь снова простудиться и потому откладываю свой отъезд до вторника, 28 числа. Досадно, что, как нарочно, морозы стоят очень сильные, и вследствие того я не могу пользоваться чистым воздухом и двигаться, согласно усвоенным мною гигиеническим правилам. Так как я живу у Модеста, то мне здесь очень хорошо, и состояние духа моего весьма изрядное, но меня тяготит невольное бездействие и мучит мысль, что столько времени прошло даром. Вот уже полтора месяца, как я выехал из Каменки, и во всё это время не сделал ровно ничего!

Брат Модест, который так много перенес потрясений и нравственных мук, мечтает хоть ненадолго съездить за границу. Я очень советую ему привести этот план в исполнение, и, по всей вероятности, поездка эта осуществится, так что Коля, возвратившись в Петербург, уже не найдет его здесь. Коля Вам, вероятно, расскажет, дорогая моя, подробности о всех материальных и моральных невзгодах, посетивших Модеста в недавнее время. Когда я слушал рассказ его об сцене с г-жой Брюлловой и ее мужем, то недоумевал, как бедный Модест мог выдержать всю эту трагическую историю. За столько лет неусыпных трудов и забот, за всю любовь, которую он выказал к своему воспитаннику, за всё бескорыстное самоотвержение свое заслужить лишь обиды и невыразимые оскорбления, - это что-то до такой степени жестоко несправедливое, что я, слушая его повествование, немел от ужаса. А тут еще операция, невозможность оставаться дома по причине аукционной продажи вещей Конради, превратившей его бывшую квартиру в магазин, - всё это разом свалилось на голову бедного Модеста, и, поистине, Коля был его ангелом-хранителем и утешителем. Он проявил по отношению к Модесту столько ангельской доброты, оказал ему так много нравственной поддержки и самых нежных попечений, что я до слез умиляюсь, думая об этом. Отныне Коля сделался для меня не только милым, симпатичным юношей, близким мне, потому что он - Ваш сын и будущий супруг племянницы, но он для меня предмет удивления и самой нежной родственной любви. Редко случалось сталкиваться с обладателем такого золотого сердца, каким его снабдила природа и Ваше воспитание.

Я познакомился с Максом и Мишей; очень симпатичные и милые эти мальчики!

Всё это время я решительно не мог писать писем и на время лишился письменного общения с Каменкой. Имею о них известия только через Таню, находящуюся здесь. Сестра опять была очень больна и так страдала от болей печени, что был день, когда она впала в полную прострацию, так что пульс почти не бился и опасались даже за жизнь ее. Потом боли прошли, но камней не вышло, и значит, ей предстоят новые страдания. Племянница Таня, к всеобщему нашему удивлению, совершенно здорова и весела. Живет она у тетки Бутаковой и, кажется, намерена здесь еще долго остаться. Я радуюсь, что она и сестра разлучены друг о другом: им обеим всегда бывает лучше, когда они не вместе.

В первые дни моего пребывания здесь я раза два был в театрах и, между прочим, видел прелестную оперу “Кармен”, очень хорошо исполненную в Мариинском театре. Опера моя “Орлеанская Дева” репетируется и должна быть возобновлена на днях, но главная исполнительница, Каменская, нездорова, и уже несколько раз оперу ставили на репертуар и потом снова откладывали.

План у меня такой. Во вторник 28 числа я поеду через Берлин в Париж и там буду дожидаться Модеста, который около 10 января, вероятно, тоже выедет, и мы вместе направимся в Италию. Ларош, находящийся здесь, рекомендовал мне хорошую, недорогую гостиницу, в коей я и поселюсь в Париже, и прошу Вас, дорогая моя, адресовать туда, в случае если будете писать. Адрес: Rue Richepance, pres la Madeleine, Hotel Richepance.

Приношу Вам поздравления мои с Новым годом и желаю Вам, дорогая моя, всевозможных благ. Всем Вашим передайте мои горячие приветствия.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Быть может, Коля приедет в Каменку раньше, нежели я успею дать туда подробные о себе известия. В таком случае, прошу его сообщить им обо мне всё, что он знает.

96. Чайковский - Мекк

Берлин,

31 декабря [1882 г.]

Дорогой, милый, лучший друг мой!

Хотя буду сегодня телеграфировать Вам, но и письменно хочу пожелать Вам на Новый год всяческого счастия, здоровья и полного успеха во всех делах Ваших. Попрошу Вас и всем Вашим близким передать мои поздравления. Вот уже второй день, что я в Берлине. Переезд сюда совершил вполне благополучно, остановился здесь, чтобы один день отдохнуть, но вчерашнее представление в опере (давали “Тристан и Изольду” Вагнера, которую я никогда не видал) заставило меня остаться еще лишний день. Опера эта нисколько мне не понравилась, но я всё-таки рад, что видел ее, ибо представление это способствовало мне уяснить себе еще более взгляд на Вагнера, об котором я уже давно имею определенное мнение, но, не слышав всех его опер на сцене, боялся, что мнение это не вполне основательно. В кратких словах мнение это такое. Вагнер, несмотря на свой громадный творческий дар, на свой ум, стихотворческий талант, образование, принес искусству вообще и опере в особенности лишь отрицательные заслуги. Он научил нас, что прежние рутинные формы оперной музыки не имеют ни эстетических, ни логических raisons d'etre. Но если нельзя писать оперы, как прежде, то следует ли их писать, как Вагнер? Отвечаю решительно: нет. Заставлять нас четыре часа сряду, слушать бесконечную симфонию, богатую роскошными оркестровыми красотами, но бедную ясно и просто изложенными мыслями; заставлять певцов четыре часа сряду петь не самостоятельные мелодии, а прилаженные к симфонии нотки, причем нередко нотки эти, хотя и высокие, совершенно заглушаются громами оркестра, - это уж, конечно, не тот идеал, к которому современным авторам следует стремиться. Вагнер перенес центр тяжести со сцены в оркестр, а так как это очевидная нелепость, то его знаменитая оперная реформа, если не считать вышеупомянутого отрицательного результата, равняется нулю. Что касается драматического интереса его опер, то я признаю всех их очень ничтожными и подчас ребячески-наивными, но нигде еще я не испытал такой скуки, как в “Тристан и Изольде”. Это самая томительная и пустейшая канитель, без движения, без жизни, положительно не способная заинтересовать зрителя и вызвать сердечное участие к действующим лицам. По всему видно было, что и публика (хотя и немецкая) очень скучала, но после каждого действия раздавались громы рукоплесканий. Чем объяснить это, - недоумеваю. Вероятно, патриотическим сочувствием к художнику, который, в самом деле, всю жизнь свою посвятил поэтизированию германизма.

Я распростился с Модестом не надолго. Он предполагает выехать в начале месяца, и перспектива близкого свидания с Модестом несказанно радует меня. Но оставил я его грустным и как бы колеблющимся. С одной стороны, он чувствует неотложную потребность отдохнуть и освежиться, с другой, ему тяжко впервые надолго разлучиться с его воспитанником, которого он любит больше всего на свете. Однако ж я взял с брата слово приехать ко мне в Париж во что бы то ни стало, ибо я вижу; ясно, что для здоровья его отдохновение совершенно необходимо.

К тому времени, когда это письмо придет к Вам, Коля уже будет собираться в Каменку. Желаю ему счастливого переезда и прошу его передать каменским жителям от меня приветствия.

Будьте здоровы, дорогой друг мой, это главное. Буду невыразимо рад получить от Вас известия в Париже (Rue Riсhepаnсе, Hotel Riсheраnсе, pres la Madeleine).

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Прошу скрыть от Влад[ислава] Альб[ертовича] мое мнение о Вагнере. Боюсь, что он возненавидит меня.

1883

97. Мекк - Чайковскому

Вена,

2 января 1883 г.

Первый, кому я пишу в этом году, это Вы, мой дорогой, несравненный друг, и я считаю для себя это самым лучшим предзнаменованием. Благодарю Вас, дорогой мой, за Ваше милое внимание, за поздравление (телеграммою и письмом) и Ваши добрые пожелания. Примите также мое поздравление и самое горячее желание Вам здоровья, спокойствия и исполнения самых задушевных желаний Ваших. А знаете, милый друг мой, мне кажется, что у Вас нет никаких желаний: самый живой интерес Ваш в жизни - это музыка, и в ней Вам не остается ничего желать, а всё другое для Вас есть второстепенное. Не так ли?

Как я рада, что Вы поправились и вырвались из этого гадкого Петербурга. Очень бы я желала также, чтобы Модест Ильич решился бросить свое неблагодарное самопожертвование. Ни в настоящем, ни в будущем ничего хорошего, отрадного он не найдет в нем, напротив, потратит лучшие годы жизни, силы, здоровье и ничего в обмен не получит.

А знаете, милый друг мой, что мы, быть может, съедемся в Риме. Мне приходится уходить из Вены из-за моего здоровья; кашель не оставляет меня, к нему - я еще простужаюсь, должна сидеть в комнате без воздуха, нервы расстраиваются до крайности. А так как теперь образование Сашонка не обязывает меня сидеть здесь, потому что я всё-таки решила, что он вернется в Петербург, в свое Училище, то я и собираюсь уехать в Италию после отъезда мальчиков-обратно. Насчет Сашонка я потому пришла к такому решению, что второй знаменитый венский доктор (первым я звала Бамбергера) Nothnagel сказал так же, как и первый, что у Сашонка сердце совершенно здорово, ревматизм самый ничтожный и что он вообще совсем здоров, а это ведь и было рычагом, который двигал всем моим путешествием и обязывал меня выбрать место, которое и для здоровья и для образования Саши было бы удовлетворительно. Теперь же, так как здоровье его позволяет на будущий год опять поступить в Училище, то нет надобности держаться за здешний университет, тем более, что он занимался здесь очень неохотно, - он все только и мечтал, как бы вернуться в Училище.

Коля говорил мне, дорогой мой, что Вы как-то выразили намерение весну провести около Москвы. Это меня очень обрадовало и дало мне мысль просить Вас осчастливить мое Плещееве Вашим пребыванием, так как мы раньше мая никак не попадем туда, а он мне говорил, что Вы как будто март и апрель предполагали прожить около Москвы. У меня, право, очень мило в Плещееве, и я, конечно, старалась бы доставить Вам полное спокойствие. Неловкости в этом не могло бы быть никакой, так как теперь многие знают, что Вы знакомы с моими сыновьями, следовательно, вполне натурально, что они, так много уважая Вас, просили осветить наше Плещееве Вашим присутствием. Для всех, кто Вам может быть нужен из Москвы, очень легко приезжать к Вам: всего ведь час езды. А если бы Вы еще пригласили с собою и Модеста Ильича, вот чудесно было бы, тогда бы Вы не скучали, дорогой мой. Пожалуйста, сделайте так, - как я буду рада! А насчет Модеста Ильича я хочу попенять Вам, милый друг мой. Вы пишете, что он имел материальные затруднения; отчего же он не захотел сказать Коле два слова, чтобы он доставил ему то, что надо? Ведь Коля был бы счастлив услужить ему чем только может, а он так недружески поступил относительно его; мне это очень, очень печально. Коля хотя очень молод, но ведь он умеет различать людей, и обожание его к Вам и к Модесту Ильичу беззаветно.

Я счастлива теперь, что мои дети здесь, но расстаться с ними мне будет очень тяжело, потому что теперь очень надолго и я должна опять уехать от них так далеко. Вчера, т. е. в день Нового года, у нас был домашний маскарад, танцы, гаданья и проч. и проч. шалости. Уезжают мои мальчики седьмого, все трое вместе до Варшавы, оттуда Коля повернет в Киев и Каменку, а Макс и Миша с Иван[ом] Иван[овичем], который выедет к ним навстречу в Варшаву, отправятся в Петербург. Коля замышляет прогостить в Каменке (если его не выгонят) до 23 января, а тогда, вероятно, вместе с Львом Васильевичем - в Петербург.

У нас было очень холодно в продолжение недели, мороз доходил до восьми градусов, но со вчерашнего дня температура опять выше нуля. Простите дорогой мой, что так безобразно пишу: этому причиною моя больная рука. До свидания, мой бесценный, добрый, хороший друг. Будьте здоровы и веселы. Всею душою безгранично Вас любящая

Надежда ф.-Мекк.

98. Чайковский - Мекк

Париж,

1883 г. января 3 - 5. Париж.

3/15 января 1883 г.

Дорогой, милый друг! Вчера вечером я приехал в Париж. Последний день, проведенный в Берлине, был для меня очень тяжек. Тоска одиночества напала на меня, и никогда так сильно, как в этот день, я не чувствовал, как мне недостает моего Алеши. Еще томительнее была дорога, так как пришлось (по собственной вине) попасть не на тот поезд, где мог бы найти отдельное купе. Промучился целые сутки в сидячем положении и в тесноте. Зато погода чем больше на юг, тем пленительнее делалась, а переехавши границу, попал в совершенную весну. Вечером, уже в Париже, гулял в одном сюртуке по бульвару, но это оказалось не надолго. Сегодня тоже тепло, но с утра идет нескончаемый мелкий дождик. Отель Richepance, рекомендованный мне Ларошем, оказался довольно милым, недорогим отелем, но, к сожалению, имеющим комнаты с окнами, исключительно выходящими на улицу, и притом весьма шумную, так как это в двух шагах [от] Madeleine. Притом в комнатах так темно, что даже у, окна я едва мог прочитать утреннюю газету. Меня ожидало здесь письмо брата Анатолия, в котором было вложено письмо Льва Васильевича от 13 декабря. В письме этом он описывает болезнь сестры. Оказывается, что на этот раз она так страдала, как никогда еще, и была одна ночь, когда начали отчаиваться в ее жизни. Никто не спал; все молились и плакали. Бедная, бедная, и конца этому не предвидится! Страдания были опять тщетны: камней не вышло. Завтра мне предстоит большое музыкальное наслаждение: в Opera Comique пойдет “Свадьба Фигаро” Моцарта, с превосходной старушкой Miolan-Carvalho в роли графини. Я заранее предвкушаю бездну удовольствия. Как много величавой красоты в этой бесхитростной музыке и как мало, наоборот, действительной художественности в сложной партитуре “Тристана и Изольды”!

5/17 января.

Получил Ваше письмо, дорогая моя, и много благодарю за него. Несказанно радуюсь известию, что Вы собираетесь в Италию. Мне приятно думать, что Вы погреетесь теплым итальянским солнышком, и, вместе, необыкновенно отрадно узнать, что Саша снова попадет в Училище. Признаюсь, я никак не мог помириться с мыслью, что он больше не правовед, а венский студиозус. Мне кажется, что, несмотря на бодрую энергию, с которой он принялся не только слушать, но даже и записывать немецкие лекции, ему было нелегко приучиться к чуждому языку и к новым учебным приемам.

Бесконечно благодарю Вас, дорогой друг, за предложение пожить в Плещееве. У меня, действительно, был план прожить если не всё лето, то, по крайней мере, одну часть его где-нибудь в деревне под Москвой, и я даже поручил брату и некоторым знакомым подыскать мне какой-нибудь домик (флигель бывшей господской усадьбы или что-нибудь в этом роде), который я бы мог нанять и как-нибудь устроить для временного пребывания. Мне очень, очень хочется этого, так как, несмотря на всю мою привязанность к каменским родным, самая Каменка - это лишенное всякой прелести жидовское гнездо, очень мне стала тошна и противна, но не знаю, хватит ли мужества решиться на такое смелое предприятие. Боюсь, что не в силах буду устоять, если родные будут усиленно звать в Каменку. Но, во всяком случае, я не собираюсь в россию ранее половины апреля. Можете ли Вы сомневаться что для меня было бы ни с чем не сравнимым наслаждением побывать в Плещееве, но боюсь, дорогая моя, что мое пребывание там причинит Вам всё-таки некоторые хлопоты. Позвольте мне определенно отвечать на вопрос, буду я или не буду в Плещееве, несколько позднее, когда приблизится время к отъезду в Россию и я буду точно знать: 1) решусь ли я нанять дачу, 2) или по-прежнему буду проводить всё лето в Каменке, 3) когда выедет Модест из Петербурга, и можно ли будет и ему также воспользоваться приглашением Вашим, - одним словом, когда все обстоятельства, касающиеся распределения жизни на лето, уяснятся. А покамест тысячу раз благодарю Вас, дорогой друг, за себя и за Модеста, которому приглашение Ваше передам устно, ибо скоро он, вероятно, будет здесь.

Я вчера был в Opera Comique и испытал тем более сильное наслаждение, что исполнение оперы превосходно. В первом антракте я услышал, что кто-то, сидящий сзади меня в партере, зовет меня по фамилии. Поворачиваюсь в испуге, что натолкнулся на знакомого, и не сразу узнаю обращающегося ко мне. Это был вел. кн. Конст[антин] Николаевич, недавно приехавший сюда из Италии. Я был непомерно изумлен встрече этой. Он был необычайно мил, любезен, очарователен. В начале каждого антракта затем он уводил меня на площадку курить и беседовал со мной, как самый простой смертный. Оказывается, что он ужасно любит Париж именно за то, что здесь его не замечают и ему беспрепятственно можно держать себя частным человеком. Удивительно умен, мил и приятен этот человек. Так как он изъявил желание часто со мной видеться, то, испугавшись, как бы не пришлось, попав к нему, попасть вообще в общество, я должен был солгать, что на днях уезжаю. Сегодня был у него, не застав, расписался, и думаю, что этим и кончится.

Я начал работать с большим увлечением и вот два дня сряду писал по шести часов в день. Вообще я весьма доволен здешним пребыванием.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш до гроба

П. Ч.

99. Мекк - Чайковскому

Вена,

6 января 1883 г.

Милый, дорогой друг мой! В прошлом моем письме я забыла ответить Вам по поводу Вашего нежелания, чтобы я рассказала Влад[иславу] Альб[ертовичу] Ваше мнение о Вагнере. Я, конечно, исполню Ваше приказание, дорогой мой, но мне очень жаль, что Вы мне это запрещаете, потому что для него было бы весьма полезно слышать Ваши мнения, возненавидеть же Вас он бы никак не мог, потому что Ваши мнения он считает такими авторитетными, что даже никакой критике не подвергает, а принимает их как закон.

Мое собственное отношение к Вагнеру совершенно согласно с Вашим, милый друг мой. Я нахожу его крупнейшим музыкальным талантом, но реформы, которые он выдумывает для оперы, я нахожу шарлатанством, продуктом его безграничного самолюбия и желания отличаться чем-нибудь необыкновенным, так что у него, по поговорке, ум за разум зашел. Натуральная школа, которую он проводит в опере, совсем не применима к такому искусству, как музыка; если надо, чтобы в опере люди говорили, а не пели, так зачем же тогда и опера? Пусть и будет только драма, а музыка сама по себе, в симфонической форме. Что же касается его сюжетов, то я их терпеть не могу, потому что это всё сказки, которые могут занимать только до семилетнего возраста. Какой может быть драматизм в том, чего совсем не может быть? Будить красавиц поцелуями, разговаривать с птичками, сражаться с чудовищами - очень глупо, потому что невозможно. Из его опер больше всех мне нравится “Meistersinger”, потому что там человеческий сюжет, и музыка мне очень нравится. Вообще же музыка Вагнера раздражает мне нервы, приводит в какое-то беспокойство, потому что в ней есть что-то загадочное, во что хочется проникнуть, но она никогда меня не восхищает, не уносит в небо, не приводит в такое состояние, что хочется и плакать и смеяться, хочется весь мир обнять, хочется повергнуться в прах - и так и умереть, как это бывает со мною при Вашей музыке и при многих сочинениях Шумана. Между последними в такое состояние приводит меня “Fruhlingslied” Шумана; я каждый [раз] заставляю Колю петь мне эту песню и испытываю ощущение невыразимое.

Завтра мои мальчики уезжают; ужасно грустно. Я предполагаю уехать во вторник или среду, т. е. 11-го или 12-го, и прошу Вас, дорогой мой, если будете писать, адресовать мне в Рим, poste restante.

[У] Влад[ислава] Альб[ертовича] занятия идут здесь очень хорошо: систематично, аккуратно, всё закончено, и для него мне ужасно жаль, что я должна уехать, - но что мне делать!

У нас стало опять тепло, но всё-таки снег падает. Все мои свидетельствуют Вам их глубочайшее почтение. Коля ждет не дождется попасть в Каменку.

Да, вот я вспомнила вопрос, который давно собиралась Вам сделать, дорогой мой: отчего Вы ничего не пишете для арфы? Ведь это прелестный инструмент, а литература его ужасно бедна. Кроме Parish-Alvars и еще одного автора, которого имени в эту минуту не помню, никого еще нет.

Но до свидания, бесценный мой, хороший, несравненный. Будьте здоровы и не забывайте горячо любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

100. Чайковский - Мекк

Париж,

11/23 января 1883 г.

Милый, дорогой друг мой!

Вот уже полторы недели, что я в Париже, а мне кажется, как будто я здесь живу целых два месяца. Это не оттого, чтобы я скучал, напротив, я весьма, весьма доволен своим времяпровождением. Но со второго дня пребывания в Париже я завел такой строгий, определенный порядок жизни, держусь его так упорно и так абсолютно оборонен от всяких помех, что мне представляется, как будто очень давно всё это установилось. Если позволите, я Вам расскажу, как я провожу, время, не отступая ни на минуту от распределения часов. Ровно в восемь встаю и, одевшись, пью чай и читаю утреннюю газету. В девять с половиной сажусь заниматься и работаю до двенадцати. Иду, завтракать в один и тот же ресторан постоянно. Гуляю до двух с половиной, куда глаза глядят. Париж так велик, и мне так интересно изучать его различные кварталы, что не замечаю, как время проходит. Пришедши домой, еще раз пью чай и в три часа сажусь писать до шести. Работа идет у меня очень хорошо, и едва ли уже не целая половина действия оркестрована. В шесть иду, обедать и после того ежедневно почти бываю в том или другом театре. Возвратившись домой, читаю, пишу письма И в час пополуночи ложусь. Подобный образ жизни мне весьма по душе; и если б только не приходилось так страдать от холода, то я бы охотно прожил бы здесь два или три месяца. Но Италия и особенно Рим всё-таки несравненно милее моему сердцу Парижа, и потому я здесь долго не засижусь. Модест приезжает послезавтра. Вероятно, мы проведем здесь с ним еще с неделю или дней десять, так как мне хочется, чтобы он хорошенько узнал Париж, и потом уедем в Италию. Я очень боюсь за Модеста, боюсь, что он будет болезненно сильно тосковать и беспокоиться о своем Коле и что эта тоска испортит всё удовольствие поездки. Жду его с большим нетерпением.

Есть поговорка: pas de nouvelles - bonnes nouvelles [нет известий - хорошие известия]. На этом основании я ласкаю себя надеждой, что в Каменке всё обстоит благополучно. Но никогда еще мне не приходилось так долго оставаться без известий о них, как теперь. Вы знаете, дорогой друг, что у, меня в лице Натальи Андреевны Плесской есть постоянный каменский корреспондент, сообщающий мне день за день всё, что там делается. Между тем, на сей раз корреспондент мой или ленится писать, или боится сообщать невеселые известия, или же сердится на меня, быть может, за то, что я хочу летом жить не в Каменке (о чем, впрочем, я еще не писал в Каменку, но, может быть, слух дошел уже до них). Дай бог, чтобы второе из этих предположений было неверно. На днях я видел во сне, что сестра умерла, и с такой поразительной ясностью и живостью, что проснулся весь в слезах.

А я сейчас вернулся из Opera Comique, где вторично слушал “Свадьбу Фигаро”, и, если еще будут давать, то пойду еще и еще, и еще. Знаю, что мое поклонение Моцарту удивляет Вас, милый друг. Да я и сам удивляюсь, что такой надломленный, не совсем нравственно и умственно здоровый человек, как я, сумел сохранить в себе способность наслаждаться Моцартом, не обладающим ни глубиной, ни силой Бетховена, ни теплотой и страстностью Шумана, ни блеском Мейербера, Берлиоза, Вагнера и т. д. Не оттого ли это, что “Дон-Жуан” был первой оперой, давшей толчок моему музыкальному чувству, открывшей мне целый неведомый дотоле горизонт высшей музыкальной красоты? Моцарт не подавляет, не потрясает меня, но пленяет, радует, согревает. Слушая его музыку, я как будто совершаю хороший поступок. Трудно передать, в чем состоит его благотворное действие на меня, но оно несомненно благотворно, и чем дольше я живу, чем больше знакомлюсь с ним, тем больше люблю его.

Вы спрашиваете, отчего я не пишу для арфы. Милый друг, арфа есть инструмент необычайно красивый по тембру и имеющий свойство поэтизировать внешним образом звучность оркестра. Но она не может быть самостоятельным инструментом, ибо не имеет вовсе мелодических свойств, а лишь исключительно годна для гармонии. Правда, арфисты, как Париш-Альварс, пишут для нее фантазии из опер, где и мелодия есть, но это натяжка. Аккорды, арпеджии - вот тесная сфера арфы, следовательно, она годится лишь как аккомпанемент.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог, чтобы Италия восстановила Ваши силы.

Здесь ужасно холодно сегодня.

Беспредельно любящий Вас

П. Чайковский.

101. Чайковский - Мекк

Париж,

15/27 января 1883 г.

Милый, дорогой друг!

На днях я отправил к Вам письмо в Рим, а сегодня получил Вашу телеграмму из Флоренции, на которую тотчас же ответил.

Брата Модеста до сих пор еще нет. Так как мне хочется, чтобы он здесь несколько дней остался и посмотрел бы на Париж, то я и полагаю, что не ранее, как через дней десять мы отсюда уедем; так я и телеграфировал Вам. Но само собою разумеется, что если для того дела, о котором Вы извещаете меня, нужно, чтобы я был в Италии, то я сейчас же могу собраться и уехать. Итак, буду ждать письма Вашего.

Меня немножко беспокоит, что Модест до сих пор не едет. Он должен был приехать в четверг, и я с большим волнением прождал его всё утро. Наконец пришла телеграмма из Берлина, что “obstacles imprevus” [“непредвиденные препятствия”] его задержали, но где произошла задержка, в Берлине или в Петербурге, этого я не мог узнать. Решил, что, наверно, он заболел дорогой, и депешей просил его уведомить, что именно задержало. Ответ был, чтобы я не беспокоился, что он совершенно здоров и на днях будет. Вот я и жду его и, признаться, всё-таки беспокоюсь от неизвестности.

Из Каменки никто ничего мне не пишет, и я начинаю подозревать, что там что-нибудь неладно; никак нельзя объяснить себе, каким образом даже Наталья Андреевна ни разу не написала мне. Если Вы имеете сведения о Каменке, то, ради бога, дорогой друг, поделитесь ими со мной.

Что за отвратительные политические безобразия творятся во Франции! Из-за того, что всеми презираемый принц Наполеон насмешил весь мир своим манифестом, они хотят теперь изгнать всех принцев и в том числе всё семейство Орлеанское, столь почтенное и далекое от всяких интриг. Меня ужасно возмущает теперешнее правительство французское вообще и их бессмысленное гонение на принцев в особенности.

Дойдет ли это письмецо до Вас? Как хорошо бы было, если бы Вы застали в Риме карнавал!

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

102. Мекк - Чайковскому

Рим,

20 января 1883 г.

Дорогой, несравненный друг! Хочу написать Вам хоть несколько слов, чтобы поблагодарить Вас очень, очень за Ваши дорогие письма. Я получила их два: одно, адресованное в Рим, и второе, адресованное во Флоренцию, которое мне переслали уже в Рим. Много писать потому не могу, что у нас такой холод в комнатах, что у меня стынут не только руки, но и мозг. Я отогреваюсь только на воздухе, потому что там одинаковая температура, как и в комнате: и там и там по десять градусов тепла. В Рим мы и приехали для карнавала, но он в нынешнем году так вял, так скучен, что и смотреть нечего, хотя всё-таки это нам не мешало вчера с нашего балкона раскидать шестьсот букетиков цветов, но всё же экипажей было мало.

Очень, очень Вам благодарна, дорогой друг мой, за Вашу готовность приехать сейчас в Италию для моего дела, но оно состоит только в том, что я хотела воспользоваться Вашим приездом в Рим, чтобы препроводить Вам бюджетную сумму, но так как, невидимому, мы не будем одновременно в Риме, то не откажите, дорогой мой, сообщить мне, куда Вам лучше послать ее. Я, вероятно, останусь в Риме до среды, т. е. до 26 января, а в среду предполагаю выехать в Неаполь и на обратном пути едва ли остановлюсь в Риме. В Неаполе я предполагаю пробыть от десяти до четырнадцати дней, тогда в Ниццу, с коротенькими остановками в Генуе, и еще не знаю где, а в Ницце я хочу остаться до 1 апреля, тогда опять в Вену и в конце апреля в Москву, а в половине мая в Плещееве.

Вчера я получила письмо от Коли из Каменки, вследствие которого сейчас телеграфировала Вам, но, вероятно, Вы уже и сами теперь получили оттуда известия. Бедная Александра Ильинична опять страдала, но, слава богу, по крайней мере, что камень вышел; дал бы бог, чтобы это был последний.

А какое, должно быть, прелестное существо наша Анна (Вы позволите мне так называть ее?). Коля пишет, что она всё время болезни матери ухаживала за нею, так что ночи не спала около се кровати, а днем дает уроки сестре и занимается хозяйством. Как это ужасно хорошо, и как будет счастлив мой Коля, если ему достанется такая жена. Он в совершенном упоении от своего пребывания в Каменке, восклицает: “Как здесь чудно хорошо - и описать невозможно!” Любовь и молодость - счастливое время. Наталья Андреевна Вам так долго не писала, друг мой, вероятно, потому, что Коля пишет, что сперва она ухаживала за больною матерью, а после ее смерти и сама заболела; теперь всё лучше. Да, Митя и Бобик также были больны; зимою люди только и делают, что хворают.

Приезжайте, дорогой мой, скорее в Рим, здесь на воздухе отогреетесь, природа такая зеленая, что теряешь сознание о времени года: это сентябрь, а не январь. Восхитительный этот Рим. Вчера мы были на площади Капитолия и на Monte Pincio - это два места, которые я обожаю. Наверное, Модест Ильич теперь уже с Вами и Вы успокоились, мой дорогой. Напишите мне, что его задержало, и прошу Вас передать ему мой самый искренний, дружеский поклон.

Об действиях французского правительства мы постоянно читаем в “Figaro”, и мне оно совершенно так же несимпатично, как и Вам, милый друг мой. Хоть бы они скорее у себя устроили монархию.

А что, Вас больше не беспокоит Константин Николаевич? Из описания Вашего образа жизни в Париже, милый друг мой, я вижу, что Вы спите очень мало - всего семь часов (от часу до восьми), работая от пяти до шести часов в день и делая очень много моциона. Поэтому я убедительно прошу Вас, мой бесценный, очень обратить на это внимание: Вам необходимо спать minimum восемь часов, при Вашей нервности еще к тому же. Пожалуйста, дорогой мой, берегите Ваше здоровье для Ваших родных, для меня, для всего человечества, которому Вы доставляете такие отрадные, счастливые минуты. Да сохранит Вас бог на долгие, долгие годы.

До свидания в следующем письме, дорогой мой, несравненный. Когда я Вам пишу, то я вижу Вас, чувствую. Будьте здоровы, покойны, веселы. Всегда и везде всем сердцем безгранично любящая Вас

H. ф.-Мекк.

103. Чайковский - Мекк

Париж,

1883 г. января 19 - 24. Париж.

19/31 января 1883 г.

Милый, бесценный друг!

Теперь для меня объяснилось, что именно задержало брата Модеста и почему; он так долго оставлял меня в неизвестности относительно своего приезда. Он приехал третьего дня не один, а с племянницей Таней. Эта бедная девушка, в последнее время пребывавшая в Петербурге, чувствовала такую слабость, такие невозможные нервные страдания, что добрый Модест решился взять ее с собой за границу с целью, главнейшим образом, повидать знаменитого доктора, специалиста по части болезней душевных вообще и происходящих от морфина в особенности, и узнать от него, можно ли спасти бедную Таню. Но так как он знал, что Таня - мое больное место и что всё это очень огорчит меня, то не хотел ранее времени пугать и беспокоить меня, а решился прямо ко мне привезти ее в Париж, чтобы сразу, для меня было ясно, что мы не только можем, но должны пожертвовать своим спокойствием ради того, чтобы попытаться спасти Таню, и не только ее, но и ее родителей, которые так любят ее, что смерть или сумасшествие ее (или то или другое должно рано или поздно придти, если не бороться энергически) и их убьют. Итак, Таня здесь, и теперь наше заграничное пребывание будет находиться в зависимости от указания Шарко, к которому сегодня Таня отправляется с Модестом. Если он захочет заняться ею и наблюдать за ней, то придется остаться в Париже до тех пор, пока это будет нужно. Если же он посоветует более теплый климат и тишину, тогда мы поедем в Италию.

21 января/2 февраля.

Шарко сказал Тане, что вылечить ее можно, но что в настоящее время она еще слишком слаба, чтобы выдержать крайне мучительный способ лечения. Он советует ей сначала хорошенько отдохнуть от путешествия, провести, сидя по возможности дома, несколько недель, а в конце будущего месяца поступить в его заведение, и он обещается, что если она подчинится всем требованиям лечебного курса, то к весне будет здорова. Итак, дорогая моя, в Италии мне быть не придется. Следуя эгоистическим внушениям, я бы, конечно, мог отправиться в Рим, куда меня так и тянет, а Таню оставить здесь с Модестом и находящейся при ней девушкой, но покинуть бедного Модеста, которому придется выдержать много тяжелых минут в сожительстве с этой несчастной племянницей, один вид которой расстраивает и отравляет каждое мгновение жизни, я не могу.

Я еще не могу привыкнуть к новым порядкам жизни, обусловленным присутствием Тани, и занятия всё это время идут так плохо, да и здоровье что-то не совсем хорошо.

Не знаю, как и благодарить Вас, бесценный друг, за телеграмму с счастливым известием о сестре. Дай Вам бог всякого блага и здоровья.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Париж,

24 января/5 февраля 1883 г.

Представьте себе мое смущение, дорогая моя. Сейчас, открыв мой бювар, чтобы начать писать Вам, я нашел еще не отправленным предыдущий лист, написанный еще давно, на прошлой неделе. Между тем, помню, что я Вам какое-то письмо отправил. По всей вероятности, я что-то напутал, и к Вам адресовал письмо, назначенное или брату Анатолию, или сестре, или что-нибудь вроде этого. Приезд Тани, беспокойство, постоянная тревога - всё это сделало меня крайне рассеянным, и этим объясняется, что я запутался в своей корреспонденции.

Из предыдущего листа Вы уже увидите, дорогой друг, что судьба устроила мне неожиданно такую комбинацию, что с надеждой на Италию я принужден распроститься и остаться на неопределенное время в Париже. Это очень грустно, но делать нечего! Зато есть надежда, что племянница Таня выздоровеет, к общей радости всей семьи. Я очень люблю Париж, но не надолго. Не знаю, как он мне покажется после нескольких месяцев. Боюсь, что шум и суета утомят меня. В настоящее время, по случаю последних дней карнавала, он очень оживлен, и, к счастию, погода стоит такая чудная, что хоть бы и в Италии.

Мой милый Модест, который глубоко тронут Вашим поклоном и поручает мне передать его искреннейшую благодарность, требует, чтобы я ни в чем не нарушал установленного порядка жизни, и все заботы о Тане взял на себя. Плохой это будет отдых для него, а он в нем очень нуждался. Он покамест легко переносит разлуку со своим воспитанником: заботы о Тане, Париж, который он не знал, - всё это отвлекает его мысли от Коли, но я очень боюсь, что позднее он начнет тосковать о нем и страдать от этой разлуки. Вообще же он чувствует себя хорошо и собирается хорошенько позаняться своими литературными работами, а именно: кончить повесть и написать задуманную давно комедию.

Вы удивляетесь, дорогой друг, что я мало сплю, и говорите, что нужно спать больше. Но таков мой организм: он не требует более шести часов сна, и этого мне вполне достаточно, чтобы восстановлять свои физические и умственные силы.

Адресую это письмо в Рим, poste restante, в той надежде, что до среды оно еще дойдет туда, а если не дойдет, то его перешлют Вам.

Будьте здоровы, дорогая!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Попрошу Вас сюда адресовать бюджетную сумму и заранее благодарю Вас за нее.

104. Чайковский - Мекк

Париж,

26 января/7 февраля 1883 г.

Дорогой друг! Я третьего дня послал Вам письмо и, не зная, в каком отеле Вы жили в Риме, адресовал его на poste restante. Дойдет ли оно до Вас? Если да, то из него Вы узнаете, что рассеянность моя - причиной тому, что письмо мое, написанное неделю тому назад, я догадался отправить только третьего дня. В письме этом я уведомляю Вас о том, что Модест наконец приехал, но не один, а с больной племянницей Таней, которую он решился во что бы то ни стало везти в Париж и показать доктору Шарко, ибо в последнее время она была так плоха в Петербурге, что, казалось, неминуемо должно последовать или сумасшествие или смерть. Поступок этот достоин величайшего одобрения, так как бедный Модест вместо двухмесячного отдыха принял на себя необыкновенно трудную и тяжелую заботу. Но зато есть надежда вылечить бедную Таню. Шарко положительно берется за ее исцеление. Так как я должен разделить с Модестом его заботы о Тане, то в Италию уже не поеду, а останусь здесь до тех пор, пока окажется нужно.

Вчера Париж был очень оживлен по случаю Mardi gras. На бульварах шумела и неистовствовала громадная толпа народа. Но что это за карнавал в сравнении с римским! Уже одно то, что вчера было так холодно, что Следовало бы ходить в шубе, тогда как в Риме в это время уже даже весна дает себя чувствовать. И веселье далеко не то бесшабашное, увлекающее, симпатичное, какое в Риме. По газетам вижу, что римская публика недовольна отменой corso dei barberi [бегов во время римского карнавала]. И действительно, этот остаток старины следовало бы удержать, ибо если бы только принимались должные меры, несчастий (как в прошлом году) не случалось бы.

Как я завидую Вам, дорогая моя! Как здесь сегодня грустно! Целый день льет холодный дождь с ветром, грязью на улице, со свинцово-серым небом. Когда подумаешь о неаполитанском солнце, об красоте всего открывающегося теперь перед Вами вида, - просто до слез жалко, что роковые обстоятельства удерживают в Париже. Впрочем, грешно жаловаться. Есть и в Париже много хорошего, а главное, хорошо, что есть всегда возможность развлечься от грустных мыслей, мучительного страха за будущее и вообще того безотрадного настроения, которым проникаешься дома, рядом с Таней. Ах, милый друг, если бы Вы знали, как много было дано природой этой девушке, чтобы быть образцом женской прелести, нравственной и физической, и как тяжело видеть ее в этом положении. К счастию, в Каменке не подозревают серьезности ее положения и, видимо, рады и покойны, зная, что она с нами в Париже, куда ей всегда очень хотелось.

Я не совсем хорошо понимаю: с Вами Саша или уже уехал в Петербург? Если он. с Вами, то потрудитесь сказать ему, чтобы он простил мне, что я до сих пор не отвечал на его последнее письмо. Письмо это требовало ответа, а на какие именно вопросы, - не помню, ибо оставил его в России. Не напишет ли он мне еще раз?

Ваш до гроба

П. Чайковский.

105. Мекк - Чайковскому

Неаполь,

28 января 1883 г.

Милый, бесценный друг мой! Вот я и в Неаполе. Здесь так хорошо, что просто таешь от восторга; теплота удивительная, море, горы и все картины этого чудного города приводят меня всегда в восторг. Как мне жаль Вас, мой дорогой, что Вы лишаетесь наслаждения быть в Италии, но, боже мой, какие же Вы люди и что за сердца у Вас, обоих братьев: закабалить себя, превратить в garde-malade [сиделку], лишить себя не только величайшего удовольствия, но и необходимой потребности подышать теплым итальянским воздухом, отнять у себя покой, стеснить весь строй своей жизни, и всё это только из дружбы к сестре, из заботливости об ее спокойствии, да это просто поразительно в теперешнее время! Если бы еще дело шло о том, чтобы прославиться, прогреметь по всему миру, а то для безвестного, по, боже мой, какого высокого чувства любви к ближнему. О, как я благоговею перед Вами, как бы я была счастлива, если бы у меня были такие братья!

Вчера мне прислали Ваше письмо из Рима, милый друг мой, за которое я бесконечно благодарю Вас, но писем Ваших к кому-либо другому, по ошибке посланных ко мне, я не получала никаких, следовательно, они пошли по своему назначению.

Вчера мы ездили к Nisid'e, проезжали Villa Postiglione и вспоминали о Вас, мой милый, дорогой. Ведь, кажется, оттуда Вы ушли из-за мышей и имели неприятность с хозяином. Бедный мой Коля теперь уже расстался с Каменкою. Ему грустно, потому что нет надежды скоро увидеться.

Благодарю Вас, мой милый, дорогой, что Вы не отнимаете у меня надежды иметь Вас своим гостем в Плещееве. Я буду очень счастлива, если это состоится, а что касается хлопот, то прошу Вас и не думать об них, потому что никаких не доставит. А на дальнейшее Ваше пребывание летом около Москвы не согласитесь ли Вы, друг мой, поручить мне нанять для Вас или именно, как Вы желаете, господскую усадьбу, т. e. дом, или же один флигель со всем нужным для хозяйства и очень запущенным садом; дом очень старый, но большой, а флигель совсем новый, но маленький, только в три комнаты. Имение это находится в трех верстах от моего Плещеева, места там вообще очень красивые, и природа довольно богата растительностью. Я думаю, что Вам понравится. Имение, о котором я говорю, называется “Ордынцы” и принадлежит г-же Сукочевой, вдове доктора. Если Вы вздумаете, мой дорогой, решиться на это, то поручите мне, и я прикажу нанять. А около города Подольска есть большой лес, в котором расположены хорошенькие дачи на горе, над самой рекой Пахрою, в которой отличное купанье и местоположение очень красивое, то, быть может, не захотите ли Вы лучше здесь, - то также, дорогой мой, поручите мне, и я через отца Влад[ислава] Альб[ертовича] (моего управляющего в Плещееве) устрою и это.

Мне сегодня очень нездоровится, поэтому кончаю письмо. Дай бог, чтобы все жертвы, которые Вы теперь приносите, вознаграждались полным успехом, и Татьяна Львовна излечилась бы совершенно от всех своих недугов. Будьте здоровы, мой несравненный, и не забывайте глубоко и горячо любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

106. Мекк - Чайковскому

Неаполь,

2 февраля 1883 г.

Дорогой, несравненный друг! Вчера послала я Вам перевод и надеюсь, что Вы не удивились, получивши его без письма, если помните, дорогой мой, что я большею частию посылаю переводы отдельно от писем на тот случай, что если перевод пропадет, то чтобы письмо не ходило по рукам.

Из писем, полученных мною от Саши и Коли, я с большим удовольствием узнала, что моя Саша познакомилась со Львом Васильевичем и Тасею, и случилось это таким образом. Саша из Колиных писем знала о дне проезда их в Москве, и к этому часу ее муж поехал на станцию просить Л[ьва] В[асильевича], чтобы он заехал к ним обедать и провести те несколько часов, которые приходятся между двумя поездами, курским и петербургским, на что Л[ев] В[асильевич] и согласился. Саше Лев Васильевич очень понравился, об Тасе она выражается: “Тася еще ребенок, но очень миленький ребенок”. Мне так приятно, что они познакомились. Если я сама, по несчастному состоянию своего организма, не могу доставить себе этого удовольствия, то очень радуюсь, когда другие близкие мне люди пользуются им.

Хотя мне и жаль дразнить Вас, милый, дорогой мой, но я не могу не сказать, что здесь до того хорошо, что, кажется, всю жизнь не выехал бы отсюда, но это, конечно, только кажется, потому что, с другой стороны, нет города, в котором бы так постоянно сменялись ощущения восторга до слез с отвращением до тошноты; всё, что есть природа, - восхитительно, всё, что делается людьми, - отвратительно. Вообще Италия весьма не цивилизована, но Неаполь в особенности; наша Флоренция всё-таки гораздо благоустроеннее, и вообще северная и средняя Италия более цивилизованы и чище, чем южная. Я, как и телеграфировала Вам, предполагаю уехать в субботу до Пизы, там остановлюсь на один день, тогда в Геную, там остановлюсь [на] два дня и затем в Ниццу, где останусь до начала мая; тогда в Вену недели на две или на три, и в конце мая в Москву. Я отодвинула свое возвращение в Россию на целый месяц, потому что в мае объявлена уже коронация, и я считаю благоразумнее не быть в России это время. Если Вы, дорогой мой, все еще предполагаете прожить весну и лето около Москвы, то я тем более прошу Вас избрать для весны мое Плещееве, так как я ранее 25 мая туда не попаду, а дальше сделать так, как я Вам предлагала, милый друг мой, т. e. поручить мне нанять Вам дачу; у нас прелестные места, и роскошь растительности совершенно напоминает Украину. Коля мне пишет, что ему говорила Александра Ильинична, что Ипполит Ильич желал бы переменить род службы, то скажите, пожалуйста, дорогой мой, какой оклад жалованья получает он. Это на тот случай, если я узнаю о каком-нибудь подходящем для него месте, то первым делом надо знать, какое жалованье он желает получать.

Скажите, милый друг, читали Вы последнее сочинение Альфонса Доде “Проповедница”? Если нет, то не хотите ли, я пришлю Вам “Русский вестник”, где помещен этот перевод? Я ужасно люблю этого автора. Из всей французской нации я обожаю двух людей: Альфонса Доде и Жоржа Бизе, всё остальное терпеть не могу, т. e. я очень люблю музыку Берлиоза, но его самого как человека терпеть не могу, - такой же нахал и самохвал, как все они. На днях мы были в San-Carlo, давали “Roi de Lahore”, и, признаюсь, дорогой мой, мне даже стало обидно, что Вы, человек с таким золотым сердцем, с таким богатым внутренним содержанием, можете восхищаться такою бессодержательною музыкою, как французская. Ведь это только подбор нот по известным правилам, а я такой музыки не признаю, потому что музыка должна быть жизнь и чувство, а не толчение воды, с целью показать, что умеет делать контрапункты, модуляции, органные пункты (которые особенно любят французы) и т. д. и т.д. По-моему, музыка, которая ничего не выражает, ничего не стоит. Простите, дорогой мой, что я так говорю против Вашего вкуса, но зачем Вы так снисходительны, когда Вы имеете полное право быть очень строги!

Сашок со мною, и я, главным образом, для его удовольствия поехала и в Неаполь, в котором он был только ребенком. Я передала ему Ваше поручение, дорогой мой; он очень благодарит Вас за внимание, но говорит, что Вы ему ответили уже давно на его письмо и на все вопросы в нем.

Сегодня идет дождь, но всё-таки тепло. Если всё будет благополучно, то я надеюсь быть в Ницце около 10 февраля и прощу Вас, дорогой мой, адресовать мне туда пока poste restante, a дальше я Вам сообщу адрес. До свидания, мой бесценный, милый друг. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Не знаете ли Вы, друг мой, где находится московский Губерт? Влад[ислав] Альб[ертович] искал его в Риме во всех гостиницах и даже через полицию и нигде не нашел его, а ему писали, что он в Риме, - то не знаете ли Вы, где он?

Не хотите ли Вы, друг мой, выбрать каких-нибудь русских журналов? У меня их масса, и я могу прислать Вам; есть “Русский вестник”, “Русская мысль”, “Русский архив”, “Русская старина”, “Исторический вестник”, “Отечественные записки” и “Дело”.

107. Чайковский - Мекк

Париж,

1883 г. января 31 - февраля 9. Париж.

31 января/12 февраля 1883 г.

Дорогой, лучший друг мой!

Благодарю Вас от глубины души и за приглашение в Плещееве и за предложение нанять для меня дачу вблизи Плещеева. И то и другое несказанно пленительно, и мне так бы хотелось сейчас же сказать Вам, что и тем и другим я воспользуюсь. Но позвольте мне более определенно отвечать на этот вопрос несколько позднее. Относительно Плещеева, ввиду, необходимости дождаться здесь, в Париже, полного выздоровления Тани, я даже не знаю, успею ли я пожить в нем до Вашего приезда. Бог знает еще, когда Таня вполне выздоровеет. Модест, ввиду своих обязанностей к делу воспитания своего Коли, не может оставаться здесь более двух месяцев, а так как уже более двух недель со дня его выезда прошло, то, следовательно, в начале марта он уедет, и тогда я непременно дождусь здесь до тех пор, пока Таня будет здорова, и сам отвезу ее в Каменку. Что же касается дачи, то, уезжая из Москвы, я поручил брату Анатолию поискать что-нибудь для меня, и он мечтает найти какой-нибудь домик или флигелек вблизи той местности, где он будет жить с женой. Перспектива иметь меня своим соседом доставляет ему такую радость, что я не решаюсь отнять ее у него. Притом же, он принялся с таким рвением за поиски, что в каждом письме сообщает мне о результатах их, и весьма может статься, что теперь, когда я Вам пишу это письмо, он уже что-нибудь нанял для меня. Итак, сначала я спрошу его, в каком положении дело о приискании мне помещения, спрошу также, не нашел ли уже он что-нибудь для себя и в какой именно местности, посоветую ему искать для себя дачу вблизи Подольска, и как было бы хорошо, если б я мог исполнить и его и мое желание, т. е. иметь возможность жить недалеко от него и, вместе с тем, вблизи Плещеева. Откровенно говоря, из двух предлагаемых Вами мест, хотя запущенный сад Ордынцев меня ужасно пленяет, но еще больше соблазняет меня купанье в реке Пахре (купанье мне не только приятно, но и удивительно полезно), и потому я склонен выбрать не Ордынцы, а дачу в подольском лесу. Боже, как приятно думать обо всем этом, но как далеко еще до этого.

Вчера мы отвезли Таню в maison de sante [лечебницу] в Passy. За два дня до этого мы уже ездили туда с братом, чтобы посмотреть на это заведение и выбрать комнату. Странные люди эти французы. Хозяин заведения и его дочь приняли нас так нелюбезно и показали нам такое ужасное помещение для Тани, что мы собрались уже уехать, но когда они это увидели, то вдруг тон переменился, посыпались предложения лучших комнат, обещания превосходного ухода за больной и т. д. Тогда мы, удовольствовавшись небольшой, но чистенькой комнаткой, заключили условие. Но вчера, когда мы привезли Таню, комната оказалась неприготовленной, встречи ни от кого не последовало, прислуги невозможно было дозвониться. Это произвело на нас столь тяжелое впечатление, что мы уже собирались уехать, но тут вдруг появились и два доктора, и прислуга, и ухаживание... Таня решилась попробовать остаться в этом заведении, а что дальше будет - увидим, и если по прошествии нескольких дней окажется, что они больше обещают, чем делают, то мы возьмем ее оттуда. До чего было жаль ее, бедную, оставлять в заведении одну, - не передать словами. Она призналась нам, что ощущала вчера чувство, напомнившее ей первый день поступления в пансион. Разумеется, мы каждый день будем навещать ее и, быть может, даже впоследствии переедем поближе к Passy, если не в самое Пасси.

Дорогая моя! Вы очень преувеличиваете мои заслуги в этом деле. Если есть заслуга, то это со стороны Модеста, который взял на себя одного все хлопоты и заботы. Я только, так сказать, состою при нем. Да и во всяком случае то, что мы делаем, есть обязанность и долг, который всякий должен был бы исполнить.

2/14 февраля.

Вчера пришлось вынести много нравственной муки. Навестивши Таню мы застали ее в ужасном состоянии. Накануне вечером ей уменьшили в первый раз дозу морфина, а вчера дали еще меньше. Хотя уменьшение дозы ничтожное, но она страдала ужасно: кричала, рвала на себе волосы, беспрестанно впадала в обморочное состояние, бредила, одним словом, это было что-то до того ужасное, что я не знаю, как я выдержал это впечатление. Но доктора, навещавшие ее, остались непреклонны: прописывали опиум и разные успокоительные средства, но прием морфина не увеличили. Сегодня утром приезжала к нам девушка ее за некоторыми вещами и с известием, что хотя всю ночь она не спала и ее рвало, но к утру она несколько успокоилась и заснула. Так как она нуждается в постоянном уходе, и притом женском, а девушка ее совершенно выбилась из сил, здешней же garde-malade она не хочет, то мы с Модестом решились выписать из Петербурга одну очень почтенную старую девушку, бывшую воспитательницей сестры Модестиного воспитанника. Сейчас мы послали ей телеграмму. Нужно, чтобы как об этой выписке, так и вообще о состоянии Тани никто из каменских не знал сущей правды, и потому, дорогая моя, если будете писать об этом Коле, то так. чтобы он не доводил это до сведения каменских жителей.

5 февраля.

Третьего дня утром получил lettre chargee, a вчера письмо Ваше, дорогой друг! От всей души благодарю за то и другое. Благодарю также за приглашение весною в Плещееве. Если б Вы знали, как пламенно я желаю, чтобы мне можно было погостить у Вас! Но, как я уже объяснил выше, мне неизвестно, буду ли я в России в апреле и мае, ибо мы находимся в зависимости от состояния здоровья Тани. Если, даст бог, удастся вернуться домой к пасхе, то из Москвы прямо проеду в Плещееве, а затем, разумеется, для меня было бы в высшей степени желательно воспользоваться Вашим предложением жить вблизи Плещеева на даче. Дай бог, чтобы так вышло! “Проповедницу” я не читал, хотя книга эта в подлиннике есть у меня. Но она внушает мне какое-то предубеждение, которого никак не могу победить. Автор тут, конечно, непричем, но все эти редстокщины, “Armees du Salut” [“Армии спасения”] и т. п. секты крайне антипатичны, и так как я знаю, что Доде (которого я люблю так же, как и Вы) изобразил одну из подобных сект, то и за книгу его приниматься не хочется.

Относительно французской музыки скажу в свое оправдание следующее. Я не столько увлекаюсь всей массой произведений, исходящих из новой французской школы, и каждым из композиторов в отдельности, сколько тем веянием новизны и свежести, которое вообще чувствуется теперь в музыке французов. Мне нравится их стремление к эклектизму, то чувство меры, которого они держатся, их готовность отстать от вековой рутины, но с тем, чтобы оставаться в пределах изящного. У них нет того безобразия, до которого у нас дошли некоторые авторы, вообразившие, что новизна и оригинальность состоит в попирании ногами всего, что до сих пор признавалось условием музыкальной красоты. Если же мы сравним новую французскую школу с тем, что теперь пишется в Германии, то нельзя, в самом деле, не признать, что у немцев музыка в страшном упадке и что дальше вечного переливания из пустого в порожнее элементов, внесенных Мендельсоном и Шуманом, с одной стороны, и Листом и Вагнером, с другой, - они ничего не делают. Во Франции, напротив, слышится что-то новое и иногда очень интересное, свежее, сильное. Визе, конечно, целой головой выше их всех, но всё же Massenet, Delibes, Quiraud, Lalо, Godard, St-Saens и: др. - люди с талантом и, главное, люди, во всяком случае далекие от сухой рутинной манеры современных немцев.

Боже мой, до чего Вы добры, друг мой! Прослышали о том, что брат Ипполит мечтает о другом месте, и уже думаете об удовлетворении его мечты. Ипполит получает, если не ошибаюсь, тысячи полторы жалования и, кроме того, проценты со сбора за каждый рейс, что составит, в целом тысячи четыре в год. Впрочем, я напишу ему, чтобы получить более точные сведения. Служба его, действительно, тяжелая, и для него была бы большим благодеянием перемена, но я не знаю, решится ли он оставить Одессу, где у него дом, недавно им отстроенный и которым он сам управляет. Всё это я узнаю и напишу Вам, добрый друг!

Вы окажете мне невыразимое удовольствие присылкой русских журналов, и если это не лишит Вас самих чтения, то буду несказанно рад получить их, тем более, что Таня нуждается в чтении.

В последние дни здоровье Тани лучше, благодаря тому, что доктора дают ей снотворные лекарства, и сон очень подкрепил ее. В последний раз я видел ее третьего дня и, должно быть, на возвратном пути от нее простудился, и вот уже третий день не выхожу из комнаты; чувствую лихорадочное состояние, жар и легкую ревматическую боль в щеке. Впрочем, нездоровье это самое незначительное. Модест ежедневно навещает нашу больную и вчера остался очень доволен ее значительно улучшившимся состоянием.

7 февраля.

Слава богу, Тане гораздо лучше. Я только что был у нее. В течение недели лечение прошло столь успешно, что прием морфина уже уменьшен на семьдесят пять миллиграммов, и она довольствуется этим уменьшенным приемом. Только первые дни были ужасны, теперь нет ничего особенного. Разумеется, это ей дается нелегко и терпеть всё-таки приходится, но что меня радует несказанно, это то, что она оказалась способной бороться с своей слабостью. Признаюсь, я думал, что у нее не хватит сил.

Вы удивительно верно выразились) о Неаполе, что в нем постоянно чередуются ощущения величайшего восторга с отвращением и что виновники последнего - тамошние люди. На меня они так сильно подействовали, что я нисколько не стремлюсь побывать в Неаполе, и если удастся как-нибудь осуществить мечту мою пожить в Сорренто, то проеду через Неаполь, не остановившись. Одно воспоминание о вилле Postiglione приводит меня в трепет негодования и ужаса.

9 февраля.

Русская компаньонка, которую мы выписали для Тани, приехала. Это большое для нас облегчение.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай Вам бог всего лучшего.

Ваш П. Чайковский.

108. Мекк - Чайковскому

Ницца,

13 февраля 1883 г.

Тысячу раз благодарю Вас, мой милый, бесценный друг, за дорогое письмо Ваше, которое я нашла в Ницце по своем приезде сюда. Я в совершенном восторге от Ниццы: эта теплота, эти пальмы, апельсинные рощи, море, цветущие сады и цветники приводят меня в какое-то опьянение. К тому же, знаете, эта итальянская природа с французской культурой составляют прелестное соединение. Я французов терпеть не могу, но всё же нельзя не признать, что это передовой народ во всем, и в особенности, когда приедешь прямо из Неаполя, то с удовольствием отдыхаешь от тамошнего неблагоустройства. Только я в большом горе о том, что никак не нахожу для себя дачи; в нынешнем году так переполнена Ницца, что ничего такого, что мне надо, и найти нельзя, так что придется уже поместиться кое-как с разными лишениями на одной из тех дач, которые уцелели от набегов иностранцев. Но я надеюсь, что за эти лишения меня вознаградит божественное солнце и голубое море. Бедный, бедный мой друг, что Вы не можете пользоваться тем же солнцем. Но Вас, Ваше чудное сердце будет награждено тем благом, к которому Вы приведете бедную Татьяну Львовну; дай господи, чтобы она была совершенно исцелена от своего недуга и чтобы жизнь ее устроилась сообразно потребностям сердца. Так мне жаль ее, эту молодую, исковерканную жизнь; пошли ей господи успокоение и удовлетворение.

Вы, вероятно, уже знаете теперь, дорогой мой, о смерти Рихарда Вагнера и, вероятно, читали, что его похоронили в Байрейте на его вилле, что он состояния никакого не оставил, потому что проживал больше, чем получал, но для семейства остается сто тысяч марок годового дохода, но так как он завещания никакого не оставил, то бедная жена будет зависеть от опеки над детьми. По всей дороге от Венеции до Байрейта во всех городах его тело встречали всевозможные депутации; из Вены от театральной дирекции и Музыкального общества был прислан Рихтер. Не стало музыкального колосса, но он умер вовремя, во-первых, по летам и, во-вторых, пока не исписался.

Вообразите, милый друг мой, что здесь уже купаются в море; погода чудная все эти дни. Я живу пока в Hotel de la Mediterannee на Promenade des Anglais. Каждый день Влад[ислав] Альб[ертович] и Сашок ездят искать дач, вчера ездили в Monte-Carlo, но нигде вполне подходящей для меня не находится. Сегодня они поедут еще в Cannes искать, но я не имею надежды и на это, потому что, говорят, и там переполнено.

Сегодня я пошлю Вам журналы, дорогой мой.

Коля пишет, что Тася блистательно поступила в институт. Моя Соня завела переписку с Тасею; я считаю, что это будет для нее очень полезно. Коля пишет, что он несколько дней занимался с Тасею перед ее поступлением в институт и что она отлично занимается.

Здесь каждый день играет оркестр в Jardin public.

Извините, дорогой мой, за такое неопрятное письмо, но моим нервам всегда бывает трудно ладить с какими-нибудь лишениями. До свидания, мой милый, несравненный друг. Будьте здоровы и веселы. Дай Вам бог скорее быть обрадованным выздоровлением Татьяны Львовны. Всем сердцем горячо и неизменно Вас любящая

Надежда ф.-Мекк.

109. Чайковский - Мекк

Париж,

14/26 февраля 1883 г.

1883 г. февраля 14 - 16. Париж.

Милый, добрый, дорогой Друг! Не знаю, успел ли я написать Вам в последнем письме моем о новой тревоге, которую я испытал. Уже давно я подозревал, что мой бедный солдат Алеша болен, так как несколько времени не было от него писем. Вдруг получаю письмо от брата Анатолия, который извещает меня, что Алеша при смерти, болен воспалением в легких, что он был у него в госпитале, но до палаты, в которой лежит Алеша, не дошел, боясь тифозной заразы (жена его в это время должна была родить), а видел лишь фельдшера. Последний сказал Анатолию, что через несколько [дней] воспоследует кризис, и обещал дать знать, какой ход примет болезнь, а брат должен был об этом известии сообщить мне телеграммой. Между письмом и телеграммой прошло два очень тяжелых для меня дня, так как я почему-то был уверен, что бедный мой слуга не останется в живых, и приготовился твердо перенести эту потерю. Но, кажется, бог и на этот раз отвратил от меня грозившую мне горесть. Через два дня после письма я получил известие, что перелом болезни благоприятный и что Алеша вне опасности. Теперь я написал в Москву, чтобы брат и Юргенсон похлопотали о годовом отпуске для Алеши. Сильное воспаление в легких часто имеет последствием чахотку, а так как Алеша очень некрепкого сложения, то можно этого опасаться, и я хотел бы, чтобы он летом не служил, а отдыхал и укреплялся.

Больная наша в последние дни опять нехорошо себя чувствует, но большим облегчением и для нее и для нас то, что при ней теперь есть Очень почтенная и симпатичная личность, оказывающая ей всевозможные попечения и услуги, в лице выписанной нами г-жи Молас. Таня очень полюбила ее и весьма довольна ее сообществом.

Работа моя подвигается черепашьим шагом. Я думал, что к концу февраля опера моя будет готова, теперь вижу, что раньше, как к маю, не успею ее окончить.

16/28 февраля 1883 г.

Радуюсь, что Ницца Вам нравится. Как местность, это действительно восхитительный уголок. Желаю, чтобы поиски виллы были успешны. Если в Ницце и Канне ничего не окажется, то не поискать ли между San Remo и Вordighera? Хотя это уже Италия, но порядки все французские, а помнится, там чудные есть места.

С нами случилось на днях курьезное происшествие. Возвращаясь поздно вечером домой, мы наткнулись на женщину средних лет, очень бедно, но чисто одетую, которая лежала в изнеможении на тротуаре. Когда мы ее подняли и она пришла в себя и могла говорить, то сказала, что целый день бегала по Парижу, ища работы, целый день ничего не ела и лишилась сил и сознания от этого. Мы дали ей немножко денег, купили хлеба и отправили в фиакре домой. На другой день Модест ходил собирать о ней сведения, и concierge [швейцар, привратник] дома, в котором она живет, отзывалась о ней как об очень несчастной, но хорошей женщине. На другой день она пришла к нам, и мы снова дали ей денег, чтобы могла прожить до приискания работы. После того я обратился к хозяйке нашего отеля (очень симпатичной даме) за советом, и она берется доказать, что женщина эта сыграла с нами ловкую комедию, что подобные надувательства часто делаются и иностранцы попадаются впросак. Увидим! Меня очень интересует этот вопрос.

Брату Анатолию бог дал дочку.

Будьте здоровы, покойны и счастливы, дорогой друг! Дай бог Вам всего лучшего.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

110. Чайковский - Мекк

Париж,

21 февраля.

1883 г. февраля 21 - 24. Париж.

Милый, дорогой, бесценный друг!

Из письма Влад[ислава] Альберт[овича] вижу, что в настоящее время здоровье Ваше нехорошо. Вы не поверите, как это меня беспокоит и огорчает! Дай бог, чтобы Ницца и тамошнее солнце и море благодетельно на Вас подействовали. Дай бог, чтобы хоть несколько времени никакие тревоги и заботы не нарушали Вашего покоя!

У нас здесь всё довольно благополучно. Нельзя сказать, чтобы племянница совсем хорошо себя чувствовала, но мы ожидали гораздо худшего. Что в особенности приятно, это то, что нам посчастливилось в выборе доктора для специального ухода за Таней. Доктор этот необыкновенно заботлив, до того, что иногда по четыре раза в день навещает ее, а третьего дня он оказал ей такую услугу, которой и за большие деньги нельзя добиться, а именно, привез к ней вечером своего учителя, знаменитого Шарко, который довольно долго просидел и обстоятельно осмотрел больную. Еще хорошо то, что компаньонка, которую мы выписали для Тани, чрезвычайно ей понравилась. Мы очень боялись, что [бы] известие о выписке этой почтенной особы не было принято в Каменке как признак ухудшения в здоровье Тани, и потому пришлось прибегнуть к лжи и написать туда, что компаньонка эта совершенно случайно очутилась в Париже и что мы оставили ее при больной, ввиду того, что она совершенно свободна. По письмам из Каменки видно, что нужно с крайней осторожностью извещать их о Тане. При малейше беспокоящем известии сестра моя делается больна, а болезнь ее такого рода, что нужно всячески щадить ее материнскую чувствительность.

Недавно получил я очень подробное и интересное письмо от племянницы Анны. Она говорит, между прочим, о пребывании там Коли и о том, что чем более узнает его, тем более любит. Да, нельзя не любить этого человека всем сердцем! На днях по поводу беспокойств, о которых брат Модест писал ему по поводу щемящего чувства тоски, испытываемой им, когда он думает о своем воспитаннике, оставленном на попечении чужих людей, сын Ваш Коля пишет ему, что беспокоиться нельзя, ибо он близко. Мы оба до слез были тронуты этим письмом. Без громких слов, без фраз, совершенно просто, как будто иначе и быть те может, Коля дает понять, что зорко следит за всем, что делается у Модеста, и что он заменит для его воспитанника брата моего, если нужда того потребует. Вы себе представить не можете, до чего эти несколько слов Коли благодетельно подействовали на Модеста. Чувствуется, что Коля, и один только Коля, своею готовностью хотя бы издали следить за его мальчиком, мог внушить ему уверенность, что отсутствие его не будет чувствительно. Экое золотое сердце у него.

Мне очень понравилась характеристика Коли, которую делает в письме ко мне мой старый приятель Кондратьев. Я ее выписываю: “Кстати о Николае Мекк. Какой он практичный и как он все умеет, и как он сознает свою силу, - так и хочется сказать: возьми ты меня, голубчик, в полное свое распоряжение, делай что хочешь и с моим имением и с временем, и пусть всё будет по-твоему”.

Я думаю, что никогда еще восемнадцатилетний юноша не внушал зрелому человеку такого впечатления, какое способен, как видно из предыдущих строк, производить Коля.

24 февраля.

Какой милый Владислав Альбертович! На мою просьбу написать мне подробнее о состоянии Вашего здоровья он прислал мне обширное письмо с обстоятельным описанием всего, что в настоящую минуту Вы испытываете. Письмо это значительно успокоило меня, ибо, с свойственной мне способностью всякие невзгоды видеть преувеличенно, я вообразил гораздо худшее. Теперь я вполне уверен, бесценный, горячо любимый друг мой, что при благоприятных обстоятельствах Вы можете очень скоро совершенно оправиться. Молю бога, чтобы ничто не нарушало Вашего душевного мира, а ведь здоровье Ваше в полной зависимости от состояния души Вашей.

Читаю в газетах, что даже в Ницце был снег; вот это уж некстати для Вас, не затем Вы приехали в Ниццу. Что касается Парижа, то здесь самая несносная погода, с бешеными порывами северного ветра, нагоняющего снег, град и проникающего даже в комнаты. Приходится сидеть весь день у камина, спасаясь от ужасного холода.

Я еще не слышал новой оперы St-Saens'a, которую на днях дали в Grand Opera. Судя по газетам, видно, что опера имела настоящий успех. Я не ожидал этого, ибо хорошо знаком с другими операми его: “Samson et D a lila”, “E tienne Marcel” и “Princesse jaune”, - и все эти три оперы внушили мне убеждение, что St-Saens вряд ли может создать что-нибудь замечательное в сфере драматической музыки. На будущей неделе пойду послушать его оперу и сообщу Вам о своих впечатлениях.

По случаю смерти Вагнера, он внезапно сделался кумиром парижской публики. Все три воскресные концерта (Pasdeloup, Colonne и Lamoureux) посвящают всю свою программу Вагнеру, и успех громадный. Курьезные люди! Непременно нужно умереть, чтобы заслужить их внимание! В здешней Academie des Beaux Arts по случаю смерти другого композитора, Флотова, открылась вакансия иностранного корреспондента, и Gоunоd в числе пяти кандидатов представил и меня, но я чести этой не удостоился. Большинством голосов выбрали Лимнандера, бельгийского композитора.

Дай Вам бог здоровья, здоровья и здоровья, драгоценный друг!

Ваш П. Чайковский.

111. Чайковский - Мекк

Париж,

1883 г. марта 3 - 4. Париж.

3/15 марта 1883 г.

Дорогой, милый друг! Не может быть погоды ужаснее той, которая держится в Париже уже, по крайней мере, две недели и, по-видимому, еще долго будет продолжаться. Неужели и у Вас в Ницце так же дурно? Перечитываю свой прошлогодний дневник и вижу, что в Неаполе в это время, год тому назад, была уже совсем летняя погода. Что за чудные прогулки мы делали, что за красота была! А здесь бесконечный дождь, холод, по временам снег, ветер, и, разумеется, всё это отражается на душевном настроении.

Здоровье Тани не ухудшается, но и не улучшается. Уменьшение морфинных доз на время прекратилось, так как она потеряла опять сон, по ночам бредит, страдает постоянной тошнотой, и доктор нашел невозможным без вреда для нее продолжать уменьшение приемов морфина. Видно по всему, что еще долго продлится это лечение, и конца ему не предвидится.

О близких своих из России имею хорошие известия. В Каменке всё благополучно, и Лев Васильевич пишет, что, приехавши домой после почти двухмесячного отсутствия, он нашел сестру мою очень поправившейся. У брата Анатолия жена после родов поправилась, и ребенок совсем здоров. Алеша мой тоже, слава богу, выздоровел, и я просил Анатолия похлопотать, чтобы ему дали годовой отпуск для поправки.

Начинаю помышлять о возвращении в Россию. Как только начинается весна, меня всегда влечет домой, в нашу бедную, но всё-таки бесконечно милую родину. Только, увы, едва ли в скором времени можно будет уехать из Парижа.

4/16 марта.

Сейчас Модест получил письмо от Коли (Вашего сына), в коем он пишет, что беспокоится о Вашем здоровье и огорчается, что не принимается достаточно мер к поправлению его. Как больно читать это! Как сжимается мое сердце при мысли, что Вы страдаете, и, как нарочно, даже солнце недостаточно греет Вас, ибо, судя по газетам, и в Ницце холодно. Здесь опять ночью был мороз, а вчера вечером снег шел.

В воскресенье ожидаются большие беспорядки и демонстрации . Быть может, и на этот раз всё ограничится безоружными скопищами и платоническими манифестациями, но в воздухе парижском чувствуется веяние революции, и если не сейчас, то все-таки в близком будущем предстоят волнения серьезные. Общее недовольство существующим порядком вещей сказывается во всем. Консервативные и радикальные газеты одинаково ненавидят теперешнее правительство, и что оно не удержится - это верно, но и заменить его некем. Франция точно так же, как и Россия, нуждается в сильной, выходящей из ряда политической личности. Пока был Гамбетта, олицетворявший в себе современную Францию со всеми ее недостатками и достоинствами, всё было покойно. Одни с любовью, другие с завистью и недоброжелательством, но все чувствовали, что в конце концов власть перейдет к нему. Теперь во главе правительства - целый ряд людей, равно ничтожных и пошлых.

Получил я сочинения Влад[ислава] Альберт[овича]. Потрудитесь передать ему, дорогой друг, что я поверхностно уже просмотрел их и радуюсь несомненным и значительным успехам, сделанным им. Впоследствии напишу ему подробно.

Ради бога, будьте здоровы, милый друг, - это мое главнейшее и пламенное желание.

Ваш П. Чайковский.

112. Чайковский - Мекк

Париж,

9/21 марта [1883 г.]

Я так и думал, дорогой друг мой, что Вы или нездоровы, или очень расстроены известием о болезни Миши. Мне кажется, что Вас тщетно так растревожили. У мальчиков, быстро растущих, очень часто бывает временное расстройство, и состояние это очень далеко от того, что называют пороком сердца. Я совершенно убежден, что такой чудесного сложения мальчик, как Миша, не может носить в себе зародыша серьезной болезни. Молю бога, чтобы Вы поскорее успокоились.

На меня низверглись два неожиданных и очень тяготящих меня труда. Город Москва заказал мне торжественный марш для исполнения на празднике, который будет дан государю в Сокольниках, а коронационная комиссия прислала мне текст большой кантаты, слова которой написаны Майковым, а музыку к ней убедительно просят меня написать. Едва я успел примириться с мыслью, что нужно оторваться от оперы для марша, как вдруг получаю письмо от президента комиссии по поводу кантаты. Первая мысль моя была - отказаться, но потом я решил, что во что бы то ни стало нужно постараться и обе работы исполнить к сроку. Мне известно из достоверных источников, что государь весьма расположен ко мне (т. е. к моей музыке), и я бы не хотел, чтобы ему донесли, что я отказался. Обе работы, особенно кантата, должны быть исполнены с быстротой, которая приводит меня в ужас. Мне предстоит недель шесть выбиваться из сил, проводить бессонные ночи, утомляться до изнеможения. Впрочем, если я увижу, что здоровье мое пошатнется, то, разумеется, откажусь. Ведь, во всяком случае, если не я, то никто другой не напишет, и, следовательно, я не буду мучиться мыслью, что помешаю другому исполнить заказ. Президент комиссии так и говорит в письме своем, что я один могу выручить их из затруднения, ибо Антон Рубинштейн отказался ввиду краткости срока и указал на меня. Кантата эта должна быть исполнена в Грановитой палате, когда, по обычаю, государь обедает один, в виду всех участников церемонии. Я уже начал сегодня писать и то и другое. Между тем, здоровье Тани совсем не таково, чтобы я обладал спокойствием, потребным для такого египетского труда. Если бы случилось, что она бы вдруг начала серьезно поправляться, я с радостью уехал бы поработать в Швейцарию. Париж очень мало годится при таких обстоятельствах.

Наконец здесь наступила весна или, по крайней мере, нечто похожее на весну, ибо всё-таки еще приходится топить камин, дабы не страдать от холода. Радуюсь Вашему плану приобрести виллу на берегу Средиземного моря.

Поверьте, милый друг, что, несмотря на все мои беспокойства, тревоги и усиленные труды, я более чем когда-либо думаю о Вас, сострадаю Вам и беспокоюсь о Вашем здоровье. Поэтому Вы не поверите, как я рад был письму Влад[ислава] Альб[ертовича], которому завтра или послезавтра напишу. Прошу Вас и впредь, когда бы нездоровы, поручить ему или Саше извещать меня о Вас.

Будьте покойны и верьте, что нездоровье Миши несерьезно.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Убедительно прошу Вас как можно дольше не писать мне. Я очень, очень понимаю, как малейшее напряжение может расстроить Вас при этих обстоятельствах.

113. Мекк - Чайковскому

Ницца,

11 марта 1883 г.

Милый, бесценный друг! Если бы Вы знали, как мне больно, как тяжело, что я не могу писать Вам так часто, как бы мне хотелось, как необходимо мне. Переписка с Вами есть мое единственное утешение, единственная радость, но проходят целые недели, что я каждый вечер собираюсь назавтра писать Вам, а наутро-то мое нервное состояние таково, что я двух слов связать не могу, то является неожиданно необходимость писать деловое письмо или отвечать кому-нибудь из своих детей на кучу вопросов, и таким образом теперь судьба у меня отнимает и последнее благо, которое я имела. Теперь же это время я до крайности расстроена и огорчена болезнью моего бедного Миши. Коля и Саша (дочь) скрывали от меня истину, но это совершенно напрасно, потому что от матери скрыть невозможно, а только для меня протянули дольше это чувство томления, смертельного беспокойства, когда видишь, что от тебя что-то скрывают. Теперь я знаю всё его состояние и, конечно, прихожу в ужас за его настоящее и будущее. Болезнь сердца у него произошла от такого порока, который очень часто бывает у мальчиков и при котором теперь требуется такой бдительный присмотр и наблюдение за ним, которых и вполовину достигнуть трудно, то что же будет с ним, с, этим несчастным ребенком! Я хлопочу теперь изо всех сил найти добросовестного, внимательного гувернера для него, так как он должен оставить Петербург и будет находиться при мне. Не знаете ли Вы, мой добрый, дорогой друг, кого-нибудь для этого назначения? Или не можете ли Вы сделать мне величайшее одолжение - поискать в Париже благонадежного француза? Это для меня самый важный вопрос теперь. Но, конечно, милый друг мой, я не смею и просить Вас употреблять для этих поисков каких-нибудь особенных усилий и хлопот, а если бы представился случай спросить, узнать и достать, то не откажите, дорогой мой, воспользоваться таким случаем. Мне надо поручить двух мальчиков, потому что и Макса я также возьму из Петербурга; я слишком напугана уже двумя, получившими ревматизм. Сашок, вероятно, также не вернется больше в Петербург, потому что доктор, который у меня в доме, всё твердит, что это был бы слишком большой риск для его здоровья.

Вот еще вопрос, о котором я хотела сказать Вам: не попросите ли Вы Александру Ильиничну взять Тасю обратно из института? До того мне жаль этого ребенка, что ко всем моим тревогам еще у меня сердце ноет за нее. Коля пишет мне, что она так похудела, так печальна, что жалость смотреть на нее. Теперь ведь она в лазарете, бедное дитя! За что и к чему так мучить ребенка, что с нее, со всей этой премудрости, которую она там произойдет? Для того, чтобы любить мужа и беречь детей, надо быть только дочерью хорошей матери, а не ученою девицею. Упросите, дорогой мой, Александру Ильиничну, чтобы она сжалилась над бедным ребенком. Простите, если я говорю некстати, но мне так жаль бедную девочку.

Как это печально, что у Вас такая дурная погода. У нас очень тепло и очень много солнца. Правда, недели две назад два дня падал снег, в тени лежал очень долго, но всё же меньше четырех градусов тепла ночью не было. Я наняла дачу в Cannes для будущей зимы, потому что иначе нельзя иметь хорошего, здорового помещения; теперь у нас отвратительная квартира, потому что ничего лучшего нельзя было достать, всё занято. Цены на хорошие виллы ужасно высоки, за эту, которую я наняла в Cannes, с меня'берут двадцать пять тысяч франков за зимний сезон; правда, вилла роскошная, но всё же и цена ужасная.

Я должна кончить. Голова в отчаянном положении, сегодня я ночь очень дурно провела, а как бы хотелось еще о многом, многом поговорить. Будьте здоровы, мой бесценный, милый, хороший друг. Всем сердцем горячо и безгранично Вас любящая

И. ф.-Мекк.

114. Чайковский - Мекк

Париж,

1883 г. марта 14 - 16. Париж.

14/26 марта 1883 г.

Дорогой, бесценный друг!

Прежде чем обратиться к Вам с просьбою, которая стоила мне многих мучительных колебаний, я должен написать маленькое предисловие. Когда брат Модест, решившись взять, с собою племянницу, Таню за границу, написал о том Льву Васильевичу, последний решительно отказал отпустить ее, говоря, что средства не позволяют. Действительно, киевская жизнь до того расстроила его дела, а хозяйственный год столь плохой, что он временно очень затруднен. Потом, когда Модест подробнее выяснил ему необходимость увезти Таню, он дал позволение и прислал тысячу рублей, говоря, что это всё, что он может теперь дать, и если окажется этого мало, то просил, чтобы мы взяли на себя все лишние против этой суммы расходы, с тем, что впоследствии он с нами рассчитается. Модест, рассчитывая, что его, моих и Таниных денег будет достаточно, приехал в Париж. Но мы очень скоро увидели, что рано или поздно далеко перешагнем за пределы наших наличных денег, и я давно предвидел, что мне придется принять экстраординарные меры, чтобы покрыть все наши расходы. Танино пребывание в дорогой (хотя и очень плохой) maison de sante, доктора, лечение и тысяча ежедневных непредвиденных расходов, обусловливающихся состоянием Тани, наконец, наши собственные необходимые потребности, При дороговизне парижской жизни, которой я не ожидал и не предвидел, всё это совершенно нарушило мой бюджет. Обращаться к Льву Васильевичу не могу, ибо кроме того, что знаю его затруднительное положение, я считаю себя слишком обязанным ему за многолетнее гостеприимство, чтобы не пощадить по возможности его интересы. Да, наконец, и он и сестра вовсе и не подозревают всей серьезности болезненного состояния Тани, и чтобы выяснить, почему мы на нее так много тратим, пришлось бы нанести им убийственное горе, а этого тем более нельзя, что сестра больна и единственное условие ее выздоровления - отсутствие тревог за Таню. В настоящее время у меня осталось несколько сот франков, с которыми до конца месяца я дотяну, а затем, кроме Вас, мне не к кому обратиться. Город Москва, заказавший мне торжественный марш для празднования коронации, предложил мне пятьсот рублей. Не знаю, одобрите ли Вы меня, милый друг, но я отклонил вознаграждение за этот труд, находя, что город Москва в подобных случаях должен платить или, по меньшей мере, пять тысяч или ничего. Коронационная комиссия ничего не предложила мне за кантату. Словом, никакого близкого заработка не предвидится, ибо я могу получить от Юргенсона за право издания оперы “Мазепа” известную сумму лишь только, когда опера будет готова, а раньше лета она готова быть не может. Занимать у него мне, по некоторым соображениям, весьма неприятно. И вот, дорогая моя, я принужден беспокоить Вас, да еще в такое время, когда у Вас так много горестей и забот на душе! Просьба же состоит в том, что бюджетную сумму, вместо 1 июня, я просил бы Вас прислать мне в конце текущего месяца. Невыразимо совестно беспокоить Вас и, быть может, хоть слегка, но всё-таки нарушить и Ваш бюджет, но необходимость принуждает меня обратиться к Вам. Если бы это оказалось возможным, то я был бы совершенно покоен и денег этих вполне достало бы мне, чтобы обеспечить еще несколько времени пребывание и лечение Тани, а также наши с Модестом здешние траты и путевые издержки. Что касается лета, то, во-первых, я буду иметь деньги, когда кончу оперу, а во-вторых, устроюсь так, что до глубокой осени не буду в них вовсе нуждаться. Словом, чтобы выйти победителем из затруднительного финансового положения, мне только нужно двумя месяцами раньше иметь в руках деньги, на которые я рассчитывал в июне. И я буду несказанно благодарен Вам, если Вы найдете это возможным.

16 марта.

Касательно Таси я скажу Вам откровенно, милый друг, что мне очень жаль ее и я очень понимаю всю жуткость испытываемой ею тоски. Но тем не менее, хорошо зная характер этой девочки, в сущности доброй и хорошей, но очень своенравной и избалованной, скажу Вам, что для нее будет сущим благодеянием пробыть года два под казенной дисциплиной. Мне жаль ее, как бывает жаль ребенка, которому нужно выдержать операцию: операция эта мучительна, но она спасет ее. Позвольте мне не вдаваться в разные грустные подробности, но уверяю Вас, что лучше, чтобы она потосковала по дому, чем чтобы ее туда вернули. Тася вырастала, когда сестра моя была уже больна, и воспитание ее было не так ведено, как бы следовало. Я уже имел случай говорить Вам, что девочка эта из тех натур, которые требуют, чтобы зa ними был строгий присмотр и неослабное наблюдение. К несчастию, долгое время некому было серьезно ею заняться, а когда подоспела Анна, которая явилась домой с твердо взятым намерением перевоспитать Тасю, уже было поздно. Она уже настолько выросла, настолько привыкла к безграничной свободе поступать всегда, как ей хочется, что Анна с ней не могла справиться. Нет, поверьте, дорогой друг, что институт может совершенно искоренить все Тасины недостатки, в сущности, исправимые, но под условием, чтобы она была на время отдалена от дому. Между прочими странностями этой девочки я должен Вам сказать, что она поставила себе за образец свою сестру Таню, которой она поклоняется как кумиру. Ей представляется, что нет ничего совершеннее и лучше, как отравлять себя морфином, читать с утра до вечера романы, быть всегда праздной, заботиться о туалете с преувеличенным усердием и т. д. И может ли она приучиться смотреть на это иначе, если она живет в доме, где, вследствие безграничной любви родителей к старшей дочери, никогда никто не смеет громко осуждать подобного рода девическую жизнь. Уже этого одного достаточно для того, чтобы желать временного удаления Таси из дому. Разумеется, если бы ее тоска приняла бы болезненный характер, то ее взяли бы. Но слышно, что она начинает привыкать к новой жизни.

Тем не менее, дорогой, добрый друг, я всё-таки сообщу Ваши сочувственные слова о Тасе ее родителям, которые, конечно, будут глубоко тронуты Вашим участием. Ах, дорогая моя, как часто я с болью сердца думаю об этих двух чудных людях (я говорю о сестре и Льве Васильевиче), столько времени пользовавшихся ничем не смущаемым счастием и теперь, вот уже несколько лет, обреченных на непрерывные мучения вследствие тревог за свою несчастную Таню! И знаете, я не Предвижу, чтобы она выздоровела. Положим, она теперь уже меньше поглощает морфина, но ценою чего! Вместо морфина ей дают другие наркотики. Дело тут не в самом морфине, а в каких-то роковых свойствах этой девушки, заставляющих ее поневоле губить так или иначе и свое здоровье и счастье целой семьи.

Я с величайшей готовностью возьмусь приискивать гувернера, но научите, как это сделать! Я никого не вижу и никого не знаю. Можно ли пойти в контору рекомендаций? Годится ли этот способ приискиванья? Если да, то, конечно, пойду, и прошу Вас, милый друг, дать мне на этот счет инструкцию.

Радуюсь, что Вы обеспечены насчет помещения для будущей зимы.

С любовью лелею мечту погостить в мае у Вас в Плещееве. Молю бога, чтобы здоровье Миши восстановилось поскорее.

Я работаю с лихорадочною деятельностью.

Безгранично преданный

П. Чайковский.

115. Мекк - Чайковскому

Ницца,

18 марта 1883 г.

Дорогой, несравненный друг! Простите мне еще раз мое неуместное заступничество за Тасю. После Вашего письма я совершенно поняла, что для нее очень полезно побыть некоторое время вдали от дома, пока она установится и окрепнет. Скажу Вам при этом, дорогой мой, другое мое беспокойство. Этот морфин пугает меня ужасно, и я страшно боюсь, чтобы Анна также не соблазнилась им, поэтому я прошу Вас убедительно, мой милый, добрый друг, который способен понять все мои чувства и тревоги и который знает, что Анна теперь уже для меня близка и дорога, употребите всё Ваше влияние на нее, чтобы никак не допустить ее до этой отравы, до этой пагубы; ведь это ужасно, ведь вся жизнь погибнет. Мне очень больно лишать надежды, но признаюсь, что я совсем не надеюсь, чтобы доктора вылечили Татьяну Львовну. Пожалуйста, мой дорогой, в Ваших письмах к Анне предохраняйте ее от этого зла, оберегите ее жизнь от гибели.

Насчет первой части Вашего письма мне очень больно, мой дорогой, что Вы могли колебаться хотя одну минуту сообщить мне о Ваших затруднениях, и я повторяю свою убедительнейшую просьбу: при малейших затруднениях такого рода, как теперь, докажите мне Вашу дружбу - сообщите мне о Ваших делах, и В ы сделаете мне этим огромное одолжение. Нарушить моего бюджета такая пустая сумма не может. Пожалуйста, мой бесценный, не считайте так математически сроков посылки Вам; если понадобится сверх всех сроков, так умоляю Вас, только сообщите мне. Перевод посылаю при письме, так как здесь его читать не могут.

Об Мише я получаю всё одни и те же сведения, он всё в одном положении. Насчет гувернера очень и очень благодарю Вас, мой дорогой, за Вашу готовность помочь мне, но я никак не просила искать его, а если случайно Вы услышали бы о каком-нибудь подходящем, то не откажите сообщить мне. У нас очень светлая и днем теплая погода, но по ночам холодно. Не пишу больше, потому что мне вчера очень засыпало глаза пылью и песком, так как был сильнейший ветер, и это мое несчастье здесь - этот ужасный, постоянный ветер. Будьте здоровы, мой милый, драгоценный друг. Всем сердцем бесконечно Вас любящая.

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Какой торгашеский узкий масштаб у нашей Москвы. Я покраснела за нее, когда прочла в Вашем письме предложение Вам пятисот рублей за марш. Это из рук вон - первому композитору в мире предложить такую сумму и за сочинение к такому торжеству! Вот уж наша Москва, и сама она рабская, и воззрения у нее рабские.

Как у меня болит сердце за Вас, дорогой мой, когда я думаю, что Вы находитесь в таком напряжении и тревоге. Подкрепи Вас господь.

116. Чайковский - Мекк

Париж,

21 марта [В подлиннике ошибочно: 20 марта]/2 апреля 1883 г.

Вчера получил я письмо Ваше со вложением перевода, милый, дорогой друг! Благодарю Вас от глубины души за великое одолжение, а также за все сочувственные слова Ваши ко мне, проникнутые такой бесконечной добротой и теплым дружеским чувством, что, читая их, я был до слез тронут. Простите, ради бога, если первою частью своего прошлого письма я навел хоть мгновенную тень неудовольствия на себя. Я колебался не потому, что совестился, перед Вами. Я знаю, что всякое обращение мое к Вам встретит всегда сочувствие и готовность отозваться на него, но мне совестно, так сказать, перед самим собою и досадно, что, получая такие обильные средства для жизни, я всё-таки по временам выхожу из своего бюджета и не умею сводить концы с концами. А главное, мне известно, как много у Вас теперь забот и тревог, и так не хотелось хоть на минуту увеличивать своей просьбой сумму забот этих.

Убедительно прошу Вас раз навсегда быть совершенно покойно и насчет Анны. Ничего того, чего Вы страшитесь за нее, не может быть никоим образом. Это натура, не имеющая ничего общего ни с болезненной эксцентричностью старшей сестры, ни с взбалмошностью и неровностью Тасиного характера. Анна есть прямая противоположность Тани. Насколько последняя всегда тяготилась течением ровной и простой деревенской жизни и вечно заботилась о том, как бы убить время, настолько Анна дорожит каждым мгновением дня и всегда сокрушается, что времени так мало для всего, что она хотела бы сделать. Деятельность ее необыкновенно сильна и разнообразна. Она всё хочет знать, всё уметь, и вместе с тем у нее есть потребность быть полезной, вследствие чего она не-знает скуки и никакой надобности в наркотиках никогда испытывать не будет. Кроме того, пример Тани был для нее, при ее уме и здравом смысле, отрицательно полезен. Она часто говорит, что Таня как будто нарочно старается показать ей наглядно, чего не следует делать и чего следует избегать девушке, желающей быть здоровой и счастливой. Это вообще здоровая, цельная натура, имеющая много родственных черт с Вашим сыном Колей, и сочетание этих двух душ будет очень отрадным явлением.

Здоровье Тани в последние дни нехорошо. Она так слаба, что бывают часы дня, когда не в силах говорить и глаза отказываются видеть. Последнее явление пугает меня. Доктор объясняет это уменьшением морфинной дозы и обещается, что всё пойдет лучше через несколько времени.

Я кончил сочинение кантаты и марша и принялся за оркестровку. Нередко работа утомляет меня до крайности, но на здоровье жаловаться не могу. В последнем письме Вашем почерк руки твердый. Мне хочется думать, что Вам теперь лучше, что Вы чувствуете себя крепче и бодрее, тогда как почерк предыдущего письма выражал как бы сильную усталость. Дай бог, чтобы так было.

Еще раз благодарю Вас, дорогая моя!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

117. Чайковский - Мекк

Париж,

26 марта 1883 г.

Дорогой, бесценный друг!

Вчера я получил письмо от Наталии Андреевны Плесской, в коем она пишет, между прочим, что, по известиям от Коли, Мише лучше. Как это меня обрадовало! Дай бог, чтобы он поскорей поправился и чтобы у Вас просветлело на душе.

Про себя могу сообщить Вам то утешительное известие, что работы мои, вызванные предстоящими торжествами коронации, идут столь успешно, что скоро я от них совсем буду свободен. Мне очень помогло то обстоятельство, что слова кантаты, написанные Майковым, очень красивы и поэтичны. Есть маленькая патриотическая хвастливость, но вместе с тем вся пьеса глубоко прочувствована и написана оригинально. В ней есть свежесть и искренность тона, давшая и мне возможность не только отделаться от трудной задачи кое-как, лишь бы было соблюдено приличие, но и вложить в мою музыку долю чувства, согретого чудесными стихами Майкова. Полагая, что, быть может, Вам будет небезынтересно прочесть это стихотворение, я прилагаю его к настоящему письму.

Здоровье нашей больной всё это последнее время нехорошо. Пришлось остановиться в постепенном уменьшении приемов морфина и ждать, чтобы силы ее хоть несколько восстановились. Мне это в особенности потому обидно и грустно, что Модест, который страшно истосковался по своем воспитаннике, не может уехать, а, между тем, ему не только хочется, но и нужно уехать, ибо отсутствие его начинает давать себя чувствовать, и в Петербурге его ожидают с величайшим нетерпением. Одного меня Он ни за что не хочет оставить с Таней, пока ей не будет гораздо лучше, хоть я и уговариваю его ехать. Вообще эта неизвестность о том, когда мы получим свободу и возможность с спокойным сердцем Оставить здесь нашу племянницу с ее компаньонкой и девушкой, чрезвычайно тягостна. Что делать! Нужно ждать и надеяться, что наконец она несколько укрепится и в состоянии будет без нас продолжать свое лечение.

Несколько дней здесь было превосходных, совсем весенних, а теперь опять стало холодно.

Позвольте мне Вас горячо поблагодарить за много приятных минут, проведенных здесь иногда за чтением присланных Вами книг и в особенности за “Русский архив”, в котором я нашел много весьма интересных статей. Эти же книги послужили и для развлечения Тани, которая, впрочем, имеет обыкновение не читать, а как-то непостижимо скоро пожирать книги, и притом исключительно повести и романы. Часто мы с Модестом решительно теряемся, когда она поручает нам купить ей роман. За исключением вновь выходящих, она все их читала, а между тем постоянно нуждается в чтении. Кстати о книгах; прикажете переслать Вам в Ниццу находящиеся у меня журналы Ваши или отвезти их в Россию и доставить в Плещеево?

Теперь я скоро буду иметь возможность пересмотреть все сочинения Влад[ислава] Альберт[овича], имеющиеся у меня, и прислать ему свой отзыв о них.

Будьте здоровы, драгоценный друг мой!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Потрудитесь, милый друг, передать мой сердечный привет Юлье Карловне, Саше, Пахульскому, Милочке (которая, должно быть, очень выросла) и всем Вашим.

118. Мекк - Чайковскому

Ницца,

31 марта 1883 г.

Дорогой, несравненный друг мой! От всей души благодарю Вас за присылку мне текста Вашей кантаты. Мне чрезвычайно интересно знать всё касающееся Вас и Ваших занятий. Я ужасно рада, что Вы кончаете этот труд, и у меня как будто гора с плеч свалилась. Теперь отдохните, дорогой мой, хорошенько, не изнуряйте себя. Очень я рада также, что стихотворение Вам! понравилось; это, конечно, еще более послужит к красоте музыки. Только потому я и пожалела, что не буду на коронации в Москве, что не услышу Вашего марша, а кантаты, конечно, мне не пришлось бы слышать и там. Дорогой мой, если эти две вещи будут перекладывать для фортепиано, то прикажите сделать в четыре руки. Я всё еще не теряю надежды играть когда-нибудь сама; недавно я играла с Сашонком один номер из Вашей сюиты и была в восторге неописанном.

Насчет книг, милый друг мой, я думаю, будет удобнее всего, чтобы Вы перед отъездом из Парижа передали их моему charge d'affaires [поверенному] M. Aufrag, a я сделаю распоряжение, как с ними поступить. Если это Вам удобно, то вот адрес: M. Aufrag,Boulevard St.-Martin 19, Monsieur Edmond Aufrag. Если же это Вам неудобно, то сделайте, как Вам удобнее, а для меня совершенно всё равно, пришлете ли Вы мне их за границею, или отвезете в Москву. Я хочу уехать отсюда во вторник 5-го (нашего) апреля, поэтому прошу Вас, дорогой мой, адресовать мне всё в Вену, Franzensring, 18.

Очень меня интересует, как Вы найдете увертюру моего питомца Влад[ислава] Альб[ертовича]. Теперь в Вене он, вероятно, опять будет заниматься с профессором, хотя я так же, как и Вы, друг мой, совсем не одобряю этого господина, но в Вене его очень почитают и лучшего не имеют, а я нахожу, что лучше что-нибудь, чем ничего.

Из Петербурга я не получаю очень успокоительных известий. Выздоровление (если оно будет) идет так медленно, что возбуждает скорее опасение, чем успокоение, и вообще будущность этого ребенка с его болезнью сердца так безотрадна, так тяжела, что и жизнь не в радость. Ему всё запрещают, и такое vegetation [прозябание], которое ему предписывается, невыносимо, его выдержать нельзя живому человеку. Ужасное испытание посылает мне провидение, даже умереть спокойно нельзя, оставляя такого мученика. Здесь у меня все, слава богу, здоровы, мечтают о Плещееве. Все мои глубоко благодарят Вас за память об них. Милочка, действительно, выросла и начинает обращать внимание на свою нравственность. Так недавно она записала в свой журнал: “Reglementations. Lois. 1) Ne pas etre fachee lorsque Julie fait les observations” [“Правила. Закону. 1) Не сердиться, когда Юля делает замечания”.]. Не помаю, какие второй и третий пункты; всего внесено три, но первый характерен, так как она взяла привычку, когда Юля ее распечет за что-нибудь, надуться на нее, и поэтому она себе по своим юридическим понятиям составила кодекс, в котором первое место занимает такая статья, которою она сама очень недовольна. Но вообще она совершенный ребенок, любит кукол до страсти. Теперь я ей купила маленькую собачку (Сага), для того чтобы ей было с кем побегать, так как доктор всё говорит, что она мало делает моциона, и она возится с этою собачонкою как с живым человеком, а творение очень некрасивое, какая-то порода griffe, mais tres laide [но очень безобразная]. Зато Соня и растет и развивается, сделалась совсем взрослою барышнею, но, как и Милочке, не с кем пошалить, так и бедной Соне скучно. Сашок к святой поедет в Петербург помочь Коле ухаживать за Мишею. Бедному Коле - очень трудное время: экзамены и хлопоты с больным братом. Тетерь в Петербурге моя Саша, и она ухаживает за Мишею. Эта женщина везде успевает быть полезна, но меня очень тревожит то, что она сама, по своей фотографии, очень похудела, и я понимаю почему: она так тревожится за Мишу и за меня, что ей самой это стоит здоровья.

На днях мы Вам послали еще книг, дорогой мой; мы посылаем Вам их по мере прочтения.

Выздоровел ли совсем Ваш Алеша, милый друг мой, и отпустят ли его к Вам на лето? Как я буду рада и за Вас и за него, если это удастся, дай бог. Как мне жаль Вас, дорогой мой, что Вы не можете уехать в Швейцарию; дай бог, чтобы скорее это было возможно. Будьте здоровы, мой бесценный, и не забывайте безгранично любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

119. Чайковский - Мекк

Париж,

6 апреля [1883 г.]

(В кафе близ Gare du Nord)

Дорогой, лучший друг мой!

Пишу Вам, только что проводивши брата Модеста. Мне очень хотелось написать Вам, но я не решился пойти домой, зная наперед, как убийственно грустно мне будут первые часы по отъезде брата провести в том месте, которое так живо будет мне напоминать его. Вообще всё это последнее время было и продолжает быть для меня очень трудным. Нужно Вам сказать, милый друг, что, как оказывается теперь, племяннице моей необходимо сделать довольно мучительную и сложную операцию вследствие образующегося у ней какого-то огромного нарыва, причиненного подкожными вспрыскиваниями морфина. Модест хотел непременно дождаться исхода этой операции, а, между тем, ее с каждым днем всё откладывают далее, а его усиленно призывают в Петербург к его воспитаннику. Мучимый неизвестностью, тоской по своем питомце и, вместе, страхом за Таню и за меня, оставляемого одним при этой трудной больной, он совсем исстрадался и наконец заболел. Тогда я решился, как только ему будет лучше, заставить его ехать, и так и сделал. Сейчас он уехал. Мне будет очень тяжело без него первые часы, но зато я рад, что он, наконец, может вернуться к своим обязанностям. Сам же я еще несколько времени должен остаться. Нужно, чтобы операция совершилась, чтобы Таня успела немного от нее оправиться, и только тогда я буду иметь возможность уехать в Россию. Мечта побывать в Швейцарии уже оставлена мной. К величайшему моему счастию, я успел отправить уже свои заказные работы, и с этой стороны, по крайней мере, совершенно свободен.

Сегодня Модест получил от милого сына Вашего Коли телеграфическое известие, что он уезжает, но куда, мы не знаем. Вероятно, к Вам в Вену; если да, то потрудитесь сказать ему, что письмо его на прошлой неделе я получил и отвечал ему. Модесту грустно было разочароваться в надежде увидеться сейчас же по приезде в Петербург с Колей, но приятно думать, во-первых, что Коля с Вами, а во-вторых, что, если он решился разлучиться с Мишей, значит последнему лучше! Дай бог, чтобы это так было и чтобы вообще Вам и всем Вашим было хорошо, чтобы Вы были покойны, здоровы, счастливы! Я об этом молю бога при всякой моей молитве и хочу верить, что молитвы мои доходят до него.

Потрудитесь, дорогая моя, передать Влад[иславу] Альб[ертовичу], что я надеюсь дня через три прислать все его писания, находящиеся у меня,, и при них свой критический отзыв обо всём этом.

Несчетно раз благодарю за книги. По миновании надобности, я поступлю с ними согласно Вашему указанию.

Будьте здоровы, дорогая!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

120. Мекк - Чайковскому

Вена,

14 апреля 1883 г.

Милый, несравненный друг мой! Вот я и опять в Вене. При возвращении сюда я испытала чувство удовольствия вернуться домой, так как здесь только стены чужие, а всё остальное в квартире свое, а Вы знаете, как всякому человеку приятна своя собственность. При этом случае я и вдалась в размышление о том, какое извращение самого общего человеческого свойства делают те люди, которые поклоняются Прудону и взяли себе девизом его напыщенную фразу: “la propriete с'est le vol” [“собственность - воровство”]. Ну, что за абсурд! Каждому человеку, как развитому, так и совсем неразвитому, нет ничего дороже своей собственности; и поговорка сложилась: “свое всё хорошо”. А ведь целое учение (если только нигилизм может быть учением) построили на этой фразе, которая сама есть только мыльный пузырь; экое печальное время!

Вы совершенно угадали, дорогой мой, что Коля приедет ко мне, но только Мише нисколько не лучше, он точно застыл в одном положении. Но Коле на смену поехал Сашок в Петербург. Коля приедет, потому что он, к несчастию, должен был отложить свои экзамены до осени, так как вследствие болезни Миши он не мог приготовить вполне уголовное право, а профессор-экзаменатор, которого я ненавижу всеми силами души, - Таганцев. Это зверь лютый, а не человек: ему испортить всю будущность молодого человека доставляет какое-то наслаждение. Он в прошлом году провалил шесть человек, несмотря на то, что всё начальство и сам принц [были] очень этим недовольны, но, знаете, бывают такие злые твари, которые для того и живут на свете, чтобы делать несчастье другим. Я боюсь ужасно, что он и в августе нагадит Коле, а первые два экзамена он сдал отлично: одиннадцать и двенадцать.

Состояние бедного моего Миши меня также приводит в отчаяние; его выздоровление не подвигается ни на шаг. Позвали еще одного петербургского доктора, Рагозина, и, наконец, привозили из Москвы Захарьина. Все обещают медленное выздоровление, а между тем выздоровление вовсе не наступает, потому что то как будто лучше, то опять хуже; боже мой, что изо всего этого будет. Сашок уехал третьего дня; мне очень грустно было расстаться с ним.

Погода в Вене холодная, ветер страшный. Во Флоренции я провела три восхитительных дня; там было так жарко и так хорошо вообще, что мне уезжать не хотелось. Когда я вернусь в Россию, я не знаю. Меня пугает, что коронация будет отложена. Сохрани господи, так как от нее зависит мое возвращение, потому что для моих сыновей нет никакой опасности пробыть этот период в России, так как молодежь будут приголубливать, и взять с них нечего, а вся опасность была бы для тех детей, которые находятся и находились бы в то время при мне, так как у меня есть что грабить, и потому я считаю слишком рискованным находиться в России в это время.

Как мне жаль Вас, дорогой мой, что Вы остались одни и в таком ужасном положении, какое доставляет болезнь Татьяны Львовны. Но, однако, надо же Вам как-нибудь устроить, чтобы иметь возможность уехать, невозможно же, чтобы Вы были сиделкою при больной. Подумайте о себе, дорогой мой, Ваша жизнь слишком нужна для человечества, да я боюсь, что и жертву-то Вашу приносите бесполезную: от этих шарлатанов-докторов ничего хорошего нельзя дождаться.

Как я рада, что Вы отправили все Ваши работы, и как бы мне хотелось услышать их. Влад[ислав] Альб[ертович] хотя, конечно, очень огорчен своими неудачными работами, но горячо благодарен Вам за Ваше участие и внимание к его трудам, и я также от всего сердца благодарю Вас, мой добрый, бесподобный друг, за Вашу беспримерную доброту к моему protege и за ту правду, которую Вы ему высказываете. К несчастью, он попал в Вене на профессора, которого все превозносят, но который мне с самого начала не понравился тем, что он всё хвалит, что ему Пах[ульский] подносит, и ничего не поправляет. Теперь он опять занимается с ним; это хорошо только потому, что принуждает его работать, лучшего же профессора здесь и найти нельзя. К тому же, ему огромный вред, по моим наблюдениям, доставляет Вагнер, который, конечно, может увлекать такую энтузиастичную натуру, как у Влад[ислава] Альб[ертовича], но пользы принести не может, а наоборот, только сбивает с пути. Здесь же, в Вене, на беду, по несколько раз в неделю слышишь Вагнера. Но я очень много пользы ожидаю для него из Вашего письма. Конечно, еще мешает трезвости взгляда его - это разнородность занятий: нести службу секретаря, заниматься финансовыми, хозяйственными делами, и в то же время сочинять музыку - довольно трудно. И понятно, что музыкальные занятия делаются чем-то горячечным, нервным, и мысль не может действовать спокойно, но что делать и с этим; жизнь никто не может устроить себе как надо, - вот и Вы, бедный мой, сидите в Париже, когда хотели бы ехать в Россию. Когда, наконец, Вы вырветесь из Парижа, то не проедете ли Вы через Вену, дорогой мой, ведь Вам всё равно каким путем ехать?

Будьте здоровы, мой несравненный, дорогой друг. Юля, Соня и Милочка посылают Вам самое задушевное уважение. Всею душою неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Коля должен приехать в субботу.

Поздравляю Вас, мой дорогой, с наступающим праздником и желаю Вам от души провести его как можно лучше.

121. Чайковский - Мекк

Париж,

16 апреля 1883 г.

Христос воскресе!

Дай бог, дорогая моя, чтобы праздник этот принес Вам радостное успокоение насчет Миши, чтобы Вы были здоровы и благополучны. В первый раз в жизни пришлось мне провести страстную неделю и встретить пасху вне России. Это для меня немалое лишение; с самых ранних лет я всегда особенно любил праздник этот и испытываю чувство зависти, когда помышляю о тех, которые теперь встречают его в России.

В здешних делах моих не произошло никакого изменения. Таня всё в том же положении, и разве только тому радоваться можно, что нет ухудшения. Операция, о которой я писал Вам, предстоит во всяком случае в более или менее отдаленном будущем. Вот это-то мне особенно и тяжело, что я решительно не могу предвидеть, когда мне можно будет спокойно оставить ее здесь одну на попечении ее компаньонки.

Первые дни по отъезде брата я очень скучал, но меня спасает работа моя, и все мои часы, за исключением тех, которые посвящаю посещениям Тани, отдаю работе. Мне хочется, чтобы опера эта могла идти в будущем сезоне, а для этого необходимо, чтобы партитура была готова как можно скорее. Признаться сказать, я очень утомлен всей этой лихорадочной поспешностью, с которой мне пришлось писать в последнее время разом и два коронационных сочинения и оперу. С каким наслаждением зато буду отдыхать летом в России, в деревне, особенно, если мне удастся возвратиться домой с сердцем спокойным насчет Тани. Хотя, увы, сомневаюсь, что когда-нибудь можно будет вполне быть покойным на ее счет. Это - существо, обреченное, по-видимому, на неудачи, несчастия, болезни.

Сейчас мне принесли письмо Ваше, дорогая моя, и я премного Вам благодарен за него. Вы не поверите, сколько я радости испытываю, когда получаю от Вас такие письма, как сегодня, т. е. написанные твердым почерком, отражающие в себе более спокойное настроение и лучшее состояние здоровья.

То, что Вы говорите о коммунизме, совершенно верно. Более бессмысленной утопии, чего-нибудь более несогласного с естественными свойствами человеческой натуры нельзя выдумать. И как, должно, быть, скучна и невыносимо бесцветна будет жизнь, когда воцарится (если только воцарится) это имущественное равенство. Ведь жизнь есть борьба за существование, и если допустить, что борьбы этой не будет, то и жизни не будет, а лишь бессмысленное произрастание. Но мне кажется, что до сколько-нибудь серьезного осуществления этих учений еще очень далеко.

Мне было очень тяжело написать такое длинное порицание Влад[иславу] Альберт[овичу] за все труды его. Вообще, вопрос о его будущих музыкальных занятиях требует с моей стороны подробного обсуждения, и я отлагаю это до лета, когда досуга будет много, да, кроме того, нужно устное обсуждение. В письме очень трудно высказать массу технических подробностей, на которые хотелось бы указать ему.

Поверьте, дорогая моя, что не бесполезную жертву приношу, оставаясь здесь. Что-нибудь одно: или я должен оставаться, пока не будет лучше, или вызвать отца или мать ее, а это последнее - невозможно!

Прошу Вас, дорогой друг, передать мои поздравления всем Вашим, а Колю троекратно лобызаю по обычаю.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

Здесь погода стоит отвратительная.

122. Чайковский - Мекк

[Париж]

23 апреля 1883 г.

Суббота.

Милый, дорогой друг мой!

Всё из того же Парижа пишу Вам и решительно еще не предвижу, когда можно будет уехать. Положение племянницы Тани то же самое. Оставить ее нет никакой возможности хотя бы уже оттого, что находящаяся при ней компаньонка, присутствие которой я считаю необходимым (ибо это превосходнейший человек, оказывающий Тане не только услуги и заботы, но и совершенно родственные ласки), объявила, что ни за что не согласна остаться с ней одна, боясь ответственности перед родителями, с коими даже вовсе не знакома.

Точно так же всё я целый день сижу за работой, задавшись целью окончить мою оперу и таким образом осмыслить мое здешнее пребывание. Работаю я до утомления и отупения, но зато велико будет душевное мое наслаждение, когда, бог даст, возвращусь в Россию успокоенный и насчет Тани и насчет оперы.

Не могу Вам выразить, дорогой друг, до чего я был обрадован благоприятными известиями о состоянии здоровья Вашего Миши. Имею о нем ежедневные сведения от Модеста, который не пропускает ни одного дня без письма ко мне, и в каждом письме пишет последние известия. Какое было мне счастье, когда я прочел, что он выпил две чашки чаю. Ведь это было первое проявление аппетита после столь долгого времени, а аппетит - несомненный признак выздоровления. Если б Миша был для меня не более как знакомый мне симпатичный мальчик, то и то с великой радостью я принимав бы известия об улучшении в ходе болезни. Но он Ваш сын; я знаю, что Ваше собственное благосостояние в совершенной зависимости от него, и поэтому неудивительно, что участие мое к нему самое горячее.

Погода весьма мало благоприятствует мне в Париже. Настоящей весны до сих пор еще нет, и северный лютый ветер немилосердно дует безостановочно.

Недавно испытал я большую тревогу и страх. Генерал Рихтер телеграфировал мне, что кантата моя (которую я послал уже давно вместе с другими партитурами) не пришла и что он боится, не пропала ли она. Не могу Вам изобразить моего отчаянья. Я уже решил, что, наверное, и кантата, и марш, и целое действие оперы пропали ! Но пришлось провести только одну бессонную ночь. На другой день утром пришла телеграмма, что всё дошло в целости.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог, чтобы Миша скорее выздоравливал.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Всем Вашим, и милому Коле в том числе, усердные поклоны и приветствия.

123. Мекк - Чайковскому

Вена,

26 апреля 1883 г.

Милый, дорогой друг мой! Я опять осиротела: после Сащонка приехал Коля, но промелькнул и исчез, как метеор. Он пробыл целую неделю, но это время пролетело, как один день, и теперь опять грустно и тяжело. Будущее также нерадостно: положение моего бедного Миши таково,. что не на радость я вернусь на родину. Ему бывает лучше случайно, на один день, в общем же его состояние не только не улучшается, но становится всё более угрожающим. Он ничего не ест, а если его уговорят проглотить несколько чайных ложечек чего-нибудь, то его рвет, так что уже дошло до того, что его питают искусственным образом посредством ирригатора, так что как меня ни стараются уверить, что ему лучше, но я вижу, что положение его более чем опасно.

За Вас, мой бедный, дорогой друг, у меня также сердце болит. Когда же кончится Ваше заключение, когда Вам можно будет увидеть родные поля, вздохнуть родным воздухом? Как здоровье Татьяны Львовны? Когда Вы думаете уехать из Парижа? Нашел ли Анатолий Ильич дачу. и где, если нашел? Думаете ли Вы еще осчастливить мое Плещееве своим присутствием? Я так же в заключении, как Вы: жду - не дождусь возможности вернуться домой, а меня пугают, что коронация будет отложена до 29 мая; это будет ужасно. В Вене вообще жить очень хорошо. Квартира у нас отличная (только очень высоко), для стола и вообще для всякого комфорта можно достать всё самое отборное, музыки очень много, для прогулки мест много очень красивых, но это всё не то, что дома, по поговорке: “в гостях хорошо, а дома лучше”. У нас очень тепло, но часто идут дожди.

Скажите, милый друг мой, узнали Вы что-нибудь о той женщине, которую как-то Вы с Модестом Ильичом подняли на тротуаре? Сказала ли она правду, или это был обман? А насчет предположенной мною французской культуры в Ницце я сильно ошиблась, - она очень неблагоустроена. А ввело меня в заблуждение то обстоятельство, что на второй же день нашего приезда, вставши рано утром, я увидела, что поливают улицу. Меня это восхитило, но потом что же оказалось и в этом отношении - что поливают один раз в день, рано утром, и, конечно, при горячем солнце и постоянном ветре эта поливка высыхает через два часа бесследно, и во весь день несчастные люди обречены глотать ужасную известковую пыль, которая страшно вредна и для легких и для глаз, так что Вы на каждом шагу встречаете людей, больных глазами. И во всех отношениях Ницца весьма неблагоустроена, а народ, как везде во Франции, отвратительный, грубый, нахальный, самоуверенный, бессердечный, так что жизнь там очень непривлекательна, и после нее Вена делает еще более приятное впечатление. Но где всегда мило и хорошо, это во Флоренции; это удивительно симпатичный город, я с таким наслаждением провела теперь там три дня.

Святую неделю мы провели очень хорошо, потому что здесь был Коля и всё оживлял, он много пел для меня, и большею частию Ваши романсы. Читаете ли Вы, милый друг мой, “Русские ведомости”? Там постоянно помещаются музыкальные критики Левенсона, и недавно он писал о последнем квартетном собрании и говорил о квартете Танеева и затем о Ваших сочинениях. Если хотите, дорогой мой, я пришлю Вам этот номер. Этот Левенсон есть присяжный поверенный, и почему он трактует о музыке, я не знаю, и насколько он сведущ в музыкальном искусстве, я не понимаю, но во всяком случае видно, что он обширно знаком с музыкальною литературою. Он, должно быть, брат или cousin девицы Левенсон, пианистки, бывшей (еще в Ваше время) ученицею московской консерватории.

Хотелось бы еще много, много писать Вам, дорогой друг мой, но голова очень устала, и чувствую необходимость пить кофе, так как я всегда пишу только на тощий желудок. Будьте здоровы, дорогой мой, хороший, дай Вам бог скорее успокоиться в Ваших заботах и вернуться на родину. Всею душою безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

124. Чайковский - Мекк

Париж,

29 апреля/11 мая [1883 г.]

Дорогая моя! Наконец я могу надеяться, что в конце будущей недели можно будет уехать. Операция, которая так страшила меня, исхода которой я боялся выше всякого описания, совершилась и вполне благополучно. Подробностей не буду Вам рассказывать: это очень тяжело, да к тому же я и сам хорошенько не понимаю, в чем дело; знаю только, что это всё - последствия морфина и что специальные женские органы были угрожаемы. Слава богу, эта забота спала с плеч моих. Теперь дождусь, чтобы Племянница несколько окрепла, и тогда уеду. А уж как мне хочется в Россию! Бедный мой Алексей давно уже ожидает меня. Я, между прочим, ужасно виноват перед Вами, милый друг! Вы как-то про него спрашивали, а я ведь, кажется, не отвечал Вам! Алеша пролежал в больнице до начала великого поста, а затем без всяких просьб и хлопот с его стороны, по причине слабости, был отпущен на год на поправку. Узнав об этом, я приказал ему ехать в деревню и к святой вернуться в Москву, в которой и я полагал тогда уже быть. Но этого не случилось, и он, бедный, ожидает меня с великим нетерпением.

Милый друг мой! С крайним прискорбием я должен отказать себе в удовольствии погостить в Плещееве теперь, весной. Боясь коронационной суеты, тем более, что, как автор кантаты, я косвенным образом в ней участвую, я полагаю, что пробуду в Петербурге с неделю у брата Модеста, пока всё это кончится. Засим прямо проеду в деревню Подушкино по Смоленской железной дороге, где брат Анатолий нанял дачу, приготовил мне комнату и с нетерпением ждет меня. Они уже туда переехали. Мне как-то неловко было бы после многомесячной разлуки не прямо к брату отправиться, да к тому же почти вслед затем Вы сами приедете в Плещееве. Поэтому я мечтаю, что с Вашего позволения поживу в Плещееве скорее осенью, после того как Вы переедете в Канну. Но вообще все мои планы пока еще очень смутны, и покамест знаю и радуюсь одному только - тому, что на будущей неделе, числа шестого или седьмого, надеюсь, можно будет выехать.

Если бы Вы знали, дорогой друг, до чего Париж мне надоел! Быть может, если бы погода была хорошая, то он бы мне не казался таким постылым. Но погода всё время скверная, несколько дней было дождливых, мрачных, холодных, да и сегодня еще небо серое, и, кажется, опять бесконечный дождь будет. Впрочем, чтобы наслаждаться Парижем и окрестностями, нужно быть свободным. Я же во всем Париже только и знаю, что свою гостиницу и эту скучную дорогу в Passy, куда каждый день, иногда по два раза, приходится отправляться. Работа моя почти кончена. Вероятно, завтра отправлю партитуру в Москву.

По мнению Модеста, ухудшение в здоровье Миши было всё-таки относительное. Он находит, что, во всяком случае, он теперь лучше, чем был три недели тому назад, когда Модест приехал. Всеми силами души жажду его скорейшего и полного выздоровления.

По совету хозяйки нашей гостиницы, наведшей справки о женщине, которую мы подняли на бульваре, я еще один последний раз послал ей денег и сказал, чтобы она не являлась, пока не принесет доказательств, что работает на каком-нибудь месте. Нет сомнения, что это женщина, мало достойная сочувствия.

“Русских ведомостей” не читаю, но о статьях г. Левенсона имею понятие и лично его знаю. Это дилетант, очень искренно любящий музыку, окруживший себя книгами, касающимися истории искусства, и щеголяющий своими сведениями. Но, сколько помнится, статьи его часто поражали меня рядом с кажущеюся ученостью каким-то отсутствием тонкого чутья и понимания.

Что касается сестры его, моей бывшей ученицы, то я очень люблю ее. Это отличная, с очень добрым сердцем девушка, искренно и страстно любящая музыку, но вместе с тем легкомысленная и иногда бестолково увлекающаяся, вследствие чего и терпит постоянные неудачи. Я изредка переписываюсь с ней. Между прочим, я хочу просить Вас, дорогая моя, при случае рекомендовать ее как учительницу кому-либо из Ваших близких, например гр. Беннигсен, если она для своих детей будет в таковой нуждаться. Бедная Левенсон страшно бедствует, не имея вовсе уроков и лишенная покровительства консерватории, которая почему-то, несмотря на мое заступничество, не благоволит к ней. Я на днях получил от нее письмо, из коего нетрудно усмотреть, что она очень нуждается.

Завтра Pasdeloup дает концерт, в котором вся вторая часть посвящена русской музыке. Из моих сочинений исполняется Andante первого квартета. Я не могу быть на этом концерте, ибо в эти часы должен быть у Тани.

Дай Вам бог здоровья и всякого благополучия, бесценный, милый друг, а главное, хороших известий о Мише.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

125. Мекк - Чайковскому

Вена,

1 мая 1883 г.

Дорогой, несравненный друг! Не нахожу слов, чтобы выразить Вам мою горячую благодарность за Ваше доброе, теплое участие к моему бедному Мише и ту драгоценную для меня дружбу ко мне, которую Вы при этом выражаете. Да, Вы верно говорите, дорогой мой, что мое спокойствие, здоровье и даже жизнь зависят от благосостояния моих детей. Последние известия о моем бедном мальчике были разного свойства. Одно (от старшей моей дочери) повергло меня в отчаяние, другое, от Коли, несколько ободрило меня, а вчера телеграмма за подписью самого Миши еще более утешила меня, но все-таки это только колебания, в общем же его состояние очень плохо, тем более, что уже и доктора не находят, что с ним делать. Я ничего больше не желаю теперь, как перевезти его к себе, в Вену, и писала об этом в Петербург; не знаю, что скажут доктора.

В моем последнем письме, дорогой мой, Вы неверно поняли мое выражение о бесполезности Вашей жертвы относительно Татьяны Львовны. Я сказала это в том смысле, что я боюсь, что эти шарлатаны-доктора не сумеют избавить ее от ее недуга, и в таком случае Ваша громадная жертва не достигнет цели. Что же касается докторов, я их ненавижу и не верю им ни на грош; это не друзья человечества, а враги человечества, им надо, чтобы люди страдали и мучились. Я лично имею полное право и основание так относиться к ним: они отняли здоровье у меня, обращаясь с моею нервною системою как с струнами арфы; они играли на них для того, чтобы расстроить инструмент, а опять настроить они не умеют. Они теперь дают и даже отчасти способствуют умирать моему ребенку, от природы крепкому, здоровому мальчику, и при том условии, что их призвали при первом ничтожном расстройстве, следовательно, время уже никак не было потеряно, и теперь три месяца с ним возятся лучшие доктора России и ничего не могут достигнуть. Вы скажете, друг мой, что они не могут избавлять от смерти, так нет - по смыслу и цели науки они должны избавлять от смерти тогда, когда помощь призвана вовремя и когда, по закону природы, человеку еще рано умирать. Если же и тут это зависит только от воли провидения, так нет же никакой цеди и обращаться к науке. Да и в самом деле, ведь их наука так недалеко ушла, она достигла только критических результатов: они знают то, что происходит в человеческом организме, но управлять этим, регулировать и помогать, в случае надобности, они еще не научились. По этой части до сих пор мы видим только то, что то, что находили весьма полезным и пропагандировали год, два года назад, теперь закидывают грязью и кричат, что в этом-то и был величайший вред, что этим губили людей, и обратно: то, что прежде находили вредным, теперь навязывают людям; вот Вам и прогресс науки! А ведь истина может быть только одна, вот и извольте ее отыскивать в этом лабиринте; а к несчастью, человек слаб и, когда тонет, хватается за соломинку. Вот почему и я обращаюсь к этим врагам человечества. Простите, дорогой мой, мой взрыв против этой касты. Вы, кажется, очень веруете в медицину, да у меня и у самой доктор в доме, но я с ним никогда не говорю о своем здоровье.

Влад[ислав] Альб[ертович] узнал от своего профессора Крена, что в одной лейпцигской газете есть Ваша биография, друг мой, с портретом. Он, т. е. Влад[ислав] Альб[ертович], достал эти номера, и я посылаю Вам их, дорогой мой; быть может. Вам будет интересно взглянуть и проверить. Напишите мне, милый друг, пожалуйста, верно ли составлена Ваша биография; это всё тот же Левенсон писал, которого статью в “Русских ведомостях” прилагаю здесь.

Вы, может быть, прежде слышали, друг мой, что “Русские ведомости” принадлежали моему Володе, но теперь он продал их уже в октябре месяце, и я очень рада, что он развязался с этим делом, хотя он понес сто пятьдесят тысяч рублей убытка, но, по крайней мере, кончились дальнейшие убытки.

До свидания, бесценный мой, милый друг. Будьте здоровы и спокойны. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

126. Чайковский - Мекк

Париж,

3 мая 1883 г.

Благодарю Вас несчетно, дорогой, милый, добрый друг, за книги, за немецкую газету и номер “Русск[их] ведом[остей]”. Право, нужна Ваша ангельская доброта, чтобы, быв столь обеспокоенной болезнью Миши, иметь время еще беспокоиться о мне и снабжать мои досуга чтением. Я до глубины души тронут этим. Благодарю также добрейшую Юлию Карловну, дающую себе труд адресовать мне всю эту массу книг! Особенное удовольствие мне доставил “Исторический вестник”. Как мне кажется, и в “Русской мысли” я найду много для себя интересного.

Безмерно радуюсь лучшим известиям о Мише, полученным в одно время и от Вас и от брата Модеста, который навестил его в день, когда писал мне, вместе с своим Колей и с моими племянниками, а Коля (Конради) пишет мне о нем следующее сегодня:

“Мише Мекку лучше. Я его вчера видел. Он был весел. Я не заметил в нем перемены. Кажется, Модест преувеличивал болезнь”.

Статья немецкой газеты, написанная Левенсоном, за исключением самых незначительных неточностей, сообщает верные биографические сведения обо мне. Еще осенью, в Каменке, я получил ряд вопросных пунктов от Танеева, которого просил о том Левенсон: когда я родился, кто были отец и мать и т. д. Теперь я вижу, что это было нужно для немецкой газеты. Статья Левенсона с лестным отзывом обо мне всё-таки мне немножко неприятна. Я не люблю, когда повторяется давно установившийся обо мне приговор, что я неспособен к драматической музыке или что я подслуживался к публике. И что значит иметь драматическую способность? По-видимому, г. Левенсон - вагнерист и, вероятно, считает Вагнера великим мастером по этой части? Я же утверждаю совершенно противное. Вагнер-гениальный талант, но совершенно лишенный умения писать для сцены, т. е. широко, просто и так, чтобы не преобладал оркестр, который у него взял всё на себя, певцам же предоставляет роль говорящих манекенов. Что касается того, что будто бы я старался когда-нибудь бить на эффект, нравиться массам, то по чистой совести могу сказать, что неповинен в этом. Я всегда писал и пишу с любовью и искренно, никогда не заботясь о том, как отнесется к этому публика. Ибо в ту минуту, когда я пишу и согрет своим авторским чувством, мне представляется, что и все те, которые будут слушать, испытают на себе отражение того, что я чувствовал. При этом иногда я воображаю себе то или другое лицо из лиц, сочувствием которых дорожу, например Вас, но никогда я не старался спускаться до низменных потребностей массы публики. Если оперная музыка от времени до времени привлекает меня, то значит, я нисколько не менее способен к ней, чем к другим отраслям. Если же я терпел на этом поприще неудачи, то это только доказывает, что, вообще, я еще очень далек от совершенства и впадаю в ошибки, сочиняя оперы, точно так же, как делаю их и в симфонических и камерных сочинениях, среди коих тоже есть весьма много неудачного. Если мне суждено еще прожить несколько лет, то, может быть, я дождусь, что моя “Орлеанская Дева” найдет подходящую исполнительницу или что “Мазепа” будет как следует поставлен и исполнен, и тогда, быть может, перестанут утверждать, что я неспособен написать хорошую оперу. Но сознаю трудность победить предубеждение против меня как оперного автора. Оно доходит до того, что г. Левенсон, не имея еще ни малейшего понятия о моей новой опере, утверждает, что она тщетная жертва оперному Молоху!!!

Состояние племянницы Тани положительно улучшается, и я надеюсь дней через шесть иметь возможность выехать. Попрошу Вас, дорогая моя, если будете писать мне, то адресовать в Москву на имя Юргенсона (Неглинная, № 10), с передачей мне. Во время пребывания в Петербурге я буду часто видеть Колю и Сашу и буду от них иметь о Вас сведения.

Эти дни погода стоит удивительно хорошая, и нужно отдать справедливость Парижу, он теперь удивительно хорош благодаря массе свежей весенней зелени. Если бы Таня могла больше гулять и дышать чистым воздухом, то я убежден, что она скоро набралась бы сил, но ей нужно пролежать еще, по крайней мере, недели две.

Не скажу, чтобы я слепо веровал в медицину, но не так безнадежно смотрю на нее, как Вы. Вообще я докторов боюсь и стараюсь по возможности обойтись без них, и особенно не люблю тех, которые имеют претензию быть способными лечить верными средствами все, что угодно. Но честный врач, сознающий всё несовершенство своей науки, внимательно относящийся к пациенту, чуждый шарлатанства (а таких я знаю и закажу, например, на лучшего из всех мне известных врачей - Каменского), внушает мне доверие и уважение. Хуже всего знаменитости: вот кого я боюсь. Впрочем, относительно Миши я возлагаю все свои надежды не на врачей, а на его юность и здоровую натуру.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог хороших известий.

Ваш П. Чайковский.

Я буду еще писать Вам из Парижа.

Оперу я совершенно окончил и уже отослал в Москву. Еще раз благодарю Вас и Юлью Карловну.

127. Чайковский - Мекк

Париж,

8 мая 1883 г.

Милый, дорогой друг мой!

Приходится снова прибегнуть к Вашей помощи. Я принял, казалось, все меры, чтобы обеспечить Таню и совершить свой переезд в Петербург, но оказывается, что мне нужно еще около тысячи франков для всего этого, и притом нужно как можно скорее чтобы иметь возможность выехать завтра или послезавтра. И вот ничего другого придумать не могу, как обратиться к Вам. Простите, ради бога! Дело не в сумме этой, которая, я знаю. не может затруднить Вас, а в том, что всё же это некоторое беспокойство для Вас. И потом мне так не хочется нарушать установленные бюджетные порядки. Но в свое оправдание могу только сказать, что я жертва неожиданного, рокового стечения обстоятельств...

Для моего полного душевного спокойствия прошу Вас, дорогая моя, не забыть, что я прошу у Вас на этот раз часть бюджетной суммы, приходящейся на октябрь. Я знаю, что Вы не любите входить в подобные мелочные расчеты, но, простите меня, мне до крайности нежелательно выходить из бюджета. И без того уже я так безмерно наделен средствами к самой привольной жизни.

Я очень, очень рад, что могу уехать. Но к радости этой примешивается очень много грустных ноток. Из них укажу Вам на главную, и только Вам одной, да еще брату Модесту решаюсь поверить это. Племянница моя Таня, вероятно, будет виновницей того, что я не буду больше постоянным обитателем Каменки. Я не беру на себя право в чем-либо обвинять ее. Всякий человек действует в жизни в силу своих природных качеств, воспитания, обстоятельств. Но одно знаю: единственное мое желание - быть всегда как можно дальше от нее. Я могу ее жалеть, но я не могу ее любить. Жить рядом с нею для меня мука, ибо я должен насиловать себя, скрывать свои истинные чувства, лгать, а жить во лжи выше сил моих. Пока она будет в доме родителей (а это, вероятно, будет всегда, ибо едва ли можно надеяться, что она выйдет замуж), Каменка для меня закрыта. По крайней мере, так мне кажется теперь. Чувство это очень мучительное, ибо не только родство, не только нежнейшая любовь ко всему остальному семейству, но и привычка сделали то, что только там я считаю себя дома. Дай бог, чтобы чувство это изменилось и чтобы болезненно мучительное ощущение, которое один вид этой непостижимой девушки внушает мне, притупилось. Но теперь, проживя при ней более четырех месяцев, об одном только и мечтаю, одного только желаю - быть как можно подальше от нее.

Здоровье ее лучше. В этом отношении я совершенно покоен и уезжаю с легким сердцем.

Я намерен переждать коронацию в Петербурге, затем гостить на даче у брата Анатолия, позднее у Модеста, а затем осенью мечтаю пожить, и чем дольше, тем лучше, в Плещееве. Если это возможно, то заранее прошу Вас дозволить мне это.

О моем намерении вовсе не пребывать в Каменке никому, кроме брата Модеста и Вас, я не говорю, и прошу Вас, дорогой друг, не. говорить этого Коле. Я причинил бы этим большое огорчение людям, которых люблю самой горячей любовью. Придется выдумывать предлоги, чтобы, не огорчая их, избегать Каменки. Быть может даже, временно я посещу их, но жить у них по-прежнему не могу.

Господи, что за счастье, что за радость эти хорошие известия о Мише! Не могу выразить Вам, до чего они радуют меня.

Будьте здоровы, дорогая! Сейчас иду телеграфировать Вам о деньгах. Благодарю заранее. Простите.

Ваш П. Чайковский.

128. Чайковский - Мекк

Париж,

9 мая [1883 г.]

Не приищешь слов, чтобы благодарить Вас, дорогой друг! Вам я обязан уже в течение многих лет всем тем, что делает человека свободным, здоровым, обеспеченным от тех помех, которые и более сильным художникам мешали достигать своих целей! Вам я обязан тем, что во всякие тяжелые минуты жизни я имею перед глазами пример человека, воплотившего в себе высшую христианскую добродетель, т. е. вечно жертвующего своим благом для блага других, а мысль эта постоянно ободряет меня и мирит с жизнью! Теперь Вам же я обязан тем, что удалось принести услугу в высшей степени дорогим и близким мне людям. Быть может, только впоследствии Вы узнаете всю великость услуги, которую только благодаря Вам я мог принести. Таня вернется в семейство физически здоровая. И этого достаточно, чтобы возвратилось хотя подобие счастия и мира в это несчастное семейство. Как Вы видите из вчерашнего письма моего, я смотрю на Таню как на человека, в нравственном отношении жалкого. Нередко бывали минуты в течение этой зимы, когда я мирился даже с мыслью о смерти ее. Для нее лучше было бы не жить. Но что мне она! Нужно, чтобы отец и мать ее, люди, которые по своим достоинствам стоят высоко, очень высоко, могли жить и благоденствовать. А для этого нужно, чтобы она, Таня, жила. В своем родительском ослеплении (недостаток, за который нельзя их порицать, ибо в основе его лежит естественное влечение) они никогда не узнают сущность ее душевных качеств. Для них прежде всего нужно, чтобы она была здорова. И этого мы, кажется, достигнем. Если же главы семейства будут благоденствовать, то и вся эта чудная (за одним исключением) семья будет счастлива и благополучна.

Я еду завтра. Быть может, я остановлюсь в Кельне для отдыха, ибо в последние дни я очень устал нравственно. Уже давно мечтал я посмотреть на Кельнский собор, который всегда привлекал меня в высшей степени. Остановлюсь также в Берлине. Из Кельна или из Берлина буду писать Вам.

Простите, милый, бесконечно любимый друг, если во вчерашнем письме я чем-нибудь затронул Вашу душу не от мира сего своими арифметическими расчетами. Знаю, что Вы не любите этого. Но чем Вы добрее и великодушнее, чем менее Вы способны в чем бы то ни было отказать, тем менее хочется прибегать к Вам, которая и без того уже одарила меня столькими благами!

Простите меня.

Люблю Вас всеми силами души.

Ваш П. Чайковский.

129. Чайковский - Мекк

Берлин,

12/24 мая 1883 г.

Дорогой, милый друг!

Вчера вечером приехал сюда, не приведши в исполнение плана остановиться в Кельне, в чем весьма раскаиваюсь, ибо утро было чудное, и мне кажется, что я бы испытал много наслаждения от осмотра этого чудного Кельнского собора.

Берлин после Парижа кажется мне совершенной пустыней, точно будто из столицы попал в глухую провинцию. Тем не менее, очень хорошо себя здесь чувствую. Так приятно обернуться назад и видеть много горестных минут, часов и дней, отошедших в даль прошлого! Впереди у меня отдых, спокойная жизнь в деревне, и только мысль о Каменке немножко смущает меня. Очень привык я проводить большую часть жизни среди этого семейства, и грустно думать, что этого больше не будет. Впрочем, кто знает? Быть может, всё устроится и уладится со временем так, что я снова сделаюсь близким членом дорогой мне семьи.

Так приятно читать в газетах известия о благополучном, блестящем въезде царя в Москву. Несмотря на принятые меры, я всё же иногда побаивался, что найдутся безумцы, которые не затруднятся посягнуть на жизнь его. Ведь так легко из окна дать выстрел, и можно ли было поручиться, что в эту громадную толпу зрителей не вмешается хитростью злоумышленник. Но, слава богу, всё благополучно.

Во многих парижских газетах усердно распускали слух, что А нт. Рубинштейн отказался написать кантату для дня коронации, не сочувствуя виновнику торжества. Так как у Ант. Руб[инштейна] дети воспитываются в России и это могло бы повредить ему вообще, ибо клевета, как известно, как бы ни была неосновательна, всегда оставляет за собой след, то я послал в газету “Gaulois” в день отъезда коротенькое опровержение этого факта. Не знаю, напечатали ли его.

Сегодня дают “Лоэнгрина”, которого я считаю лучшим из всех сочинений В;агнера и, вероятно, пойду послушать.

Завтра еду в Петербург.

Будьте здоровы, дорогая! Еще, еще и еще... и бессчетно благодарю Вас за всё!!!

Ваш П. Чайковский.

130. Чайковский - Мекк

Петербург,

19 мая [1883 г.]

Дорогой, бесценный друг!

Вот уже я несколько дней в Петербурге и живу у брата Модеста. Никогда или, по крайней мере, давно Петербург не казался мне так сносным и почти приятным, как в этот приезд. Всё, придающее Петербургу его официальное значение, переехало в Москву. Множество людей, с которыми неизбежно пришлось бы сталкиваться, отсутствуют, и я имею возможность проводить время только с своими родными и близкими. Жаль только, что не застал я милых моему сердцу сыновей Ваших. Известия из Москвы - благополучный исход коронационных торжеств - радует сердце мое. Признаюсь, что мне лестно и приятно было быть заглазным участником этих торжеств в качестве автора кантаты. Я питаю к государю тем большую симпатию и любовь, что мне известно из достоверных источников, что он, с своей стороны, благоволит к моей музыке, и я очень рад, что на меня пал жребий положить на музыку кантату. Все эти приятные ощущения, соединенные с наслаждением полного отдыха от долгих трудов и от тягостей, испытанных по поводу четырехмесячной службы в качестве garde-malade при Тане, всё это вместе делает то, что я давно не чувствовал себя так хорошо, как в эти дни. Притом же, и погода стоит такая чудная!

Я намерен пробыть здесь еще несколько дней, а затем прямо поеду в деревню Подушкино, где поселился брат Анатолий с семейством и где он с нетерпением ожидает меня, так же как и Алеша. Последнего я хотел выписать в Петербург, но брат Анатолий, который по случаю участия в некоторых коронационных торжествах должен быть почти постоянно в городе, просил меня уступить ему Алешу, который в деревне оберегает мою belle-soeur [невестку] и племянницу.

Судя по тому, что мне пишут Анатолий и Алеша, Подушкино (где мы будем жить) имеет превосходное местоположение и должно очень понравиться мне.

У меня нет покамест ни малейшей охоты приниматься за какое-нибудь новое сочинение, да я и не нахожу еще нужным думать об этом. Никогда еще, кажется, я так не заслуживал права на отдых и doice far nicnte [блаженную праздность], как теперь.

Таня до сих пор ни разу не написала ни мне, ни Модесту, но мы знаем из письма се компаньонки, что здоровье ее хорошо, так что и с этой стороны я покоси, насколько можно быть покойным насчет ее. Милые мои племянники Митя и Володя выдержали экзамен и поступили в приготовительный класс Училища правоведения. К сожалению, я их не застал уже.

Желаю Вам, дорогая моя, скорейшего возвращения в Россию. Надеюсь, что Мишино выздоровление идет хорошо. Будьте здоровы, дорогой друг. Благодарю Вас за всё!

Ваш П. Чайковский.

131. Мекк - Чайковскому

Вена,

24 мая 1883 г.

Дорогой мой, милый друг! Бесконечно благодарю Вас за все Ваши письма из Парижа, Берлина и Петербурга, которые я имела величайшее удовольствие все получить. Я сама не писала Вам давно, потому что, правду сказать, я не очень охотно пишу через Москву, потому что не уверена в аккуратной доставке Вам письма, и потому убедительно прошу Вас, дорогой мой, как только Вы фиксируетесь на одном месте, дать мне Ваш непосредственный адрес.

Меня также радует несказанно благополучный ряд празднеств в нашей матушке-Москве, но успокоюсь я вполне только тогда, когда всё, и выезд из Москвы, совершится благополучно; дай господи, чтобы все было радостно и спокойно.

Посылаю Вам, милый друг мой, вырезку из газеты “Новое время”, хотя уже очень давнюю, но Вы, вероятно, будучи в Париже, не читали этого маленького сообщения по поводу Вашей кантаты, но мне понравилась эта, хотя очень короткая, фраза об Вас. Насчет же Антона Рубинштейна здесь говорится не то, что во французской газете, и я думаю, это гораздо правильнее: “пробовал, не смог и отказался”!. Коротко и верно.

Я до сих пор не могу себе простить, милый друг мой, что послала Вам немецкий листок с Вашею биографиею. Если бы я могла только подумать, что Вас может огорчить мнение какого-нибудь Левенсона о Вашей неспособности к опере (???!!!), то ни за что бы я не послала Вам этого листка, но мне и в голову это не могло войти. Я представляла себе, что Вы можете только рассмеяться, увидя, как пирожник шьет сапоги и как авторитетно решает, что первейший талант в мире неспособен к тому, что делает. Вот он-то так неспособен к тому, что делает, потому что если он неспособен понять красоты Вашей музыки, так и не берись быть критиком, тем более, что он музыки и с научной стороны ведь вовсе не знает. Неужели Вы думаете, друг мой, что кто-нибудь еще, кроме таких же шутов, как Левенсон, относится так же к Вашим операм, как он? Да и его критика - на что же она похожа? Разве он указывает на то или другое, что было бы дурно, неприлично, несообразно? Нет, ничего; он только с ученым видом дурака (извините за этот парафраз) решает, что Вы (??) неспособны писать оперы, но ведь он сам себе не дает отчета в том, что говорит; он говорит это только для того, чтобы показаться ученым, он просто дрянной жидок и больше ничего. И Вы могли огорчиться его словами, друг мой? - увы, это уже не стоит.

Меня очень радует, что Вы не хотите пока приниматься ни за какую работу, я ужасно забочусь о том, чтобы Вы отдыхали как можно больше. Вам, вероятно, известно, друг мой, что вел. кн. Константин был в консерватории и выразил желание слышать Ваш Trio, что и было исполнено. Как мне хочется скорее познакомиться с Вашею кантатою]

Как Вы меня обрадовали, мой милый, дорогой друг, Вашим обещанием погостить у меня в Плещееве осенью. И говорить нечего, что я приглашаю, приглашаю Вас самым горячим, задушевным образом исполнить это непременно, милый, добрый друг мой, и это будет чудесно, если Вы поживете в Плещееве хотя бы до декабря, потому что дом теплый и в нем можно отлично жить хоть всю зиму. Если Вам там покажется уютно, то, быть может, Вы и проживете всю зиму, дорогой мой? Ведь там так близко до Москвы, где находится Анатолий Ильич; к тому же ведь с Вами, вероятно, будет жить Алеша, если он отпущен на год, - так что Вы, быть может, и не соскучились бы. Книг у меня там множество, роялей два, лошадей целая конюшня, сливки и масло отличные, одним словом, кроме общества (которого Вы и не жаждете) все есть. Благодарю, благодарю бессчетно раз, мой дорогой, бесценный друг, за это радостное обещание.

Об Мише я не очень хорошие известия получаю: улучшение опять остановилось, он всё слаб, ходить не может, устает даже от того, что сидит на балконе; страшно, страшно за него. Коля теперь счастлив, я думаю, до упоения, потому что находится в Каменке. Он выедет ко мне навстречу в Варшаву, а в июле уже заранее отпросился поехать опять в Каменку к именинам Анны. Сашок, вероятно, поедет летом в Либаву на морские купанья, а также и Милочку я пошлю с ним и с ее старою бонною туда же на купанье, потому что она такая худенькая, фражильная, что я боюсь за нее. Жить они будут в Либаве вместе с Лидой и ее мужем.

У Коли всё нелады с Дичковыми, и, конечно, как всегда, обе стороны виноваты. Старшие не хотят идти за временем и понять, что дети растут и делаются взрослыми, а всё хотят относиться к двадцатилетнему юноше, как к тринадцатилетнему мальчику, и самым бестактным образом выказывают свою власть и значение, а молодой, по молодости, горячится и волнуется, так что я намерена развести их. M-me Личкова очень несимпатичная женщина, и она, главным образом, и подстрекает мужа, который находится совершено у нее под башмаком. Я, вероятно, возьму Макса к себе, Коля последний год проживет у кого-нибудь, хотя я еще не решила у кого, а Иван Иванович) пусть живет на покое с пенсионом.

Однако, пора кончить. Простите, дорогой мой, что так дурно написано: перо ужасное, а я всё уложила, другого пет. Прошу Вас теперь адресовать мне в Плещееве: Подольск, Моск. губ. в Плещееве, на мое имя. Я хочу выехать тридцать первого, остановиться в Варшаве на один день и четвертого быть в Москве. Будьте здоровы, мой милый, дорогой. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

132. Чайковский - Мекк

Петербург,

24 мая [1883 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Оставшись в Петербурге дольше, чем предполагал, я тем самым лишаю себя известий о Вас, ибо, вероятно, в Москве меня ожидает письмо от Вас. Я оттого так долго всё не еду в Москву, что очень боюсь московского многолюдства и опасаюсь, чтобы меня не заставили там являться к великим мира сего за получением благодарности по поводу кантаты. Я бы чрезвычайно желал обойтись без наград, благодарностей и т. д. Такого рода труды теряют все свое значение, когда за ними следует мзда. Между тем, Анатолий усиленно зовет меня в Москву: с ним случилась неприятность, он очень огорчен и расстроен и желал бы меня видеть. Неприятность же состоит в том, что, неправильно поняв текст манифеста, он выпустил из Смирительного дома тридцать восемь человек, не имевших на то права, и теперь страшится ответственности. Со свойственною ему склонностью преувеличивать всякую маленькую невзгоду, он считает себя чуть не погибшим человеком. Но, наученный опытом, я решаюсь всё же продлить еще дня на три мое пребывание здесь. По всей вероятности, ничего особенно трагического не случится с братом, ибо, как я слышу, и здесь случилось несколько подобных ошибок, не повлекших за собой никаких тяжелых последствий. В конце недели я буду в Москве.

Я уже писал Вам, дорогой друг, что Петербург на сей раз мне приятен благодаря своей пустоте, отсутствию множества лиц, столкновения с коими мне тягостны, а главное, благодаря удивительнейшей погоде, которая стоит здесь всё это время. Мы сделали с братом Модестом и его воспитанником несколько очаровательных поездок в окрестности, т. е. в Петергоф, Павловск и т. д., и удовольствие для меня было тем более сильное, что в Париже, кроме ежедневного странствования между Rue Richepanse и Passy, я ничего не видел в течение многих месяцев.

Я предаюсь полному отдохновению и праздности. Покамест еще нет никакой охоты не только работать, но даже думать о работе.

Мы давно не имеем известий о Мише. Надеюсь, что ему хорошо в деревне. От души желаю, чтобы и Вы скорее перенеслись в свое симпатичное Плещеево.

Дай бог Вам здоровья и счастливого переезда, милый друг. Ваш до гроба

П. Чайковский.

Говорят, что кантата моя была отлично исполнена и что государь остался очень доволен.

133. Чайковский - Мекк

Москва (Подушкино),

1883 г. июня 1 - 8. Подушкино.

1 июня 1883 г.

Прежде всего позвольте, дорогая моя, выразить Вам радость мою по поводу помолвки наших милых, близких нашему сердцу детей. Теперь, когда этот вопрос решен, я могу признаться Вам, что Анна немножко смущала и беспокоила меня, и я даже имел с ней зимой переписку по этому поводу. Коля был ей всегда очень симпатичен, она сознавала, что для нее будет величайшим счастием быть его женой, но, по всей вероятности, этот мальчик не совсем подходил под то идеальное представление супруга, которое ее головка носила в себе. Девочки, такие молодые, как она, обыкновенно мечтают о зрелом, мужественном человеке и на юношей смотрят свысока. Вероятно, от этого Анна, любя всей душой Колю и сознавая себя счастливой, всё-таки как бы сожалела о ;чем-то и как-то нерешительно отдавала свою судьбу в его руки. Я ей предсказывал, что отношение ее к Коле совершенно изменится и она вполне отдаст ему свое сердце, как только привыкнет к мысли, что он, именно он и никто другой не может быть ее будущим мужем. И вот теперь, когда дело окончательно решено, она пишет мне следующее: “Ужасно хорошо стало жить теперь на свете всякие страхи, всякие сомнения - всё исчезло”. Письмо, в котором находятся эти слова, написано ими обоими. Оно дышит полнотою юношеского счастья, самою горячею взаимною любовью, и нельзя не быть глубоко тронутым, читая его. Безмерно радуюсь этому и поздравляю Вас, дорогой друг мой. Я убежден, что, будучи вполне успокоен на этот счет, Коле будет теперь легко докончить с успехом свое ученье.

Вот уже третий день, что я нахожусь в Подушкине у брата. Местность здесь восхитительная: холмистая, лесистая; купанье превосходно и тишина полнейшая. Я как ребенок наслаждаюсь всеми этими прелестями, и вчера буквально целый день пространствовал по лесам, окружающим усадьбу, в которой мы живем. Свидание с братом и женой его доставило мне большое удовольствие. Они совершенно счастливы, и это семейное счастье самым благотворным образом повлияло на Анатолия. Он сделался гораздо покойнее; суетливость исчезла, видно, что жена и дочь внушают ему глубокое, прочное чувство любви, и я начинаю надеяться, что чувство это не эфемерное, что он способен быть счастливым семьянином. Дочка их - прелестный здоровый ребенок. Я очень рад, что нахожусь среди них, но при мысли о Каменке сердце сжимается. Все тамошние выражают в своих письмах глубокое сокрушение, что я не живу лето с ними. Это меня трогает, и, несмотря на всю неприглядность и безотрадность Каменки, очень часто мне хочется очутиться там в своей комнатке, во всей той обстановке, к которой я давно привык, и среди всех этих милых людей.

Безгранично благодарен Вам, дорогой друг, за приглашение пожить в Плещееве. Конечно, я им воспользуюсь и с наслаждением помышляю о жизни в Вашем доме. Алешу моего я нашел совершенно здоровым. Всё лето, осень и зиму он проживет при мне и только в марте должен будет явиться в полк и прослужить еще несколько месяцев. Вы можете себе представить, как мне приятно теперь иметь при себе этого милого моему сердцу слугу и, вместе, верного и преданного друга! С ним жить в Плещееве мне будет невыразимо приятно. Не люблю далеко заглядывать в будущее, но мне кажется, что часть зимы я проведу в Каменке, а другую, большую, в Плещееве. Заранее знаю, что присутствие Тани отравит мне удовольствие пребывания в Каменке, но зато я. так люблю жить в обществе остальных членов семьи, и мне так больно было бы огорчить их решительным отказом приехать хоть на время. Ужасно хотелось бы мне увидеть теперь Колю и Анну вместе. Быть может, я найду возможным летом побывать там в то время, когда и Коля там будет.

8 июня.

Третьего дня я видел Колю. Он сообщил Мне грустные известия, касающиеся Вас. Вам теперь не до писем, дорогая моя, и я чувствую себя неспособным говорить что-либо о себе. Могу только сказать Вам, что никто живее меня не принимает участия в Ваших радостях, так же как и в горестях, ибо люблю Вас, друг мой, всей силой души моей. Молю бога, чтобы он сохранил Вас, поддержал бы в горестях, если суждено Вам быть постигнутой ими, и дал Вам силы еще много лет жить для счастия стольких людей.

Бесконечно любящий Вас

П. Чайковский.

Адрес: Смоленская жел. дор., близ Москвы, ст. Одинцов о, оттуда в село Подушкино.

134. Чайковский - Мекк

Милый, бесценный друг!

Подушкино,

15 июня 1883 г.

Я мог бы сказать, что совершенно доволен своей жизнью в теперешней обстановке, если б не мысль о Вас, которая никогда не оставляет меня. Знаю и чувствую, что Вы огорчены, встревожены, больны физически и нравственно, сокрушаюсь, что бессилен отвратить от Вас тревоги и беспокойства, и остается только молить бога за Вас, дорогая моя! Это я и делаю постоянно. В молодости своей я часто негодовал на кажущуюся нам несправедливость, с которою провидение распределяет среди человечества счастье и несчастье. Впоследствии, я дошел понемногу до того убеждения, что мы с нашей земной, ограниченной точки зрения не можем понимать целей и поводов, которыми руководится божественная мудрость, ведущая нас по пути жизни. Посылаемые нам бедствия и страдания не суть бессмысленные случайности; они нужны для нашего же блага, и как бы это благо ни было далеко от нас, но когда-нибудь мы узнаем и оценим его. Опыт уже научил меня, что даже в этой жизни весьма часто конечный результат многих страданий и горестей - благо. Но кроме этой жизни, быть может, есть и другая, и хотя ум мой не постигает, в какой форме она проявится, но сердце, инстинкт, непобедимое отвращение к смерти (понимаемой в смысле окончательного прекращения бытия) заставляют меня верить в нее. Быть может, только там поймем всё то, что здесь нам казалось непостижимо несправедливым и жестоким. А покамест мы можем только молиться, благодарить, когда бог посылает нам счастие, и покоряться, когда нам или дорогим и близким нашим приходится терпеть горести. Благодарю бога, давшего мне это понимание. Если б его не было, жизнь была бы очень тягостна. Если б я не знал, что Вы, лучший из людей, наиболее достойный счастья, подвергаетесь горестям не по слепому капризу бессмысленной судьбы, а в силу непонятной для ограниченного ума моего божественной цели, то оставалось бы только безнадежное отчаяние и отвращение к жизни. Я научился никогда не роптать на бога, но постоянно молиться ему за близких и дорогих мне людей.

Про себя скажу Вам, дорогой друг, что я весьма доволен своим пребыванием в Подушкине. Местность, как, вероятно, Вы узнали от Коли и Саши, в самом деле восхитительная. Согласие и взаимная любовь между братом и женою его радуют меня. Признаюсь, я не ожидал от брата, что он будет таким безупречно-хорошим семьянином. Женитьба его на женщине, оказавшейся очень хорошей, сделала его другим человеком. Он стал покойнее, ровнее, серьезнее. Раздражительность и болезненная суетливость исчезли. Мне кажется, что счастье его очень прочно. Дочка их - прелестный, милый ребенок, которого я уже начинаю нежно любить.

Праздность начинает уже немножко тяготить меня, я достаточно отдохнул и подумываю о новом каком-нибудь сочинении; вероятно, напишу что-нибудь в симфоническом роде. Заниматься было бы мне здесь очень удобно, но одно жаль - у нас здесь постоянно гости, и гости эти не всегда приятные и близкие. Нередко также и нам приходится ездить в гости. К сожалению, я не умею отказывать в просьбах о посещении, да и как отказать, когда, например, приглашает к себе усиленно отец моей belle-soeur? Вчера пришлось ехать к нему с утра в Кунцево, и целый день пропал, а я, как нарочно, был очень расположен к работе. В пятницу я буду в Москве на несколько часов и надеюсь повидаться с Влад[иславом] Альберт[овичем], которому пишу сейчас приглашение приехать ко мне между двумя и четырьмя часами. Очень хочется иметь подробные сведения о Вас, дорогая моя!

А Вас прошу убедительно не давать себе труда писать мне до тех пор, пока не будете успокоены. Дай бог Вам всякого блага, дорогой, безгранично любимый друг мой!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

135. Мекк - Чайковскому

[Москва]

23 июня 1883 г.

Сокольники.

Дорогой друг мой! Несчастье совершилось, но я спокойна, потому что я и сама скоро умру и разлука будет непродолжительна. Я так и не видала моего бедного мальчика, меня к нему не пустили, и хорошо сделали, - слишком много было бы сразу двух смертей, а я бы не вынесла вида его смерти; теперь же я отношусь к его отсутствию как к кратковременной разлуке.

Мы еще в Сокольниках. Я не надеялась на свои силы, чтобы увидеть Плещееве, но, наконец, надо перебраться на место, и послезавтра мы предполагаем выехать туда.

Я очень желала бы получить Ваши письма, дорогой друг, они были бы мне утешением в моей невыносимой тоске.

Мой ревматизм всё усиливается, теперь болит нога, так что я с трудом хожу. Холод, конечно, не благоприятствует этой болезни; несчастная наша родина - вечно холодно.

Коля занимается своим курсом, а Сашок музыкою, остальные вполне отдыхают, ничего не делают. Я нашла здесь француза, взятого для Миши, но которого я теперь оставляю для Макса; кажется, порядочный человек. Вчера договорила англичанку для Милочки, молодую девушку, - старые англичанки очень деспотичны.

Очень радуюсь, что Вам нравится в Подушкине и что Анатолий Ильич нашел у семейной пристани успокоение своим нервам.

Наша Анна привлекает меня к себе всё больше и больше. Это такое милое создание, такое теплое сердце, что я не нарадуюсь, читая ее письма; пошли им бог счастья и радости.

Больше не пишу, потому что в голове пустота, а в сердце нескончаемая тоска. Надеюсь, дорогой мой, что Вы не будете со мною считаться письмами. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Я, вероятно, оставлю Макса при себе, я слишком напугана петербургским климатом.

136. Чайковский - Мекк

Подушкино,

27 июня [1883 г.]

Дорогой, лучший друг мой! Мне не хотелось в первое время после испытанного Вами несчастия тревожить Вас своими письмами. В таких случаях обращаться с словами утешенья неуместно. Говорить о живейшем участии к горести столь дорогого человека, как Вы, излишне, ибо я знаю, что Вы в нем не сомневаетесь. Вот почему я предпочел некоторое время вовсе не писать Вам, а теперь, если позволите, снова начну от времени до времени извещать Вас о себе, прося Вас вовсе не беспокоиться отвечать мне, ибо через Колю и Влад[ислава] Альбертовича я могу иметь о Вас известия, коих, впрочем, уже давно лишен, вероятно, потому, что почта к нам ходит очень неисправно. Я писал к Коле и жду от него хотя бы коротенького ответа.

Я продолжаю быть в полной мере довольным своим здешним житьем. Чем более знакомлюсь с этой восхитительной по живописности и обилию лесов местностью, тем более наслаждаюсь ею. Занятия мои состоят теперь в корректуре “Мазепы”, который печатается с большой поспешностью. Опера эта пойдет в будущем сезоне и в Москве и в Петербурге, и роли уже розданы. Понемножку начинаю также писать новую сюиту, но торопиться не намерен. Племянница моя внушает мне очень сильную симпатию. Это необыкновенно милый ребеночек, между прочим замечательный необычайно ранним проявлением страсти к музыке. Музыка не только развлекает и забавляет ее, но в самом деле доводит до ощущения какого-то блаженства, которое она готова длить до бесконечности. Иногда мне приходится очень подолгу ей играть и играть, ибо, как только останавливаюсь, она очень энергически изъявляет желание слушать еще и еще, так что иногда до усталости услаждаю ее музыкой. Вообще же она здоровый, но до крайности нервный ребенок. Придется очень много заботиться об укреплении посредством здорового воспитания ее нервной системы. Оба родителя в ней души не чают.

Очень давно не имею сведений о Каменке, о сестре, Тане и т. д. Если Коля из писем Анны может что-нибудь сообщить мне, буду ему очень благодарен.

Едва я поставил точку после предыдущей строчки, как мне принесли письмо от Вас и от Коли. Мне больно было читать письмо Ваше, дорогая моя! Зачем Вы говорите о смерти! Нет, Вы должны жить для счастия всех остальных детей Ваших, и я молю бога, чтобы он послал Вам твердость в перенесении Вашего горя и продлил Вашу жизнь как можно долее для счастия столь многих людей. Что касается меня лично, то, право, не могу, себе представить, чтобы для меня могли быть в жизни радости, если Вас не будет, и сердце мне говорит, что Вы ошибаетесь, считая свой конец близким.

Признаюсь Вам, что я только тогда буду покоен за Вас вполне, когда Вы будете в подходящем для Вашего организма климате. Это лето не предвещает быть хорошим, и я буду радоваться, когда Вы уедете из России.

Дай бог Вам поскорее и как можно покойнее устроиться в Плещееве.

Беспредельно Вам преданный и любящий

П. Чайковский.

Коле буду писать завтра.

137. Чайковский - Мекк

Подушкино,

8 июля 1883 г.

Дорогой, милый друг!

Только что расстался с милыми сыновьями Вашими, доставившими нам всем величайшее удовольствие своим посещением. Коля очень возмужал в течение месяца, что я его не видел. Сашок, как мне кажется, поправился в сравнении с прошлым годом. Мы с ним помузицировали немножко, и я с удовольствием заметил, что он очень хорошо читает ноты. Он играл мне также два своих маленьких сочинения, свидетельствующие о хорошо одаренной музыкальной натуре и о том, что вообще за этот год он значительно подвинулся в своем музыкальном развитии. Коля очень звал меня ехать вместе с .ним в Каменку, и признаюсь, что мне очень тяжело отказаться от этой совместной поездки. Кроме того, что я соскучился о своих каменских родных и рад бы был их видеть, мне грустно, что я не увижу Колю с Анной вместе. Что делать! Мне необходимо окончить как можно скорее корректуру оперы моей, которую нужно к августу приготовить непременно. Не знаю, писал ли я Вам, дорогой друг, что на этот раз мне вовсе не пришлось не только хлопотать, но хотя бы представлять свою оперу для постановки в дирекцию театров. Дирекция сама сделала авансы, и даже случилось так, что московская дирекция с петербургской пререкаются в своем желании взять первую постановку. Я предпочел начать на сей раз с Москвы, во-первых, потому, что теперь состав здешней оперы нисколько не хуже петербургского, а во-вторых, потому, что хочется отдалить надобность долгого пребывания в Петербурге.

Вы, вероятно, слышали, милый друг, что прошлой зимой в Москве происходили ссоры и пререкания в музыкальном мире и что результатом всего этого вышла отставка директора консерватории Губерта. Этот Губерт был очень не на месте; по личным свойствам своим он - прекрасный профессор, весьма сведущий, образованный музыкант, очень добрый и умный человек, но никуда не годный администратор, и я предчувствовал, что рано или поздно он должен будет оставить свое директорство. Но с ним поступили при этом очень оскорбительно для его самолюбия, а главное, грустно то, что обстоятельства принудили его совсем оставить службу при консерватории, которая давала ему средства к жизни. Питая к нему дружеское расположение, я хотел устроить, чтобы его просили возвратиться в консерваторию в качестве профессора и для этой цели устроил совещание с представителями консерваторского начальства, ради которого ездил в Москву, на два дня. Я вынес из этого совещания самое грустное впечатление. С тех пор как нет в консерватории настоящей главы, она сделалась вместилищем интриганства, всякого рода дрязг и сплетней. Пошли в ход мелочные препирательства, соперничанья, столкновения разных мелких амбиций, и страсти так разыгрались, что мое предложение пригласить Губерта, основанное и на справедливости, и на пользе для всего учреждения, и, наконец, на требованиях простого здравого смысла, встретило множество препятствий для осуществления. Сколько при этом я наслушался сплетней, нареканий, дрянных, мелких дрязг, этого Вы себе представить не можете! Благодарю судьбу, поставившую меня вдалеке от всего этого, но ужасно сокрушаюсь о бедном Губерте, сделавшемся жертвой духа интриги, воцарившегося в консерватории. Не хочу, однако же, терять надежду и на днях поеду к директору Муз[ыкального] общ[ества] Алексееву, имеющему преобладающее влияние в дирекции Общества. Он очень враждебен к Губерту, по человек самостоятельный и умный, и я, быть может, сумею убедить его в разумности моих стараний возвратить консерватории умного, честного и полезного деятеля.

Я узнал от Коли, что племянница Таня до сих пор еще в Париже. Решительно не понимаю, что с пей делается, и очень любопытствую узнать, в чем дело. Она ни разу мне не написала, и мне ничего не известно. Коля говорил мне, что Вы объясняете эту задержку докторским расчетом, но едва ли это так, дорогая моя. Насколько небрежны, беззастенчивы парижские знаменитости, настолько доктор Ferre, специально пользующий Таню, к ней внимателен. Правда, что и он заставляет платить дорого, но нужно отдать ему ту справедливость, что он в последнее время моего пребывания в Париже выказал к своей пациентке много искреннего сочувствия и заботливости, и я не могу предположить, чтобы он из корысти ее удерживал в Париже. Скорее я подозреваю, что он опять привозил к ней какую-нибудь знаменитость, и эта последняя почему-либо нашла нужным продлить Танино пребывание в Париже. Впрочем, и то может быть, что Таня, бросивши морфин, усиленно стала принимать другие наркотики и, в самом деле, настолько расстроила себя, что нуждается в поправлении.

Надеюсь, милый друг, что когда всё будет устроено в Плещееве, Вы несколько времени хорошо проведете в новом русском уголке своем, а там наступит отъезд в теплые страны, где мне всегда отрадно воображать Вас. А мне ранее весны вряд ли придется уехать в Италию, которая более чем когда-либо привлекает меня.

От глубины души желаю Вам здоровья и спокойствия, дорогая моя!

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

Потрудитесь передать мой искренний привет Юлье Карловне и всем Вашим.

138. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

14 июля 1883 г.

Милый, дорогой друг мой! Я опять Вам давно не писала, но здоровье мое всё плохо. Поделались спазмы в груди, потом головная боль, по обыкновению, на несколько [дней], после нее слабость и т. д. Нога моя (в которой развился ревматизм) также не дает мне покоя и лишает возможности гулять и пользоваться удовольствием пребывания в своей деревне, но всё-таки мне очень хорошо здесь после долгого шатания на чужбине, где ничего нет своего. Я с таким удовольствием смотрю кругом, где всё - свое, хотя наша бедная Россия и не доставляет ничего отрадного в настоящее время. В людях видишь только растление, равнодушие, тупой эгоизм, мелочность и ничтожество, природа всё такая же скупая, неприветливая, но удовольствие выйти на свою террасу, снимать сливки с своего молока, пройтись по своему парку так велико, что вознаграждает за многое дурное. Вы скажете, быть может, друг мой, что я крепостничка, то я с этим соглашусь: я не терплю пролетариата, при освобождении крестьян я самым горячим образом стояла за освобождение их с землею.

Милый, дорогой мой, как мне жаль Вас по отношению к племяннице Вашей Тане. За столько забот, лишений себе и попечений об ней получить такое холодное невнимание куда как больно, но что делать, дорогой мой, молодые люди - эгоисты. Вы не совсем верно поняли, друг мой, мое предположение, что доктор из расчета удерживает ее; я подразумевала не денежный расчет, а мне чувствуется, что он ухаживает за нею. Да пусть бы она вышла за него замуж - это было бы очень счастливо; для нее единственное спасение - выйти замуж.

Наша милая Анна продолжает меня радовать всем, что я узнаю об ней. Она выражает мне столько любви и ласки, что я очень боюсь, чтобы она не разочаровалась очень сильно при личном свидании, - я очень несимпатична при личных сношениях, потому что у меня нет никакой женственности, во-вторых, я не умею быть ласкова, и этот характер перешел ко всему семейству. У меня все как будто боятся быть аффектированными и сентиментальными, и поэтому общий характер отношений в семействе есть товарищеский, мужской, так сказать, и ко всему этому я не знаю, милый друг мой, известно ли Вам, что я очень дурно слышу, что делает также личные сношения со мною очень неудобными и утомительными. И по состоянию своего здоровья я не могу быть постоянным членом общества, я не могу говорить много, потому что утомляюсь, и, вообще, в своем образе жизни я должна соблюдать самый строгий режим, что всегда очень скучно для других, а мне так хотелось бы, чтобы Анне было хорошо у нас.

Мне весьма приятны Ваши отзывы, дорогой друг мой, Ваши снисходительные отзывы о музыкальных способностях моего Сашонка, но я Вас очень попрошу, так как Вы, конечно, имеете большое влияние на него не поощрять еще теперь его к сочинительству. Мне не нравится его тенденция сочинять, тогда как он даже не все элементарные правила музыки знает. Я не признаю самородков и, во всяком случае, не люблю, когда человек хочет без труда что-нибудь приобретать, поэтому я из Вашего письма сообщила ему только то, что Вы выразили по части хорошего разбирания нот, и прошу Вас усердно, дорогой мой, при каждом случае употребить Ваше влияние на то, чтобы совершенно изгнать из него дух сочинительства до тех пор, пока он не изучит теорию музыки вполне и всю. Я не могу себе простить, что толкнула на композиторство бедного Влад[ислава] Альб[ертовича]. Теперь уже он не в состоянии приняться опять за скрипку и оторваться от творчества, и сколько мук, бедный, выносит от несоответствия запросов с средствами удовлетворения; вся жизнь отравляется этим.

Сегодня Коля и Сашок едут к Володе на именины в Красновидово. Мой Воличка - все такой же восхитительный, деликатный и чуткий ребенок, как был и прежде; его скоро опять привезут ко мне погостить. До свидания в следующем письме, дорогой мой. Будьте здоровы и не забывайте всем сердцем горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

139. Чайковский - Мекк

Подушкино,

17 июля 1883 г.

Милый, дорогой мой друг!

Пишу Вам, будучи не совсем здоров. Несколько дней тому назад я ездил в Подольск к моему приятелю Кондратьеву, который болен и просил побывать у него. Вероятно, какой-нибудь сквозной ветер в вагоне насквозь продул меня, ибо после этой поездки я вернулся нездоровым и с тех пор всё немножко недомогаю. Это легкое нездоровье, а также чрезмерное обилие гостей, в последнее время непрерывно следующих одни за другими, помешали моей корректурной работе, которая, к ужасу моему, подвигается тихо. Не любопытно ли это в самом деле, что в России нет ни одного человека, на которого я мог бы возложить с уверенностью в успехе это дело? В Германии при каждом хорошем издателе есть несколько корректоров, и никогда там авторы не теряют целых месяцев на возню с гравированием своих сочинений. У Юргенсона нет и никогда не было ни одного хорошего корректора, хотя он всегда хлопочет об этом. Опыт научил меня, что, если я хочу видеть свою вещь изданною без ошибок, как следует, мне не следует вверяться никому, кроме себя. Пишу Вам об этом, дорогая моя, потому что всё мое время теперь уходит на эти ужасные, доводящие до уныния корректуры. Они испортили мне всё это лето, они мешают мне как следует отдохнуть от зимних трудов.

Недавно я получил официальное уведомление, что государь пожаловал мне из кабинета его величества драгоценный подарок за коронационную кантату. Каков этот подарок, я еще не знаю, ибо не получил его. В свое время я скажу Вам о том.

Очень неприятные известия имею о Тане, но, к сожалению, только косвенные, идущие из Каменки. Туда правды никогда не пишут, да и нельзя, ввиду болезненного состояния сестры. Мне лично Таня не писала ни разу. Боюсь, что состояние хуже, чем думают в Каменке, и очень беспокоюсь об этом. Я останусь в Подушкине до 10 августа. К тому времени надеюсь кончить корректуры мои. Затем поеду к брату Николаю (Курск, губ.) на два дня, к брату, Модесту недели на две и только тогда уже в Каменку.

Подушкино продолжает мне нравиться, и, если бы не постоянные гости (всё это родные моей belle-soeur), я бы очень наслаждался здешней жизнью.

Будьте здоровы, дорогая моя, и дай бог Вам всякого благополучия.

Ваш до гроба

П. Ч.

140. Чайковский - Мекк

Подушкино,

18 июля 1883 г.

Только что отправил вчера письмецо мое к Вам, дорогой, милый друг мой, как получил Ваше и от души благодарю Вас за него. Мне ужасно горестно, что Вы всё нездоровы. Как нарочно, лето у нас здесь дождливое, изменчивое, совсем неблагоприятное для Вас. Вам нужно постоянно голубое небо, больше света и теплоты, и я почему-то всё желаю, чтобы Вы поскорее были в Италии. Конечно, я понимаю удовольствие жить у себя в своей деревне, но всё более и более убеждаюсь, что Вам нужно постоянное пребывание в жарком южном климате.

Я начинаю думать, дорогая моя, что мне едва ли не благоразумно будет отложить гощение в Плещееве до будущего года. Весьма жаль, что обстоятельства помешали мне побывать там, согласно нашему предположению, весной, в апреле. Впоследствии я с наслаждением лелеял мысль пожить у Вас осенью и даже зимой. Теперь начинаю сомневаться, что это окажется удобным и возможным. Как я писал Вам, 10 августа я двинусь из Москвы по направлению к Каменке, в которую меня в каждом письме так усиленно, так настоятельно зовут, где ждут меня с таким нетерпением что мне тяжело было бы надолго откладывать возвращение свое В лоно семейства, с которым уже много лет провожу большую часть жизни. Между тем, если не поехать к ним надолго, а лишь навестить и возвратиться в Москву, и Плещееве, то этим я не удовлетворю их желания, которое состоит именно в том, чтобы я по-прежнему пожил в Каменке. Итак, я желал бы, приехавши в Каменку, остаться там месяца два. Затем в ноябре начнется в Москве постановка “Мазепы”, на которой я буду присутствовать. Конечно, для меня нет ничего более желательного, как жить зимой в деревне, в Вашем доме, особенно ввиду того, что Алеша теперь при мне. Это - форма жизни, которая для меня в высшей степени пленительна, и, не будь постановки оперы, я бы не задумался попросить у, Вас позволения это сделать. Но ведь мне почти каждый день нужно будет присутствовать на репетициях; удобно ли будет мне ежедневно предпринимать поездку из Подольска в Москву и обратно, и не испортят ли мне эти беспрестанные уезжания удовольствие жизни в деревне? После Москвы придется для той же оперы ехать в Петербург, а затем, в конце зимы, я мечтаю побывать в Италии, и я думаю, что лучше всего, если отложу до весны воплощение мечты моей погостить в Плещееве. Боюсь, дорогая моя, что, имея в виду приютить меня в Плещееве, Вы, быть может, удержите для меня лишнего слугу или вообще не оставите дом свой на зимнем положении. Быть может, даже теперь Вы уже собирались распорядиться насчет принятия меня, и вот, во избежание всякого рода недоразумений, я бы хотел решить окончательно вопрос о моем пребывании в Плещееве - сейчас же. Вовсе отказываться от возможности уединиться в течение осени и зимы к Вам в деревню мне бы тоже не хотелось. В заключение, я бы хотел просить о следующем. Нельзя ли Вам приказать лицу, которому Вы поручаете управление Плещеевым (если не ошибаюсь, отцу Влад[ислава] Альб[ертовича]), чтобы, в случае если я попрошусь туда осенью или зимой, он бы дал мне приют в какой-нибудь одной комнатке дома, а также помещение для прислуги? Кто знает? Быть может, Лев Вас[ильевич] и сестра внезапно вздумают переехать еще осенью в Петербург, быть может, почему-либо постановка оперы моей не состоится, одним словом, обстоятельства могут сложиться так, что я буду нуждаться в приюте у Вас. В таком случае, наняв кухарку и взяв Алешу, я бы тотчас отправился в Плещееве. Теперь мне остается резюмировать всё это многословие, которое, боюсь, утомило Вас. Обстоятельства принуждают меня воздержаться от точного указания времени, когда бы в близком будущем я мог бы ехать на житье в Плещеево. Откладываю это удовольствие до будущего года. Но, на всякий случай, я просил бы Вас, дорогая моя, разрешить во всякое время Вашему управляющему пустить меня в какой-нибудь уголок дома. Простите, что утомил Вас многословием.

Сашок приятно изумил меня, сыграв мне два небольших отрывочка своего сочинения. До сих пор я знал о нем, что он музыкален, что он хорошо разбирает и страстно предан музыке, которая составляет главный интерес его жизни, так что, по всей вероятности, он будет музыкантом. Но, признаюсь, я был не такого, как теперь, высокого мнения о степени его способностей до того, как он сыграл мне свои два отрывка. Однако ж, я еще очень далек от усматриванья в нем серьезного композиторского дара. Так как Сашок мечтает быть теоретиком и критиком, то ему необходимо будет писать. В прошлом году я имел случай подробно объяснить ему всю пропасть, которая разделяет музыканта, изучающего теорию сочинения практически, от композитоpа. Каждый хороший музыкант, а особенно теоретик-критик, должен испробовать себя во всех родах сочинения. Но далеко не каждый музыкант, хотя бы и изучивший глубоко все отрасли музыкальной науки, одарен творческим даром. Однако же, и для того, чтобы скромно, без всяких поползновений на настоящее творчество, испытывать себя в писании, чтобы изучать практически теорию сочинения, нужно иметь всё-таки значительные способности к музыке и тонкую музыкальную организацию, без которой немыслим теоретик-критик по этой части. Вот в этой-то степени способностей, нужных для Саши ввиду его мечты быть критиком, я и не был вполне уверен. Теперь я в ней уверен и невольно высказал ему свое удовольствие, когда он дал мне случай успокоиться насчет этого. Будьте уверены, дорогая моя, что поощрять его на сочинительство в том смысле, что он может быть композитором-творцом, я не буду. Много я знал людей, терпевших тяжелые разочарования в своих стремлениях к авторству; з,наю, как эти разочарования тяжелы и убийственны, и всегда старался быть осторожным в подобных случаях.

По этому поводу я подумал о Влад[иславе] Альбертовиче. Уже давно собирался я поговорить о нем с Вами обстоятельно. Но отлагаю это до другого времени, ибо вопрос этот серьезный и требует очень подробного рассмотрения. Однакож, скажу Вам, дорогая моя, что ни на единое мгновение не могу допустить мысли, чтобы Вы тут в чем-нибудь были виноваты, как Вы говорите. Виноваты не Вы, не Влад[ислав] Альб[ертович], не я, а просто стечение обстоятельств и самая натура Влад[ислава] Альбертовича, очень музыкальная, но недостаточно определенно склонная к той или другой музыкальной отрасли.

Я был глубоко умилен, дорогая моя, читая Ваши строки, где Вы выражаете боязнь, чтобы Анна не разочаровалась в Вас при личном знакомстве. Будьте покойны, бесценный друг. Анна не из тех, которые любят и ценят людей за их способ обращения с ними. Анна Вас глубоко чтит, ибо отчасти через меня а еще больше через Колю, она знает Вас. Она знaeт также что Вы ее любите. Она будет счастлива в Вашей близости, - не сомневайтесь в этом.

Алексей мой в здоровье совершенно поправился. Нельзя выразить Вам, до чего он чувствует себя счастливым, освободившись от своего солдатства. Мне вдвойне приятно видеть около себя преданного мне и притом абсолютно счастливого человека.

Будьте здоровы и счастливы, бесценный друг!

Ваш П. Чайковский.

Коле и Сашонку желаю счастливого пути!

141. Чайковский - Мекк

[Подушкино]

27 июля [1883 г.]

Милый, дорогой друг!

На меня разом обрушилось несколько денежных потерь, заставляющих снова обратиться к Вам за помощью, и просьба моя состоит в том, чтобы Вы потрудились прислать мне тысячу рублей, крайне мне нужных. Затруднения мои временные, и я надеюсь в скором времени совершенно поправиться, но в настоящую минуту не нахожу другого способа выпутаться, как обратившись к Вам. В октябре попрошу Вас денег мне не присылать, ибо, во-первых, продолжаю пламенно желать не выходить из пределов бюджета, а во-вторых, к тому времени у меня будут заработанные деньги.

Не могу не рассказать Вам главную неприятность, случившуюся со мной третьего дня в Москве. Нужно Вам сказать, что недавно мне пришлось послать в Париж крупную сумму, Вы догадываетесь, - кому. Я принужден был сделать заем, а уплатить его хотел из денег, которые ожидал из коронационной комиссии за сочинение кантаты. Вместо денег мне прислали перстень с бриллиантом. Так как мне очень не хотелось совсем расстаться с этим царским подарком, то я решился заложить его и с этой целью отправился третьего дня в отделение Кредитного общества для залога движимостей. Там я получил триста семьдесят пять рублей, которые и положил в свой бумажник. Через несколько часов бумажник вместе с деньгами и с квитанцией исчез. Не могу Вам выразить, сколько я был огорчен этим. Все поиски не привели ни к чему. Осталась только возможность предупредить выкуп кольца тем, кто найдет бумажник, посредством соблюдения некоторых формальностей, которые я и исполнил. Это один из неприятнейших дней, когда-либо мной проведенных. Не говорю уже о том, что мне и самая процедура закладывания была чрезвычайно неприятна, но потеря, тщетные поиски, хлопоты о спасении кольца - всё это оставило во мне такое чувство, как будто я совершил какой-то неблаговидный поступок. А ко всему этому еще присоединилось первое мое денежное недоразумение с Юргенсоном по поводу моих авторских отношений к нему как издателю. До сих пор я еще никогда не имел причины быть недовольным им. Теперь случилось, что я совершенно справедливо и основательно могу считать себя очень обиженным им в денежном отношении. Между тем, многолетние дружеские отношения мешают мне вступиться за права свои. Ненавистнее дрязг из-за денег нет ничего на свете...

Я просил бы Вас, дорогая моя, прислать мне просимую мной сумму сюда, по моему обычному адресу, но, если возможно, в виде чека на какой-нибудь банк, ибо, не будучи здесь нигде прописан, я не могу получать денежных пакетов. Да и вообще, в этой форме мне удобнее и приятнее было бы получить эту сумму. А теперь, прежде чем перейду к другому, умоляю Вас простить меня за причиняемое мной беспокойство, именно за беспокойство, ибо совершенно уверен в том, что Вы никогда не посетуете на меня за то, что прибегаю к дружеской помощи Вашей. Итак, простите ради бога!

Я до сих пор еще не вполне оправился от лихорадки, которая вот уже скоро две недели преследует меня. Страданий она мне причиняет весьма немного, но скверно отражается на нравственном и душевном состоянии моем. К тому же, она заставила меня отступиться от моего обычного образа жизни, а это всегда дурно влияет на меня. Уже одно то, что купаться нельзя, весьма большое для меня лишение. До сих пор еще поглощен корректурой “Мазепы”, и не ранее, как недели через две, совсем покончу с этой обузой. Мне чрезвычайно приятно думать, что Коля и Сашок в Каменке. Согласно Колиному обещанию, жду письма его оттуда.

Будьте здоровы, дорогой, добрый друг, и пожалуйста простите за беспокойство.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

142. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

29 июля 1883 г.

Милый, бесценный друг мой! Как мне жаль Вас во всех Ваших неприятностях. Идеальным и поэтичным натурам, как Ваша, конечно, в высшей степени неподходящи такие дрязги, как закладывание вещей и т. п. и я не могу не попенять Вам опять, милый, дорогой друг мой, за то, что Вы не обратились ко мне прежде, чем подвергать себя такой'процедуре. Вы знаете, как я желала бы оградить Вас от всяких неприятностей в жизни и какое было бы для меня счастье оказывать Вам какие-нибудь услуги. Спешу послать чек и только на тысячу рублей, потому что я никогда не доверяю нашим русским почтам, когда посылаю денежные документы незастрахованными; я всегда ожидаю, что они могут пропасть, и поэтому, как обыкновенно, посылаю чек отдельно и прошу Вас, дорогой мой, если Вы его не получите, сейчас уведомить меня, и я вышлю другой.

Какие известия Вы получили из Парижа, каково состояние Татьяны Львовны? Бедная Александра Ильинична, едва ли она скоро успокоится за это дитя. Я от Коли не получила еще ни одного письма, но с нашими почтами это неудивительно. Он, я думаю, на седьмом небе от счастия, что находится с Анною, и мне ужасно жаль его, когда я думаю, что уже половина времени его пребывания в Каменке пролетела. Время так быстро летит, что даже жутко становится; мне так не хочется уезжать из своего Плещеева, так не хочется, чтобы лето кончилось.

Касательно вопроса о том, чтобы Вы могли, дорогой друг мой, во всякое время поселиться в Плещееве, я сделаю все распоряжения и, конечно, всегда буду рада иметь Вас своим гостем, но мне жаль, что зимою Плещееве не может произвести на Вас хорошего впечатления; я думаю, что занесенный снежными сугробами он имеет очень печальный вид, и прогулки невозможны.

Как мне жаль бедного Губерта, что он потерял место, и как Вы добры, дорогой мой, и всегда готовы заботиться о других. Мне очень было бы интересно знать, что Вам удалось сделать у директора Алексеева.

Это время у нас холодно. Что это Вы хвораете, дорогой мой, обращались ли Вы к доктору и употребляете ли Вы что-нибудь против Вашей лихорадки, принимаете ли Вы хинин, или это, быть может, гастрическая лихорадка?

У меня в настоящее время гостят четверо детей моей Саши, которая, бедная, должна была везти своего мужа в Франценсбад пить железные воды и делать ванны. Он так малокровен, ее муж, что постоянно болен, и она, бедная, никогда не знает покоя; так и теперь она приехала ко мне с детьми погостить на неделю, а муж ее поехал к своей матери в Новгородскую губернию. Вдруг через три дня оттуда телеграмма, что граф нездоров. Она летит туда (а это около Болотова, на Николаевской дороге), зовет доктора, тот советует ехать в Франценсбад, и она, бедная, вместо отдыха у меня в Плещееве, должна была бросить детей (что для нее ужасно тяжело) и везти его во Франценсбад, потому что без нее он не может ехать. Боже мой, какая чудная натура у этой женщины, и как ей тяжело на свете.

До свидания, мой милый, дорогой друг мой. Дайв вам бог скорее избавиться от Вашей лихорадки и кончить корректуру “Мазепы”. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

143. Чайковский - Мекк

Подушкино,

1 августа 1883 г.

Милый, дорогой друг!

Оба письма Ваши получил. Бесконечно благодарю Вас за исполнение просьбы моей и убедительно прошу не сетовать за то, что в подобных случаях не прямо прибегаю к Вам, а предварительно пытаюсь (к сожалению, неудачно) выручать себя другими путями. Это происходит оттого, что мне, во-первых, не хочется беспокоить Вас, во-вторых, мне чрезвычайно совестно, что, быв благодаря Вам так широко обеспечен от денежной нужды, ухитряюсь всё-таки от времени до времени путаться в финансовых делах своих. В мои годы такого рода легкомысленное отношение к материальной стороне жизни непростительно и постыдно. Единственное оправдание мое - обстоятельства, не зависящие от моей воли, заставляющие не ради себя, а ради других выходить из своей нормы и запутываться в делах своих.

Я публиковал в газетах о потере своей и назначил третью часть тому, кто доставит в магазин Юргенсона. Никто не явился.

Таня, наконец, в Каменке. Меня уведомляет об этом находящаяся при ней компаньонка. Субсидия моя, без которой они не могли бы двинуться в путь, была получена вовремя. Путешествие они совершили благополучно, но Таня продолжает дурно себя чувствовать и по временам страдает сильным нервным расстройством. Оба родителя в восхищении, что она дома, и покамест в Вербовке царит, по-видимому, самое счастливое всеобщее настроение. Но сердце мне говорит, что это не надолго. Там, где Таня находится, не может быть долгое благополучие.

Если судьба моя приведет меня зимой в Плещееве, то не опасайтесь, дорогая моя, чтобы я не оценил его. Русский зимний пейзаж имеет для меня много прелести, и на время очутиться в тихом деревенском доме зимой, это имеет своего рода прелесть. А впрочем, я не теряю надежды и весной или ранней осенью побывать там.

Здоровье мое всё это время не совсем хорошо. Благодаря хинину я несколько времени был совсем здоров, но вчера с самого утра начал чувствовать ломоту во всем теле и лихорадочное состояние. Вечером снова прибег к хинину. Ночь провел скверную. Но всё это сущие пустяки, о коих и говорить не стоит.

Мои хлопоты о водворении Губерта в консерватории в качестве профессора не привели покамест ни к чему. И сам Губерт, по-видимому, считает для себя слишком трудным и тяжелым вступить снова в среду людей, по большей части ему очень враждебных, да и в консерватории его очень не хотят, и даже те немногие, которые сохранили к нему дружеское расположение, уверяют меня, что он так себя поставил, что возвращение его мыслимо разве только со временем, когда поуляжется буря, разыгравшаяся этой зимой в московском музыкальном мире. Что касается Алексеева, то он на мои вопросы отвечал очень уклончиво и сказал, что, конечно, не будет мешать Губерту вернуться профессором, но уверен, что сам Губерт этого не захочет. Сейчас я получил от последнего письмецо, в коем извещает, что только что приехал в Москву и желает меня видеть. Если здоровье позволит, завтра отправляюсь в Москву.

Мне от души жаль бедную Александру Карловну. Нельзя не умиляться перед ее энергией и цельным, сильным характером. Когда возвратятся Коля и Сашок, я очень бы желал повидать их, и попрошу их убедительно навестить меня в Подушкине. Бедный брат Модест пишет мне, что по причине двухмесячного бездождия и страшной засухи ему очень невесело живется в Гранкине. Он с нетерпением ждет меня.

Еще раз бесконечно благодарю Вас, дорогая моя, за всю безмерность Вашей доброты ко мне.

Ваш П. Чайковский.

144. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

2 августа 1883 г.

Милый, дорогой друг мой! Пишу Вам десять слов, чтобы попросить Вас дать мне два ответа: 1) получили ли Вы мой чек? 2) оставили ли Вы в Париже журналы, которые я Вам посылала из Вены и Ниццы? Мой Monsieur Auf rag ничего мне не пишет о книгах. О переводе, дорогой мой, я попрошу Вас ответить мне, если возможно, телеграммой в двух словах: “пакет получен”, если он получен, и в трех словах, если не получен. На другой день после чека я послала и письмо и боюсь, что ничто не дошло до Вас.

Вам, вероятно, уже известно, друг мой, что Татьяна Львовна вернулась в Каменку и что, кажется, ей лучше; мне пишут о том мои мальчики. Будьте здоровы, дорогой мой, простите, что делаю Вам беспокойство, но я боюсь, что Вы не получили того, что Вам надо. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

145. Чайковский - Мекк

Подушкино,

4 августа [1883 г.]

Спешу уведомить Вас, дорогой друг мой, что как письмо Ваше, так и пакет с чеком я получил еще несколько дней тому назад (в воскресенье) и на другой же день утром отправил к Вам письмо, в коем благодарил за бесконечную снисходительность Вашу ко мне. Надеюсь, что это письмо дошло до Вас. Если же нет, то позвольте теперь принести Вам глубочайшую благодарность. Что касается книг Ваших, то, уезжая, я их все собрал и временно отдал в распоряжение племянницы Тани, нуждавшейся в чтении, с тем, чтобы потом она их отправила к M-r Aufrag, адрес коего с этой целью я оставил Таниной компаньонке. Надеюсь, что они добросовестно исполнили это распоряжение мое, но верный ответ буду иметь возможность дать, когда снесусь письменно с Каменкой. Сейчас же напишу Тане насчет этого. Ради бога, простите, если произойдет задержка в возвращении книг, но, во всяком случае, уверен, что они не пропали.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

146. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

8 августа 1883 г.

Милый, дорогой друг мой! Простите меня, ради бога, что я наделала Вам беспокойства своею суетою об чеке, но меня так мучила мысль, что Вам нужны деньги, а Вы их не получаете, что я решилась просить Вас телеграфировать мне, и только что послала Вам свою записку, как получила Ваше письмо, а всему причиною наши российские порядки, при которых письма идут по два дня там, где они за границею дошли бы в два часа.

Мальчики мои вернулись из Каменки, и Коля самым усиленным образом принимается за занятия к экзамену, но я ужасно боюсь их; чем более приближается это время, тем более я трепещу и беспокоюсь. Осталось только три недели, а ему надо пройти все предметы и повторить еще раз уголовное право, и я боюсь, боюсь, что он не выдержит. Простите меня, дорогой мой, если я не отпущу их к Вам, потому что для этой поездки необходимо потерять два дня, так как по расписанию поездов нельзя вернуться в один день в Плещеево, а надо ночевать в Москве. Поэтому я прошу Вас усердно, милый друг мой, сообщить мне, когда Вы будете проезжать нашу Подольскую станцию, чтобы Коля и Сашок могли выехать туда повидаться с Вами; я хочу доставить им хотя это удовольствие взамен того, которого лишаю.

С Сашонком у меня также теперь хлопоты, чтобы устроить для него возможность дома пройти юридический курс. Для этого я хочу взять студента юридического факультета, окончившего курс в этом году не знаю, удастся ли, хотя вообще, конечно, их много, но порядочных мало. 10 сентября Соне кончается шестнадцать лет, она освобождается от опеки. Я так рада, что одним номером меньше для сношении с этою противною дворянскою опекою, которая имеет все свойства самой мещанской. При этом мне опять некоторые хлопоты предстоят, но это, по крайней мере, для освобождения себя от больших хлопот.

У меня все, слава богу, здоровы. Все барышни ч мальчики свидетельствуют Вам их глубочайшее почтение. Коля влюблен более чем когда-либо и очень огорчен разлукою. До свидания, мой драгоценный, милый друг. Не забывайте всем сердцем горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

147. Чайковский - Мекк

[Подушкино]

10 августа 1883 г.

Дорогая моя!

Мои планы несколько изменились, и еще не так скоро я отсюда выеду. Причиною этому то, что Модест, у которого я собирался провести две недели, не дождавшись меня, уехал в Каменку. Вследствие того я уступил просьбе брата Анатолия и жены его погостить у них еще две недели, те самые, которые я хотел провести в Гранкине у Модеста.

Вы поступили, дорогая моя, совсем правильно, не дозволив Коле ехать сюда. Пусть, в самом деле, не теряет времени, дабы успешно выдержать экзамен. Если я выеду в Каменку раньше, чем он в Петербург, то увижусь с ним при проезде через Подольск. Если же он раньше уедет, то повидаюсь с ним на вокзале, когда он будет уезжать.

Вчера в дирекции театров назначено было совещание по вопросу о постановке “Мазепы”, на которое и я был приглашен. Собрались все: декоратор, капельмейстеры, режиссеры, костюмеры, и в кабинете у управляющего театральной конторой мы просидели около двух часов, обсуждая подробности постановки. Меня приятно удивляет, но вместе с тем приводит в недоумение то усердие, старание, почти энтузиазм, с которым весь этот театральный мир относится к моей новой опере. Прежде, бывало, мне приходилось хлопотать, просить, делать несноснейшие визиты к театральным тузам, дабы опера была принята и поставлена. Теперь, без всякого с моей стороны аванса, обе дирекции, и петербургская и московская, с каким-то непостижимым рвением хватаются за мою оперу. Мне рассказывали вчера, что петербургская дирекция даже командировала декоратора Бочарова, чтобы изучить эффекты лунного освещения в Малороссии для последнего акта “Мазепы”. Решительно не понимаю источника такого благоприятного ко мне отношения театральных сфер, но тут должна быть какая-нибудь тайная причина, и я не могу придумать ничего другого, как то, что, быть может, сам государь выразил желание, чтобы мою оперу поставили на обеих столичных сценах как можно лучше. Корректуру я кончил, и первый напечатанный экземпляр, который получу, я отправлю к Вам, дорогой друг мой! Теперь мне бы следовало предаться отдыху и несколько времени провести праздно. Но бес композиторства овладел мной с непобедимой силой, и все свободные часы дня я отдаю своему, новому симфоническому сочинению - сюите. Через несколько дней я надеюсь ее начерно кончить и в Каменке заняться инструментовкой.

Здоровье мое теперь совсем хорошо, но недавно у меня был такой ужасный припадок какой-то нервной головной боли, что мне казалось, что я умираю. В полном изнеможении я заснул, не имев силы даже раздеться, и утром проснулся здоровым. Я думаю, что всё мое довольно долго длившееся недомогание было ничто иное, как нервное раздражение от корректуры и от случившихся со мной неприятностей.

Всем Вашим шлю сердечные приветствия. Заранее поздравляю Софью Карловну с совершеннолетием, а Вас, милый друг, с освобождением от сношений с опекой. Будьте здоровы, милый, бесценный друг!

Ваш П. Чайковский.

Я узнал от Губерта, что Вл[адислав] Альб[ертович] занимается с ним. Весьма радуюсь этому.

148. Чайковский - Мекк

Подушкино,

19 августа [1883 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Весь минувший месяц (с 15 июля) мне не везло с моим здоровьем, и до сих пор еще не могу разделаться с лихорадкой. Сегодня у меня с утра начался опять пароксизм, но, благодаря хинину, уже гораздо слабее предыдущего. Конечно, невелики страдания, причиняемые этой болезнью, однако ж желательно было бы поскорее окончательно выздороветь. До тех пор, пока не буду уверен в полном восстановлении здоровья, не могу помышлять о назначении дня отъезда, и весьма может статься, что дождусь здесь брата Модеста, который в двадцатых числах, проездом в Петербург, будет здесь.

Потерпев неудачу в своих планах водворить Губерта в консерватории сейчас же, я принимаюсь теперь за хлопоты о приглашении в консерваторию профессором теории другого теоретика, еще более нуждающегося в прочном положении. На днях я получил письмо от Лароша, которого, по статьям его, Вы, вероятно, знаете, в коем он убедительно просит меня постараться о приглашении его сюда. Этот Ларош, наделенный от природы гениальным талантом и умом, но совершенно лишенный характера, силы воли, до того в последнее время опустился, что, встретив его в мае в Петербурге, я был в совершенном отчаянии за него. Вот уже три года, что он живет, ровно ничего не делая, то в России, то за границей, находясь в полной зависимости от женщины, с которой его столкнула злая судьба, которую он давно не любит, но оставить которую не может, потому что работать он не в силах вследствие совершенного падения умственных сил и энергии, а жизнь с нею обеспечивает его, по крайней мере, от крайней нужды. Теперь он пытается снова пожить трудом своим и думает, что ведение теоретического класса ему по силам. С одной стороны, хочется, чтобы желание его исполнилось, и я очень расположен хлопотать о нем, с другой же стороны, я знаю заранее, что Ларош - человек погибший, не способный больше ни к какой деятельности. Письмо его и тронуло и потрясло меня, и в то же время очень затруднило. Я, конечно, сделаю всё возможное, чтобы попытались испробовать его в качестве профессора, но как брать на себя ответственность за него, когда я заранее знаю, что он не выдержит и одного месяца? Вы не поверите, милый друг, до чего тяжело видеть падение человека, так богато наделенного всякими талантами и которому жизнь улыбалась бы постоянно, если б страшная язва обломовщины не загубила его!

Из писем Коли и Модеста вижу, что мои недобрые предчувствия оправдались и что даже излеченная от морфиномании Таня всё-таки внесла в семью заботы и горести. Модест пишет, что она стала как будто совершенно чужда семье, что какая-то пропасть легла между нею и остальными ее членами, что она для родителей какой-то очень им дорогой и близкий, но все же гость, с которым они не знают, что делать, чтобы он хоть сколько-нибудь сносно себя чувствовал среди них. Она отравляет им каждое мгновение жизни своим скучающим страдальческим видом, сознанием их бессилия придти ей на помощь. Ужасно горестно это.

У нас есть двоюродная сестра по отцу, с которой мы с детства не виделись; она же и крестная мать сестры. Старушка эта, имея восемьдесят лет от роду, вздумала продать домик, в котором много лет жила в глухой провинции, и переехать жить в Каменку.

Нельзя отказать одинокой старушке в приюте, нельзя не удовлетворить ее потребность провести последние годы жизни в родной среде, но меня очень заботит и пугает эта новая обуза, павшая на плечи бедной сестре моей!

Модест в восторженных выражениях говорит об Анне, о том, как чувство ее к Коле, теперь свободно проявляемое, придало ей совершенно новую прелесть, и как, сохранив все прежние чудесные качества, она сделалась какой-то совсем другой, гораздо более обаятельной, чем прежде; точно какие-то крылья у нее выросли. Она даже очень похорошела. Слава богу, что она радует и утешает отца и мать, сокрушенных положением старшей дочери.

Здешняя моя племянница - несказанно прелестный ребенок. С каждым днем я всё более восхищаюсь ею.

Будьте здоровы, бесценный друг! Я так счастлив, что Вы теперь лучше прежнего себя чувствуете!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

149. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

20 августа 1883 г.

Дорогой, несравненный друг! Как меня огорчает и беспокоит Ваша болезнь. Ради бога, берегите себя, ведь Вы, вероятно, знаете, какая лихорадка капризная болезнь, а теперь к тому же такой страшный холод; несчастная наша родина, у нее даже и лета нет! Это очень хорошо, что Вам дают хинин, но всё-таки самая строгая осторожность необходима. Предупреждал ли Вас доктор, милый друг мой, что от хинина делается шум в ушах? Дай господи, чтобы эта гадкая болезнь Вас как можно скорее и совершенно бесследно освободила от себя.

Я не знаю, как и благодарить Вас, мой добрый, несравненный друг, за обещание прислать мне первый экземпляр “Мазепы”. Меня ужасно интересует это сочинение, тем более, что оно имеет русский сюжет, а уж в русской и, конечно, в малороссийской музыке Вы - бесподобный хозяин. Буду ждать с нетерпением напечатания оперы.

Как меня радует, что наши глупые дирекции наконец взялись за ум и засуетились о постановке “Мазепы”, а то просто стыдно перед Европою: на всем свете дорожат своим и стараются поощрять его, а у нас капитальнейшие произведения гениального таланта с огромными затруднениями допускаются на сцену, а отыскивают и ставят пустейшие, сладенькие итальянские оперы. Нехорошо у нас, нехорошо. Я люблю свою родину только потому, что она родина, но ничто не радует в ней.

Вообразите, милый друг мой, что я напрасно радовалась Сониному совершеннолетию; оно состоит только в том, что замуж может выйти, а опека еще не снимается до семнадцати лет, - такая досада!

Как ли меня ни интересует Ваша вторая сюита, дорогой мой, я очень люблю эту форму сочинения, но я убедительно Вас прошу, драгоценный Друг мой, отдохните, дайте своей болезни совсем уйти от Вас, а то ведь если Вы осложните Вашу лихорадку нервными припадками, то Вам совсем и надолго запретят заниматься, так ведь лучше же свои силы тратить понемногу и надолго, чем убивать их сразу. Насчет постановки “Мазепы” нет сомнения, что она производится по инициативе государя.

Простите, дорогой мой, если я сделаю Вам вопрос, который, быть может. Вы найдете неуместным: выкупили ли Вы перстень? Мне очень интересно это знать и очень хочется, чтобы он был уже у Вас на пальце; еще раз простите, дорогой, по всё, что касается Вас, не есть любопытство.

Как я понимаю Ваши колебания насчет Лароша. Да, этот человек - одна из многих жертв слабой воли. Я думаю, все-таки, что если Вам удастся сделать его профессором, то большого риска в этом нет, так как его неусидчивость вреда и зла никому не принесет, кроме его же самого.

Коля занимается усердно, а я всё больше и больше боюсь, чем ближе приближается экзамен. Сашок занимается исключительно музыкою; в настоящее время он учит сонату Шумана G-moll'ную и много играет в четыре руки с Генрихом Пахульским. Мой секретарь продолжает аккуратно ездить к Губерту, и я ожидаю для него много пользы от этих уроков. Губерт - такой хорошей школы и хороших традиций человек.

Пожалуйста, дорогой мой, выздоравливайте скорее, да хранит Вас бог. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

150. Чайковский - Мекк

[Подушкино]

23 августа [1883 г.]

Милый, дорогой друг!

Благодарю Вас от всей души за заботу о моем здоровье. Оно, слава богу, теперь, кажется, совсем хорошо; по крайней мере, вот уже несколько дней, что никаких лихорадочных пароксизмов не было и только иногда чувствую боль в ногах, хотя в очень слабой степени. Что касается Вашего совета отдохнуть, то я ему уже воспоследовал и решился до Каменки не работать больше. Причина, почему я так хотел бы поскорее кончить ее, та, что если моя инструментовка не будет готова к зимнему сезону, то мне не удастся услышать ее в бытность мою в Москве, а мне очень бы хотелось послушать эту вещь, так как в оркестре я употребил некоторые новые комбинации, очень интересующие меня. Но, авось, в Вербовке и в Каменке справлюсь.

Перстень я не выкупил и не могу выкупить до 25 октября. Таков закон, которому следуют в Кредитном обществе. Я был вместе с Юргенсоном у одного из директоров этого учреждения и пытался добиться разрешения выкупить вещь сейчас, но он решительно отказал. Дело в том, что в случае если нашедший бумажник или лицо, которому нашедший продаст квитанцию, явится за получением заложенной вещи, то в этом ему будет отказано. Но если он захочет требовать выдачи судом, то кольцо может быть потребовано судебной властью, и в течение трех месяцев оно должно оставаться там, где находится, именно на сей случай. Еще много причин привел этот директор, по которым он считает себя не в праве допустить теперь выкуп. Во всяком случае, явится ли кто-нибудь с квитанцией или нет, но нет никакого сомнения, что 25 октября оно будет снова моей собственностью. До тех пор нужно ждать и ограничиваться сожалением о случившемся.

Я недавно послал на почту с мало известным человеком два письма, из коих одно к брату Николаю, другое к Владисл[аву] Альберт[овичу]. Ни на то, ни на другое ответа не получил; вероятно, посланный не положил писем в ящик. Мне интересно знать, дорогая моя, когда Вы предполагаете ехать и каков Ваш маршрут. Не потрудится ли Влад[ислав] Альберт[ович] ответить мне на этот вопрос.

Всем Вашим шлю сердечные приветствия. Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

151. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

31 августа 1883 г.

Милый, дорогой друг мой! Мне очень, очень грустно: мальчики мои уехали, в доме стало пусто, а на душе тяжело. Теперь, после несчастной доли моего бедненького Миши, я еще с большим страхом отпускаю детей в Петербург. Хорошо еще, что Сашок вернется, но и Макса я отпустила только на время, и если Коля окончит курс в Училище, то я его, т. е. Макса, возьму домой, и пусть дома сделает свое образование или за границею, но там, где не надо сдавать экзаменов, потому что по всем моим долголетним наблюдениям я вывела убеждение, что ничто так не разрушает здоровье юношества, как экзамены, и они же приводят к тому, что молодые люди бросают заведения и курсы, не окончивши их. Я никогда не знала и не знаю ни одного мальчика, хотя бы самого здорового и хладнокровного, который бы не приходил в самое нервное, разрушительное состояние. В особенности теперь, когда с каждым поколением человечество делается слабее и слабее, эти экзамены убивают им четверть жизни, между тем как можно быть образованным и даже ученым a volonte [по желанию], и не сдавая экзаменов. В Гейдельберге, в университете, например, вовсе не сдают экзаменов, кроме, конечно, если Вы хотите получить какую-нибудь ученую степень, магистра, доктора, то вы обязаны представить сочинение по своей специальности, а ведь это не действует так на нервы, как экзамен из самых элементарных предметов. Простите, друг мой, что я Вам надоедаю своею критикою, но для меня это такой чувствительный предмет, который меня давно уже мучит.

Надеюсь, что Ваше здоровье, мой дорогой, совсем восстановилось. Погода такая благоприятная, что лихорадка должна пройти, к тому же Вы имели эти дни большую, радость в приезде Модеста Ильича, а душевное состояние также имеет большое влияние на физическое. Дай бог, чтобы мое письмо нашло Вас совсем здоровым и веселым. Моя Саша вернулась из Франценсбада и также забрала своих детей и уехала в свое Гурьево, чем очень довольна и счастлива; ее энергичная и трудолюбивая натура не выносит бездействия, поэтому она терпеть не может заграницу. Слава богу, по крайней мере, что пребывание в Франценсбаде принесло большую пользу се мужу, но, тем не менее, ей придется еще несколько сезонов свозить его туда.

Наша юная парочка радует меня безмерно. Они так мило относятся друг к другу, так внимательно обдумывают предстоящую им жизнь, что je n'ai qu'a m'applaudir [я могу только аплодировать себе] за мою мысль, а за выбор я Вам обязана, мой дорогой, несравненный друг. В ы мне указали именно Анну; дай господи, чтобы наши надежды и ожидания вполне оправдались. Они пишут друг другу очень усердно, но Коля, конечно, не дает мне читать писем, по многое рассказывает, что Анна пишет, и всё так мило, что я не нарадуюсь. За Колин экзамен я дрожу, как перед самым страшным событием, и жаль мне его ужасно; эти экзамены жизнь отравляют.

У меня гостит брат Александр с женою и с двумя старшими сыновьями, из которых один кончил весною курс на юридическом факультете Петербургского университета, а другой кончит в будущем мае в инженерном институте; они оба отлично учатся.

Влад[ислав] Альб[ертович], кажется, Вам написал, дорогой мой, о моих заграничных проектах, хотя я еще не остановилась на выборе: поеду ли я из Вены на Париж, чтобы проехаться в Toulouse, Monpellier, Marseille и Avignon. Так как я ищу именьица или дачи для зимнего пребывания на юге Франции, то надо несколько ознакомиться с местностью. Или поеду из Вены прямо на Флоренцию, в Cannes, где, как Вы знаете, у меня уже нанята дача еще в апреле, когда мы были там. Есть много вилл, очень хорошеньких и очень дешево около Флоренции, но язык стеснителен, тем более, что детям надо делать образование, и на французском языке они могут заниматься всеми предметами, а на итальянском - нет, и для меня было бы очень стеснительно иметь сношения с предлежащими властями, не зная языка; а имея собственность, это неизбежно. У меня есть теперь гувернер-француз в доме, кажется, очень порядочный человек; зовут его Monsieur Jean Vives, ему лет сорок, но очень живой и говорливый, что для детей всегда хорошо.

Будьте здоровы, мой милый, дорогой, жму Вам руку. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

152. Чайковский - Мекк

Москва,

1 сентября [1883 г.]

Дорогой, милый друг!

Простите, ради бога, что едва успею написать Вам лишь несколько слов. В последние дни жизнь моя сложилась так, что даже Вам не удалось мне посвятить досужный часок. Пришлось провести два дня в Москве по делам, а также для встречи брата Модеста. С ним вместе приехал я в Подушкино и тут нашел извещение от Коли (Вашего сына), что проедут мои племянники и что он в этот день сам уезжает. Я рвался в Москву, но был так страшно утомлен, так ужасно нервен, что меня не пустили. Мне до крайности неприятно, что не удалось ни повидаться с милыми племянниками, ни повидаться с дорогим моему сердцу Колей. А всё-таки я хорошо сделал, что не поехал, ибо в ту же ночь у меня снова появились признаки лихорадки.

Сегодня мы все приехали в Москву, а завтра я уезжаю в Каменку, куда и прошу Вас адресовать мне письма. Модест должен был уехать сегодня, но у его воспитанника Коли страшная мигрень, и пришлось ему отложить отъезд до завтра. Я рад, что еду, ибо чувствую потребность в перемене места и впечатлений, но очень всё-таки сожалею о Подушкине, где приятно, несмотря на частое нездоровье, провел три месяца.

Прошу Вас, дорогой друг, передать Юлье Карловне и всем Вашим мои приветствия. Вам желаю от глубины души здоровья и спокойствия!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

153. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

5 сентября 1883 г.

Дорогой, несравненный друг! Вчера я совсем неожиданно была несказанно обрадована получением Вашего “Мазепы”. Благодарю Вас тысячу раз от всей души, мой добрый, бесподобный друг, за такой драгоценный подарок и за ту радость, которую Вы мне им доставили, но как мне было больно и грустно при этом, что мое разрушенное здоровье не позволяло мне сейчас сесть за рояль и насладиться всегда божественными звуками Вашей фантазии. К несчастью, у меня в настоящую минуту нет никакого пианиста: Генрих Пахульский уже уехал в Москву к своему курсу, а Сашок в Петербурге, так что я сперва пожирала глазами Ваше произведение, а потом мне показался так хорош дуэт Марии с Мазепою, что я посадила Влад[ислава] Альб[ертовича] и Колю сыграть мне его соединенными силами. Они, конечно, очень путали, каждый заботился о своей партии, но друг о друге - нисколько так что получались гармонии очень необыкновенного свойства, но тем не менее, было очень хорошо. Благодарю, благодарю Вас бессчетно раз, милый, дорогой друг мой. Теперь Влад[ислав] Альб[ертович] обещал мне (что, конечно, для него. самого очень полезно) разобрать Klavierauszug и играть мне.

Об фиаско Коли Вам уже известно, дорогой мой. Мне и жаль, что он не кончил, и, с другой стороны, мне стало спокойнее за него, потому что он, бедный, приходил в такое нервное состояние, что я боялась за него. Учиться - ничего, но экзамены держать - невозможно, в особенности, когда существуют такие бессердечные люди, как великий профессор Таганцев. Положим, что Коля говорит, что он действительно путался, но справедливый человек никогда не будет судить о прилежании и знании ученика по экзаменам, а по годовым занятиям. Коля занимался так усердно, что я часто забывала, что он находится в Плещееве, и он знал свои предметы; я об этом могла судить из разговоров, которые я проверяла, и всегда оказывалось верным то, что он говорил. Теперь мое желание есть, чтобы он вышел из Училища, потому что, по моему убеждению и опыту, сидеть второй год в классе может быть только вредно, но никогда не полезно, и, во всяком случае, целый год жизни пропадает совсем даром, и гораздо лучше употребить его на практическую жизнь. Поэтому я совершенно согласна на то, чтобы он постарался пристроиться к железной дороге и этот год подготовил бы себя к такой деятельности. То, чему он уже выучился, не пропадет оттого, что г-ну Таганцеву не угодно было его пропустить в последний класс, и образование его будет довольно солидное, на юридическую же карьеру он всё равно не готовился. Самое подходящее для его характера занятие это есть именно по железным дорогам и вообще по живым делам, так зачем же терять время научиться этому? Я еще не получила от Вас ответа на мою телеграмму с вопросом о мнении Александры Ильиничны и Льва Васильевича по этому предмету, но если они другого взгляда, чем я, то я прошу Вас очень, дорогой мой, ходатайствовать перед ними за моего Колю, чтобы они не настаивали на том, чтобы он кончал курс. Из этого ничего хорошего не выйдет, потому что ничто не гарантирует нам, что Таганцев пропустит его на будущее время, а он замучается. Предполагаемый срок свадьбы, конечно, не изменится от caverdac'a, случившегося с Колею, и он этот год употребит на то, чтобы отыскать себе занятие и устроить гнездышко для будущей жизни. Вчера он уехал опять в Петербург, потому что начальство отпустило его до пятого числа.

Дорогой мой, Коля мне говорил, что Вы, быть может, приедете в ноябре в Плещееве, а я хочу предложить Вам, не лучше ли было бы Вам пожить тут октябрь месяц? Я ужасно боюсь зимнего времени, потому что убеждена, что Вам не будет хорошо в деревне. Всё заносит снегом, всё в сугробах, так что даже гулять негде; всю террасу, которая находится перед главными комнатами, необходимо обшивать досками, потому что иначе ее занесет всю снегом и будут подмокать комнаты, а это - и вид очень неприятный, и в комнатах темнота. Если Вы найдете, что удобнее прожить в Плещееве октябрь, то я буду несказанно рада, если же Вам удобнее пробыть здесь ноябрь, то я прошу Вас, дорогой мой, нисколько не стесняясь, сказать мне это, так как Вы знаете, что Вы у меня всегда желанный и дорогой гость. Я на днях послала Вам письмо в Подушкино, не знаю, перешлют ли Вам его. Сегодня погода хмурится, и я в страхе, что хорошие дни кончились. Мы всё это время ходим сами убирать сено (это второй раз в лето); моих барышень это очень занимает, и действительно премилая забава. Сегодня у меня именины старшей дочери, Лизы Иолшиной, а через пять дней шестнадцатилетие Сони. Законный возраст для выхода замуж; нет ли у Вас хорошего жениха, друг мой?

До свидания, мой дорогой, бесценный. Всем сердцем беспредельно любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

154. Чайковский - Мекк

Вербовка,

6 сентября 1883 г.

Я получил Ваше последнее письмо, дорогая моя, садясь в вагон на Курской дороге, и прочел его тотчас после того, как в Подольске расстался с бедным Колей, сокрушенным своей неудачей. Всё, что Вы говорите об экзаменах и о тех страданиях, которые они причиняют молодежи, показалось мне тем более верным, что, пока Коля рассказывал мне о претерпенном им мучении, я именно думал то, что Вы пишете мне. В мое время экзамены в Училище правоведения были даже не лотерея, где бы всё зависело от удачно вынутого номера, а просто комедия. Всё было основано на узаконившихся традициях разнообразного мошенничества, в котором очень часто принимали участие и сами преподаватели, входившие в стачку с учениками. Теперь дело ведется несколько честнее, но зато жестокости гораздо больше. Этот Таганцев, который видит перед собой знающего, но почему-то потерявшегося ученика, и вместо ободрения окончательно сбивающий его своим молчанием, возмущает меня до глубины души. Не знаю, каково Коля знал остальные предметы, но что он твердо знал уголовное право, в этом я не сомневаюсь, ибо мы с братом Анатолием имели тому доказательства. Впечатление, которое производит на меня неудача Коли, сводится к жалости. Мне жаль его не потому, чтобы я считал для его будущности важным, что он сpeзался, а потому, что ничего нет тяжелее для молодого человека, как сознавать себя жертвой несправедливости и бессмысленно-злобного притеснения. Время, разумеется, сгладит тяжелое впечатление, но теперь он должен испытывать очень горькое чувство, и мне было невыразимо жаль его. Что касается Вас, дорогая моя, то я в первую минуту очень огорчился и испугался за Вас, но потом догадался, что Вы перенесете эту неудачу с свойственною Вам силою духа, и я до крайности был рад, когда Влад[ислав] Альберт[ович] в Подольске подтвердил мое предположение.

Хотя у, меня был билет прямого сообщения до Фастова, но, подъезжая к Киеву, я почувствовал потребность в отдыхе и решился на сутки там остаться, вследствие чего приехал в Каменку через день после Вашей телеграммы и запоздал ответом на нее. Здесь все отнеслись к случаю с Колей так же, как и я. Всем жаль его, потому что он должен был страдать от неудачи; никому и в ум не пришло хоть на секунду посетовать на него. Анна, конечно, поплакала даже, жалея своего милого Колю. Оба родителя вполне согласны с Вашим взглядом и находят, что Коле нужно оставить Училище.

По случаю именин Лизаветы Васильевны я провел весь вчерашний день в Каменке, а в Вербовку приехал только вечером. Мне чрезвычайно приятно находиться в семье, к совместной жизни с которой я так свыкся. Но не могу выразить Вам, до чего здешняя природа кажется мне неприглядна и безотрадна после прелестей милого нашего лесного севера. К тому же, семь недель не было дождя, и зелени совсем нет. С завтрашнего дня принимаюсь за работу. Сестру я нашел очень поправившеюся, а Анну похорошевшей.

Будьте здоровы и покойны, милый, бесценный друг.

Ваш П. Чайковский.

155. Чайковский - Мекк

Вербовка,

1883 г. сентября 8 - 10. Вербовка.

8 сентября.

Дорогой, милый друг мой! Вот уж четвертые сутки, что я сюда приехал, и мне кажется, как будто никогда и не расставался с этой родной мне семьей: до того скоро я вновь сроднился с их жизнью и со всеми их общими и частными интересами. Анна производит на меня самое отрадное впечатление. Всё, что прежде в ней было еще не установившегося, резкого, угловатого, теперь сгладилось, смягчилось, и даже в отношении внешности она стала еще милее прежнего. Помните ли, милый друг, что однажды Вы спрашивали меня, правда ли, что Анна самоуверенна. Я Вам отвечал тогда, что Анна этим недостатком вовсе не страдает и что, наоборот, будучи одарена тем благородным самолюбием, которое заставляет людей совершенствоваться, сознательно относясь к своим недостаткам, она скорее, напротив, склонна преувеличивать свои недостатки и вечно быть недовольна собой. И это совершенная правда, но, действительно, в обращении с людьми у Анны была некоторая резкость, особенно при спорах о чем-либо, касающемся. научных сфер. Постоянное первенство в институте, где она считалась непоколебимым авторитетом, приучило ее несколько свысока относиться к знанию и умственной компетентности других людей. Теперь и эта шероховатость совершенно стушевалась. Довольно долго Анна не решалась окончательно отдать свое сердце Коле, и хотя питала к нему с самого начала теплое сочувствие, но не сразу могла привыкнуть к мысли, что с ним суждено ей связаться на всю жизнь. Зато теперь она вполне отдалась своему чувству, и чем менее об этом говорит, тем яснее для меня, что чувство это коренится глубоко и что это для нее святыня, которую ей нет охоты открывать всякому, и в каждую минуту.

В этом отношении она совершенная противуположность своей старшей сестры Тани. Последняя всегда выставляла напоказ свою влюбленность в того или другого. И не далее, как теперь, она и мне и всем поверяет свою новую сердечную тайну, которая хотя и перестала быть тайной, ибо все это в доме знают, но я все же сообщаю ее Вам конфиденциально. Дорогая моя! Ваши догадки были справедливы. Оказывается, что доктор Ferre любит ее и что она платит ему взаимностью. Я был так слеп, что, видевши их в Париже ежедневно, не подозревал этого. В настоящее время они не в переписке. Таня говорит, что не могла решиться принять его предложение жениться на ней, боясь, что родителям этот брак будет не по душе, но, не хотев также и отказать ему, она уехала из Парижа, не предуведомив его и не оставив своего, адреса. Признаюсь, что прочности ее любви к Ferre я не доверяю, но ввиду того, что он человек хороший и дельный, я бы рад; был, если б она вышла за него замуж. Поэтому я нисколько не против проекта Тани поехать на эту зиму в Париж лечиться у тех же докторов, которые успели в точности понять ее болезненное состояние. Но, с другой стороны, как-то жутко и страшно отпускать эту сумасбродную девушку в Париж одну, без родных. Особа, находящаяся при ней, очень достойная и превосходная женщина, но она в глазах Тани не авторитет, а только добрая и любящая подруга. Дело в том, что я застал Таню совершенно больной, страдающей бессонницей, не принимающей никакой пищи, слабой до последней степени. Бедная сестра в отчаянии и от забот и горести при виде постоянно больной дочери сама начинает снова скверно себя чувствовать. Все сознают и чувствуют, что их нужно скорее разъединить, и вот Таня сама изъявила желание ехать в Париж, где Шарко, Тарнье и Ферре будут лечить ее, а Лев Вас[ильевич], несмотря на нежелание жить опять несколько месяцев без нежно любимой дочери, должен был дать согласие на зимовку в Париже. Теперь уже идут хлопоты о паспортах, и в непродолжительном будущем она уедет. Да, дорогая моя, и жаль, и жутко, и страшно, а всё-таки все мы невольно желаем, чтобы она скорее оставила дом родительский. Пока она в доме, нет ни минуты покоя и счастия. По крайней мере, когда она будет-далеко, можно лелеять надежду, что она вылечится, что брак с Ferre состоится. Здесь вид ее внушает отчаянье...

10 сентября.

В Вербовке стало веселее. Таня, пролежав несколько дней. в состоянии полного нервного расстройства и заставив мать свою пролить целые потоки слез, решилась переехать на время в Каменку, чтобы быть поближе к доктору. И что значит для такой натуры перемена! Поздно вечером Лев Вас[ильевич] прислал сюда записочку, в которой извещает, что Таня в Каменке совершенно здорова и весела. Достаточно этого переезда и перемены обстановки, на время занявших ее, чтобы болезнь как рукой сняло. Конечно, это не надолго. Но, к счастию, она скоро уедет в Париж.

Получил вчера дорогое письмо Ваше. По зрелом рассуждении я думаю, дорогая моя, что ни в октябре, ни в ноябре я не поеду в Плещеево. Октябрь мне хочется остаться здесь, ибо если б я теперь сказал моим милым здешним родным, что из двух месяцев, которые я предположил провести с ними, один я отнимаю, то это было бы для них большим огорчением. В ноябре, несмотря на зимнюю обстановку, я бы с величайшим наслаждением пожил в Плещееве, но почти ежедневно придется бывать на репетициях оперы, и необходимость часто ездить испортит мне удовольствие пребывания в деревне. А затем не знаю, что со мной будет, но если бы обстоятельства сложились так, что я бы имел нужду отдохнуть и укрыться в деревенской тиши, то думаю, что Вы мне разрешите это во всякое время, и позвольте, дорогая моя, рассчитывать на это! Во всяком случае, от души благодарю за приглашение, и дай бог, чтобы мне удалось им воспользоваться.

Относительно оперы моей скажу Вам, дорогой друг, что Вы с первого разу попали на номер, который я считаю лучшим. Сцена Мазепы с Марией, благодаря чудным стихам Пушкина, будет, мне кажется, и на сцене производить впечатление. К сожалению, Вам не придется видеть “Мазепу” на театре. Позвольте, милый друг, указать на другие отдельные места оперы, с которыми удобнее всего знакомиться по клавираусцугу. Сюда относятся: в первом действии 1) дуэт Марии с Андреем, 2) ариозо Мазепы; вo втором действии 1) сцена в тюрьме, 2) сцена Марии с матерью; в третьем действии финальный дуэт.

Я принялся теперь за инструментовку сюиты. Жизнь моя вошла уже в правильную колею. В общем она очень приятна. Мне чрезвычайно приятно было увидеться с племянницей Верой и внучкой Pиной, о которой Вы, вероятно, слышали от Коли. Вера всегда была милейшим существом, и вместе с Анной они составляют лучшие украшения семейства. Если в лице Тани бог послал сестре и зятю предмет частых огорчений, то эти два члена семьи приносят им, напротив, одни чистейшие радости.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог Вам хорошо провести этот месяц в России, а затем - счастливого путешествия.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

156. Чайковский - Мекк

Вербовка,

16 сентября 1883 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сейчас послали мы Вам по телеграфу поздравление, а теперь и письменно позвольте поздравить Вас, а также Софью Карловну, по поводу которой я должен просить у Вас извинения, дорогая моя. В Вашем последнем письме Вы спрашиваете меня, не имею ли я в виду жениха для нее. На этот вопрос я, вероятно, оттого забыл ответить, что всё равно должен отвечать на него покамест отрицательно. Мне кажется, милый друг, что дело о приискании подходящей партии для Софьи Карловны Вам удобно будет поручить Коле и Анне в будущем году. Если я не ошибаюсь, была даже речь о том, чтобы Соф[ья] Карл[овна] несколько времени пожила у них. Во всяком случае, я уверен, что Коля и Анна сумеют как следует и ко всеобщему удовольствию устроить это дело. Как далеко, в каком туманном будущем представлялось мне когда-то осуществление нашей мечты о том, чтобы Коля породнился с семейством сестры, и вот мы уже, можно сказать, накануне этого осуществления. И как необыкновенно скоро Коля сделался для всех нас близким и родным, точно будто мы многие годы жили вместе и он никогда не был чужд интимным интересам семьи нашей!

Я очень, очень доволен своим пребыванием в Вербовке, и если бы не вид погибающих от засухи полей, то удовольствие было бы полнейшее. А дождя всё нет и нет, и до сих пор еще озимого хлеба не сеяли, а где и посеян, так еще хуже вышло, ибо зерно погибло.

Я, конечно, уже никогда в жизни не буду больше писать опер, а если и напишу, увлекшись случайно каким-нибудь сюжетом, то предпочту, чтобы оперу эту не ставили вовсе, пока я жив. Предчувствую, что по поводу постановки “Мазепы” мне придется много страдать, по крайней мере, в Петербурге. Да неприятности уже начались. Меня хотели заставить отдать главную роль певице Pааб, которую я не люблю и как певицу и как необычайно коварного человека, причинившего мне много неприятностей при постановке “Орлеанской Девы”. Я решительно отказал и написал Направнику, что буду официально ходатайствовать о том, чтобы оперу мою вовсе не ставили, если не хотят подчиниться моим требованиям в распределении ролей . Не знаю, что из всего этого выйдет, по уверен, что пребывание в Петербурге будет для меня новой пыткой.

С нетерпением ожидаем Колю.

Будьте здоровы и благополучны, бесценный друг!

Ваш П. Чайковский.

157. Чайковский - Мекк

Вербовка,

21 сентября.

1883 г. сентября 21 - 22. Вербовка.

Милый, дорогой друг мой!

Коля, который приехал вчера утром, имел со мной вечером беседу, сущность которой мне хочется сейчас же передать Вам. Отведя меня в сторону, он таинственно сообщил мне, что имеет одно пламенное желание (разделяемое и Анной), исполнение которого зависит от Вас, но сам он не решается обратиться к Вам с своей просьбой, а просит меня, как бы по моей собственной инициативе, ходатайствовать о следующем. Им обоим хочется приблизить срок свадьбы и венчаться не 1 июня, как было предположено, а в двадцатых числах апреля. Есть несколько причин, по которым я и в самом деле нахожу, что удовлетворение Колиного желания возможно. Во-первых, и в самом деле они достаточно долго прождут свадьбы, и ввиду того, что Коля теперь свободен, нет необходимости откладывать ее непременно до 1 июня. Во-вторых, им хотелось бы прямо из Каменки проехать за границу к Вам, тогда как в июне им для свидания с Вами нужно ехать в Москву, и при этом нельзя будет избегнуть встреч с разными родными и знакомыми, чего им вовсе не хочется. В-третьих, в случае если свадьба будет 1 июня, то Коля говорит, что ему необходимо позвать стольких ближайших родных, что им в Каменке и места не найдется, а в апреле, за исключением Александры Карловны и Сашонка, некому будет приехать, и этим способом сам собой разрешится трудный вопрос о том, как поместить таких ему близких и милых людей, которых присутствием он очень дорожит, а между тем не знает, как их здесь устроить, в случае если они приедут. Есть еще разные аргументы, более или менее основательные, которые он приводил (например, что моей сестре удобнее будет ехать в Карлсбад в мае, чем в июне), но подкладка всех этих доводов - что он горит нетерпением дожить до дня свадьбы. Нетерпение это столь естественно, что я не могу, не сочувствовать Колиной просьбе и решился с своей стороны просить Вас об этом. Вместе с тем, прошу Вас, дорогой друг, не выдавать меня Коле и поступить при разрешении этого вопроса так, как будто я, в самом деле, не по его уговору, а по собственному побуждению обратился к Вам с этой просьбой.

Не могу передать Вам, до чего мне приятно видеть нашу милую парочку. Они так счастливы, так симпатичны и вместе с тем отношения их так непринужденно просты, что не нарадуешься, смотря на них, и всё кажется, что как будто они созданы друг для друга.

22 сентября.

Только что уехали все каменские гости, приезжавшие для присутствования при обручении Коли с Анной. Маленькое торжество оставило во всех самое приятное впечатление. Старая, почтеннейшая бабушка Александра Ивановна приезжала тоже. За обедом мы все пили за Ваше здоровье. Все без исключения в восторге от Коли и радуются счастию Анны. Третьего дня Таня уехала за границу. Я и рад, что она уехала, и вместе страшусь за нее, и, наконец, как-то болезненно жаль эту бедную, несчастную девушку.

Дай бог Вам здоровья и всякого благополучия, дорогая моя! Ваш П. Чайковский.

158. Мекк - Чайковскому

Москва,

24 сентября 1883 г.

Милый, дорогой мой друг! Наконец я могу написать Вам несколько слов, а то сперва переезд в Москву и масса нахлынувших дел, потом мои и другие именины, потом головная боль, потом приезд моей Саши, всё это не давало мне возможности, присесть спокойно на час времени. Вчера вечером уехала моя Саша, избавленная от страшной двухнедельной зубной боли, с которою приехала, потому что решилась вырвать два зуба; я так рада, что она так храбро поступила. Мне было очень тяжело расставаться с нею теперь так надолго, и я в мои лета уже никогда не могу быть уверена, что увижу ее еще. На меня очень тяжелое впечатление произвела на днях смерть одного из знакомых мне докторов, Степанова. Два месяца назад он был у меня, по-видимому, здоровый, веселый, далеко не старый, лет сорока, и вдруг мне говорят в один несчастный день, что сегодня хоронят доктора Степанова; это меня очень поразило и как-то обескуражило относительно себя. Говорят, у него, т. е. доктора Степанова, была болезнь сердца. Жена его также при смерти от чахотки, и бедные дети, шесть человек, из которых младшему три года, остаются полными сиротами. Печальна доля человека!

Два дня назад Мои дети были на “Евгении Онегине” в Большом театре. Юля не была, потому что Саша приехала в тот вечер, а я не была потому, что Вы знаете, милый друг мой, что я не люблю сценической обстановки для хороших музыкальных произведений. Я с восторгом слушаю Ваши оперы на фортепиано, но когда мне надо смотреть, как размахивают руками, склоняют голову на чье-нибудь плечо, растягивают слова и повторяют их без всякой надобности, у меня пропадает всякое впечатление музыки. Это искусство, как и все искусства, надо больше чувствовать, чем понимать, назначение его есть действовать на сердце и на нервы человека, следовательно, каждый человек имеет право на него, и по этому праву я не люблю слушать того, что толкует певец, а предпочитаю чувствовать то, что мне самой чувствуется под хорошую музыку, и уверяю Вас, милый друг мой, что это всегда бывает лучше того, что выражают на сцене. Никогда бы под такую чудную музыку, как письмо Татьяны, я не подумала, что оно выражает чувства провинциальной барышни, влюбившейся в столичного льва и желающей пошалить с ним. Ведь на свете бывают чувства поглубже и серьезнее такой влюбленности. А сцена поединка? По музыке это потрясающая драматическая сцена, а по сюжету - пустая донкихотская выходка: один вздумал поволочиться, а другой, как рыцарь, вломился в амбицию. У Пушкина стих так же прелестен, как Ваша музыка, но нравственное содержание ничтожно и пусто. Простите меня, дорогой мой, что я так выражаюсь о предметах Вам симпатичных, но поймите, милый друг, что я хочу только сказать, что Ваша музыка всегда неизмеримо выше сюжета. Когда я слушаю на фортепиано сцену поединка, я не могу передать никакими словами того, что ощущаю при этом. Я прихожу в такое состояние, в котором можно сказать только: “ah, je n'en peux plusl” [“ах, я больше не могу!”], когда же я читаю у Пушкина эту же сцену, я говорю только: “бедненький Ленский!” - и это сожаление относится к тому, что он сделался жертвою пустоты, ничтожества, рутины, по моего сердца не трогают эти трагикомедии. Но за меня моя Милочка в таком восторге от “Евгения Онегина” (на сцене), что не дает покоя Юле, всё пристает, чтобы она просила меня отпустить ее еще в это представление. Вернувшись из театра, на другое утро вытащила Пушкина и всё читает “Евгения Онегина”, но каков вкус: ей больше всего понравилась сцена поединка.

Сашок и Влад[ислав] Альб[ертович] поехали проводить Сашу до Лаптева. Насчет жениха для моей Сони я действительно рассчитываю, что Анна мне это устроит, хотя к ним Соню я едва ли отпущу, потому что это будет для них слишком стеснительно: третий может только мешать. Может показаться странным, что я, враг браков, хлопочу женить и выдавать замуж своих детей, ноя хлопочу не о том, чтобы выдать замуж Соню, потому что это она и без моих хлопот сделает, а о том, чтобы выбор был порядочный. Я не хочу такого жениха, который выберет Соню, потому что ее всякий выберет: она молоденькая, недурненькая, по-женски хорошо образована, а главное, богатая невеста, и если бы я захотела отворить свои двери для женихов, то их явилась бы такая масса, что я не знала бы, как от них избавиться, а я не хочу и такого жениха, которого выберет Соня, а хочу такого, которого назначу я, а Соне он понравится. Теперь же тороплюсь я с этим делом потому, что ведь не два же века я буду жить, мои Дни сочтены, и я могу не успеть пристроить Соню по своему желанию. Вот Вам мои соображения, милый друг мой; перед Вами я выкладываю все свои думы, потому что знаю, что Вы всё поймете, как никто.

Я предполагаю выехать 2 октября в воскресенье, поэтому прошу Вас, дорогой мой, так и соображать Вашу корреспонденцию. После Москвы прошу Вас адресовать в Вену, poste restante.

Как я буду рада, если Татьяна Львовна выйдет замуж за Monsieur Ferre. До свидания, мой несравненный, чудный друг. Будьте здоровы и не забывайте всем сердцем любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Чуть было не забыла спросить Вас, дорогой мой, насчет бюджетных расчетов. Я не совсем твердо помню, в каком они положении, но мне кажется, что по октябрьскому сроку я не выслала Вам рублей двести. Так ли это, - и если так, то угодно ли Вам, чтобы я прислала эту сумму сейчас, для аккуратности, или прислать ее при февральском сроке, или, лучше всего, не могу ли я теперь послать Вам хотя часть февральской суммы плюс недосланные по октябрьскому сроку? Прошу Вас, дорогой мой, сказать мне без всякой церемонии, что для Вас удобнее; для меня же ничто не будет неудобным. А кажется, в октябре выкуп Вашего перстня. Не могу ли я это сделать?

Прошу Вас, дорогой мой, сказать моей милой дочке Анне, что я горячо обнимаю и прижимаю к сердцу. Теперь она и фактически становится всё ближе нам.

159. Чайковский - Мекк

Вербовка,

27 сентября [1883 г.]

Милый, дорогой друг!

Получил письмо Ваше незадолго до отъезда Коли. Не буду иметь времени писать Вам сегодня подробно и адресую следующее письмо в Вену. Относительно бюджетной суммы попрошу Вас, если это не представляет никакого затруднения, разделить ее на две части, как Вы пишете, и прислать половину февральской суммы теперь и половину 1 февраля.

От всей души благодарю за предложение позаботиться о выкупе перстня, но я не буду напрасно Вас беспокоить, потому что я поручил всё это дело Юргенсону, у которого хранится бумага, выданная мне на другой день после пропажи и удостоверяющая мои права на перстень. 25 октября Юргенсон его выкупит, и ему же я поручил продать его.

Будьте здоровы, дорогая моя, и дай Вам бог счастливого путешествия. Как я буду рад, когда,узнаю, что Вы уже у себя в Канне. Беспредельно преданный и любящий

П. Чайковский.

160. Чайковский - Мекк

Вербовка,

28 сентября

1883 г. сентября 28 - 30. Вербовка.

Милый, дорогой друг!

Большую пустоту оставил здесь по себе Коля. Анна имеет сегодня весьма грустный вид, и весь дом как-то приуныл после веселых дней, которые Коля украсил своим присутствием. Да и нашу взбалмошную, оригинальную, но, в сущности, всё-таки добрую Тасю жаль. Если помните, милый друг, я писал Вам в прошлом году, что считаю для Таси не только нужным, но и необходимым быть несколько времени вне дома. Но ту жалость, которую она в Вас возбуждала, и я тоже испытываю. Натура ее такова, что ей трудно сродниться с институтской обстановкой, и я заранее знаю, что она опять будет жестоко тосковать в первое время.

Скажу, Вам откровенно, дорогая моя, что хотя я не только люблю слушать некоторые оперы, но и сам их пишу, однако ж Ваш взгляд на несостоятельность театральной музыки, по-видимому, несколько парадоксальный, мне нравится. Точно так же, как Вы, смотрит на оперу Лев Толстой, который очень советовал мне бросить погоню за театральными успехами, а в “Войне и мире” он заставляет свою героиню недоумевать и страдать от фальшивой условности оперного действия. Человек, подобно Вам, живущий вне общества и вследствие того отрешившийся от всякой условности, или, подобно Толстому, проведший долгие годы безвыездно в деревне, занимаясь исключительно делами семейными, литературой и школьным делом, должен живее другого чувствовать всю фальшивость и лживость оперной формы. Да и я, когда пишу оперу, чувствую себя стесненным и несвободным, и мне кажется, что, в самом деле, не напишу, более никогда оперы. Тем не менее, нужно признать, что многие первостепенные музыкальные красоты принадлежат драматическому роду музыки, и авторы их были вдохновлены именно драматическими мотивами. Если бы не было вовсе оперы, то не было бы “Дон-Жуана”, “Свадьбы Фигаро”, “Руслана” и т. д. Конечно, с точки зрения простого здравого смысла бессмысленно и глупо заставлять людей, действующих на сцене, которая должна отражать действительность, не говорить, а петь. Но к этому абсурду люди привыкли и, слушая секстет [из] “Дон-Жуана”, я уж не думаю о том, что происходит нечто, нарушающее требование художественной правды, а просто наслаждаюсь красотами музыки и удивляюсь поразительному искусству, с которым Моцарт сумел каждой из шести партий секстета дать особый характер, оттенить резкими красками каждое действующее лицо так, что, забыв отсутствие правды в самой сущности дела, я поражен глубиной условной правды, и восхищение заставляет умолкнуть мой рассудок.

Вы говорите, милый друг, что в “Евгении Онегине” мои музыкальные узоры лучше канвы, по которой они вышиты. Я же скажу Вам, что если моя музыка к “Евгению Онегину” имеет достоинства теплоты и поэтичности, то это потому, что мое чувство было согрето прелестью сюжета. Вообще мне кажется, что, признавая за текстом Пушкина только красоту стиха, Вы несправедливы. Татьяна - не только провинциальная барышня, влюбившаяся в столичного франта. Она - полная чистой женственной красоты девическая душа, еще не тронутая прикосновением к действительной жизни; это мечтательная натура, ищущая смутно идеала и страстно гоняющаяся за ним. Не видя ничего подходящего к идеалу, она остается неудовлетворенной, но покойной. Но стоило появиться лицу, по внешности отличающемуся от среды пошло-провинциальной, она вообразила, что это - идеал, и страсть охватила ее до самозабвения. Пушкин превосходно, гениально изобразил мощь этой девической любви, и я с самых ранних лет моих всегда бывал потрясен до глубины души глубокою поэтичностью Татьяны после появления Онегина. Итак, если я горел огнем вдохновения, когда писал сцену письма, то зажег этот огонь Пушкин, и откровенно Вам скажу, вовсе не из напускной скромности, а вполне сознательно, что если моя музыка заключает в себе хотя десятую долю той красоты, которая в самом сюжете, то я очень горжусь и доволен этим. В сцене поединка я тоже усматриваю нечто гораздо большее того, что Вы пишете. Разве не глубоко драматична и не трогательна смерть богато одаренного юноши из-за рокового столкновения с требованиями светского взгляда на честь? Разве нет драматического положения в том, что скучающий столичный лев от скуки, от мелочного раздражения, помимо воли, вследствие рокового стечения обстоятельств, отнимает жизнь у юноши, которого он, в сущности, любит! Всё это, если хотите, очень просто, даже обыденно, но простота и обыденность не исключают ни поэзии, ни драмы.

30 сентября.

Я остался в Вербовке на несколько дней один. Все наши переехали сегодня в Каменку, но так как мое помещение переделывалось, и до сих пор не готово, то пришлось остаться на несколько [дней]. Впрочем, мне очень хорошо в моем одиночестве, которое от времени до времени я не только люблю, но нуждаюсь в нем.

Я, конечно, не ожидаю от Вас, дорогая моя, писем с дороги и даже прошу Вас не утруждать себя ими до тех пор, пока совсем не устроитесь на зиму, но мне хотелось бы знать подробно, что Вы предпримете после Вены и куда мне писать Вам. Я буду благодарен Влад[иславу] Альберт[овичу], если он меня о том уведомит. Беспредельно преданный и любящий Вас

П. Чайковский.

161. Мекк - Чайковскому

Москва,

1 октября 1883 г.

Милый, дорогой друг мой1 Прежде всего позвольте поговорить о деле. Из Вашего письма я увидела, что Вы продаете Ваш перстень, то позвольте мне его приобрести, милый друг мой, и если Вы согласны, то не откажите сделать распоряжение Юргенсону, чтобы по выкупе его он доставил перстень к моему брату Александру в Кисельный переулок, в его собственный дом, а брат мой выдаст ему расписку, что он получил эту вещь для передачи мне. Так как я не знаю, за какую цену Вы назначили его к продаже, то посылаю в прилагаемом переводе в счет уплаты за него восемьсот рублей и прошу Вас, дорогой мой, сообщить мне в Вену, сколько я должна еще дослать Вам за эту вещь. Остальная сумма по переводу составляется из недосланных по октябрьскому сроку двухсот рублей и в счет февральского срока тысяча рублей.

Насчет ускорения свадьбы наших милых детей я совершенно согласна, милый друг мой, что нет причины откладывать ее так надолго, и я только протестовала бы, если бы они хотели устроить ее в мае. Этого месяца я суеверно боюсь для бракосочетания, и так как для меня примерами подтверждалось дурное свойство этого месяца, то на пего я ни за что бы не согласилась, а против апреля я ничего не имею, но к гостям Коли на его свадьбе я попрошу позволения у Александры Ильиничны прибавить мою Соню, которая жаждет быть на Колиной свадьбе, и мне было бы жаль лишить ее этого удовольствия, а я могу ее отпустить с моею Сашею; а за границу за нею, вероятно, приедет брат мой Александр, и тогда вместе с Сашонком они могут отправиться в Россию. Коля вчера уехал в Петербург. Мне было очень, очень грустно расставаться с ним, я так долго теперь его не увижу, но уже это такая участь матерей - всё расставаться с детьми. Слава богу, что у меня теперь хоть два сына при мне.

Мои дети были опять в “Евгении Онегине”, потому что Юля не могла быть в первый раз, а Милочка очень упрашивала свозить ее второй раз. Вы не можете себе представить, милый друг мой, какой великолепный слух у этой девочки. Она приезжает из театра и на другой день по слуху подбирает на рояле мотивы, которые ей понравились, и совершенно верно; теперь она всё играет арию Ленского. Успех “Евгения Онегина” громадный, билеты надо заказывать за несколько дней; театр был переполнен оба раза. Как это меня восхищает! Наконец-то наша публика начинает ценить и свое. Влад[ислав] Альб[ертович] был оба раза в “Евгении Онегине” и в восторге от инструментовки. Он кончил свои уроки с Губертом. Ах, a propos de [по поводу] Губерт я давно собираюсь спросить Вас и всё забываю: правда ли, что его жена перед своим замужеством за него выиграла на государственный билет семьдесят пять тысяч рублей? Я тогда слышала это от многих, но не всегда правду повторяют, Вы же, вероятно, это знаете достоверно, друг мой, а мне интересно это знать.

Если ничто не помешает, то я хочу выехать во вторник, в Варшаве остановлюсь на одну ночь для отдыха, потом в Вену, где пробуду до тех пор, пока дадут “Тристана и Изольду”, - так я обещала моей публике. Потом, вероятно, в Париж дня на три, оттуда в Toulouse, где мне надо посмотреть несколько рекомендованных мне дач, и потом в Cannes на всю зиму. Надеюсь, дорогой мой, что в Вене я найду от Вас письмо с ответом о перстне, а также и о выигрыше M-mе Губерт. Скажите, что он собирается делать.

Прощайте до нового письма, мой милый, несравненный друг. Будьте здоровы и покойны. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Я очень рада, что Таня уехала; это лучше и для нее и для всех.

По обыкновению, я посылаю перевод в отдельном пакете.

162. Чайковский - Мекк

Каменка,

5 октября [1883 г.]

Дорогой, милый друг!

Сегодня переехал в Каменку и нашел два письма Ваши, из коих одно заключает в себе перевод. Премного, бесконечно благодарю Вас за него!

Относительно перстня будет исполнено согласно Вашему желанию. Двадцать пятого числа Юргенсон передаст его Александру Филаретовичу. В официальной бумаге, извещавшей меня о пожаловании перстня, он назван: драгоценный подарок в тысячу пятьсот рублей. Но я наверное знаю, что этой цены никто не даст за него. Юргенсон поручал своему петербургскому брату (по моей просьбе) узнать в кабинете его величества, не выдают ли они вместо подарка соответствующую ему сумму. На это отвечали, что они вместо пожалованных подарков денег не выдают, но что поставщик кабинета петербургский бриллиантщик Буц принимает поставленные им вещи назад, только выдает деньги с вычетом пятнадцати процентов. Следовательно мне бы он выдал вместо тысячи пятисот - тысячу двести семьдесят пять. Но я боюсь, что не совсем точно передаю то, что мне объяснял Юргенсон, а потому опасаюсь, ”то назначаю слишком большую сумму, и, если позволите, я сначала еще раз об этом осведомлюсь и потом напишу Вам. M-mе Губерт ничего никогда не выигрывала, но (il n'y a pas de fumee sans feu) [(нет дыма без огня)] ее мать действительно несколько лет тому назад выиграла, только, кажется, не семьдесят пять тысяч, а меньше. Об этом тоже я разузнаю точнее.

Лев Васильевич заново отделал мое каменское помещение. Вследствие этого произошла задержка, и вне пришлось четверо суток прожить в Вербовке одному. Я усиленно работал и не заметил, как время прошло. Думаю, что инструментовка сюиты через неделю будет готова. Пишу наскоро, дабы сегодня же пошло письмо и застало бы Вас в Вене.

Бесконечно, глубоко благодарен Вам!

Ваш П. Чайковский.

Я ужасно радуюсь успеху “Онегина”.

163. Чайковский - Мекк

Каменка,

1883 г. октября 11 - 19. Каменка.

11 октября.

Милый, дорогой друг мой! Так ли хорошо там, где Вы теперь находитесь, как у нас? Здесь вот уже несколько дней стоит такая чудная, теплая, ясная погода, какой в это время года я и не запомню. Благодаря теплу и хозяйственные дела идут хорошо. Хлеб, который только в самое недавнее время могли посеять, теперь взошел хорошо, и сердце Льва Васильевича, который приходил уже в совершенное отчаянье, покойно за будущую озимь.

Я, с своей стороны, как-то особенно наслаждаюсь этими хорошими днями. Быть может, это оттого, что моя работа почти кончена, и, следовательно, будучи совершенно покоен, я не поглощен пока еще новыми сочинительскими затеями, имею возможность живее чувствовать наслаждение от этих чудных осенних дней.

Сюита моя состоит из пяти частей, а именно следующих:

1) Jeu de tons,

2) Valse,

3) Scherzo burlesque,

4) Reves d'enfant,

5) Danse baroque.

Оркестровку я уже кончил, теперь делаю переложение на четыре руки, и часть этой последней работы поручил г-же Губерт, которая уже не раз аранжировала мои вещи. В общем, я очень, очень доволен этим сочинением, но, впрочем, это повторение всё той же истории, т. е. я очень нежно люблю всякое свое чадо тотчас после появления его на свет, пока оно вполне мое и никто его не знает, но как только оно сделалось достоянием публики, я охладеваю к нему.

19 октября.

Только что вернулся из Киева, куда ездил для получения денег и вообще по некоторым делам. Оттуда же я отправил уже в Москву мою новую сюиту. Пока я был в Киеве, все наши каменские тоже отсутствовали; они были в Елизаветграде на крестинах у племянницы Льва Васильевича, Вари Самберг. Приехавши вчера, я был очень обрадован веселым и бодрым видом сестры моей, которая в последнее время беспокоила меня своим смертельно-грустным настроением. Я тотчас же догадался, что от Тани письмо без дурных известий; так и вышло. Если б Таня имела более теплое и любящее сердце, она бы остерегалась без надобности своими пустячными жалобами на судьбу убийственно огорчать отца и мать. Нужно Вам сказать, дорогая моя, что ее роман с Феppe кончился довольно обидно для нее. Здесь она всем рассказывала о его безумной любви; но оказалось, что безумно влюбленный успел посватать во время двухмесячного отсутствия молодую соотечественницу и, встретившись с Таней у доктора Шарко, сам весьма просто сообщил ей об этом. Отсюда отчаянный тон Таниных писем, чуть было опять до болезни не доведших сестру.

Я получил ответ от M-mе Губерт; она никогда ничего не выиграла в государственную лотерею.

Погода продолжает стоять изумительная, и я в Киеве ходил по улицам, как в Италии зимой - без пальто.

Будьте здорову, дорогой, милый друг!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

164. Чайковский - Мекк

Каменка,

25 октября [1883 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Думаю, что это письмо уже застанет Вас в Cannes. Желаю от всей души, чтобы пребывание Ваше там было для Вас во всех отношениях благоприятно.

У нас здесь всё идет благополучно. Погода стоит всё время чудная, солнечная, с легкие приморозком по утрам. К сожалению, воздух в Каменке в это время года бывает до того заражен миазмами из гниющего Тясмина (реки каменской), что нужно очень, очень далеко уходить, чтобы подышать чистым воздухом.

Вероятно, в прошлом моем письме по поводу окончания сюиты я писал Вам, что теперь я заслужил право отдыхать, и этим правом намерен широко воспользоваться. Я это всякий раз говорю, когда освобождаюсь от большой работы, и с наслаждением помышляю о временном безделье. Но всякий раз это оказывается пустыми словами. Как только наступает отдых, я начинаю тяготиться бездельем, выдумываю новую работу, увлекаюсь ею и снова начинаю с излишнею и никому не нужною поспешностью стремиться к окончанию нового труда. Вероятно, мне суждено весь свой век торопиться что-то окончить; знаю, что это вредно отзывается и на моих нервах и на самых моих работах, но преодолеть себя не могу. Только в путешествии я поневоле настоящим образом отдыхаю, оттого-то мне всегда так полезны и благоприятны для здоровья всякие поездки, и от этого-то я, должно быть, никогда и нигде не буду жить оседло и кочевать буду до последнего своего дня. Я пишу теперь сборник детских песен, о коем уже давно помышлял. Работа эта очень увлекает меня, и кажется, что песенки эти выходят удачно. Еще ничего не слышно о постановке “Мазепы”, и я был бы чрезвычайно рад, если бы мне подольше можно было здесь остаться. Не могу без содрогания думать о предстоящих мне мучениях при разучивании “Мазепы”, особенно Петербург меня пугает невыразимо.

Дай господи Вам здоровья и всяких благ, милый друг мой. Ваш, беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

Многие мои письма стали пропадать; быть может, и Вы некоторых не получили.

Прошу Вас, дорогой друг, всем Вашим передать мои поклоны. Какая милая Софья Карловна, что пишет Анне; последняя ужасно тронута этим.

165. Мекк - Чайковскому

Cannes,

30 октября 1883 г.

Милый, бесценный друг мой! Наконец-то я могу написать Вам хоть несколько слов. Третьего дня мы добрались до Cannes, где я нашла Ваше дорогое письмо, за которое премного благодарю Вас, милый друг мой. В настоящую минуту мы находимся в полном разгаре хлопот по устройству своей дачи. Остановились мы в гостинице, пока устроим всё на даче, и я надеюсь завтра перейти. Главный деятель в этом устройстве, как всегда, Владислав Альбертович; я же хотя ничего не исполняю сама, но всё назначаю сама, так что всё обдумать, придумать и распорядиться - это уже находится a ma charge [на моей обязанности]. Погода и температура у нас прелестные, но этот хронический необузданный ветер приводит меня в отчаяние.

От своего бедного, одинокого Коли я получаю письма очень часто; теперь он ждет - не дождется приезда своей дорогой Анны. Меня очень радует, что он так усердно занимается своею службою, жаль мне только очень, что Блюменфельд или Блюменталь (вообразите, милый друг мой, что я ни за что не могу затвердить, которое из этих двух имен принадлежит начальнику Коли), что он уходит.

Очень Вам благодарна, дорогой мой, за сведение в ответ на мою просьбу о фальшивом выигрыше M-mе Губерт, но, вероятно, этот слух именно взялся с того, что выиграла ее мать, как Вы мне писали, а она же, быть может, единственная дочь; ну вот для краткости и говорят, что она выиграла.

Благодарю Вас очень, очень, дорогой друг мой, за сообщение мне о Вашей новой сюите. Первый номер (Jeu de tons), должно быть, образцовый, потому что по этой части Вы неподражаемы: у Вас везде встречаются такие неожиданные и такие умные (извините за выражение) последования тонов, что подпрыгнешь на стуле от изумления, когда увидишь. Скажите, милый друг мой, что такое “Danse baroque”, что это за Danse, я в первый раз встречаю такое название танца. Я с большим нетерпением буду ждать появления сюиты в четыре руки; для меня это единственное средство узнать Ваше сочинение. Я до сих пор еще не ознакомилась с “Мазепою”; такая суета, что никто не может толково присесть к роялю. Влад[ислав] Альб[ертович] составляет себе квартет, тогда я надеюсь побольше слушать музыки.

О Татьяне Львовне я уже много сокрушалась. В Париже я уже легко поняла, чем кончился роман, и бесконечно жаль мне ее, и боюсь я ужасно за нее; я не знаю, чего бы я не дала, чтобы для нее скорее нашелся порядочный человек в мужья, а то такая жизнь ее, как теперь, куда как опасна. Сашок очень часто бывал у Т[атьяны] Л[ьвовны] в Париже, Соня и Милочка также были у нее два раза, но застали дома один раз, потом в Opera Comique, и Юля познакомилась с Т[атьяною] Л[ьвовною], и все, конечно, в один голос говорят, что она красавица; тем страшнее, - избави ее бог от недобрых людей.

Прошу Вас, дорогой мой, скажите нашей милой Анне, что я ее обнимаю крепко, крепко, как люблю, и что для меня служит отдыхом от тяжелых впечатлений и мыслей перенести свои думы на ее чистый, благородный образ. Я не только надеюсь, что она всегда будет такова, как теперь, но я ожидаю, что она сделается еще выше, еще лучше, чем теперь, потому что для ее теплого, благородного сердца расширится сфера деятельности.

Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный друг, и не забывайте всем сердцем безгранично любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

166. Чайковский - Мекк

Каменка,

1 ноября [1883 г.]

Дорогой, бесценный друг!

Прежде всего позвольте сказать несколько слов о перстне. Сегодня утром я получил письмо от Юргенсона, которое очень раздражило меня и обеспокоило. Отвечая на мой вопрос о выкупе перстня, он пишет, что будто этого нельзя теперь сделать, а нужно ждать двадцатых чисел ноября, о чем, как он говорит, он уже прежде писал мне. Но или я письма его не получил, или (что гораздо вероятнее), по свойственной ему рассеянности, он смешал октябрь с ноябрем. Да и с какой стати нужно ждать еще месяц, когда именно был назначен трехмесячный срок, т. е. от 25 июля до 25 октября. Как бы то ни было, но я сейчас сам был на станции и отправил к Юргенсону телеграмму, прося его немедленно выкупить перстень и доставить по принадлежности, или дать мне объяснение, почему, теперь не выдают перстня. А Вы, ради бога, простите, дорогая моя, если я невольно ввел Вас в обман, т. е. доставлю перстень месяцем позже.

Я был бы совершенно доволен и счастлив здесь, если б не та болезненная суетливая потребность в спешной работе, из-за которой без всякой надобности я страшно себя утомляю. Я, кажется, писал Вам, милый друг, что принялся за сочинение детских песенок. Это было бы приятным для меня отдохновением, если б тотчас же в пылу увлечения я не набросал множество эскизов, которые теперь жажду скорее выполнить. К чему эта торопливость? Чувствую, как это глупо, и не могу удержать своего бессмысленного рвения. Мало того. Вздумалось мне возобновить изучение английского языка; и это было бы хорошо, если б я делал свои, самим собой задаваемые уроки понемножку, на досуге. Нет, во мне загорелось неудержимое стремление поскорее выучиться настолько, чтобы свободно читать Диккенса, и вот я и этому занятию посвящаю несколько часов, так что буквально, за исключением обеда, завтрака и обязательной прогулки, я ни минуты не провожу иначе, как изо всей силы спеша что-то кончить. Это решительно болезненное явление. Но, к счастию, скоро моей лихорадочной деятельности будет положен поневоле предел, так как в скором времени предстоит вызов меня в Москву на постановку оперы.

Погода у нас стоит всё время удивительная. Вчера выпал порядочный дождь, а сегодня опять светло, тепло, чудно.

Жду с нетерпением известия о том, как Вы устроились и как себя чувствуете на новом месте. Откровенно должен признаться Вам, что, несмотря на все красоты местности и на климат, я не люблю ни Ниццы, ни Ментоны, ни Канны, и я не испытываю, думая о Вас, того радостного чувства, какие всегда имел, когда Вы жили в Италии, в настоящей Италии. Тем не менее рад, что Вам тепло. Будьте здоровы, дорогая, - это главное.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

167. Чайковский - Мекк

Каменка,

15 ноября [1883 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Завтра я уезжаю в Москву, если только здоровье, которое не совсем в порядке, поправится к завтрому совершенно. Хотелось бы очень еще несколько дней здесь остаться, дождаться Коли, который на днях должен быть здесь из Екатеринослава, да и как-то грустно расставаться с моей здешней уютной комнаткой и с милыми здешними родными, но меня усиленно просят быть в Москве в субботу. В этот день в Муз[ыкальном] общ[естве] исполняется моя Первая симфония. Не знаю, известно ли Вам это мое сочинение. Хотя оно во многих отношениях очень незрело, но, в сущности, содержательнее и лучше многих других, более зрелых. К сожалению, как партитура, так и четырехручное переложение изданы до крайности небрежно и до того переполнены опечаток, что едва играть возможно.

У нас наступила скверная малороссийская зима, т. е. океан слякоти, сырость и холод, но не сухой, как на севере. Там зима лютее, но гораздо приятнее. Я люблю две крайности зимы: или московскую или итальянскую. Кажется, что и в нынешнем году я буду лишен удовольствия прожить зимой несколько месяцев в Италии. Едва успею справиться с постановкой оперы в Москве, как нужно будет для той же цели спешить в Петербург, а там уж и великий пост наступит, приблизится день свадьбы Коли с Анной, и, может быть, не стоит будет ехать на короткое время за границу. Впрочем, я ничего еще не знаю, кроме того, что без ужаса, страха и волнения не могу помыслить о предстоящем пребывании в столицах.

Дня три тому назад я простудился и вот всё не могу вполне оправиться от легкого лихорадочного состояния. Но, вероятно, завтра я буду совершенно здоров.

Желаю Вам, бесценный друг, всякого благополучия. Теперь уже буду писать из Москвы.

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Позвольте Вам рекомендовать, если Вы ее еще не читали, переписку княжны Туркестановой с Christin, которая печаталась в “Русском архиве” 1883 г.

168. Чайковский - Мекк

Москва,

23 ноября [1883 г.]

Милый, дорогой, лучший друг мой!

Вот я и в Москве. Не удивляйтесь и простите, ради бога, что отныне до самого конца моего пребывания здесь и в Петербурге я буду писать Вам и не часто и не много. Как водится, я с утра до вечера нахожусь здесь среди бешеного коловращения городской жизни и не имею тихих, досужных часов для беседы с Вами. Буду только вкратце извещать Вас о всём происходящем со мной. Приехал я сюда в субботу на прошлой неделе. Присутствовал в концерте Музыкального общества, на коем исполнялась моя симфония, шестнадцать лет не исполнявшаяся. Меня очень восторженно вызывали, и было это, как всегда, и приятно и лестно, но в то же время мучительно тяжело. Постановка оперы моей затянулась надолго. Так всегда бывает с казенной дирекцией театров: обещаются сделать очень много, очень хорошо и никаких обещаний не исполняют. Не только не происходит репетиций, но даже не начали писать декораций, и, по всей вероятности, ранее конца января моей опере не суждено быть исполненной.

Остановился я в гостинице Кокорева у Москворецкого моста, и попрошу Вac сюда адресовать мне письма, ибо я проживу всё это время здесь. Только теперь ненадолго съезжу в Петербург повидаться с братом Модестом и, может быть, похлопотать в дирекции театров насчет оперы. Засим весь декабрь и январь, вероятно, проведу в Москве.

Вчера в обществе первенствующих здешних музыкантов играл свою новую сюиту и заслужил большие похвалы.

Будьте здоровы, дорогая моя, и дай господи Вам всякого блага!

Ваш П. Чайковский.

169. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

2 декабря [1883 г.]

Пишу Вам из Петербурга, милый, дорогой друг мой! Приехал я сюда вчера исключительно для свидания с братом Модестом. Оперные мои дела затянулись, и постановка, как петербургская, так и московская, отложена в обеих столицах до второй половины января. Теперь мне, собственно, нечего делать ни здесь, ни там, и приходится сожалеть, что так рано уехал из Каменки, где бы мог спокойно и по-своему прожить до нового года. Здесь я узнал, что наши каменские и Коля должны весьма скоро приехать в Петербург и что будто бы 15 января предполагается свадьба. Всё это дошло до меня покамест в виде смутного слуха, очень удивившего меня, так как при моем отъезде из Каменки ничего подобного не предполагалось. Жду с нетерпением их приезда, чтобы наверное узнать, какие у них планы и предположения и вследствие чего вместо апреля свадьба будет в январе.

Невозможно мне выразить Вам, до чего гнетущее действие имеет на мое настроение Петербург. Кроме более или менее серьезных причин, делающих для меня пребывание в этой столице казенности тяжелым и почти невыносимым, прибавьте еще этот ужасный климат! P Москве уже давно установилась чудесная русская зима, здесь - ни снежинки, а между тем холодно, ветрено, мрачно, и утром до того темно, что едва писать можно у окна...

Может быть, успех “Мазепы” (который для меня далеко еще не верен) вознаградит меня за все неприятности, которые ради этой оперы придется пережить, но я поклялся никогда больше не писать опер, из-за которых добровольно лишаю себя счастья жить на свободе.

Несколько дней тому назад кольцо мое выкуплено и доставлено к Александру Филаретовичу.

Как-то болезнь глаз Ваших? Не беспокою ли я Вас чтением писем моих? Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог Вам всякого благополучия.

Ваш П. Чайковский.

170. Мекк - Чайковскому

Cannes,

5 декабря 1883 г.

Мой дорогой, несравненный друг! Простите ради бога, что я так давно Вам не писала, но если бы Вы знали и состояние моего здоровья, и кучу дел, которые я имею, и массу тяжелых минут и неприятностей, которые я испытываю, то Вы простили бы меня. Вот и теперь я стараюсь писать, не глядя на бумагу, потому что один глаз совсем плох и никакие средства не помогают, а между тем я хотя, как кажется, и редко пишу, но, тем не менее, мне приходится очень часто писать по пяти дней сряду, что, конечно, утомляет глаз ужасно, потому что болезнь его нервная.

Мне тем более неприятно, что я так долго не писала Вам, что мне надо очень и очень просить у Вас прощенья за то, что я позволяю себе трактовать о Ваших сочинениях, как я это сделала в прошлом моем письме по поводу Вашей новой сюиты. Хотя в моих мнениях всегда заключается удивление и поклонение Вашим творениям, но мне показалось, что Вам не понравилось это в прошлом моем письме, но, дорогой мой, Вы же сами избаловали меня правом говорить всё, что я думаю и чувствую, с Вами одним я только и позволяю себе это.

Вчера мы были испуганы пожаром, случившимся у нас на даче, но слава богу, что еще никто не спал, и поэтому ограничилось одною комнатою, которая, однако, вся в разрушении. Пожар этот произошел в Сашонкиной комнате, и, должно быть, по неосторожности его человека (русского, конечно), загорелся занавес на кровати.

Вы уже знаете, милый друг мой, что я купила себе второе Плещеево во Франции. Я называю его так потому, что оно размерами подходит к Плещееву, но оно еще красивее, - это очень изящный уголок. Как бы я была счастлива, если бы Вы когда-нибудь заглянули ко мне туда. Именьице это, как Вы знаете, друг мой, находится в Touraine, a ведь Вы знаете, конечно, что Touraine, c'est le jardin de la France [Турен - это сад Франции], но климат там гораздо суровее, чем на берегу Средиземного моря. Когда мы были в Tours, там был мороз в пять градусов, но, конечно, на один день, а на другой уже было полтора градуса тепла, но для моих детей лучше, чтобы не было так слишком тепло, как в Cannes, потому что ведь им всё же придется жить в России, а мне надо быть осторожною.

Получили ли Вы, друг мой, мое последнее письмо в Каменку? Мне почему-то кажется, что нет.

Я должна буду ехать на днях опять в Tours, совершить купчую на Chateau Belair и войти во владение, и я с большим страхом поеду после вчерашнего пожара. Мне очень обидно, дорогой мой, что Вы с каким-то mefiance [недоверием] относитесь к Cannes. У нас до того хорошо, что если бы не ветер, который бывает ужасен, то с этою страною расстаться бы нельзя. Я уверена, что если бы Вы могли очутиться в одном из здешних садов при частной даче, то Вы написали бы такое сочинение, которое бы с ума сводило человечество. Этот сад в этой природе до того восхитителен, что я немела от восторга. Нигде в Италии не существует ничего подобного.

Вы спрашивали, дорогой мой, известна ли мне Ваша Первая симфония, то она, конечно, у меня есть в четыре руки, но я принималась ее разыгрывать не менее десяти раз с разными пианистами и ни разу не могла окончить, так как она трудная. В оркестре я ее никогда не слышала. Debussy, этот французик-пианист, который жил у меня, всегда очень восхищался ею и всегда спрашивал меня, отчего Monsieur Чайковский переменил направление в музыке. Ведь, действительно, если Вас читать в Четвертой симфонии и в Первой, то Вы - два разные человека, но я больше люблю Четвертую симфонию. В ней Вы вполне зрелый человек, не стремящийся, как ученик, выкладывать весь свои запас знаний, чтобы заставить сказать: “Ах, какой ученый!”. В Четвертой симфонии слышишь просто человека самого с его думами, чувствами, впечатлениями, а Вы знаете, милый друг, что я больше всего люблю такую музыку. Но вот я опять трактую о Ваших сочинениях. Если Вам это неприятно, то, пожалуйста, дорогой мой, скажите мне это без церемонии, и я буду молчать.

Вам, конечно, известно, милый друг мой, что свадьба наших детей будет гораздо раньше, т. е., вероятно, около 15 января. Я очень рада этому; авось-либо я дождусь увидеть их. Не могу больше писать, хотя бы хотелось бесконечно говорить с Вами. До свидания в следующем письме, дорогой, бесценный друг мой. Всею душою безмерно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Какая отвратительная эта дирекция, что оттягивает представление “Мазепы”; когда это у нас будет что-нибудь по-людски.

Вся моя публика свидетельствует Вам свое глубочайшее почтение. Влад[ислав] Альб[ертович] устроил себе квартет и теперь играет Haydn'a. Это очень полезно, но занимательно может быть только для музыканта.

171. Чайковский - Мекк

Москва,

11 декабря [1883 г.]

Как могли Вы думать, бесценный, лучший друг мой, что я могу на Вас сердиться за что бы то ни было, а тем более за высказываемые Вами мнения о моей музыке? Я могу с мнениями Вашими не соглашаться, но никак не гневаться за то, что они не всегда одинаковы с моими. Совершенно напротив, я всегда бываю глубоко тронут теплым чувством, с которым Вы говорите о моей авторской деятельности, а оригинальность и самостоятельность Ваших суждений мне всегда очень нравилась. Например, мне, несмотря на то, что я написал шесть опер, весьма нравится, что Вы считаете оперу, сравнительно с симфонической и камерной музыкой, низшим родом искусства. В сущности, я и сам всегда сознавал это и, кажется, навсегда теперь уж отказался от сценической музыки, хотя нельзя не признать, что опера имеет то преимущество, что дает возможность влиять на музыкальное чувство масс, тогда как симфонист имеет дело с избранной, малочисленной публикой.

Итак, будьте уверены, что мне. не могло быть неприятно то, что Вы написали по поводу Второй сюиты, но только, к моему величайшему огорчению, письма Вашего, в котором заключается касающееся сюиты, я не получил, а почему - не знаю. Пропало ли оно на почте или мне забыли его переслать (в случае, если оно пришло в Каменку по моем отъезде), это мне неизвестно.

Живу я здесь не так, как бы хотелось, но все же сносно. Жизнь в Москве могла бы даже быть мне приятна, если бы не неизбежная необходимость бывать в гостях и терять самым непроизводительным образом всё свое время.

Я мечтаю о весенней поездке за границу, и, быть может, мне удастся увидеть Ваш замок.

Об опере ни слуху ни духу. Для меня в высшей степени неприятно и неудобно во всех отношениях это замедление.

Невыразимо обрадован был письмом Вашим, но вес же умоляю Вас беречь глаза Ваши и писать как можно меньше.

Ваш П. Чайковский.

172. Мекк - Чайковскому

Tours,

15 декабря 1883 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Пишу Вам только несколько слов, потому что совсем больна, простудилась и теперь сижу в комнате и мучусь. Пишу Вам для того, дорогой мой, чтобы очень, очень от всего сердца поблагодарить Вас за исполнение моей просьбы и доставление перстня к брату моему; я очень буду счастлива обладанием вещи с таким значением, как эта, но только, дорогой мой, Вы мне ничего не пишете, сколько я Вам должна за эту вещь; не откажите сообщить мне это.

Мы приехали в Tours, чтобы делать купчую на Belair. В дороге я простудилась и теперь не могу выйти из комнаты, тогда как дела здесь очень много, надо устроить всё так, чтобы можно было в марте приехать, дожить до лета, и мне очень обидно, что я только из комнаты могу руководить всем и не могу поехать в свою собственность. Со мною приехали Юля и Сашок и, конечно, Влад[ислав] Альб[ертович], так как он - главный деятель в этом деле. Сашонка я взяла, главным образом, для того, чтобы оторвать его немножко от занятий, а то он слишком усердно занимается. Я боюсь за его здоровье, а ему свойственны такие крайности, - как примется заниматься, так уж, не отрываясь от книги, никуда не выходит и ни на что другое не обращает внимания. Другие мои все, слава богу, здоровы. Соня ждет - не дождется Колиной свадьбы. Это такая эпоха в ее жизни: она никогда никакой свадьбы не видала. Я очень спешу здесь кончить все дела, чтобы успеть к празднику вернуться в Cannes к своей младшей публике. Макс также очень хорошо занимается; у него очень хороший профессор математических наук, отставной морской офицер, старик уже. Макс выпросил также позволение учиться на фортепиано играть. У них учительница музыки - хорошая пианистка, воспитанница парижской консерватории, молодая женщина. Мне очень хочется, вернувшись в Cannes, устроить побольше музыки в доме, квартетов, трио и игры на фортепиано solo; единственное мое развлечение, наслаждение и облегчение в жизни - это музыка. Перед моим отъездом из Cannes, вечером, мне играли Влад[ислав] Альб[ертович] и Сашок Andante из Вашего Третьего квартета. Что это за божественная музыка, и каким надо быть человеком, чтобы написать ее! Я доходила до изнеможения от восторга. Чего там нет, в этой музыке: там есть таинственность смерти, окруженная известною внешнею формою, там есть тоска о потере дорогого человека, там есть проблеск надежды на свидание в будущей жизни. Боже мой, как это все хорошо! Никакими словами этого выразить нельзя, это надо быть отмеченным самим богом, для того чтобы творить такую музыку. Будьте Вы благословенны, тот, который доставляет измученному человечеству такие минуты божественного наслаждения. Я обожаю Вас, боготворю, я благодарна Вам до бесконечности!

Под таким воспоминанием ничего больше другого писать не возможно. Прощайте, мой бесценный, не забывайте горячо и беспредельно любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

173. Чайковский - Мекк

Москва,

21 декабря [1883 г.]

Милый, дорогой, бесценный друг!

Проходят дни за днями томительно скучной чередой, и вот уже более месяца, что я живу в Москве без всякого дела, не имея возможности даже хотя бы читать что-нибудь, не говоря уже о том, что я поневоле запустил всю свою корреспонденцию и, между прочим, так редко пишу Вам, дорогая моя! Но что же делать мне? С утра до вечера я должен то принимать к себе людей, имеющих до меня надобность, или бывать в гостях. У меня не хватает характеру, чтобы, рискуя обидеть или огорчить того или другого, решительно отказываться от приглашений, и вот в результате - масса бесплодно и тоскливо потраченного времени. Иногда я утомляюсь до отупения и полного умственного и нравственного изнеможения. И конца этому не предвидится, ибо до сих пор еще и речи нет о постановке оперы. Нет, не гожусь я в городские жители!

Здесь в одной гостинице со мной живет старый приятель мой Ларош. Я, кажется, писал Вам летом о том умственном упадке, в котором я нашел его в мае в Петербурге. Приглашение в число профессоров консерватории сначала несколько оживило его, и в “Моск[овских] вед[омостях]” в начале осени появилось несколько статеек его. Но вскоре он опять впал в состояние полнейшей неспособности к труду, и когда я приехал в Москву, то он всё свое время проводил, лежа в постели, ничего не делая и предаваясь мрачной ипохондрии. Недавно, чтобы возбудить его к деятельности, я предложил ему приходить к нему ежедневно на два часа, дабы писать под его диктовку, статью в “Русский вестник”. Это так польстило и так тронуло его, что половина большой статьи, которую Вы, вероятно, прочтете в следующем номере “Русского вестника”, уже готова и сдана в печать. Меня очень занимает вообще вопрос об умственном возрождении этого необычайно, феноменально даровитого человека, но, к сожалению, сомневаюсь, чтобы без постоянных толчков, даваемых рукою дружественно расположенного человека, он мог что-нибудь теперь сделать. Ему нужна нянька. Эту роль я взял на себя, ибо свободен от дела. Когда уеду, знаю, что он снова впадет в обломовщину.

На днях я был очень тронут овацией, которую мне сделали в женской гимназии Фишер. Начальница этого заведения уже несколько раз писала мне письма с выражениями горячей симпатии к моей музыке. Теперь она убедила меня принять приглашение на музыкальный вечер в гимназии, и на днях я был там. Меня встретила г-жа Фишер, окруженная преподавательницами и пансионерками. После этого началось хоровое исполнение целого ряда моих сочинений. Пели эти девочки прелестно, и хоть мне и немножко неприятно было быть предметом всеобщего внимания, но я не мог не быть тронутым необыкновенно горячею симпатией, которую в течение всего вечера выражали мне все присутствовавшие.

Вы спрашиваете, дорогой друг, сколько Вы мне должны за перстень. Это слово странно звучит в моих ушах по отношению к Вам, но я вследствие разных причин и, в особенности, вследствие того, что опера моя вместо ноября пойдет лишь в февралe, потерпел такое разочарование в своих расчетах на обильную поспектакльную плату, и, короче говоря, настолько нуждаюсь в деньгах, что без околичностей и прямо попрошу Вас при посылке половины февральской бюджетной суммы (первую половину Вы уже прислали мне) приложить к ней и остаток суммы, в которую я оцениваю перстень. Я писал Вам еще из Каменки, что из кабинета его величества мне выдали бы за перстень не тысячу пятьсот рублей, в которую он официально ценится, а лишь тысячу триста пятьдесят (т. е. с вычетом десяти процентов). Вы уже прислали мне вперед восемьсот рублей, следовательно, теперь я беру смелость просить у Вас еще пятьсот, которые, будучи приложены к половине февральской бюджетной суммы, составят тысячу пятьсот рублей. Эту сумму я бы попросил Вас прислать мне несколько ранее 1 февраля, ввиду действительно несколько затруднившегося финансового моего положения. Ради бога, простите бесцеремонность!

Недавно приехал Лев Васильевич. Брат Модест собирается [быть на] праздники в Москве, чтобы отдохнуть от своей суетной петербургской жизни. Он, подобно мне, очень недолюбливает Северную Пальмиру и, подобно мне, любит Москву. Как ни тяжело мне вести здесь бестолковую и поневоле бездельную жизнь, но моя симпатия к Москве остается всё же сильной и теплой. Есть какая-то особенная прелесть в этом оригинальном, странном городе, и кто раз проникся к нему любовью, тот, несмотря на всю грязь и все неудобства его, никогда его не разлюбит.

Поздравляю Вас, дорогая моя, с Новым годом и молю бога, чтобы он охранил Вас от всякого зла! Всем Вашим прошу передать мои благие пожелания.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

174. Мекк - Чайковскому

Cannes,

23 декабря 1883 г.

Милый, несравненный друг мой! Возвратись из Tours, я имела величайшую радость найти в Cannes Ваше дорогое письмо. Как мне обидно, что мои письма не все доходят до Вас. Когда несчастному человеку, как я, так редко достается возможность побеседовать по душе, то хотелось бы, чтобы это доходило по назначению [Простите, дорогой мой, мне попалась серия каких-то изумительных перьев, которые не пишут, а мажут. (Примечание Мекк.)], и очень уж обидно, когда письма пропадают. (Как мне совестно за такое писанье, но эти перья меня совсем с панталыку сбили, а переписывать не по силам.)

Не подумайте, дорогой мой, чтобы я в своем пропавшем письме говорила что-нибудь невыгодное о Вашей новой сюите. Сохрани бог, это невозможно, напротив, я говорила Вам, что жду ее появления в четыре руки с величайшим нетерпением, потому что ужасно люблю такого рода музыку, и что меня особенно интересует номер Jeu de tons (кажется, так), потому что это у Вас бесподобно; в Ваших сочинениях встречаются постоянно такие неожиданные и такие умные последования, что подпрыгнешь на стуле от удивления, когда их увидишь.

Так вот мне показалось, дорогой мой, что Вам может не понравиться выражение “умные”, потому что, конечно, иначе у Вас и быть не может, и не мне, pauvre ignorante [бедной невежде], делать такие определения, но я так привыкла писать Вам всё, как мне. в голову приходит, что я никогда не останавливаюсь перед выражением.

Получили Вы, дорогой мой, еще одно мое письмо, посланное на днях?

А свадьба нашей милой парочки, кажется, будет еще раньше, одиннадцатого, как Коля пишет; когда бы ни была, пусть будет только на счастье. Приехать кому-нибудь за Сонею так трудно, что я решаюсь отпустить ее вдвоем с Сашонком. Бог даст, доедут благополучно а там Соня сейчас поступит на попечение к Саше (Беннигсен) а также и нашей милой Анны. Теперь на свадьбе Вы познакомитесь дорогой мой, с моею Сашею. Хотелось бы мне очень, очень чтобы Вы нашли ее так, как она этого заслуживает, но прошу Вас заранее, милый друг мой, сказать мне Ваше мнение о всех моих совершенно откровенно.

У нас теплота удивительная, зелень и свежесть природы восхитительные. На днях я собираюсь прокатиться в Ниццу, чтобы доставить детям какое-нибудь развлечение на наши праздники.

Как я буду счастлива, дорогой, милый друг мой, если Вы освятите мой Belair Вашим присутствием и приедете погостить в нем весною. Мне очень совестно, что Вы называете его замком, милый друг мой. Это такой объектик, который можно назвать chateau, но нельзя называть замком, потому что у нас со словом замок соединяется понятие о чем-то грандиозном, значительном, а ведь это маленький помещичий домик, построенный в стиле Louis XIII. А ведь Вы, вероятно, знаете, милый друг мой, что это самый некрасивый стиль из всех французских стилей; поэтому, когда Вы подъедете к нему, то Вы никак не предположите того помещения, какое он заключает в себе, потому что он довольно поместителен. Но вообще Belair очень красив своим местоположением, необыкновенно поэтичным ив то же время веселым, полным жизни parce que vous savez, Touraine c'est donc le jardin de. la France [потому что, вы знаете, Турен - это же сад Франции]. Эту фразу я слышала раз десять от каждого француза, с которым касалась речь [о] Touraine. Итак, дорогой мой, приведите в исполнение Ваше намерение, приезжайте погостить ко мне в Belair, и я полюблю его тогда еще больше.

До свидания, дорогой мой, несравненный друг. Будьте здоровы, спокойны и веселы. Как меня бесит эта возмутительная дирекция за действия с Вашею оперою. Когда это мы начнем ценить свое что-нибудь. Известно ли Вам, что в Париже составилось новое музыкальное общество под дирекциею целого совета, с председательством Beyer'a, а дирижировать оркестром будет Benjamin Godard? Программа общества есть исполнение de la musique contemporaine [современной музыки], и на программе первого концерта стоит Ваша Первая сюита. Как меня это радует. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

175. Мекк - Чайковскому

Cannes,

30 декабря 1883 г.

Милый, бесценный друг! Я только что вернулась из Ниццы и нашла Ваше дорогое письмо в Cannes, вследствие которого поспешила послать Вам часть суммы февральского срока, а потому не всё, что так как я посылаю русскими бумажками, то я хочу сперва знать, дойдет ли до Вас эта посылка, потому что я боюсь нашего воровского чиновничества. И потому убедительно прошу Вас, дорогой мой, не отказать прислать мне телеграмму тотчас по получении этого пакета, если он благополучно дойдет до Вас, а также уведомить меня, глядя по расчету времени, если и не дойдет. Тогда, во всяком случае, я вышлю Вам сейчас же и остальные суммы.

Послезавтра у нас Новый год. Примите, дорогой мой, мое задушевное поздравление и самое горячее желание провести этот год и много, много будущих в совершенном здоровье, благополучии и счастье, насколько оно возможно на земле. Если Модест Ильич с Вами, то прошу Вас, милый друг мой, передать ему мое душевное поздравление и искреннее желание всего, всего хорошего. Скажите, дорогой мой, я давно всё собираюсь спросить Вас, да всё забывала: отчего Модест Ильич не женится? Что это, по принципу или просто не пришлось еще?

Читали Вы, милый друг мой, в газете “Новое время” статью под названием “Французское нахальство”, написанную по поводу постановки какой-то неизвестной и какого-то никому не известного автора оперы и написанную в ответ на статьи в французских газетах? Статья эта написана очень резко и очень верно. Да вот, если Вы ее не читали, друг мой, так я Вам ее здесь прилагаю. Какая отвратительная эта дирекция театров!

Больше не пишу, потому что глаза эти дни очень утомлены. До свидания, дорогой мой. Будьте здоровы, веселы, покойны. Всем сердцем горячо и беспредельно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. В пакете послано пятьсот рублей.

176. Чайковский - Мекк

Москва,

31 декабря 1883 г.

Дорогой, бесценный друг мой!

Завтра Новый год. Дай бог Вам всякого блага и всякого успеха в делах и начинаниях Ваших; дай бог Вам здоровья и спокойствия, а также полного благоденствия всему семейству Вашему. Про себя скажу Вам, что продолжаю вести праздную, лишенную всякого серьезного смысла жизнь, в ожидании постановки оперы, которая бог знает когда состоится. Бывают у меня от времени до времени режиссер и капельмейстер, толкуют о разных подробностях исполнения, но все это одни слова, к делу до сих пор и не думают приступать. А я, между тем, теряю время, и вот уже целых два месяца прошли так, что кроме вечного утомления от суетной городской жизни, вечного недовольства самим собой (ибо праздная жизнь меня мучит, как сознание содеянного преступления) ничего не испытываю. Огромное количество времени отнимают у меня разные личности, претендующие на композиторство и ищущие моего одобрения и поощрения. Без преувеличения могу сказать, что ежедневно, по меньшей мере, два или три автора являются, чтобы играть мне свои многочисленные творения. Из всей этой массы людей, одержимых манией авторства, за весьма немногими исключениями, ни в ком я не встретил серьезных задатков творчества. Так скучно всё это слушать и так неприятно говорить им нелестную для них правду!

Приезд брата Модеста очень утешает меня. Он пробудет до 8 января, и в этот день мы оба выедем в, Петербург, чтобы присутствовать на свадьбе. Итак, через несколько дней осуществится наша мечта! Как всё это казалось далеким и гадательным когда-то! Как часто меня пугала мысль, что Коля и Анна соединятся на всю жизнь хотя и без принуждения, но и без сильного, прочного взаимного чувства любви! Самое удивительное во всем этом то, что план, задуманный нами, когда молодые люди были еще совсем чужды друг другу, осуществился так, как будто Вы предвидели, что они созданы друг для друга! Кажется, что нельзя сомневаться в их будущем счастии.

Будьте здоровы, дорогая моя! Всем Вашим шлю свой привет на Новый год.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

1884

177. Чайковский - Мекк

Москва,

6 января [1884 г.]

Дорогой, бесценный друг мой!

Вчера получил пакет с деньгами в целости, а сегодня письмо Ваше. Приношу Вам живейшую благодарность. Вследствие задержаний в постановке оперы, я сильно нуждался в этой помощи и очень был рад ей. Ходил телеграфировать Вам и тут-то только в первый раз подосадовал на себя за то, что не догадался ни разу спросить Ваш точный адрес, а всегда пишу Вам в poste restante. Туда я и телеграфировал Вам, и почему-то чиновник-телеграфист смущался этим и не сразу согласился принять депешу. В Петербурге я возьму Ваш адрес у Коли. Я еду в Петербург в понедельник, девятого числа; хотелось выехать дня за три до свадьбы, но девятого утром я должен быть в дирекции на совещании с капельмейстером и балетмейстером относительно постановки танцев в “Мазепе”. Из этого Вы можете заключить, что хоть немножко начинают помышлять о моей бедной опере. Кажется, и хоровые спевки уже начались. Тотчас после свадьбы я вернусь сюда и прошу Вас по-прежнему адресовать мне в Москву.

Вы спрашиваете, дорогой друг, отчего брат Модест не помышляет о женитьбе. Покамест он именно по принципу не думает об этом, так как ранее полного окончания Колиного образования считает невозможным вступать в брак. И мне кажется, что он прав, считая, что как бы не совсем справедливо будет, если новые сильные интересы отвлекут его от забот о своем питомце, к которому [он] питает безграничную привязанность.

Будьте здоровы, дорогая моя! Из Петербурга напишу Вам.

Ваш П. Чайковский.

178. Мекк - Чайковскому

Cannes,

11 января 1884 г.

Милый, дорогой друг мой! Пишу вам несколько слов, потому что глаза мои плохи эти дни, а мне необходимо сообщить Вам, что я послала перевод на Ваше имя [не] в Москву, но перевод на петербургский банк Credit Lyonnais, а это потому, что здесь ни у кого нет сношений с Москвою и никто не дает перевода на Москву, вообще здесь всего только два банкира и есть. В Москве же Вам, вероятно, в каждом банке дисконтируют этот перевод с маленькою комиссиею. Если нет, то, быть может, Вы поручите Модесту Ильичу получить в Петербурге, и в таком случае не забудьте, дорогой мой, сделать бланковую надпись на обороте векселя.

Не откажите, милый друг мой, при случае, навести справку, получили ли Александра Ильинична и Лев Васильевич мою телеграмму с поздравлением на Новый год. Я не получила никакого ответа и начинаю думать, что мои телеграммы пропадают. К Вам же, дорогой мой, у меня и до сих пор лежит приготовленная телеграмма с поздравлением на Новый год, но так как за день перед тем мне ответили из Москвы, что в Кокоpевской гостинице об Вас ничего не знают, то я и не послала свою телеграмму к Вам на Новый год. У нас в России чудеса творятся.

Сегодня день свадьбы наших юных детей; пошли им господи всё возможное счастье в жизни! Будьте здоровы, дорогой мой. Всею душою безмерно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Не откажите уведомить меня о получении перевода, — если возможно, то самою коротенькою телеграммою в двух словах.

179. Чайковский - Мекк

Москва,

14 января 1884 г.

Милый, дорогой друг!

Вчера я приехал в Москву и собирался тотчас по приезде описать Вам мои петербургские впечатления, но здесь я нашел ожидавшую меня официальную бумагу от дирекции театров, которая так раздражила и расстроила меня, что я целый день ходил как сумасшедший, всю ночь не спал, да и сегодня еще чувствую себя совершенно разбитым. Конечно, смешно и стыдно из пустяков так расстраиваться, но как в самом деле оставаться равнодушным, когда чувствуешь задетым свое чувство справедливости и самолюбие? Дело в том, что когда я, согласно приглашению дирекции, явился в контору театров (в ноябре), чтобы подписать условие о принятии на сцену “Мазепы”, то узнал, что поспектакльная плата за эту оперу назначена гораздо меньше, чем следует, на том основании, что опера в трех, а не в четырех актах. Когда я возразил, что моя опера, будучи в трех актах, тем не менее займет целый вечер, точно так же, как если бы она была в четырех или пяти, что мне ничего не стоило бы ради лишних десятков рублей разделить ее хотя бы и на целых десять действий, но что я держусь первоначального деления ради художественных требований текста и музыки, то мне предложили все это изложить письменно, уверяя, что несомненно просьба моя будет удовлетворена. Я так и сделал. Теперь я получил официальное уведомление без всякого разъяснения причин, что г. министр двора, его сиятельство и т. д. изволил приказать отклонить мое ходатайство, точно будто я выпрашивал какую-нибудь подачку. И самый отказ и форма, в которой он изложен, глубоко оскорбили и обидели меня. Я вспомнил, как в прошлом году тот же министр был предупредителен, ласков и любезен ко мне, когда я был нужен для кантаты, и как тогда он не находил слов, чтобы польстить моему самолюбию! Вспомнил, как нищенски они вознаградили меня (ибо, по правде сказать, лучше бы было ничем не награждать меня, чем этим перстнем), вспомнил, как расточителен этот министр в отношении к иностранцам и как сравнительно суров и мало предупредителен к русским композиторам, — и всё это уязвило меня очень больно. В первую минуту я хотел взять назад свою партитуру и побежал советоваться к Юргенсону, который объяснил мне, что я юридически неправ это сделать. Потом я написал несколько проектов резких до дерзости писем, не мог остановиться ни на одном, и только сегодня почувствовал себя относительно покойным и написал, наконец, к директору театров письмо, в котором высказал свой протест против столь оскорбительного образа действий.

Ах, милый друг! Не дай бог иметь дело с театром, и, конечно, я в последний раз с ними связываюсь.

Довольно об них. Поговорю p впечатлении, произведенном на меня членами Вашей семьи. Симпатичнее всех, как, впрочем, я и ожидал, показалась мне Алекс[андра] Карловна. В ней есть что-то неизъяснимо притягательное: чувствуешь, что это — хороший человек в самом обширном смысле слова, Елизавета Карловна производит впечатление чрезвычайно доброй и кроткой женской души. Соня превзошла мои ожидания относительно внешности. Я знал, что она хорошенькая, но в действительности она куда лучше своих фотографий. Держала она себя с большим тактом, чрезвычайно просто и мило. Несколько молодых людей, прельщенных ее миловидностью и, вероятно, слухами, что она не бесприданница, увивались около нее с чрезмерным усердием. Мне казалось, что это ей не особенно нравится и что она как будто давала им чувствовать, что они пересаливают. Прав ли я? Почему-то мне представляется, что звуком голоса в разговоре Соня напоминает Вас. Модест, когда я ему заметил это, сказал, что и он подумал об этом. Никаких подробностей о свадьбе не пишу, ибо знаю, что все они Вам известны.

Наконец начались репетиции моей оперы: по крайней мере, артисты ежедневно сходятся и повторяют свои партии. Обещают через неделю начать оркестровые репетиции, а в самом конце января поставить оперу.

Будьте здоровы, дорогой, безгранично любимый друг! Пишу Вам после бессонной ночи и прошу простить небрежность писания.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

180. Чайковский - Мекк

Москва,

20 января 1884 г.

Милый, дорогой друг мой!

Простите, что не тотчас по получении письма Вашего и перевода (которые дошли до меня третьего дня) посылаю Вам выражение бесконечной своей благодарности. У меня теперь с усиленной лихорадочной деятельностью начались репетиции оперы, и вчера, например, от раннего утра до вечера я был занят оперой. Вследствие этого поневоле пришлось отложить до сегодня письмо к Вам. Благодарю вас, дорогой друг, и за письмо и за перевод от глубины души. Вы ошиблись в моих бюджетных счетах и прислали мне тысячу пятьсот рублей, тогда как мне оставалось получить из февральской суммы лишь тысячу рублей. Поэтому прошу Вас излишние пятьсот рублей отнести к июньской бюджетной сумме.

Я очень доволен покамест ходом репетиций “Мазепы”. Артисты с необычайным усердием относятся к делу, и меня глубоко трогает восторженное сочувствие некоторых из них, особенно примадонны Павловской. Однако ж, несмотря на всё это усердие, опера всё-таки едва-едва поспеет к началу февраля. С ужасом думаю, что после сильного нервного напряжения, которое будет длиться еще около двух недель, я еще должен буду ехать в Петербург и там снова пережить все волнения и страдания автора, находящегося при постановке своей оперы. Модест советует мне после московского представления “Мазепы” в Петербург не ехать, а отправляться поскорей куда-нибудь отдыхать, и я это, вероятно, так и сделаю. Я страшно утомлен нервами, и очень часто в последнее время мне кажется, что струны слишком натянуты, что они неожиданно могут порваться; какой-то неопределенный страх смерти на меня находит. Конечно, всё это пустяки, и, в сущности, я лишь устал, но совершенно здоров. Однако ж, не следует доводить усталость до последних границ возможности.

Я написал в Петербург о разъяснении Вашего вопроса насчет новогодних телеграмм. Что касается не дошедшей до меня телеграммы Вашей, то ничем не могу объяснить иначе, как тем, -что мою фамилию перепутали. Кстати, позвольте мне убедительно просить простить мне, что, бог знает почему, на этот раз не поздравил Вас депешей с Новым годом.

Будьте здоровы, дорогая моя. Простите, что пишу бессвязно и небрежно.

Ваш П. Чайковский.

181. Мекк - Чайковскому

Cannes,

22 января 1884 г.

Дорогой мой, несравненный друг! Как невыразимо жаль мне Вас, и как глубоко я возмущена этою нахальною татарскою дирекцией. Теперь, когда даже Франция так поощряет и поддерживает своих композиторов, у нас в России всё свое топчут в грязь; то, что составляет гордость и славу нашей родины в чужих краях, у пас дома милые дирекции давят и жмут, точно нарочно хотят задавить все великое в России. Боже мой, как это невыносимо тяжело! Как жаль, милый друг мой, что Вы не можете поставить в Германии Вашего “Мазепу”: там лучше наших дирекций умеют ценить великие произведения.

Скажите, дорогой мой, получили ли Вы мое письмо из Tours, приблизительно около 15 декабря? Мне кажется, что многие мои письма не доходят до Вас, а это мне очень было бы досадно, и очень хотелось бы знать, почему это. Еще скажите, милый друг мои, имеют ли право все печатать в Париже Ваши сочинения? Влад[ислав] Альб[ертович] видел здесь, в Cannes, одну из Ваших маленьких пьес для фортепиано (из “Четырех времен года”), напечатанную каким-то неизвестным издателем. Ведь, кажется, в Париже только Брандус имеет право печатать Ваши сочинения?

Как я счастлива, что Вам понравилась моя Саша, и уверяю Вас, дорогой мой, что она вполне этого заслуживает. Насчет Сони и ее ухаживателей я думаю, что Вы совершенно правы, дорогой мой. Она еще не вернулась, но из ее писем я вижу, что ей именно не понравился тот, который больше всех ухаживал. Соня хотя и очень молода, но она такая барышня, что с нею надо держать ухо востро, как говорится, ее обморочить не так-то легко. Я жду теперь с большим нетерпением приезда моих молодых; они уже в Париже и дней через пять приедут ко мне. Около этого же времени, вероятно, вернутся и Сашок с Сонею, под протекциею брата моего Александра, потому что я слишком боюсь два раза Соню посылать только с Сашонком в такую дальнюю [дорогу]. Меня ужасно радует Ваше сообщение, что Соня держала себя хорошо. Меня очень беспокоил этот первый дебют моей бедной затворницы, ведь она живет дома как в монастыре; подумайте, милый друг мой, что она даже ни на одном детском балу никогда не была. Я очень боялась ее первого появления в общество довольно большое, и всё людей, ей совершенно незнакомых. Она с восторгом пишет мне, что она познакомилась с Вами и даже играла в винт. Я чрезвычайно благодарна Александре Ильиничне за ее добрый, родственный прием моей Соне; Саша и Соня, обе много пишут мне об этом. Саше ужасно понравилась Александра Ильинична. В настоящее время Соня и Сашок гостят у Саши в ее имении Гурьево. Я ужасно боюсь за мою бедную Сашу: она беременна, а последние ее роды были очень беспокойного характера, и я с ужасом думаю о той развязке, которая ей предстоит. 12 января мне бог дал еще внучку: у дочери моей Лиды родилась еще дочь. Это четырнадцатый внук у меня.

Простите, дорогой мой, что я так дурно пишу, но я никак не могу себе подобрать хорошего пера, все они царапают, а не пишут, такое горе.

Скажу Вам, милый друг мой, что наш общий, т. е. Ваш и мой, protege Влад[ислав] Альб[ертович] очень усердно занимается теперь оркестром: сочиняет, инструментует и ставит на оркестр свои сочинения. Одно только он жалеет, что оркестрик очень маленький, всего двадцать пять человек, но зато они очень исполнительны, старательны и дешевы, по его средствам. Он также три раза в неделю играет квартеты. Я хочу, чтобы они мне сыграли который-нибудь из Ваших квартетов.

До свидания, дорогой мой, бесценный. Дай Вам бог лучшего успеха в Ваших начинаниях и полного душевного спокойствия. Всем сердцем безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

182. Мекк - Чайковскому

Cannes,

25 января 1884 г.

Милый, дорогой друг мой1 Пишу Вам только два слова, потому что только что написала длиннейшее письмо сыну Володе и очень устала, а Вам, милый друг, я хочу сообщить, наконец, мой адрес, потому что в прошлом письме я опять забыла написать Вам его. Итак, мой адрес в Cannes есть: Villa Henri IV. Я очень люблю эту личность, но очень недовольна дачею. Расположена неудобно, тесно, всё, что в ней находится, сделано дурно, хотя она и принадлежит герцогу Пармскому, происходящему из фамилии Бурбонов. Поэтому у нас на даче лилии надоели мне невыносимо, они торчат везде; даже там, где надо ногами топтать, тоже красуются лилии. Но самое досадное есть то, что я заплатила за дачу двадцать пять тысяч франков за сезон и не имею никакого удобства.

В воскресенье приезжают мои милые детки Коля и Анна, я жду их с нетерпением. Будьте здоровы, дорогой мой. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. фон-Мекк.

183. Чайковский - Мекк

[Москва]

27 января 1884 г.

Милый, дорогой друг мой!

Вчера Сашок и Соф[ья] Карл[овна] выехали отсюда в Cannes, и я хотел в течение дня написать письмо и если не сам отвезти его на железную дорогу, то, по крайней мере, послать Алешу. Но с раннего утра до вечера я возился с оперой. Сначала должен был ездить смотреть приготовленные для оперы костюмы, потом быть на репетиции танцев в театральной школе, потом на репетиции в театре и вернулся домой уже слишком поздно, чтобы проводить Ваших детей или чтобы написать Вам.

Вчера была первая полная репетиция. Опера начинает слаживаться, хотя еще очень далеко до того, чтобы я вполне был удовлетворен. Во всяком случае, никак не могу пожаловаться на недостаток усердия и сочувствия. Все относятся к опере с любовью и совершенно искренним восторгом. Это меня тем более трогает, что в Петербурге при постановках всех моих предыдущих опер я привык встречать на каждом шагу козни, неудовольствия и обиды. Опера назначена на 3 февраля, но я не уверен, что это предположение исполнится, ибо еще много осталось работать. Не буду Вам ничего говорить о состоянии крайнего нервного напряжения, в котором я нахожусь. Я бываю иногда так утомлен, что почти теряю способность говорить, думать, соображать. Каждый час, почти каждую минуту говорю себе, что это последняя опера, которую я написал, и что не по моим силам и не по моему характеру переживать сложную махинацию оперной постановки. В Петербурге опера тоже репетируется, и меня зовут туда, но вряд ли я поеду. Думаю тотчас после первого представления ехать за границу. Жаль мне ужасно расставаться с бедным Алешей, который в скором времени должен вернуться на службу.

Думаю, что, когда это письмо придет к Вам, Коля с Анной уже будут находиться при Вас. Как я бы желал, чтобы Анна понравилась Вам!

Будьте здоровы, дорогая моя, и простите, ради бога, краткость и редкость моих писем. Ах, поскорее бы мне разделаться с оперой!

Ваш беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Всем Вашим шлю сердечные приветствия. Обнимаю Колю и Анну.

184. Чайковский - Мекк

Москва,

3 февраля 1884 г.

Дорогой, бесценный друг!

Простите, ради бога, что давно не писал Вам. Вот уже неделя, что я нахожусь в таком до крайности возбужденном и нервном состоянии, что удивляюсь, как здоровье мое может вынести всё это! До третьегоднешнего вечера я только был взволнован и утомлен до последней степени репетициями. Но с этого вечера я и тайную, но глубокую горесть испытываю. Происходила генеральная репетиция “Мазепы” с даровой публикой, наполнившей театр сверху донизу. Репетиция шла в музыкальном отношении очень недурно, но в сценическом — очень плохо, т. е. обстановка не слажена, антракты были бесконечные и на каждом шагу неурядица. От этого ли, или потому, что некоторые из артистов пели лишь вполголоса, но только меня поразила крайняя холодность публики. Из этого я вывел, что опера не имеет залога прочного и продолжительного успеха, и мысль эта угнетает и грызет меня теперь с невероятной силой. Сегодня первое представление. Завтра в концерте Эрдмансдерфера исполняется новая сюита, a шестого числа, в понедельник, “Мазепа” идет в Петербурге. Я могу попасть туда к первому представлению, но к репетиции уже не попаду, ибо последняя репетиция будет происходить завтра.

Я в нерешимости, ехать ли, согласно приглашению тамошних артистов, в Петербург? Если опера поставлена не так, как мне хочется, если произошли в музыкальном отношении неправильности, то исправить их я уже не могу. Значит, остается только ехать в Петербург ради вызовов, в случае успеха, или смертельного нового огорчения, в случае неуспеха. Я склоняюсь к мысли не ехать, но еще не решил. Об исходе сегодняшнего представления буду Вам телеграфировать. Очень может быть, что я в субботу, т. е. завтра, уеду за границу.

Я еще не ответил на два Ваших вопроса прошлого письма Вашего. Письмо из Тура я получил. Что касается моей вещицы, виденной Влад[иславом] Альберт[овичем] в Cannes, то это перепечатка незаконная, ибо право на мои сочинения во Франции принадлежит Брандусу.

Я слышал, что не невозможно, чтобы с Вашего разрешения Софья Карловна была помолвлена с Ал. Римским-Корсаковым. На случай, что Вы бы удостоили меня спросом моего мнения на этот счет, то я сказал бы, что Р[имский]-К[орсаков] — юноша очень мало мне знакомый и что ни дурного, ни хорошего о нем ничего не знаю, за исключением того, что он из очень почтенного и хорошего семейства. Наружность его говорит скорее в его пользу. Но если позволите, то я советовал бы немного подождать и дать упрочиться чувству молодых людей, если таковое действительно согревает их отношения.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

185. Чайковский - Мекк

Берлин,

7/19 февраля 1884 г.

Милый, дорогой, бесценный друг! Становлюсь перед Вами на колена и прошу прощенья за то, что не исполнил своего намеренья телеграфировать тотчас после оперы об степени успеха ее. Прямо после представления происходил ужин, данный мне артистами, на коем я, несмотря на ужасную усталость, должен был присутствовать до пяти часов утра, а на другой день я не успел опомниться, как наступил час отъезда. Дорогой же я хотел телеграфировать из Смоленска и из Минска, но ни там, ни тут иностранную телеграмму не согласились принять, и, таким образом, пришлось отложить до Берлина.

“Мазепа” имел успех в том смысле, что и артистам и мне было сделано много оваций. Не буду Вам описывать всё, что я испытал в этот день; просто едва не сошел с ума от волнения и страха. Братья, ввиду моего страшного нервного расстройства, уговорили меня не ехать в Петербург, а поскорее за границу. Я так и сделал и нисколько не раскаиваюсь в этом, ибо чувствую, что положительно был не в силах выдержать еще раз, без передышки, те же волнения. Здесь я нашел сегодня утром депешу от Модеста, в которой он извещает, что вчерашнее первое представление “Мазепы” в Петербурге имело тоже успех и что государь остался до конца и выразил полное удовольствие. Завтра я выезжаю в Париж и оттуда мне хотелось бы в Италию, и притом так, чтобы съехаться с Колей и Анной, если я им не буду расстраивать их tete-a-tete. Один я боюсь теперь быть и не могу скрыть, что хотя и путешествие и пребывание здесь, по-видимому, должны были благодетельно подействовать на мои нервы, но я почему-то ощущаю страх и тоску от полного одиночества. Бедный Алексей опять надолго со мной расстался. Он страшно сокрушен этим.

Вы простите меня, дорогая моя, что я пока не пишу подробностей о “Мазепе”. Не могу еще спокойно говорить обо всём этом. Из исполнителей я особенно доволен Павловской. Это необычайно даровитая и умная артистка. Жду от Вас весточки в Париже. Будьте здоровы, дорогая!

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

186. Мекк - Чайковскому

Cannes,

8 февраля 1884 г.

Милый, дорогой друг мой! Как я счастлива, как рада, что Ваша опера шла и имела, конечно, большой успех, и как мне больно, как обидно, что я одна, несчастная изгнанница, лишена величайшего для меня удовольствия — слушать Вашу музыку. Теперь Вам надо отдохнуть, дорогой мой, оправиться от всех нервных терзаний и истомления, которые Вы выдержали за последнее время; дай бог, чтобы это прошло бесследно для Вашего здоровья.

Теперь скажу Вам о своей радости, милый друг мой, — Анна мне очень, очень нравится. В ней есть такая прелестная смесь самостоятельности и самоуверенности с какою-то детскою робостью и покорностью, что она совершенно очаровывает сердце. К тому же, в ней много ума, бездна такта, и везде видно прекрасное воспитание. Одним словом, я лучшего ничего не могла желать для моего сына и горячо благодарю бога, внушившего мне эту мысль, и Вас, мой дорогой друг, моего единственного пособника в этом важном деле и даже больше, чем пособника, потому что Вы именно указали мне Анну. Скажу беспристрастно, что и своим сыном я очень довольна. Он чудесно относится к своей жене, для него нет больше удовольствия, как сидеть с Анусею в своем гнездышке, нет другой заботы, как забота о жене, внимателен ко всем ее интересам до последней мелочи; слава богу, и я только молю господа, чтобы это было прочно и неизменно.

Скажу Вам, дорогой мой, еще одну семейную новость: у Сони также есть жених, которому она и я дали согласие, — это Римский-Корсаков, младший, которого Вы, вероятно, знаете и видели на свадьбе. Он был, кажется, один из les plus assidus [самых усердных ухаживателей]. Я не могу сказать, что Соня его любит, она такой ребенок, что она сама этого не распознает, но она хочет непременно выйти за него замуж, потому что она всегда заявляла, что она непременно выйдет замуж, потому что очень хочет иметь детей. Она наивна до забавности; рядом со способностью философствовать и размышлять о всяких нравственных предметах у нее такое детское неведение и недогадливость, что она смешит нас всех. Но, тем не менее, она этого хочет, а я никогда не отказываю своим детям в их желаниях, да я и сама ничего не имею против этого. Отзывы об нем очень хорошие, влюблен он в Соню искренно и горячо, ну и пошли бог совет да любовь.

Мои молодые собираются уехать в будущий четверг, 16 февраля, прямо в Рим, и Сашок с ними до Рима, оттуда они поедут в Неаполь, а он вернется в Cannes. У нас эти дни страшная буря, так что я два дня не выхожу из комнаты. У меня теперь очень оживленно; брат мой Александр также здесь. Но в Москве у меня горе: жена моего Володи очень больна, у нее воспаление брюшины. Мне так жаль и ее, бедненькую, и Володю, и моего милого Воличку; он так привязан к матери и так развит, что он, наверно, в большой тревоге. Сохрани се, господь!

У меня здесь все, слава богу, здоровы. Владислава Альбертовича я послала вчера во Флоренцию посмотреть дачи для найма на будущую зиму, так как я не надеюсь, чтобы всю зиму можно было прожить в Touraine. Недавно мы слушали его сочинения на маленьком оркестре. Мне очень нравятся многие его мысли, но инструментовка, насколько я ее понимаю, конечно, оставляет многого желать. Здешние музыканты его очень расхвалили, и один из них, замечательный скрипач, который у Colonn'a, и играл в Лондоне у Вагнера, очень пристает к Влад[иславу] Альб[ертовичу], чтобы он приехал летом в Aix-les-bains, где всегда бывает Colonne со своим оркестром, и что он ему ручается (qu'il lui garantit) [(что он ему гарантирует)], что Colonne поставит некоторые из его сочинений на свой оркестр.

А что Ваш Алеша, милый друг мой? Остался, или не отпустят ли его с Вами? Если нет, то, бедный мальчик, как ему должно быть тяжело. Будьте здоровы, мой несравненный, дорогой друг, отдохните хорошенько и не забывайте Вашу, всем сердцем горячо и неизменно любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Брат привез мне Ваш перстень; он так хорош, как я и не ожидала. Тысячу раз благодарю Вас за него, дорогой мой.

187. Чайковский - Мекк

Париж,

13 февраля 1884 г.

Милый, дорогой друг мой!

Понемножку начинаю приходить в себя, и если мало наслаждаюсь Парижем, чему препятствует отвратительная, серая, дождливая погода, то, по крайней мере, отдыхаю душой, умом и телом. Да мне, впрочем, и некогда много думать о себе, так как настоящее положение Таниного здоровья поглощает все мои мысли. Положение это, в сущности, трагическое. Здоровье ее очень плохо; вот уж несколько дней, что она не встает с постели. Кажется, что она во время пребывания Коли и Анны слишком много суетилась и двигалась, и теперь у нее расстройство каких-то женских органов, заставляющее ее сильно страдать и приковывающее к постели. По всей вероятности, ничего особенного нет, но ужасно то, что организм ее до того расслаблен и испорчен, что, по-видимому, на полное выздоровление нечего рассчитывать. И что дальше будет? Все пришли к убеждению, что жить ей с родителями в Каменке невозможно. Оставаться в Париже, под предлогом лечения то холодной, то горячей водой, нет смысла, так как ни то ни другое лечение не привели ни к чему. Куда ей ехать? Где жить? Что делать? Хуже всего то, что у нее нет никакого интереса в жизни и что ничто не занимает и не интересует ее. От семьи она в силу роковых обстоятельств оторвалась и, живя в среде ее, не приносит никому ни пользы, ни радости. Ни умственного, ни сердечного интереса в жизни она не имеет. Положение в самом деле трагическое и почти безвыходное, так как, при ее нездоровье, даже о замужестве она давно перестала мечтать.

Слышал я здесь новую оперу Massenet “Manon Lescaut”. Судя по газетным отзывам, я приготовился услышать chef-d'oeuvre, тем более, что сюжет, как мне показалось, очень подходит к свойству таланта Massenet. Но пришлось испытать разочарование. Музыка очень тщательно, изящно и обдуманно написана. Но во всем этом ни единого проблеска настоящего вдохновения. К концу оперы, несмотря на превосходное исполнение, мне сделалось так скучно, что едва досидел до конца. Вместе с тем, не мог отделаться от чувства зависти. Что за постановка, что за превосходное музыкальное исполнение, какие первоклассные артисты! Как далеко нам в этом отношении до французов!!!

По всей вероятности, я поеду в конце недели в Рим и догоню там Колю с Анной, но вполне точно еще этого не решил. Приношу Вам, дорогая моя, поздравление с помолвкой симпатичной Сони. Дай бог им счастия! Всем Вашим усердно кланяюсь.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Очень, очень рад успехам Владисл[ава] Альбертовича.

188. Мекк - Чайковскому

Cannes,

19 февраля 1884 г.

Милый, бесценный друг мой! Из телеграммы Вашей к Коле я узнала, Что Вы еще в Париже и, как кажется, довольно долго пробудете там. Для себя лично я этому очень рада, потому что Париж близко к Cannes. Быть может, в Ваше пребывание в Париже будут исполнять Вашу Первую сюиту, потому что она на программе сезонных концертов этого нового Музыкального общества. Я еще не успела благодарить Вас очень, очень, мой милый, дорогой друг, за Ваше участие к судьбе моей Сони и Ваш добрый совет подождать с этим делом. Но мое здоровье в таком состоянии, что мне нельзя ничего откладывать в будущее, но, тем не менее, я Вам горячо благодарна, мой милый, добрый друг. Моя невеста продолжает нас смешить своими наивностями.

Теперь она мечтает о том, что у нее будут дети (потому что ведь она из-за этого и замуж хотела выйти) и рассчитывает, у кого раньше могут быть, у Анны или у нее, и рассуждает, что было бы очень хорошо, чтобы Саша (сестра) приехала к ней к ее разрешению, так как Саша знает, что надо делать в таком случае, а она не совсем. Так забавно слушать такие мечты, полные неведения и неопытности. Бедные девушки, бедные женщины, как мы бываем разочарованы!

Как я рада, дорогой мой, что Вам не понравилась опера Massenet “Manon Lescaut”, потому что я терпеть не могу Massenet.

Здесь много занимаются музыкою; тут живет M-me Rotschild, и у нее очень много играют. Вчера у Владислава Альбер[товича] в его квартете играл один из ее посетителей, любитель, но ученик парижской консерватории, молодой виолончелист, голландец van Goens, говорят, превосходный виолончелист. Так вчера они играли Andante из Вашего Третьего квартета, и он был в восторге и сказал, что выпишет все Ваши квартеты и будет их играть в Париже, где у него есть свой квартет, Я жду с нетерпением присылки из Москвы Вашей Второй сюиты, которая вышла в печати, в четыре руки.

Сегодня мои молодые уезжают, и Сашок с ними до Рима. Вероятно, на смену им приедет ко мне Володина жена Лиза с Воличкой. Я так буду рада им обоим, я очень люблю Володину жену, она очень миленькая, симпатичная и деликатная женщина; у нее много врагов и клеветников, но потому я еще больше люблю ее. Она была очень опасно больна воспалением в желудке, и теперь доктора посылают ее на юг. Будьте здоровы, мой дорогой, милый друг. Всем сердцем неизменно и горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

189. Чайковский - Мекк

Париж,

19 февраля [1884 г.]

Милый, дорогой друг!

Моя мечта о поездке в Италию не осуществилась. Главная причина этому та, что я не могу оставить здесь Таню одну в том состоянии, в каком она находится. Неделю тому назад двоюродный брат Льва Васильевича, проживающий здесь, испугавшись болезненного состояния Тани, написал отцу, чтобы он приехал. Когда он признался нам в этом, то мы с Таней, боясь впечатления, которое вызов этот произведет на мою сестру, и не видя особенной надобности в присутствии Льва Вас[ильевича], телеграфировали, что ехать не нужно. Таким образом, ответственность за, Таню я как бы взял на себя и не могу ее оставить, пока она хоть сколько-нибудь не поправится. А она всё больна и больна, и бог знает, когда наступит полное выздоровление. Вместо отдыха и спокойствия я наткнулся здесь на огорчение и тревоги. Время провожу весьма невесело, чему немало способствуют более точные известия о представлении “Мазепы” в Петербурге. Модест зная мою способность убиваться и падать духом при неуспехе, как оказывается, до крайности преувеличил, уведомив, что “Мазепа” и в Петербурге имел успех. В сущности, успеха не было; теперь это для меня ясно. Совершенно верно говорит Юргенсон в своем письме ко мне, что если бы я присутствовал в театре, то было бы гораздо больше внешних выражений успеха. Но что же мне было делать, когда случилось так, что я без передышки должен был выдержать после московского представления, стоившего мне невероятных мучительных волнений, еще такие же в Петербурге?

Как бы то ни было, но этот относительный неуспех очень огорчает меня. Так как “Мазепа” — последняя опера, мною написанная, то мне так хотелось, чтобы она вполне удалась!

Я полагаю, дорогой друг, что в скором времени, как только Тане будет лучше и мы сообща решим, что ей делать, я, с своей стороны, уеду прямо в Каменку. Деревенская жизнь как нельзя больше подходит к моему теперешнему состоянию духа.

Будьте здоровы, бесценная и дорогая!

Ваш П. Чайковский.

Я написал Коле в Рим объяснение причины, почему я не поехал в Италию.

190. Мекк - Чайковскому

Cannes,

25 февраля 1884 г.

Дорогой мой, несравненный друг! Как Вы поживаете в Париже? Холодно ли там или не очень? Я также скоро переселюсь в соседство Парижа и боюсь, боюсь ужасно, чтобы мне не было холодно. Будьте так добры, дорогой мой, не откажите написать мне два слова, какая температура в Париже. Мне очень хочется скорее перебраться в свой уголок, но, с другой стороны, здесь так тепло и до того хорошо, что жаль уехать отсюда, но, вероятно, я между 15 и 20 марта решусь всё-таки двинуться в путь. Молодые мои, кажется, хорошо проводят время в Риме, только жалуются, что везде очень переполнено и очень всё дорого. Брат мой всё еще здесь, и скоро, вероятно, приедет невестка, Лиза. Меня очень беспокоит, как она сделает эту дорогу после такой тяжелой болезни.

Милый, дорогой мой, если бы Вы вздумали летом проехаться за границу, то сделайте мне эту величайшую радость, погостите у меня в Belair. Там летом должно быть очень хорошо, ведь это Touraine, а Вы знаете, что ни при одном французе нельзя назвать эту провинцию без того, чтобы он не заявил Вам, что Touraine c'est le jardin de la France. Я была бы так счастлива, если бы Вы осветили мой уголок Вашим пребыванием в нем.

А наше правительство опять переменило политику, опять вернулось к старой традиционной, к союзу с Пруссиею и Австриею. Быть может, это и разумно, но очень несимпатично, да, мне кажется, и непрочно; вся эта дружба может держаться только, пока жив император Вильгельм, а после него Пруссия доберется до России. Конечно, Франция и без всяких союзов с Россиею, по силе собственных обстоятельств, будет помогать России, да всё бы нам было вернее дружить с Франциею.

Были ли Вы, друг мой, в концерте, в Chatelet или каких-нибудь других? Французы теперь становятся вагнеристами. Вы читали, вероятно, а может быть, и были в концерте консерватории, где исполняли из “Тристана и Изольды” Вагнера? У меня совсем музыки нет, только иногда Соня играет что-нибудь из Ваших сочинений. Она довольно много играет Ваших композиций. Будьте здоровы, дорогой мой, милый, и не забывайте всем сердцем горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

191. Чайковский - Мекк

Париж,

27 февраля 1884 г.

Вы спрашиваете, дорогой, милый друг мой, какова в Париже погода? Недели две сряду она была превосходна, т. е. сухая и теплая, — конечно, не столь теплая, как у Вас, но, однако ж, почти весенняя. Со вчерашнего дня начались дожди, но не очень сильные и прекращающиеся к полудню.

Мне кажется, что Вы не получили моего последнего письма, в коем я писал Вам, почему я не поехал в Италию и остался в Париже. Меня удержала здесь, с одной стороны, болезнь Тани, С другой, — нечто вроде хандры и апатии, делающими для меня безразлично скучными всякие местопребывания. Мне хочется домой. А где этот дом мой? Скорее всего всё-таки Каменка, и вот завтра я отправляюсь туда. Тане настолько лучше, что, ввиду забот добрейшей сожительницы ее и ввиду скорого приезда сюда Коли и Анны, я решаюсь оставить Париж.

Милый друг! Я начинаю мечтать о каком-нибудь прочном и постоянном устройстве своего собственного уголка. Кочующая жизнь начинает сильно тяготить меня. Будет ли это где-нибудь на окраине Москвы или где-нибудь подальше и поглуше, еще не знаю. Тысячи планов роятся в голове моей, но, так или иначе, нужно, наконец, жить у себя.

Вы спрашиваете, был ли я в каком-нибудь концерте? Нет, милый друг! В самые первые дни моего пребывания здесь я был в двух-трех театрах, но не вынес почти ничего из них, кроме скуки и усталости. С тех пор я все вечера провожу у Тани или у себя. Вообще, я испытываю нечто совершенно небывалое: именно скуку, апатию. Никуда не хочется, ничто не привлекает. По временам находило даже желание не то что смерти, но небытия. Знаю, что из этого состояния я тотчас выйду, как только появится работа. Но и работать не хочется. Всё это результат усталости и нервного напряжения, в коем я долго находился.

Тысячу раз благодарю за приглашение погостить в Веlair, но нынешним летом вряд ли я воспользуюсь им. Я сделался тяжел на подъем, и дальние поездки пугают меня, особенно при моем теперешнем одиночестве. По крайней мере, в эту минуту мне кажется, что я способен теперь только сиднем сидеть где-нибудь у себя, дома. Путешествие перестало освежать и приятно развлекать, как прежде. Вот почему я и натыкаюсь беспрестанно на мысль сделаться оседлым. Итак, благодарю Вас, дорогая моя, от всей души благодарю за приглашение. Знаю, что мне бы было у Вас как у Христа за пазухой, но предвижу, что, раз попавши на лето в Россию, я едва ли буду иметь духу в скором времени уехать снова за границу.

Вы справедливо замечаете, что французы сделались вагнеристами. Но в этом увлечении Вагнером, доходящем до того, что даже они охладели теперь к Берлиозу, несколько лет тому назад бывшему кумиром парижской концертной публики, есть что-то фальшивое, напускное, лишенное серьезного основания. Никогда не поверю, чтобы “Тристан и Изольда”, опера, которая и на сцене невыносимо скучна и состоит из беспрерывного нытья, монотонностью своей доходящего до уныния, — никогда не поверю, чтобы эта опера могла в самом деле увлечь французскую публику. Мне кажется, что это какая-то комедия, что парижанам (в сущности падким до опереток Лекока и гривуазных шансонеток) лестно и приятно притворяться ценителями столь неудобоценимой музыки, как Вагнеровская последнего периода. Не было бы ничего удивительного, если б здесь привились к репертуару оперных театров такая превосходная опера, как “Лоэнгpин” или как “Тангейзер” и “Летучий Голландец”. Мало-помалу эти оперы, написанные первоклассным мастером, полные оригинальности и вдохновения, должны сделаться общим достоянием. Но оперы позднейшего периода, преисполненные лжи, по принципу фальшивые, лишенные художественной простоты и правды, могут держаться только в Германии, где имя Вагнера сделалось лозунгом немецкого патриотизма. Конечно, и тут дает себя беспрестанно чувствовать мощный талант, но всё-таки это есть не что иное, как произведения больного, дошедшего до мономании немца. Никогда француз, по натуре своей стремящийся в искусстве к простоте и ясности, не может сделаться крайним вагнеристом.

Прошу Вас, дорогая моя, писать мне в Каменку. Дай бог “Вам здоровья и всякого благополучия.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

192. Чайковский - Мекк

[Париж]

29 февраля/12 марта 1884 г.

Милый, дорогой друг!

Я получил от Направника письмо, в котором он мне рассказывает, как государь сожалел и удивлялся, что меня не было в Петербурге, как он необыкновенно благосклонно относится к моей музыке и интересуется мной, как он велел поставить “Евгения Онегина”, говоря, что это его любимая опера, и т. д. и т. д. Направник убеждает меня, что мне необходимо ехать в Петербург и явиться к государю. Чувствую, что если этого не сделаю, то буду мучиться мыслью, как бы государь не счел меня неблагодарным, и поэтому решаюсь ехать сегодня прямо в Петербург. Мне ужасно тяжело, и я должен сделать невероятное усилие, чтобы лишить себя возможности спокойно отдыхать в деревне и вместо того подвергнуться новым волнениям и тревогам. Но делать нечего!

Прошу Вас, дорогой друг, адресовать всё-таки в Каменку, ибо я очень недолго останусь в Петербурге.

Вам желаю спокойствия и полного благополучия.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

193. Чайковский - Мекк

Петербург,

8 марта [1884 г.]

Простите меня, дорогой, милый друг, что до сих пор не написал Вам из Петербурга. Я был все эти дни в таком неописанном волнении, так страдал от борьбы с своей дикостью и застенчивостью, что был как сумасшедший, и писать был не в состоянии. Сегодня я несколько покойнее, ибо главное сделано. Вчера я ездил в Гатчину и представлялся государю и государыне. И тот и другой были крайне ласковы, внимательны; я был тронут до глубины души участием, высказанным мне государем, но не могу выразить Вам, до чего убийственно ужасны были страдания от застенчивости. Государь говорил со мной очень долго, несколько раз повторял, что очень любит мою музыку, и вообще обласкал меня вполне. Сегодня я являлся вел. кн. Константину, завтра у него обедаю, а в субботу, вероятно, уеду в Москву.. Ради бога, простите, что так мало, небрежно пишу. У меня душа не на месте и пока не попаду в деревню и не отдохну настоящим образом буду в состоянии полоумия. Будьте здоровы, дорогая! Ваш до гроба

П. Чайковский.

194. Мекк - Чайковскому

Cannes,

9 марта 1881 г.

Милый, бесценный друг мой! Вы теперь, вероятно, уже в Каменке, отдыхаете душою и телом от всех волнений нынешней зимы и, в особенности, от последнего, если Вы представлялись государю. Боже мой, как мне жаль Вас, мой милый, бедный друг! Я и рада до бесконечности, что есть люди, которые умеют ценить Вас, но когда я думаю о том, что Вам приходится вынести за Вашу собственную славу и за те наслаждения, которые Вы же доставляете другим, я нахожу это жестоко несправедливым, и мне Вас ужасно жаль. Но, вероятно, теперь эти терзания кончились, и Вам тем слаще, тем приятнее отдохнуть; жаль только, что в нашей бедной России холод отравляет всё. Теперь мне пишут, что [там] по двадцать градусов мороза; это ужасно, здесь и представить себе невозможно такого холода, — у нас жара, как летом, на солнце двадцать восемь градусов тепла и в тени четырнадцать.

Соня и Сашок на днях играли мне Вашу Вторую сюиту, дорогой мой. Что за чудесное произведение, какое разнообразие и какая прелесть каждый номер, но самый поэтичный и чудный из них, это Сон ребенка, — что за прелесть! Когда слушаешь его, то думаешь: какой счастливый ребенок, которому снятся такие сны! Вальс прелестен, как все Ваши вальсы, какая грация, какая легкость, нежность! А замечательно, милый друг мой, что из всех танцев Вы лучше всего пишете вальсы, они у Вас восхитительны. Да, чуть было не забыла сказать, что мы на днях тут слушали Антона Рубинштейна, — вот колосс-то. Что касается исполнения музыки, то я на него очень зла за то, что он никогда не играет ничего Вашего, это такая гадкая зависть, которая роняет его совершенно, но, a part cela, то, что он играет, изумительно под его пальцами. Он играл здесь в пользу бедных, но программа была огромная, так что, например, он сыграл две сонаты Бетховена (?!), из старых мастеров играл еще Баха и своего любимца Фильда, а я его терпеть не могу. Играл еще, конечно, Шумана, Шопена, Шуберта, Мендельсона и две маленькие вещицы свои, но из худших его сочинений. Публика была, конечно, в восторге.

Дня два назад уехала моя Соня с братом моим. Мне было очень грустно с нею расставаться, она такой ребенок, что и жаль и страшно ее отпускать от себя. В тот же день, как она уехала, приехала Лиза (Володина) с моим милым Воличкою. Что за удивительный этот ребенок: мил, добр, деликатен невообразимо и какие удивительные способности: теперь говорит по-английски как англичанин, пишет и читает по-английски, по-немецки и по-русски, а ему нет и семи лет; играет на фортепиано по слуху разные мотивы, играет в четыре руки с Юлею, для этого приносит ноты, развертывает их и ставит на pupitre, но играет всё наизусть; он знает ноты, но у него слух и память сильнее за исключением этого его знания, поэтому он с нот играет по слуху. Удивительный ребенок, я так боюсь его такого преждевременного развития. Лиза выдержала ужасную болезнь (воспаление брюшины), но теперь, слава богу, совсем оправилась: свеженькая, хорошенькая, симпатичная, как всегда. Она очень милое создание, но испорченное докторами: от морфия у нее мозг не в нормальном состоянии. Коля и Анна в восторге от Неаполя; я надеюсь с ними увидеться еще в Париже. Уезжаю отсюда восемнадцатого сперва в Париж, потом в Тур, а потом в свой Belair. Прошу Вас, дорогой мой, адресовать мне теперь письма так [конец не сохранился].

195. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

13 марта [1884 г.]

Милый, бесценный и дорогой друг!

Теперь я вполне успокоился и могу настоящим образом вести беседу с Вами. Какой я сумасшедший человек! Как всякое подобие невзгоды преувеличенно сильно на меня действует! Как мне совестно вспомнить отчаянье, которому я предавался в Париже только потому, что из газетных отзывов о петербургском представлении “Мазепы” я усмотрел несоответствие действительного успеха с моими ожиданиями! Теперь я вижу, что, несмотря на глухое недоброжелательство очень многих здешних музыкантов, несмотря на очень плохое исполнение, “Мазепа” здесь всё-таки понравился и никакого позора (как мне это казалось издали) не было. Не подлежит также сомнению, что здешняя критика (которая единодушно втоптала в грязь мою бедную оперу) не есть отражение общего мнения и что всё-таки есть и здесь немало людей, очень мне сочувственных. А что для меня в высшей степени приятно, так это то, что во главе этих сочувствующих людей сам государь. Оказывается вообще, что роптать мне не на что, а что, напротив, нужно только благодарить бога, изливающего на меня столько милостей.

Я остался в несимпатичном Петербурге гораздо более, чем думал, вследствие настояний ближайших родственников. Думаю пробыть здесь еще дней пять, после чего поеду в Москву на неделю и потом в Каменку. Грустно только то, что так долго останусь без известий о Вас, дорогая моя, ибо только в Каменке получу письма от Вас.

Государь велел в будущем сезоне поставить “Онегина”. Роли уже розданы и хоры уже разучиваются.

Я чувствую в себе прилив энергии и горю нетерпением приняться за какой-нибудь новый большой труд. Разумеется, только в Каменке можно будет приводить в исполнение эти намерения.

Читали ли Вы, дорогой друг, “Исповедь” графа Льва Толстого, которая несколько времени тому назад должна была быть напечатанной в журнале “Русская мыслью но вследствие требований цензуры не сделалась публичным достоянием? Она ходит в рукописи и мне только здесь удалось, наконец, прочесть ее. Она произвела на меня тем более сильное впечатление, что муки сомнения и трагического недоумения, через которые прошел Толстой и которые он так удивительно хорошо высказал в “Исповеди”, и мне известны. Но у меня просветление пришло гораздо раньше, чем у Толстого, вероятно, потому, что голова моя проще устроена, чем у пего, и еще постоянной потребности в труде я обязан тем, что страдал и мучился менее Толстого! Ежечасно и ежеминутно благодарю бога за то, что он дал мне веру в него. При моем малодушии и способности от ничтожного толчка падать духом до стремления к небытию, что бы я был, если б не верил в бога и не предавался воле его?

Застанет ли Вас письмо это в Cannes? Думаю, что Вы скоро уже будете в Belair. Дай Вам бог здоровья и всякого благополучия, милый, дорогой друг!

Сестру я нашел в отличном состоянии. Вообще у моих близких всё было бы благополучно, если бы не Таня.

Всем Вашим посылаю свои приветствия.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

196. Чайковский - Мекк

[Москва]

23 марта 1884 г.

Дорогой, милый друг мой!

Вот уже четвертый день, что я в Москве, и до сих пор не собрался писать Вам, ибо, во-первых, с лихорадочною поспешностью работаю над некоторыми сценами “Мазепы”, которые ввиду сценических условий я решился изменить и сократить, а во-вторых, я простудился и теперь уже второй день сижу дома, нездоровый. Теперь мне лучше. Мне придется прожить здесь еще несколько дней, прежде чем кончу свою работу, а в конце будущей недели поеду в Каменку. Москва, несмотря на всю мою любовь к ней, показалась мне очень неприглядна в это время года. Нельзя Вам изобразить, до чего она грязна, непроездна, а в особенности, до чего ужасен здешний воздух вследствие таяния всего, что зимой было сковано морозом. Бедная наша родина! Как она обижена климатом.

Не могу не признаться Вам, что я теперь совершенно поглощен мыслью сделаться обладателем хотя бы самого крохотного кусочка земли с домиком. Я просил разных лиц подыскивать мне где-нибудь поблизости Москвы какой-нибудь хуторочек, и, если только что-нибудь подходящее найдется, я постараюсь основаться наконец у себя дома. В самом деле, я устал от кочеванья и уж не знаю, право, отчего и как, но только с некоторых пор только и думаю об своем уголке.

Дорогая моя! хотя я знаю, что у Вас есть гувернантка или гувернантки для Милочки, но всё-таки, на всякий случай, хочу рекомендовать Вам одну особу, к которой питаю величайшую симпатию. Особа эта — M-elle Emma Genton, проживавшая девять лет у Кондратьевых и теперь ищущая другого места. Это девушка средних лет, очень достаточно образованная, превосходно владеющая французским и английским языками, а со стороны нравственных качеств — безупречная. В случае, если бы Вам понадобилась француженка, не захотите ли взять ее? Прошу Вас, милый друг, ответить мне на этот вопрос. Всё это между нами, ибо она еще не сообщала M-mе Кондратьевой о своем намерении покинуть их дом.

Брата и его семью я нашел здоровыми.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг!

Ваш П. Чайковский.

Хотя Вы, вероятно, уже в Touraine, адресую письмо в Канну.

197. Мекк - Чайковскому

Belair,

6 апреля 1884 г.

Милый, несравненный друг мой! Простите, что я не сейчас отвечала Вам на Ваш вопрос по поводу M-elle Anna [Emma] Genton, но в новом своем помещении я нахожусь на бивуаке, потому что мои комнаты отделываются и мне негде пристроиться для писанья, и теперь я пишу в Юлином кабинете на ее бюро, чтобы уже не откладывать моего ответа к Вам. Я очень, очень сожалею, дорогой мой, что в эту минуту не могу взять M-elle Genton, потому что она, наверно, очень хорошая особа, так как Вы ее рекомендуете, но у меня при Милочке есть англичанка, молодая девушка, которая хоть живет у меня недавно, но, кажется, хорошая особа, и, во всяком случае, я еще не могу пожаловаться на нее и потому мне совестно ей отказывать. Если я узнаю где-нибудь хорошее место, то я буду держать на памяти M-elle Oenton, но для этого я очень прошу Вас, дорогой мой, не отказать сообщить мне, какое жалованье получает M-elle Genton, так как мне, конечно, первым делом сделают этот вопрос.

Как это хорошо, милый друг мой, что Вам вздумалось завести свой уголок, это так нормально, естественно и так приятно. Номадами могут быть только номады, людям же вообще необходим свой уголок, своя собственность и богема возможна только в самых юных летах. Вы не можете себе представить, сколько радости, сколько наслаждения испытываю я теперь, находясь в своем уголке. У меня всего только пять коров но как они мне кажутся красивыми, какое вкусное молоко, какие густые сливки. Полей у меня десять, но каждое из них est grand comme un mouchoir de poche [так же велико, как носовой платок], но как они мне нравятся, как интересуют меня. В моем маленьком chateau как всё хорошо, как красиво! В Париже я купила кабинетного Erard'a, и если Вы, дорогой мой, когда-нибудь осчастливите мой Belair Вашим пребыванием в нем, то этот инструмент может достойно служить Вам. Но я отвлекаюсь своими личными восторгами от Вашего проекта, милый друг мой. Я буду ужасно рада, если Вам найдется что-нибудь подходящее, и надеюсь, добрый мой друг, что Вы не откажете мне в удовольствии prendre ma part a l'execution de cette bonne idee [принять мое участие в выполнении этой хорошей мысли]. Как бы было хорошо, если бы нашлось около Плещеева; уверяю Вас, дорогой мой, что это самая красивая местность около Москвы. Если Вы в мае месяце будете поблизости Плещеева, не завернете ли Вы туда погостить у меня недельки две, так как я приеду в Россию не раньше 1 июня, а гостивши в Плещееве, Вы бы сами поискали для себя хуторочка; дай бог, чтобы это всё состоялось! В хозяйстве Вам очень может помочь Ваш Алеша: он молод, энергичен и легко справится со всем. Пожалуйста, дорогой мой, сообщите мне результаты Ваших поисков.

У нас очень холодно, по ночам только четыре градуса тепла, но, несмотря на это, я в восторге от своего Belair. Это такой прелестный кусочек, что нельзя довольно налюбоваться им, и как всё хорошо устроено; дал бы бог только скорее тепла. Жизнь здесь недорога, но профессора ужасно дороги, а мне их много надо для Макса, для Сашонка и для Милочки. Детям также очень нравится Belair.

Я ничего не знаю в настоящую минуту о Коле и Анне. Знаю только через Лиду, что они проехали в Рим, были у них, т. е. у Левисов, и что Анна им очень понравилась, а от них самих, с отъезда их из Парижа, не имею никаких известий.

К Вам первому, милый друг мой, я пишу из Belair; дал бы бог почаще это делать.

Как мне жаль Вас, дорогой мой, что Вы опять за работою над тем, что уже раз сделано, но, кажется, всегда так приходится с операми. Как я рада, как я горжусь, что Вы представлялись государю, дорогой мой, и как я довольна, что эта пытка кончилась для Вас, а то я боялась за Ваши нервы. Я думаю, что это письмо найдет Вас уже в. Каменке. Поздравляю Вас, милый друг мой, с приближающимся праздником светлого христова воскресенья, от души желаю Вам встретить и провести его в совершенном здоровье и спокойствии душевном.

В Каменке должно быть пусто, если Александра Ильинична еще не вернулась.

Пишу у окна, и очень холодно, поэтому кончаю. Будьте здоровы, мой дорогой, бесподобный друг. Всею душою неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

198. Чайковский - Мекк

Москва,

1884 г. апреля 1 — 12. Москва — Каменка.

1 апреля 1884 г.

Друг мой милый, дорогой!

Я совсем стосковался, быв так долго лишен прямых известий от Вас. Как я жалею, что не догадался раньше распорядиться о высылке всех писем, адресованных в Каменку, сюда. Но я никак не думал, что так долго проживу в Петербурге и Москве. Теперь все мои работы кончены (я, кажется, писал Вам, что сделал несколько капитальных изменений в “Мазепе”), и вся задержка за Алешей, который всё еще не может дождаться конца всех формальностей, сопряженных с получением свободы. Пасху надеюсь встретить в Каменке.

Погода несколько дней стояла здесь отличная, совсем весенняя, но со вчерашнего дня опять пошло несносное ненастье. Солнце наконец сделало то, чего московская полиция не хотела или не могла сделать: улицы очистились от снега, и ездить стало возможным.

Был здесь на прошлой неделе консерваторский спектакль. Давали “Волшебную Флейту” Моцарта. Исполнение было великолепное в отношении ансамбля и не особенно блестящее в отношении голосов солистов. Бедность на голоса в нашем отечестве вообще приводит иногда в отчаянье. Я пока еще тверд в своем намерении не писать больше опер; уж одна уверенность в том, что не найдется у нас вполне хороших певцов и певиц, способна охладить самое горячее рвение к оперному делу. Как давно я ничего не делаю! Как хочется мне скорее приняться за новый труд!

Не знаю, дорогая моя, писал ли я Вам, что в Петербурге снимался у Левицкого, а здесь у Канарского сегодня. Если позволите, по получении карточек, я вышлю Вам экземпляры тех и других.

Мой старый приятель Ларош приводит меня в недоумение и отчаянье. Это совсем погибший человек. По целым неделям он не является в консерваторию, не будучи в состоянии победить лень, приковывающую его к постели. Он только спит и ест — в этом проходит вся его жизнь, да еще по целым часам предается мечтанию о сотнях тысяч, которые он неожиданно получит, и. о том, как и на что будет тратить их. Ужаснее всего то, что ученики его и ученицы, ничего не сделавшие за весь год по причине постоянных манкировок, ропщут, и что консерваторское начальство в конце концов будет принуждено удалить его.

7 апреля.

После написания последних строчек я сделался нездоров и принужден был еще на несколько времени отложить свой отъезд. Не знаю, вследствие каких причин, но уж наверное не по причине излишеств и неосторожности, я страдаю уже давно, т. е. еще с пребывания в Петербурге, резким катаральным состоянием всех пищеварительных органов, но в последнее время это нездоровье обеспокоило меня весьма серьезно. Так как до лекарств и врачеваний я вообще не охотник, то решился полным воздержанием и строгой диетой прекратить болезненное состояние, и вот теперь уж мне гораздо, гораздо лучше.

Фотограф Канарский снял с меня на днях портреты во множестве поз и в различную величину. Когда они будут готовы, я выберу лучшие и пришлю Вам, дорогой друг!

Погода у нас совсем зимняя, и Вы не поверите, как это неблагоприятно отражается на состоянии духа. Всё покрыто снегом, на дворе стоит настоящий мороз. Бедная Россия!

На этой неделе я был на многих церковных службах и испытал большое, можно сказать, художественное наслаждение. Удивительно действует на душу православное богослужение, если оно обставлено так, как, например, здесь в Храме спасителя!

Письмо это не решаюсь посылать по старому адресу, ибо не знаю, где Вы, дорогой друг мой! Допишу его в Каменке по получении известий от Вас.

12 апреля.

Сегодня утром приехал в Каменку. Лев Васильевич, который очень скучает без семьи, до крайности рад был. Погода ужасная, т. е. страшно холодный неистовый ветер. Тем не менее, мне приятно чувствовать себя в Каменке: точно будто после долгого плавания я очутился в гавани. По привязанности, которую я питаю к здешней своей комнатке, могу себе представить, как я буду любить свой собственный будущий домик. Вы спрашиваете, дорогая моя, привели ли к чему-нибудь мои поиски? Я принялся было очень горячо за это в Москве и видел двух комиссионеров, занимающихся посредничеством при продажах и покупках, но ничего подходящего не нашел. Теперь я решил не торопиться, а понемножку собирать сведения. Брат Анатолий взялся искать для меня близ Москвы то, что мне нужно. Благодарю Вас, милый, добрый друг, за предложение помочь в этом деле, но ведь и без того, именно благодаря Вам, я буду иметь возможность это сделать. Требования мои так невелики, что мне, конечно, с лихвою достаточно того, что имею, дабы моя мечта осуществилась.

Мне чрезвычайно приятно узнать, что Вы довольны своим новым имением. Дай бог Вам найти в милом Веlair все те условия, от которых зависит Ваше благосостояние. Если Вам очень там понравится, почему бы не провести Вам там всё лето и в этом году вовсе не ездить в Россию?

Премного благодарен за оба письма Ваши.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

M-lle Genton получала у Кондратьевых семьдесят пять рублей в месяц.

199. Чайковский - Мекк

Каменка,

1884 г. апреля 16 — 19. Каменка.

16 июля [Так в подлиннике.].

Милый, дорогой друг! Я и забыл в прошлом письме поблагодарить Вас за готовность содействовать к отысканию места для M-elle. Oenton. Условий ее я не знаю, но, кажется, она получала очень большое (для гувернантки) жалованье, чуть ли не семьдесят пять рублей в месяц. Весьма может быть, что она не погонится за большими деньгами и ради прочного места в хорошем семействе пойдет и за меньшую сумму. Я у ней спрошу об этом.

Нельзя себе представить ничего ужаснее погоды, на которую я попал здесь. Вот уже несколько дней сряду бушует какой-то бешеный северо-восточный ветер, ни на мгновение не умолкающий. Гулять почти нет возможности, и по ночам мороз, мешающий растительности. Деревья еще совершенно голы, и даже весенних первых цветов что-то не видно. Вообще, для постоянной оседлой жизни Каменка и вся местность эта по крайней сухости климата, вечному ветру, отсутствию сносной реки, а следовательно, и купанья, очень неблагоприятны, и если моя мечта осуществится, то, конечно, я предпочел бы устроиться где-нибудь на севере, поближе к Москве. Не знаю, удастся ли мне воспользоваться в мае месяце гостеприимным Плещеевским кровом, но если этого не случится, то буду просить Вас, дорогая моя, поручить Вл. Альб. Пахульскому узнать от кого-нибудь из плещеевских, нет ли поблизости подходящего к моим требованиям маленького хуторка. С своей стороны, и брат Анатолий обещал делать поиски, и, может быть, моя мечта осуществится.

Я покамест еще не принялся за работу и только собираю кое-какие материалы для будущего симфонического сочинения, форма которого еще не определилась. Быть может, это будет симфония, а быть может опять сюита. Последняя форма с некоторых пор сделалась для меня особенно симпатична вследствие свободы, которую она предоставляет автору не стесняться никакими традициями, условными приемами и установившимися правилами. Жаль только, что нет русского слова, способного заменить слово сюита, скверно звучащее по-русски. Я много думал насчет этого и ничего не мог приискать.

Несмотря на скверную погоду, я наслаждаюсь деревенской тишиной и свободой и содрогаюсь от ужаса при воспоминании о всём испытанном мною в минувшие месяцы.

Вы несовсем справедливы к Антону Рубинштейну, дорогой друг. Правда, что он в течение длинного ряда годов нигде и никогда не играл никаких моих сочинений, но с некоторых пор он повсюду играет четыре из шести фортепианных пьес, когда-то мною написанных и ему посвященных. Правда, что эти пьесы, как нарочно, не из самых лучших. В Париже, в мою бытность там в марте, на первом из двух своих концертов он играл эти четыре пьесы.

От племянницы Тани всё нехорошие вести. Зато Коля и Анна всех радуют и приводят в восторг своим счастливым видом и трогательной взаимной любовью. Сестру ожидают, здесь в конце этой недели; она везет с собой Володю, который так слаб и нервен, что она решилась взять его до экзаменов, дабы он хорошенько отдохнул.

19 апреля.

Наконец наступило подобие весны, хотя далеко еще не так тепло, как бы следовало для этого времени. А я покамест успел простудиться, и вот уж второй день нездоров; хотя и очень легко, но все же пришлось уплатить дань несносному каменскому ветру. Лев Васильевич уехал на ярмарку в Елисаветград, и я остался один в доме, а обедать хожу к старушке Александре Ивановне Давыдовой. Не нарадуешься, когда смотришь на эту восьмидесятилетнюю старушку, бодрую, живую, полную сил. Память ее необыкновенно свежа, и рассказы о старине так и льются, а в молодости своей она здесь видела много интересных исторических людей. Не далее, как сегодня, она мне подробно рассказывала про жизнь Пушкина в Каменке. Судя по ее рассказам, Каменка в то время была большим, великолепным барским имением, с усадьбой на большую ногу; жили широко, по тогдашнему обычаю, с оркестром, певчими и т. д. Никаких следов от всего этого не осталось. Тем не менее, если что скрашивает безотрадно скучную и лишенную всяких прелестей Каменку, так это именно исторический интерес ее прошлого.

В последние дни форма моего будущего симфонического сочинения определилась: это будет сюита; я буду писать ее не торопясь, чтобы вышло нечто, особенно удачное.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг! Наслаждайтесь привольной жизнью в Вашем милом Belair (который я надеюсь рано или поздно посетить), укрепляйтесь, отдыхайте душевно и телесно. Всем Вашим шлю сердечный привет.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Что нового работает Влад[ислав] Альбертович?

200. Мекк - Чайковскому

Belair,

26 апреля 1884 г.

Милый, несравненный друг мой! Вчера вечером Сашок мне сказал, что это был день Вашего рожденья. Если это верно, то примите мое задушевное поздравление и самое горячее желание Вам долгих, долгих дней, здоровья, спокойствия и всего возможного благополучия. От души желаю, чтобы Вы как можно :скорее устроились в своем уютном, тепленьком уголке. Я была бы в совершенном упоении от своего пребывания в своем Belair, если [бы] не холод, приводящий меня в изнеможение и отчаяние. Обыкновенно люди от жара приходят в изнеможение, а я — от холода. По ночам температура опускается до четырех градусов тепла, днем — то солнце, то дождь, а все эти дни и то и другое вместе; ужасно, бесчеловечно! Я не могу и в Россию вернуться из-за холода. У нас всё зелено, сирени цветут в развал, соловьи поют чудесно, а тепла всё-таки нет.

Лето я не могу провести в Belair, как Вы мне это советуете, дорогой мой, потому что это единственное время, в которое я могу повидаться с своими детьми, так как зимою для меня закрыт доступ в Россию. А как тяжело такое изгнание, Вы себе и представить не можете, друг мой, я отдала бы половину жизни за то, чтобы другую половину иметь возможность жить в своем отечестве. Как бы ни устраивать здесь своего дома, я всё-таки чувствую себя вполне дома только в России; зачем у нас такой климат невозможный.

Промучившись всю эту зиму с учителями для Макса, я увидела окончательно, что домашнее образование для мальчика не доведет его ни до какой цели, невозможно согласовать требований серьезного и солидного занятия известным курсом наук с житейскими требованиями других членов семьи, — хотя бы, например, необходимость менять местожительство для моего здоровья чрезвычайно вредна для занятий Макса: потеря времени в переездах, переменные учителя и проч., и проч. не дадут ему никогда дойти до желаемого экзамена; поэтому я решила опять его вернуть в Училище правоведения. Мне очень печально, что мое желание иметь хотя одного сына инженера не может осуществиться, но что делать, лбом стену не прошибешь.

Вероятно, Александра Ильинична теперь уже вернулась в Каменку? Как ее здоровье? Сохрани ее господь для блага стольких любящих ее. Моя Соня гостит теперь в Гурьеве у Саши Беннигсен. Она весела и довольна своею участью. А. А. Римский-Корсаков был почти все время там же, теперь, должно быть, уехал. Я очень желаю, чтобы он перешел в гвардию, о чем теперь и хлопочут.

Вы сокрушаетесь, дорогой мой, что так давно ничего не писали, то не торопитесь, отдохните, ведь Вы же только что кончили большую работу по переделке “Мазепы”; я так боюсь за Ваше здоровье. Меня опять мучил ревматизм в руке, так что я несколько дней не могла шевелить рукою; теперь прошло, но всё поламывает от холода.

Я предполагаю уехать отсюда около 15 мая, но не знаю, как холод прекратится, а до того нельзя ехать в Россию. С нетерпением жду Вашей фотографии, дорогой мой, и благодарю от всего сердца за обещание прислать от обоих сеансов. Будьте здоровы, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

201. Чайковский - Мекк

Каменка,

24 апреля.

1884 г. апреля 24 — 27. Каменка.

Милый, дорогой друг!

Каменка наша оживилась; наши петербургские жители третьего дня приехали. И странное дело, все в сборе, а чувствуется какая-то пустота. Я объясняю себе это тем, что нет трех старших дочерей. Они все три, не исключая и Тани, отрезанные ломти, тем не менее, никак не привыкнешь к их отсутствию, и всё кажется, что еще кого-то нужно ждать, чтобы всё было по-прежнему. В семейной жизни одна из главных прелестей, чтобы были молодые девушки; они своей девственной прелестью и чистотой удивительно скрашивают будничную семейную обстановку, и без них, как велико бы ни было благополучие, недостает самого теплого элемента счастливой семейной жизни. Конечно, нельзя жалеть об отсутствии Тани, ибо она уже давно, кроме горестей, ничего не приносит семье, но было время, когда и она своей красотой, умом и талантливостью радовала и услаждала. А уж об Вере и Анне и говорить нечего; отсутствие их очень, очень чувствительно. Что касается Таси, то я ужасно боюсь за эту девочку, опасаясь, чтобы она не сделалась подобием своей старшей сестры.

27 апреля.

Я начал новое сочинение в форме сюиты. Форма эта мне чрезвычайно симпатична, так как нисколько не стесняет и не требует подчинения каким-ли[бо] традициям и правилам. Сюита эта будет из пяти частей, из коих последняя — вариации.

Засуха продолжается; растительность подвинулась весьма слабо, а на свекловичных плантациях, где были отличные всходы, теперь свирепствуют серые жуки, этот бич здешнего хозяйства. Если засуха продолжится, урожай будет очень плохой. Лев Васильевич уехал смотреть имение, если не ошибаюсь, для Коли (Вашего сына). Брат Анатолий тоже мечтает о покупке имения и именно в здешней местности. Охотно верю, что это — хорошее помещение капитала, но, с точки зрения приятности жизни, никому не посоветовал бы выбирать Киевскую губернию для приобретения недвижимого имения; разве только на берегу Днепра можно найти хорошенькие уголки.

А курс наш, несмотря на удачу подписки на заем, падает. Так как цель займа была именно подъем курса, то, следовательно, наше Министерство финансов, как справедливо доказывает Катков, сделало новую крупную ошибку.

Третьего дня мне минуло сорок четыре года. Будьте здоровы, дорогой, милый, бесценный друг мой!

Ваш П. Чайковский.

202. Мекк - Чайковскому

Belair,

29 апреля 1884 г.

Милый, дорогой друг мой! Я только что отправила к Вам письмо, как получила Ваше, помеченное, вероятно, по рассеянности 16 июля.

У нас наконец пришла летняя, не уже не теплота, а прямо жара. Непосредственно с холода, в один прекрасный день, а именно, 24 апреля, сделалось жарко, как летом, и вчера в двенадцать часов дня было тридцать семь градусов по Реомюру на солнце. Я наслаждаюсь невыразимо. Если Вы, дорогой мой, поручите Влад[иславу] Альб[ертовичу] поискать Вам около Плещеева или вообще в Подольских странах хуторка, то он примется за это с полным рвением и может быть очень полезен, потому что он уже там много знает, так как для меня много пересмотрел. Как бы я хотела, чтобы это удалось. Скажите мне, дорогой мой, каким размером владения и какою суммою капитала задаетесь Вы при Ваших поисках? Это необходимо знать приблизительно, и вообще какие Ваши желания, например, должна ли быть непременно река и т. д?

Я очень рада, что Вы останавливаетесь для сочинения на сюите. Я также очень люблю эту форму (я употребляю это слово в общем смысле, а не в специально музыкальном) музыки; в сюитах не бывает скучных мест, как в других сочинениях. Недавно я писала в Москву,-чтобы мне выслали Ваш Trio в четыре руки, и Юргенсон отвечал, что Trio и не делался в четыре руки; разве это правда? Скажите, милый друг мой, как называется один из номеров Вашей Второй сюиты: Jeu de tons или Jeu de sons? В печати стоят оба названия; это чудесный номер. Я очень мало слышу музыки. Сашок всё сидит над своим курсом и очень редко играет мне что-нибудь, Влад[ислав] Альб[ертович] не довольно бойкий пианист, хотя играет каждый день. Вы так добры ко всем, дорогой мой, что желаете знать, что и он работает. У него много начатых работ, но к концу не приходят, потому что ему и некогда, — теперь в Belair так много дела с устройcтвом его что он едва успевает присесть за работу, как приходит столяр печник, драпировщик. И так целый день, так что он не может на полчаса сесть за работу с уверенностью, что его не оторвут от нее несколько раз; понятно, что при этом невозможно ничего обдумать, ни составить никакого плана. Но что мне делать? Я мучусь этим сознанием, но у меня нет никого, кем бы я могла заменить его. У него есть теперь начатая увертюра “Siegfried”, в которой мне очень нравится похоронный марш. Потом увертюра “Кромвель”; теперь начал писать еще музыку к драме одного польского поэта, кажется, Словацкого (Slowackiego), не помню, как называется сочинение. Теперь и природа и местность здесь располагают ко всему поэтичному. У меня есть здесь аллея в парке, которая тянется полверсты. Вся в лесу, в тени, и ветра в ней никогда не бывает; когда в других местах ветер бушует как буря, в этой аллее абсолютная тишина.

Скажите, милый друг мой, Льву Васильевичу, что у меня сеют озимовый овес; знает ли он такой, я в первый раз вижу. У меня пшеница превосходная, но ведь мои поля величиной в носовой платок; озимовый овес также очень хорош. В пруде у меня ловятся карпы и угри, но прудок также маленький, а рыбы множество: в полчаса на удочку можно наловить целую груду. Как бы я желала, чтобы Вы когда-нибудь заглянули в мой Belair, — это такой прелестный уголок.

Пожалуйста, дорогой мой, напишите мне скорее насчет масштаба хуторка и капитала для него, который Вы желаете затратить. Будьте здоровы, мой милый, бесценный друг. Всем сердцем всегда Ваша

Н. ф.-Мекк.

203. Чайковский - Мекк

Каменка,

3 мая 1884 г.

Дорогой, милый друг!

Посылаю Вам экземпляры моих московских карточек. Я снимался также в Петербурге, но этих петербургских карточек (которые, кажется, особенно удачны) никак не могу до сих пор получить. Жена моего брата Николая после моего отъезда взялась их получить и раздала по произволу родным, а выписанную мной другую дюжину мне почему-то до сих пор не посылают.

Наконец, после многих несносных, холодных дней сегодня несколько потеплело, но дождя всё-таки нет, и настоящая весна никак не может войти в свои права. По-видимому, и у Вас не наступило еще столь нужное для Вас тепло. Я довольно усердно принялся за новую сюиту, но должен признаться, что повинуюсь не столько напору творческого вдохновения, сколько потребности в труде, без которого долго не могу жить. Вообще, я не без некоторого ужаса усматриваю в себе ослабление авторской силы и не могу не сознавать, что в этом отношении значительно состарился. Следовало бы, вероятно, дать себе продолжительный отдых и без укоров совести пребывать некоторое время в праздности, но чем более я сомневаюсь в себе, тем более чувствую себя как бы обязанным работать и насиловать свое нерасположение. Что из этого всего выйдет, не знаю. Думал я отвлечь себя от сочинительства каким-нибудь литературно-музыкальным трудом, например, составлением руководства истории музыки или чего-нибудь в этом роде, но это потребовало бы многих месяцев предварительного чтения и притом на малознакомом мне немецком языке, и на всё это решимости не хватает.

Английским языком я снова стал заниматься и дошел до того, что могу уже довольно свободно читать. Надеюсь к концу лета сделать большие успехи. Это занятие мне очень приятно, и я очень горжусь тем, что без всякой посторонней помощи в три года понемножку добился цели.

У нас здесь все здоровы. От Анны имеем сведения, что она, кажется, беременна. Будьте здоровы, дорогая!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Посылаю портреты Саше и Пахульскому.

204. Чайковский - Мекк

Каменка,

4 мая 1884 г.

Дорогой, милый друг!

Брат Анатолий поручает мне обратиться к Вам с просьбой, сущность которой Вы узнаете из прилагаемого при сем письма его. Весьма может статься, что просьба его неудобоисполнима, и в таком случае прошу извинить за беспокойство, но если бы, паче чаяния, оказалось, что когда-нибудь в самом деле Вы могли бы оказать могущественное содействие брату, то усердно прошу Вас не отказать ему в нем. Мне очень жаль Анатолия. При его крайней нервности и чувствительности ему и вообще прокурорские обязанности тяжело нести, но с тех пор, как его назначили состоять при политических следствиях, причем почти каждую неделю ему приходится присутствовать при обысках у нигилистов (где он всегда рискует даже жизнью), он сделался несчастнейшим человеком. Между тем, несмотря на усердие его к службе, подвигается он очень медленно, и начальство ограничивается одними любезностями вместо того, чтобы повышать его. Я бы очень был рад, если бы он мог переменить род службы. Посылая Вам письмо его я несколько смущаюсь уверенностью, с которой он говорит о силе моего ходатайствования перед Вами. Но ведь, с другой стороны, я и в самом деле сознаю, что Вы, лучший друг мой, не откажете нам в исполнении нашей просьбы, если последняя имеет шансы осуществления.

Сегодня у нас празднуют день рождения Льва Васильевича, но празднество вышло очень нерадостное. Получено известие, что Катя Базилевская, дочь двоюродной сестры моих племянниц, скончалась от дифтерита.

Будьте здоровы, дорогая моя, и простите за беспокойство.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

205. Мекк - Чайковскому

Belair,

8 мая 1884 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Через неделю я уезжаю из Belair и прошу Вас теперь адресовать мне в Плещееве, где я надеюсь быть к 1 июня, потому что по дороге остановлюсь в Париже, в Берлине, в Варшаве и, наконец, в Москве. Я не скажу, чтобы я с сожалением покидала Belair, потому что я еду в свою дорогую Москву, в свое милое Плещееве, а там я, конечно, больше дома, больше у себя. Весна в нынешнем году такая бесчеловечная, что просто в отчаяние приходишь: у нас с 24 апреля всё перемежается — то жара, доходящая до сорока градусов, то холод; сегодня, например, всего только девять градусов тепла, дождь льет, и нет надежды на лучшее. Как природа испортилась и как сделалась беспорядочна, должно быть, также впала в нигилизм.

Я и радуюсь, что Вы принялись за новое сочинение, друг мой, и беспокоюсь, что Вы не довольно отдохнули и что как раз теперь, к лету, к жаркому времени, Вы будете изнурять себя работою; пошли Вам бог силы и здоровья. Нет ли чего-нибудь нового об уголке для Вас?

Я получаю очень часто письма от моей Сони. Слава богу, она, кажется, любит своего жениха и совершенно довольна своею участью, но, бедненькая, соскучилась без меня ужасно. Это первая ее разлука с своим семейством и так надолго; вот уже два месяца, что она уехала, и она, бедная, совсем терпение теряет. Как меня беспокоит, что наша Анна всё хворает, и бог знает, что это такое. Глядя на нее, я думала, что она крепкая, здоровая, а между тем, она всё нездорова; это ужасно — какое плохое нынешнее поколение! Вам, вероятно, известно, дорогой мой, что я своего Колю выбрала кандидатом на должность директора в Рязанское правление, с тем, что он будет заниматься наравне с директором. Я очень рада, что мне это удалось, потому что Коля будет иметь занятие, а я считаю это очень важным. Вследствие этого, молодые наши будут жить в Москве, вероятно, в моем доме. Я теперь в больших хлопотах с укладкою к дороге, и к тому же надо оставить все распоряжения моему fermier [арендатору] и садовнику — два главные чина у меня в Belair.

До свидания в следующем письме, милый, дорогой друг мой. Прошу Вас, не изнуряйте только себя работою. Будьте здоровы и спокойны. Всем сердцем Ваша

Н. ф.-Мекк.

От всей души бесчетно раз благодарю Вас, дорогой мой, за Вашу фотографию, которую мне прислал Коля, вероятно, по Вашему приказанию. Фотография эта очень хороша, потому что Ваши чудные глаза глядят прямо в душу. Еще и еще благодарю Вас, мой бесценный, но всё-таки я жду и второй обещанной фотографии.

206. Чайковский - Мекк

Каменка,

9 мая 1884 г.

Милый, дорогой друг мой!

Как Вы добры, как часто балуете меня письмами! Признаюсь, что, несмотря на всё удовольствие получать их, я даже несколько беспокоюсь, что Вы утомляете себя, ибо я знаю, как обширна Ваша корреспонденция и как мало времени Вы имеете возможность посвящать ей. Ради бога, не стесняйтесь количеством моих писем и, хотя бы я писал Вам ежедневно, Вы отвечайте только, когда совсем свободны от других письменных дел.

Вы говорите, милый друг, что Влад[ислав] Альбертович охотно будет содействовать отысканию для меня именьица, и спрашиваете, чего именно я желаю. Во-первых, прошу Вас передать Влад[иславу] Альберт[овичу] мою благодарность, а во-вторых, сообщаю Вам подробности относительно моих требований. Земли мне вовсе не нужно, т. е. я желаю иметь только домик с хорошеньким садом — немолодым. Непременно желательна река. Если будет близко лес, то тем лучше, но я подразумеваю, конечно, чужой лес, ибо, повторяю, владеть хочу лишь домиком и садом. Нужно, чтобы эта дачка или хуторок была совершенно отдельной усадьбой, а не в ряду других дач, а главное, необходимо, чтобы было недалеко от станции, так чтобы Москва была у меня всегда под рукой. Истратить на всё это я желал бы никак не более двух или трех тысяч. Самое же главное и существенное условие, это чтобы местность была симпатичная, красивая. Если дом где-нибудь низко, так что из окон никуда никакого вида нет, то он не подходит под мои требования. Близость фабрики тоже весьма нежелательна. Вот, кажется, и всё. Вы видите, дорогая моя, что, хотя мои требования скромны в смысле ценности имения, но они довольно велики в других отношениях, и вообще мне начинает казаться что довольно трудно будет найти желаемое. Тем более я буду благодарен Влад[иславу] Альбертовичу, если его дружеская помощь увенчает мои стремления успехом.

Трио мое для четырех рук не переложено, но непременно будет переложено. Затруднение в том, что ужасно трудно найти человека, способного хорошо это сделать, а сам я никак не найду времени, чтобы этим заняться. Скажите мне, милый друг, не обещал ли я прежде уже Вам сделать это? Если да, то ради бога простите, что обещание до сих пор не исполнено, и будьте уверены, что так или иначе в самом близком будущем я позабочусь об удовлетворении Вашего желания.

Название первой части Второй сюиты Jeu de sons, a не Jeu de tons. Я очень сокрушаюсь об опечатке, ибо это совершенно два различных понятия: Jeu de tons предполагал бы обилие модуляций, а его-то именно и нет в данном случае.

Я в высшей степени желал бы посмотреть на Веlair или, лучше, пожить в нем некоторое время, но мне хотелось бы знать, дорогая моя, когда это возможно. Я думаю, что когда Вы будете уезжать из Веlair, то он, вероятно, будет запираться, и мое появление там повлечет за собой беспорядок и неудобство. Лучше всего, вероятно, было бы поехать в Belair сейчас после Вашего выезда, т. е. теперь, или же весною, незадолго до Вашего водворения там. К сожалению, теперь мне было бы по разным соображениям неудобно оставлять Россию, и поэтому, вероятно, лишь будущей весной можно будет привести в исполнение мое живейшее желание погостить у Вас во Франции. Вот и в Плещееве тоже мне ни разу еще не пришлось побывать. А с каким сжиманием сердца я вспоминаю о моих гощениях в Браилове и особенно в Симаках, — этого я не могу выразить. Так грустно сознавать невозвратимость этих чудных дней! Как поэтичны для меня воспоминания о них! Надеюсь, что письмо это еще застанет Вас в Belair.

Будьте здоровы, дорогая! Дай Бог Вам всякого благополучия. Ваш П. Чайковский.

207. Чайковский - Мекк

Каменка,

1884 г. мая 21 — 26. Каменка.

21 мая.

Меня очень беспокоит, милый друг мой, что я так некстати, как раз ко времени, когда Вы были заняты укладкой, послал Вам письмо брата Анатолия, да и вообще я, кажется, глупость сделал, послав Вам его. Фантазия его, по всей вероятности, совершенно неудобоисполнима, и в результате выходит, что я только напрасно обеспокоил Вас одним лишним ответным письмом.

Катастрофа на Николаевской линии произвела на меня самое тяжелое впечатление. С стеснением сердца думаю о всех близких, которым теперь придется ехать. Вот и брат Модест выезжает на днях из Петербурга, и Митя едет в Каменку, и Вы должны в скором времени проехать в Москву. Можно ли быть покойным насчет путешествующих в России, когда даже на самой главной линии возможны случаи, подобные происшедшему 13 мая?

23 мая.

Я получил сегодня письмо от Владислава Альбертовича, в которое он вложил объявление из “Нового времени” о продающемся за двадцать одну тысячу рублей имении. Из этого я заключаю, дорогой друг, что Вы не получили того письма моего, в котором я писал об условиях, при соблюдении коих я желал бы приобресть клочок земли. Ценность его я обозначил в две тысячи рублей, и, следовательно, объявленное в “Нов[ом] вр[емени] ” имение совсем к моим скромным требованиям не подходит.

По поводу этого я должен сказать Вам, дорогая моя, что по зрелом размышлении я решился отложить на неопределенное время исполнение моей мечты. В сущности, я поступил совершенно как малый ребенок, вообразив, что, еще не скопив никаких денег, можно приниматься за искание. Если и в самом деле можно за какие-нибудь две тысячи приобрести хутор, то, дабы сделать из него удобный и приятный для жилья дом, нужно, по всей вероятности, еще много тысяч истратить на устройство. У меня же никаких скопленных денег не имеется, и только теперь, когда ребяческое увлечение прошло, и когда многие, к коим я обращался с просьбой искать для меня имения, серьезно принялись за изыскания, я увидел, что еще не наступило время для приведения моих мечтаний в исполнение и что я был бы поставлен в самое неловкое положение, если бы напрасно побеспокоил тех, которые взялись тратить свое время на искание. Я знаю, милый друг, что Вы на это мне ответите, и Вы даже уже предложили мне оказать помощь в покупке имения. Но этого я решительно не желал бы. Если я куплю имение, то на свои сбережения из своих столь больших доходов, что благоразумный человек уже давно бы на моем месте обзавелся бы хорошим имением. Я получаю так много, и если мои оперы прочно войдут в репертуар, то доходы мои еще настолько увеличатся, что мне можно будет назваться положительно богатым человеком, и, находясь в таком цветущем финансовом положении, было бы положительно бессовестно для достижения своих желаний еще обращаться к Вам, виновнице моего благосостояния. Что касается какого-нибудь крупного займа, то я дал себе клятву никогда ни одной копейки не занимать.

Вывод из всего вышеизложенного, что нужно приняться за сбережения и, собрав несколько тысяч наличных денег, искать имения, а покамест просить всех тех, к кому я обращался с просьбой о содействии (в том числе и Влад[ислава] Альбертовича), отложить свою готовность оказать дружескую помощь до будущего времени, когда мое намерение сделаться собственником будет не ребяческой, идиллической фантазией, а настоящим делом.

Так как я говорю о деньгах, то позвольте мне напомнить Вам, дорогой друг, что из июньской бюджетной суммы следует выключить пятьсот рублей, переполученных мной зимою, и что остальную сумму я попрошу Вас теперь мне не посылать, так как я еду в начале июня на полтора месяца к брату Модесту. В половине июля я буду в Москве и тогда мне удобнее будет получить эти деньги.

Адрес мой следующий: Полтавской губ., Константиноградского уезда, почтовая ст. Ново-Николаевка, оттуда в Гpанкино, П. И. Ч.

26 мая.

В день, когда я писал предыдущие строки, был, наконец, сильный дождь, спасший поля, начинавшие, было, в самом деле гибнуть. Все повеселели вследствие этого, а то Лев Вас[ильевич] начинал впадать в мрачную меланхолию.

Я кончил сочинение сюиты и покамест отдыхаю, а в Гран-кипе, в гостях у брата Модеста, примусь за оркестровку.

Про имение, приобретенное Колей, все, знающие местность, отзываются во всех отношениях очень хорошо. Я очень радуюсь за них, что они обзавелись, и так вовремя, симпатичным имением. Надеюсь, что и мне от времени до времени придется гостить у них.

Мои занятия английским языком настолько успешны, что я уже довольно свободно читаю, и с каждым днем это занятие делается для меня легче и приятнее.

Надеюсь, дорогой, милый друг, что путешествие Ваше не очень утомило Вас, и желаю от всей души, чтобы пребывание Ваше в Плещееве доставило Вам отдохновение и отраду.

Всем Вашим усердно кланяюсь. Потрудитесь передать Саше, что я очень благодарен ему за милое письмо. Я на днях напишу ему.

Искренно желаю всякого счастия Софье Карловне.

Будьте здоровы, дорогая!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

208. Чайковский - Мекк

Каменка,

7 июня 1884 г.

Милый, дорогой друг мой!

Пишу к Вам, будучи еще нездоровым, и потому извините за краткость и необстоятельность письма. У меня было нечто вроде воспаления в горле с сильнейшим жаром и такою ужас-нон болью в горле, что в течение суток я даже глоточка -воды не мог проглотить. Теперь мне лучше, но чувствую себя очень слабым. Пришлось отложить свой отъезд из Каменки, но надеюсь, что завтра или послезавтра можно будет пуститься в недалекий путь.

Я думаю, дорогая моя, что Вы уже давно в Плещееве, и, если не ошибаюсь, Коля с Анной находятся у Вас. Пожалуйста, передайте им тысячу нежностей от меня. Как мне жаль, что мне не удается с ними видеться; и в Италии не пришлось, как я мечтал, попутешествовать с ними, и в Петербурге я их не дождался, и теперь, как раз, когда они поедут в июле на юг, я поеду на север к брату Анатолию.

Сестра, задержанная здесь болезнию Натальи Андреевны, сегодня, наконец, уехал в Карлсбад. Здоровье ее всё это время было отлично, и приходится всё больше и больше убеждаться в том, что чем дальше она от старшей дочери своей, тем лучше для нее. Какая грустная истина!

Черновую работу свою я кончил и в Гранкине, у Модеста, примусь за инструментовку.

Здесь идут теперь ежедневные дожди и особенно они благоприятствуют Вербовке, где, благодаря им, можно надеяться на превосходный урожай.

Будьте здоровы, дорогая! Дай бог Вам наслаждаться в Плещееве полнейшим спокойствием.

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

209. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

11 июня 1884 г.

Дорогой мой, несравненный друг! Простите мне, бога ради, что я так долго Вам не писала, но если бы Вы знали, сколько дел обрушивается на меня всегда, когда я возвращаюсь в Россию, то Вы были бы снисходительны. В Москве меня буквально рвали на части с разными и большею частию весьма неприятными делами; людская злоба, зависть и преследование меня приводят меня в изнеможение. Я не могу даже заботиться о своих детях, как всякая мать, и это возводят в уголовное преступление. Так было буквально по случаю выборов Коли кандидатом Рязанского правления, и всею этою низостью заправлял человек которому я доставила возможность составить себе состояние. Неблагодарность так вот Saint-Just хотел возвести в уголовное преступление; да где же им понять такие высокие идеи.

Теперь я в своем милом Плещееве стараюсь отдохнуть, но еще невозможно, потому что тут Сонина свадьба начеку, а суета не прекращается. Также беспокоит меня ужасно предстоящее Сашино разрешение, так как последний ребенок у нее родился несовсем благополучно, преждевременно, но теперь, слава богу, этот детенышек, по имени Адя (Адам), такой миленький, такой умненький, что всех забавляет, Саша с мужем в Москве, в моем доме, а дети ее здесь у меня.

Очень мне жаль, дорогой мой, что Вы откладываете исполнение Вашего проекта на приобретение именьица. Мне так хотелось, чтобы Вы устроились, но всё же на это надежда не потеряна.

С бюджетною суммою я поступлю, как Вы приказываете, только прошу Вас, дорогой мой, сообщить мне, когда Вы будете в Москве, чтобы не пропустить этого удобного времени. Что здоровье Модеста Ильича? Прошла ли его лихорадка? От души желаю ему поправиться в деревне.

У нас такие дожди, что просто приводят в отчаяние, и из Belair мне пишут, что также дожди не дают убирать сено. Хотя Belair гораздо красивее Плещеева, но мне в Плещееве еще приятнее, чем в Belair, конечно, потому, что здесь всё свое, родное.

Как это ужасно, что Вы были так больны, дорогой мой, должно быть, Вы сильно простудились; сохрани Вас господь и пошли Вам полное выздоровление.

Моя Соня очень привязалась к своему жениху и теперь пока очень счастлива и весела. Мне ее жених также понравился. Он кажется серьезным, рассудительным молодым человеком, что очень полезно для Сони, потому что она очень жива и при этом бесконечно наивна, непрактична и неопытна. Мы хотели бы сделать свадьбу 1 июля, но это зависит от Сашиного разрешения. Мой будущий зять недавно был в Петербурге, где видел Веру Львовну, и говорил, что она очень похудела. Бедненькая, ей так много приходится быть без мужа, она скучает, конечно, и потому худеет. Кстати об них: по просьбе моего Коли я распорядилась, чтобы Николая Александровича Римского-Корсакова выбрали кандидатом в Моршанское правление с жалованьем три тысячи рублей в год и с тем, что он будет исполнять поручения Правления в Петербурге; конечно, эти занятия не будут обременительны для него, потому что там совсем нечего делать. Моя парочка, — Коля и Анна уехали в Киев. Анна такая славная, милая, я всё больше и больше люблю ее, и вообще я любуюсь и радуюсь на эту парочку; пошли им, господи, прочное и неизменное счастие.

До свидания, дорогой мой, милый друг. Будьте здоровы и не забывайте беспредельно любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Как Вы скоро работаете, дорогой мой; это просто поразительно каждый раз, когда это видишь, — теперь уже кончили сюиту!

210. Чайковский - Мекк

Гранкино,

16 июня [1884 г.]

Милый, дорогой друг!

Мне чрезвычайно неприятно было узнать из Вашего письма об огорчениях и разочарованиях, Вами испытанных, и об расстройстве и утомлении, причиненном Вам неприятностями этими. Я вообще заметил, что Вам за границей живется покойнее, и, признаюсь, столько же всегда радуюсь, когда Вы туда едете, сколько сокрушаюсь и боюсь за Вас, когда Вы возвращаетесь в Россию. Дай бог, чтобы роды Александры Карловны прошли благополучно, чтобы Вы могли поскорее устроить свадьбу Софьи Карловны, чтобы затем Вы отдохнули и снова уехали в свой уголок на чужбине.

Я уже пятый день в Гранкине. После шумной, прозаической деловой, неблагоуханной Каменки чрезвычайно приятно очутиться в-настоящей деревенской степной глуши, в прелестном, благоуханном оазисе, столь тихом и отдаленном, что мы только раз в неделю газеты и письма получаем. Мне очень здесь нравится, и я усердно гуляю, но и работаю не менее усердно. Кроме инструментовки сюиты, я принялся и за новое сочинение, а именно, за концерт для фортепиано. Здоровье мое теперь хорошо, но я всё еще не совсем вошел в свою обычную колею и жду, чтобы установилась совсем хорошая погода, дабы купаться и вообще набираться сил. Здесь идут нескончаемые дожди, а вчера была гроза, длившаяся ровно четыре часа, с таким небывалым ливнем, что сад был весь наводнен, и сильным потоком снесло огород и множество всякого рода насаждений. Думаю пробыть здесь еще с месяц.

Я очень понимаю, дорогая моя, как Вы теперь обременены всякого рода заботами и хлопотами, и прошу Вас убедительно не отвечать мне на письма, пока не наступит период успокоения от всех предстоящих Вам волнений.

Будьте здоровы, дорогая!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

211. Чайковский - Мекк

Гранкино,

26 июня [1884 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Кажется, я довольно давно уже не писал Вам. Жизнь здесь идет так однообразно, сегодня так похоже на завтра и на вчера, что теряешь способность измерять время днями и неделями. Даже праздничные дни в такой глуши, где даже церкви нет, нисколько не отличаются от будних дней. Я люблю такого рода жизнь, и ничто так благотворно не действует на меня, как пребывание в деревенской глуши. Природа здесь степная, и хотя лес есть главный источник наслаждений от природы, но от времени до времени и степь имеет своеобразную прелесть, особенно вечером. Между тем, работы мои значительно подвигаются, и я надеюсь, что еще до наступления августа сюита моя будет вполне кончена. Модест тоже все свои досуги от обязательных занятий с воспитанником посвящает авторской работе. Он задумал уже довольно давно драму, сюжет которой в подробностях сообщил актрисе Стрепетовой, и та пришла в такой восторг от плана пьесы и от предназначенной для нее роли, что уговорила Модеста приняться за работу и к началу сезона представить пьесу в дирекцию театров. Он читал мне уже вполне готовые первые два действия, и, если я не ошибаюсь, драма в самом деле будет замечательная.

Письмо это придет к тому времени, когда Вы будете озабочены родами Алекс[андры] Карл[овны] и свадьбой Софьи Карл[овны]. От всей души желаю, чтобы всё это совершилось вполне благополучно. Писем от Вас, дорогая, я теперь не буду ждать. Останусь здесь до второй половины будущего месяца.

Будьте здоровы, милый друг!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Всем Вашим шлю поклоны и приветствия.

212. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

5 июля 1884 г.

Милый, дорогой друг мой! Прежде всего сообщу Вам о том, что меня так беспокоило, как Вы знаете: Саша моя, слава богу, разрешилась благополучно и к тому же девочкою, чему я особенно рада, так как у нее уже есть четыре мальчика. Завтра должна быть Сонина свадьба; я не буду на ней, потому что, как Вы знаете, милый друг мой, для меня новые знакомства невозможны. Вчера все уехали на свадьбу, и остались только Юля и я, так как она меня никогда не оставляет, да и ей тоже новые знакомства слишком трудны. До сих пор я вполне довольна своим будущим зятем, Алексеем Александровичем Римским-Корсаковым, но, конечно, женихи всегда бывают хороши, а каков он будет мужем, это покажет будущее и этого вперед никогда нельзя знать.

Как я рада, что Вы довольны Вашею настоящею резиденциею, но не утомляйте себя слишком много работою, дорогой мой. Узнав из Вашего письма, что Вы пишете фортепианный концерт, я задумалась над тем, кто же в Москве после Николая Григорьевича может играть его, и думаю, что только один Танеев, впрочем, Зилоти, вероятно, также. А Москва совсем забыла уже Николая Григорьевича, — как это нехорошо. Но вот это — разница в музыкальной сфере между виртуозами и композиторами: композиторов никогда не забывают, а исполнители чередуются, один заменяется другим, и выбывшие исчезают бесследно. Ваша сюита, вероятно, будет исполняться нынешнею зимою?

Очень радуюсь я, что Модест Ильич также взялся опять за работу, было бы жаль зарывать в землю такой талант, как у него. Отчего Модест Ильич не пишет романов? С наблюдательностью, с живостью представления, какими он обладает, у него выходили бы прелестные романы, и он приобрел бы гораздо более популярности и известности. Ведь театральные сочинения очень ограниченному количеству людей могут быть известны, и оценить их можно только при хорошем исполнении, а следовательно, с ними могут ознакомиться только жители двух столиц, да и то такие, которые имеют средства посещать театр, тогда как романы могут читаться во всех закоулках России. Посоветуйте, дорогой мой, Модесту Ильичу писать романы; с каким бы удовольствием я их читала.

Читали ли Вы новый роман Альфонса Доде “Сафо”? Если не читали, то мне бесполезно говорить свое мнение об нем, а если читали, то напишите мне, милый друг мой, какое впечатление он на Вас произвел и какую мораль Вы вывели из него. Я за это сочинение очень упрекаю Альфонса Доде, хотя вообще очень люблю его. Я из всей французской нации люблю только двух человек: Жоржа Бизе и Альфонса Доде. Не случилось ли Вам прочитать в “Figaro”, что этот французик, который у меня несколько сезонов [жил], Achille Debussy, получил prix de Rome за сочинение на сюжет “Enfant prodigue”, которое очень расхваливают? И неудивительно: он очень способный мальчик и, живя у меня так много, он имел возможность значительно расширить свои музыкальные понятия и вкус знакомством с произведениями других стран, и он пользовался этим хорошо.

До свидания в будущем письме. Я надеюсь, что это найдет Вас еще в Гранкине. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

213. Чайковский - Мекк

Гранкино,

5 июля 1884 г.

Милый, дорогой друг мой!

Из письма Сашонка я узнал, что Ал[ександра] Карл[овна] благополучно разрешилась от бремени. Я искренно, от всей души порадовался этому, зная, какая теперь гора с плеч у Вас скатилась. Засим остается желать, чтобы Вы поскорее отдохнули от хлопот, сопряженных с свадьбой Соф[ьи] Карл[овны]. Полагаю, что к тому времени, когда придет это письмо, свадьба эта уже отойдет в область прошедшего, и от всей души поздравляю Вас, дорогая моя, с обоими счастливыми событиями, т. е. с рождением Ксении и бракосочетанием Софьи Карловны.

Я продолжаю жить тихой деревенской жизнью и очень доволен как успешным ходом своей работы, которая ушла так далеко, что к концу месяца сюита моя будет вполне готова, так и вообще всем течением гранкинской жизни.

На днях меня очень обрадовало и тронуло известие, сообщенное мне издателем моим Юргенсоном. В течение зимы я нередко говорил, что хотел бы иметь в Москве хоть маленький постоянный свой уголочек, дабы не тяготиться жизнью в гостинице, когда приходится подолгу гостить в Москве. Юргенсон, как оказывается, с весны уже приступил в своем доме к постройке специально для меня маленького флигелька, который до конца жизни отдает в полное мое распоряжение. Я тем более рад этому, что место, где находится дом Юрг[енсона], очень мне симпатично, и вид оттуда на всю Москву великолепный.

Я выезжаю отсюда двадцатого числа прямо в Москву, т. е. не в самый город, а к брату Анатолию, живущему на даче по Московско-Курской линии.

Потрудитесь, дорогой друг, поздравить от меня новобрачных и передать мои приветствия Юлии Карловне и всем Вашим.

А Вам, милый друг, желаю спокойствия, здоровья и всякого благополучия.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Я очень рад, что Вussу получил prix de Rome.

214. Чайковский - Мекк

1884 г. июля 14 — 17. Гранкино.

Гранкино,

14 июля 1884 г.

Милый, дорогой друг мой!

Весьма обрадован был получением письма Вашего. Еще раз поздравляю Вас с двумя счастливыми семейными событиями.

Я задался целью совершенно окончить до отъезда моего в Москву сюиту, дабы ехать и отдыхать дорогой и там с приятным сознанием удачно оконченного труда. Не знаю, насколько я увлечен теперь родительским чувством к этому новому детищу своему и насколько это чувство прочно, но мне кажется, что новая сюита далеко превзошла своих предшественниц и что, вообще, это вещь очень недурная. Мне кажется также, что она должна Вам понравиться. К сожалению, Вы узнаете ее только по фортепианному переложению, а в этом виде все мои сочинения много теряют.

Концерт для фортепиано, о котором я Вам писал, я хочу писать осенью или даже зимой. Конечно, такого идеального исполнителя, как Н. Г. Руб[инштейн], я уже не дождусь, но есть один пианист, о котором я именно мечтал, когда у меня зародилась мысль концерта. Пианист этот некто д'Альбер, молодой человек, который приезжал прошлой зимой в Москву и которого я там много слышал и в концертах и в частном доме. По-моему, это гениальный пианист и настоящий наследник Рубинштейнов. Танеев (которого я ставлю вообще очень высоко как музыканта-теоретика, композитора и преподавателя), конечно, тоже может быть для меня подходящим исполнителем, хотя в нем нет той виртуозной жилки, которая и составляет сущность магического действия на публику выходящих из ряду исполнителей. Что касается 3илоти, то, между нами будь сказано, мне кажется (может быть, я и ошибаюсь), что это немножко вздутая местным, локальным патриотизмом знаменитость. Его игра не лишена внешнего блеска и силы в материальном смысле слова, но он не только не произвел на меня никакого серьезного впечатления, но, скорее, даже не понравился мне бесцветностью и ребячеством воспроизведения всего, им исполненного. Может быть, это потому, что он еще очень молод; во всяком случае, не об нем буду я мечтать, когда начну писать концерт свой.

17 июля.

Вы спрашиваете, милый друг, отчего брат Модест пишет не романы, а комедии. Его больше привлекает сцена, чем толстые журналы. На этот же раз его подвигнула на приведение в исполнение плана его пьесы актриса Стрепетов а, которая очень его любит. Он сообщил ей идею своей драмы, она очень увлеклась ею и упросила и даже взяла с него слово приготовить к сезону эту пьесу, в которой для нее великолепная роль. Впрочем, драматическая форма отнюдь не мешает сочинению Модеста попасть на страницы журнала, и я надеюсь, что Вы ее прочтете.

Я уезжаю отсюда послезавтра, в пятницу, так что, когда Вы получите это письмо, я уже буду поблизости Вас. Адрес мой такой: Моcк.-Курская жел. дор., ст. Климовка, оттуда в Скабеевку, имение г.г. Ершовых, П. И. Ч.

Если вы будете посылать мне бюджетную сумму, дорогой друг, то всего для меня удобнее было бы получить ее в Москве, куда я поеду вскоре после приезда в Скабеевку, и адресовать попрошу Вас в магазин Юргенсона, ибо, в противном случае, мне нельзя будет получить заказного письма, так как в Климовке почтовой конторы нет. Впрочем, если это неудобно, то я буду ждать удобного случая. Главное, чтобы для Вас никакого беспокойства по этому предмету не было. Я начинаю подумывать о поездке на воды в Виши. Хотя на здоровье вообще пожаловаться не могу, но катар желудка, коим я давно уже страдаю, несмотря на самую строгую гигиену, дает себя по временам чувствовать. Однажды лечение в Виши (в 1876 г.) очень помогло мне. Сюита моя почти вполне кончена.

Будьте здоровы, покойны, счастливы, дорогой, милый друг! Ваш до гроба

П. Чайковский.

215. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

23 июля 1884 г.

Милый, несравненный друг мой! Спешу написать Вам только несколько слов, потому что Владислав Альбертович сейчас едет в Москву, а я только что восстала от сна, потому что шесть часов утра.

Посылаю здесь чек на бюджетную сумму и прошу Вас, дорогой мой, не отказать уведомить меня о получении его. Как Вам понравилась Скабеевка, как Вы устроились? Узнала ли Вас Ваша племянница? Я очень рада, что Вы кончили сюиту и отдохнете вполне. Я совершенно уверена, дорогой мой, что Ваша сюита мне понравится, Потому что мне ничьи сочинения так не нравятся, как Ваши. Что же касается неудовлетворительности впечатления при фортепианном переложении, то на это у меня иной взгляд, чем вообще у всех, но об нем я скажу Вам, когда буду иметь больше времени для писанья письма.

Саша еще гостит у меня. Ей, бедной, всё заботы с детьми. Теперь у двух мальчиков, Юрия и Леонтия, коклюш, а Вы знаете, вероятно, друг мой, что это очень тяжелая болезнь, и к тому же постоянный страх, чтобы другие не заразились. Она, бедная, ночи не спит из-за больных детей. Маленькая Кася — премиленькое созданьице, уже выражает намерение улыбаться. Сашок уехал в Каменку к именинам Анны, вернется около 3 августа. Саша уедет от меня 31 июля, и мы все, кроме Макса и его преподавателя Хрулева, поедем провожать ее до ее Гурьева, где и пробудем дня четыре. Муж ее в Франценсбаде лечится. Вам непременно надо исполнить Ваше намерение, дорогой мой, поехать в Виши попить воды. Я их также уважаю и пила четыре лета сряду, но здесь в России; мне они также помогали. Сегодня светит солнце и на душе веселее.

Будьте здоровы, дорогой мой, от души желаю Вам хорошо отдохнуть и запастись силами и здоровьем для всей зимы. Я очень рада, что Вы имеете хоть маленький уголочек в Москве. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

216. Чайковский - Мекк

Скабеево,

23 июля 1884 г.

Дорогой, милый друг!

В последнем письме Вы спрашивали, каково мое мнение о “Saphо” Daudet. Я эту книгу прочел только теперь в дороге и могу тотчас же высказать мнение о ней. Я давно уже охладел к Доде, а теперь, несмотря на его несомненный и сильный талант, он окончательно упал в моем мнении. Если бы Daudet не поставил во главе книги посвящения сыновьям, давая тем чувствовать, что она должна чему-то научить и от чего-то предостеречь их, то, прочтя “Saphо”, я бы просто сказал, что Daudet очень бойко и картинно, а вдобавок и с большим сочувствием к герою и героине романа, описал их чувственность и развращенность. Но теперь, помня, кому посвящена книга, я возмущаюсь фарисейством, притворной добродетельностью автора. В сущности, угождая развращенному вкусу своей публики, он цинически откровенно рассказывает, как в Париже занимаются развратом, а притворяется, что пишет урок для своих сыновей, и хочет, чтобы думали, что им руководили нравственные цели и высокие побуждения оттолкнуть молодых людей от разврата. Побуждение было одно: написать книгу, заманчивую для развращенной французской публики и нажить как можно больше денег. И надо признаться, цель достигнута. Книга будет иметь громадный успех, подобно “Pot-bouille” Zola, романам Gui de Maupassant и произведениям всех вообще адептов новой французской школы. Если хорошенько вникнуть в изображенный автором круг людей и быт их, то окажется, что под прикрытием внешней правдивости и реализма сущность романа — ложь. Sapho — существо невозможное; по крайней мере, я такого дикого смешения честности с низостью, благородства чувств с подлостью не встречал. Но всё же автор, видимо, сочувствовал героине своей, и хотя, судя по посвящению, она должна, в конце концов, оттолкнуть и привести в ужас сыновей г. Доде, но, в действительности, она будет для них привлекательна. Зато ни для сыновей Daudet и ни для кого в мире не могут быть симпатичны добродетельные персонажи романа: скучная и дикая Divonne, невозможные сестры героя, их мать и др. От всех этих персонажей веет деланностью, искусственностью. Sapho — преувеличенное изображение парижской кокотки, но всё-таки кое-что в ней списано с действительности. В тех же лицах нет ничего живого. Бесцветнее всего вышла Irene. Каждый молодой человек, читая роман Доде, поймет, что, в конце концов, Sapho победила в сердце Jean его невесту. Ничем Daudet не выдал своего фарисейства с такой очевидностью, как тем, что Irene, которой мы должны сочувствовать столь же сильно, как ненавидеть Sapho, написана, между тем, так, что невольно мы склоняемся на сторону развратной Sapho.

А засим, большого таланта и мастерства отнять у Доде невозможно, и, конечно, в “Saphо” найдется десятка три превосходно написанных страниц.

Вчера я приехал в Скабеево. Переезд совершился довольно благополучно, но, вследствие царствующей на наших железных дорогах безурядицы, багаж мой, сданный на одной станции Харьково-Азовской линии в Курск, где-то запропал. Начальник станции в Курске обещался мне всё это устроить, но так как в одном из сундуков находится моя партитура сюиты и эскизы фортепианного концерта, то я всё-таки беспокоюсь. Потерянные вещи могут быть заменены, по мере возможности, другими, но как вознаградить и утешить себя, если пропадет большой многомесячный труд! Буду, однако ж, верить, что на днях сундуки мои придут в целости.

Перед самым моим отъездом из Гранкина я писал Вам, дорогая моя, и надеюсь, что письмо мое дошло до Вас.

Будьте здоровы, бесценный, дорогой друг!! Дай бог Вам всякого благополучия!

Безгранично любящий Вас

П. Чайковский.

217. Чайковский - Мекк

Скабеево,

28 июля [1884 г.]

Дорогой, милый друг мой!

Спешу уведомить Вас, что письмо Ваше со вложением чека я получил, и приношу Вам за него глубокую мою благодарность. Я засиделся здесь, и по этой причине получил письмо только вчера. Мне так нравится Скабеевка, что, несмотря на множество дел, призывающих меня в Москву, я никак не могу собраться туда. В самом деле, это очаровательное местечко. Холод мне переносить совсем не мучительно, но когда думаю, о Вас, то сердце мое сжимается, ибо знаю, как Вы страдаете.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Благодарю Вас от всей души.

Ваш П. Чайковский.

218. Чайковский - Мекк

Климовка,

1 августа [1884 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Я только что вернулся из Москвы, куда ездил на один день по делам и, между прочим, получил из банка деньги, за которые еще раз приношу живейшую благодарность.

После нескольких месяцев отсутствия мне всегда доставляет большое удовольствие увидеть Москву. На этот раз она мне показалась более чистой, менее пыльной, чем это обыкновенно бывает летом. Вернулся я сюда с запасом книг и нотной бумаги, с тем чтобы весь месяц остаться в деревне, читать и понемножку заниматься своим концертом для фортепиано. Кроме того, я взялся руководить в течение предстоящего месяца занятиями Лароша, который гостит здесь. Чтобы заставить его работать, нужно в известные часы являться к нему, будить его (он всегда спит) и требовать, чтобы он немедленно начал диктовать (иначе, как диктуя, он работать не может). Одну, статью с моей помощью он написал зимой, теперь заставлю его написать еще одну, и притом на тему, очень мне симпатичную, именно о Моцарте. Мы уже и начали ее и доведем непременно до конца. Конечно, исполнять должность няньки при обленившемся и опустившемся сорокалетнем ребенке довольно невесело, но изредка можно, ввиду того, что, несмотря на всю глубину своего умственного падения, Ларош всё-таки еще может писать о музыке лучше, чем кто-либо в России.

Мне очень приятно было узнать, в Москве, что другой мой приятель из музыкантов, Губерт, лечился в Карлсбаде и получил большое облегчение. Жена его говорила мне, что он очень похудел (а ему это было нужно) и чувствует себя превосходно.

Моя племянница, прелестный, изящный, как фарфоровая куколка, ребенок, восхищает меня своей прелестью. Сначала она немножко дичилась меня, потом привыкла, и теперь мы — величайшие друзья. Здоровье ее некрепкое. Как бы нужно ей было солнце, воздух, но при столь ужасной погоде поневоле приходится держать ее взаперти.

Воображаю, дорогая моя, как неблагоприятно влияет на Ваше расположение духа этот несносный холод и сырость. Я рад буду за Вас, когда Вы попадете в более благорастворенный климат.

Будьте здоровы, милый, бесценный друг!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Сюита моя уже гравируется.

219. Чайковский - Мекк

Скабеевка,

8 августа 1884 г.

Милый, бесценный друг!

С сокрушением думаю о том, как Вам тяжело живется при этом холоде. Вчера выглянуло солнце, — сегодня опять серо и мрачно. Что касается меня, то мне до того нравится вся здешняя местность, что, несмотря на неблагоприятную погоду, я очень доволен здешним моим местопребыванием. К тому же, и работа моя идет очень хорошо. Фортепианный концерт вчерне почти готов, и в скором времени примусь за инструментовку. Вообще моя вера в свои авторские силы, поколебавшаяся было, теперь снова упрочилась. Если бог пошлет мне здоровья, надеюсь еще сделать что-нибудь хорошее.

Не будете ли Вы так добры, дорогая моя, в следующий раз, когда вздумаете писать мне, сообщить какие-нибудь хотя самые краткие сведения о том, что делается в Каменке. Мне никто ничего не пишет. Лев Васильевич не ответил на мое последнее письмо, всегдашняя моя корреспондентка Нат. Андр. Плесская тоже почему-то не пишет, так что я ровно ничего не знаю и немножко беспокоюсь по поводу этого молчания.

Здоровье мое настолько хорошо, что я отложил покамест проект поездки в Виши.

То чувство неловкости и недовольства, которым я страдал прошлой зимой при мысли, что у меня нет своего собственного угла, начинает по временам овладевать мною опять. Но я стараюсь доказать себе, что настоящей причины недовольства нет, что весьма может быть, что, имея что-нибудь свое и основавшись на оседлое житье, я бы стал тяготиться им и искать перемены. Привычка вести кочевую жизнь так упрочилась во мне, что едва ли не самым благоразумным будет продолжать вести ее до конца жизни. Решительно еще не знаю, где буду кочевать в ближайшем будущем. Брат Анатолий с женой отправляются в конце этого месяца в Крым. Вероятнее всего, что я вместе с ними поеду до Каменки и там некоторое время останусь, а там, что дальше будет, не знаю. Но, во всяком случае, нужно будет присутствовать в Петербурге на постановке “Евгения Онегина”. Я с обычным сжиманием сердца и страхом думаю об этом. Очень бы хотелось узнать, какие Ваши планы, милый друг, и когда Вы покидаете Плещеево?

Будьте здоровы, дорогая моя, и дай бог Вам всякого счастия и благополучия.

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Позвольте Вам рекомендовать книгу, которую я читаю теперь с увлечением : “Муравьи, пчелы и осы”, Леббока.

220. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

9 августа 1884 г.

Милый, дорогой, друг мой! Я давно не писала Вам, и это потому, что я ездила к моей Саше в Гурьево, и хотя вернулась в воскресенье, но так холодно, что я не решалась писать, и теперь я с трудом двигаю пером, так руки озябли, но уж видно нам тепла не дождаться в нынешнем году. У Саши я провела время чудесно. Она своею жизнью, своею деятельностью производит такое отрадное впечатление, что каждое место, в котором она присутствует, кажется полным, светлым и теплым. Не примите, друг мой, за пристрастие то, что я говорю; нет, я не способна быть пристрастною, я не довольно добра или, вернее сказать, я слишком зла для этого и у меня слишком сильна потребность критически относиться к каждому предмету, при чем невозможно пристрастие, и при всей моей любви к своим детям, я не пристрастна ни к одному из них.

Третьего дня Коля приехал один из Каменки для занятий в Рязанском правлении, потому что Володя должен был уехать на Кавказ для здоровья. Колю очень забавляет его имение. Дай бог только, чтобы ему не пришлось слишком много своих средств тратить на него, тем более, что и так уже на покупку его он истратил больше половины всего своего состояния. Я была против этой покупки, потому что нахожу ее слишком преждевременною. Коля только что вступает в жизнь, только что получил в свое распоряжение свое состояние и не только не знает ни жизни, ни своих потребностей, но даже и себя самого еще хорошо не знает. Для чего было так торопиться бросить такую огромную часть своего состояния (сто семьдесят тысяч рублей) на приобретение чего бы то ни было, хотя бы золотых приисков. По-моему, надо было пожить, узнать условия жизни, ознакомиться с потребностями ее, короче говоря, узнать на опыте (а не с карандашом в руках), сколько доходов требуется для проживания. Узнать также несколько и себя и свои наклонности, вкусы, а главное, размер силы воли, потому что это очень надо в жизни вообще, а для имений в особенности, и тогда, получив возможность сознательно отнестись к предмету, можно покупать и имения. Теперь же я в постоянном страхе, и вполне основательно, что он запутается. Вы, быть может, друг мой, найдете странным, что я так забочусь о состоянии своих детей, но Вы поймете это, если знаете, что состояние, которое мы имеем, не есть наследственное, а что оно составлено нами, моим мужем и мною. Я имею право это сказать, потому что я не только помогала мужу в самой значительной доле в его делах, но по моей инициативе, по моему крайнему настоянию, муж мой оставил казенную службу и принялся за постройку железных дорог. Это подтвердят Вам все, кто знал меня прежде. Огромными трудами, огромными заботами, лишениями, беспокойствами и всевозможными муками нам удалось составить огромное состояние. Из него половину отняли добрые люди, потому что мой муж был добр и благороден, но до крайности слаб и доверчив, и так как он знал, что я бы против этого восстала, то он скрывал от меня долги, которые ему пришлось делать, и, таким образом, я только после его смерти узнала, что имеется шесть миллионов долгов. Я боролась с ними пять лет, всё хотела, ничего не продавая, уплатить их, но это оказалось невозможным, и я очутилась на краю разорения, о чем Вам известно, дорогой мой. Это было три года назад; тогда я решилась продать Либаво-Роменскую дорогу и Браилов и уплатить остальные долги, потому что я раньше уже в эти пять лет уплатила много экономиями от жизни. Таким образом, вынесши много страданий, много бессонных ночей, мне удалось сохранить для детей порядочное состояние, то Вы поймете, дорогой мой, как было бы мне больно, если бы цель всей моей жизни — обеспечить существование моих детей — не была достигнута и дети не сумели бы беречь то, что их родители такими тяжкими трудами для них приобретали. Вот почему я так боюсь теперь и за Колю.

Сегодня Сашок едет также на Кавказ, чтобы отвезти Лизу, Володину жену, к нему в Пятигорск. Это я посылаю ее к нему, потому что боюсь, что он не выдержит курса, так как одному скучно, а ему крайне необходимо заняться своим здоровьем.

Очень благодарю Вас, дорогой мой, за сообщение мне Вашего мнения о “Сафо” Альфонса Доде. К моему великому удовольствию, я увидела, что мы до такой степени одинаково отнеслись к этому произведению, что мы даже одни и те же выражения употребляли для определения его значения. Когда мне прочли его, я так разозлилась на Доде, что пожелала ему, чтобы все его сыновья попали в руки кокоток. А я ужасно любила Альфонса Доде.

Я должна кончить письмо, чтобы идти пить чай, потому что уже чувствую тошноту.

Будьте здоровы, мой бесценный друг. Как я рада, что Вам так нравится Скабеевка. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

221. Мекк - Чайковскому

1884 г. августа 10 ? Плещеево.

Дорогой мой, милый друг, наши письма скрестились; я отправила Вам свое, а на другой день получила Ваше, и хотя я думаю, что Вам теперь уже известно про каменских жителей от Анатолия Ильича, так как он виделся в Москве с Колею, но я всё-таки считаю долгом сообщить Вам об них то, что мне известно. Лев Васильевич уехал в Париж за Татьяною Львовною, с тем чтобы привезти ее в Каменку, а потом она, кажется, будет гостить у Анны в Москве. Очень жаль, что Т[атьяна] Л[ьвовна] приедет в Каменку, — для здоровья Александры Ильиничны это как нехорошо, и теперь она себя несовсем хорошо чувствует, ей всё кажется, что у нее камни пойдут. Дети все, т. е. в Каменке, здоровы, Тася усердно занимается хозяйством. Свекловица нехороша от засухи, а пшеница очень хороша, но цена на нее плохая, по девяносто копеек за пуд. У Коли довольно хорошие результаты очень дурного хозяйства в Копылове. На земле, почти совсем неудобренной и очень дурно обработанной, рожь и пшеница дали хороший сбор.

15 августа мой Макс уезжает в Петербург, чтобы стараться поступить опять в Училище. Я не уверена, удастся ли это, потому что мне ответили из Училища (инспектор Шульц), что для допущения его к экзамену в шестой класс надо разрешение Совета и что меня уведомят об этом в конце августа. Говорят (в Училище), что он может поступить в седьмой класс, а мне бы не хотелось, чтобы он год потерял. Он окончил старший приготовительный и должен был перейти в седьмой класс, и тут я его взяла на год за границу.

Когда я уеду из России, я еще не знаю, дорогой мой, а проект мой на зиму такой. Первую половину зимы прожить в Вене, так чтобы рождественские праздники пробыть там, чтобы Максу ближе было приехать ко мне, а на вторую половину зимы и весну поехать в Belair. Всю зиму жить в Belair для детей слишком скучно — в маленьком городке Тур нет ни хорошего театра, ни концертов, чего в Вене можно иметь вдоволь, да и жить нигде нельзя так уютно и удобно, как в Вене, только одна и беда, что довольно холодно, но всё же ведь. это не Москва. А здесь я теперь уже страдаю от холода ужасно, целый день руки отогреть не могу.

От Сони я имею известия очень часто. Они от жары страдают, у нее от жары на шее и на носу кожа лупится, и она говорит, что это “ужас как некрасиво”. Они были в Швейцарии, а теперь, вероятно, в Голландии около Гааги, в Scheweningen, y моря; там и старшая моя дочь Лиза с семейством.

Благодарю Вас, дорогой мой, за указание мне книги для чтения, непременно приобрету ее. Будьте здоровы, милый, дорогой мой. Всем сердцем неизменно и всегда Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

222. Чайковский - Мекк

Скабеевка,

1884 г. августа 11 — 15. Скабеевка.

11 августа 1884 г.

Получил письмо Ваше, милый, дорогой друг! Очень, очень благодарен Вам за него. Мне весьма понятен страх и беспокойство, испытанные Вами по поводу покупки Колей именья. Подобно Вам, я нахожу, что Коля поторопился, но, кажется, это вообще недостаток Коли — слишком скоро переходить от задуманного дела к исполнению его. Нужно надеяться, что с годами эта юношеская прыть поуляжется. Что касается собственно нового имения его, то меня успокаивает то, что Лев Вас[ильевич], которого я считаю большим авторитетом в сельскохозяйственной специальности, нашел имение выгодным. Во всяком случае, жаль, что Льву Вас[ильевичу] пришлось содействовать делу, которое Вам было нежелательно. Но я жил в Каменке, когда он ездил осматривать Копылово и решать вопрос о покупке его, и могу засвидетельствовать, что ему не было известно Ваше неодобрение Колиных проектов насчет покупки имения. Иначе он, конечно бы, не взял на себя это дело. Я надеюсь также, что Лев Вас[ильевич] будет руководить Колей, пока он еще молод и неопытен, и вообще примет живое участие в хозяйстве Копылова. Только из Вашего письма я узнал хоть что-нибудь о Каменке, а то я в самом деле начинал беспокоиться, не имея оттуда никаких известий.

15 августа.

Как Вы добры, дорогая моя! Вчера, возвратившись из Москвы, куда я ездил на двое суток, я нашел Ваше письмо с известиями о Каменке. Благодарю Вас от глубины души. Мне совестно, что я побеспокоил Вас напрасно, ибо, действительно, едва отправив к Вам мое письмо с вопросом о Каменке, я получил Ваше, а вслед затем возвратился из Москвы брат, видевшийся с Колей и узнавший от него, что там делается. Как мне досадно, что я не был в Каменке, когда Лев Вас[ильевич] уезжал в Париж! Я бы самым убедительным образом доказал ему, что Таню необходимо оставить за границей, только, разумеется, не в Париже, где жизнь обходится слишком дорого. Никому так хорошо, как мне, не известно, до какой степени Таню от семьи разделяет теперь бездонная пропасть, которую перешагнуть невозможно. И для ее, и для общего благоденствия необходимо, чтобы они жили врознь. Я не сочувствую также и житью Тани у Коли и Анны. Я заранее знаю, что для них всех это будет одна нестерпимая тягость. Но прошу Вас, дорогая моя, не говорить этого Коле; если дело уже решено, зачем я заранее буду пугать его и Анну?

Дай бог, чтобы поступление Макса в Училище устроилось. Позвольте мне откровенно сказать, что я не радуюсь Вашему проекту жить в Вене так долго. Я очень люблю, когда Вы в Италии или когда Вы у себя в Плещееве или Веlair, но Вена мне, несмотря на все ее блестящие качества, очень антипатична и притом она для Вас слишком холодна. Больше всего я радуюсь за Вас, когда Вы проживаете в милой Италии.

Я видел в Москве моего приятеля Губерта, возвратившегося из Карлсбада. Он очень поправился. Я хлопочу о приискании для него какого-нибудь определенного занятия при Муз[ыкальном] Общ[естве], но покамест встречаю много затруднений как с его стороны, так и со стороны дирекции Общества. Но не теряю надежды.

Я кончил свой концерт вчерне и принимаюсь за инструментовку. Как идут занятия Влад[ислава] Альбертовича? Не хочет ли он показать мне что-нибудь? Я был бы очень рад назначить ему для этой цели свидание в Москве.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг!

Ваш П. Ч.

Сейчас узнал, что у нас будет сегодня Коля. Очень рад этому.

223. Чайковский - Мекк

Скабеево,

21 августа 1884 г.

Милый, дорогой друг мой!

Обращаюсь к Вам с нижеследующей просьбой. В прошлом письме я, кажется, уже писал Вам, что не знаю, что с собой делать в предстоящие осенние месяцы. Одно только знаю: смертельно не хочется жить в городе. В Каменку мне неудобно теперь ехать, во-первых, потому, что мне хотелось бы поскорее сдать издателю мой концерт, а там мне теперь работать неудобно, ввиду большого обилия приезжих. Во-вторых, мне просто там места нет. Вследствие приезда Тани, ожидаемого там гощения брата Анатолия, всё у них будет переполнено; да, наконец, мне очень не хочется вытеснять Анну с Колей из моих комнат, которые они занимают.

И вот ввиду всего этого я решаюсь просить у Вас позволения после Вашего отъезда пожить, хотя бы недолго, у Вас в Плещееве. Возможно ли это? В случае, если да, то не позволите ли Вы мне нанять кухарку и самому заботиться о своем продовольствии? Мне хотелось бы, чтобы Вы только назначили, какие комнаты в Вашем доме я могу занять, а затем не давали бы себе труда ни о чем заботиться. Так как сущность этого письма исключительно деловая, то не позволите ли Вы, чтобы вместо Вас ответил мне на вышеизложенные вопросы Владислав Альбертович? Теперь Вам скоро предстоят приготовления к отъезду, и Вам не до писем. Еще попрошу Вас не говорить о содержании этого письма Коле. Вообще, если мой проект погостить у Вас осуществится, то я напишу о том в Каменку, когда всё будет решено. Я сначала думал по отъезде брата остаться здесь, но это очень неудобно оказалось.

Простите за бесцеремонность. Будьте здоровы, дорогая моя! Ваш П. Чайковский.

224. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

22 августа 1884 г.

Милый, дорогой друг мой! Спешу написать Вам несколько слов, чтобы сказать, что я буду счастлива, как давно не была, если Вы приедете погостить ко мне в Плещееве, и чем дольше, тем лучше. Прошу Вас горячо, дорогой мой, не лишать меня радости считать Вас своим гостем и не заботиться ни о чем; у нас в Подольске все можно [достать] и ни малейшего затруднения ничто не доставит, потому что и лошади и люди есть, принадлежащие к Плещееву. Только если у Вас есть в Скабеевке повар или кухарка, которые, вероятно, не нужны Анатолию Ильичу, так как они уезжают, то я была бы Вам весьма благодарна, дорогой мой, если бы Вы мне уступили такого субъекта, потому что хотя у меня здесь и есть кухарка, но я предпочла бы иметь другую. Прошу Вас, милый друг мой, написать мне два слова об этом предмете. Я только что хотела сама просить Вас приехать погостить в Плещееве, когда получила Ваше письмо. Я не просила Вас об этом раньше, потому что не знала точно, когда уеду из Плещеева, теперь же у меня решено уехать не позже 1 сентября, и потому с этого дня я прошу Вас, дорогой мой, распоряжаться моим уголком как бы своим собственным. Прошу Вас усердно, если бы Вы захотели иметь при себе кого-либо из друзей Ваших или пригласить Модеста Ильича погостить у Вас на обратном пути из Гранкина, исполнить это, не стесняясь никакими соображениями. У меня комнаты маленькие, но их так много, что хватит на пятнадцать человек, и я буду тем более рада и счастлива, чем менее Вы будете стесняться у меня в доме, да и Модеста Ильича я буду особенно рада иметь своим гостем: я к нему чувствую большую симпатию, да к тому же ведь мы и не чужие теперь. Пожалуйста, дорогой мой, будьте в Плещееве совсем как у себя в доме. Ведь вы знаете, как я счастлива, когда Вы находитесь у меня. Прошу Вас, милый друг мой, сообщить мне, в какой день и каким поездом Вы приедете в Плещееве, и тогда Влад[ислав] Альб[ертович] встретит Вас на станции в Подольске и отвезет в Плещеево.

От всего сердца благодарю Вас, дорогой мой, за Вашу доброту и участие к моему приемышу, Влад[иславу] Альб[ертовичу]. Он в настоящее время ничего не сочиняет, и я вижу вообще, что его обескуражили прошлогодние его занятия с Губертом. Он, т. е. Губерт, слишком жестко, слишком профессорски относился к его музыкальным порывам, к его молодым горячим увлечениям; он никогда и ничего не похвалил, он игнорировал мысли, он только критиковал форму изложения, т. е. научные стороны музыки. По-моему, это и неправильно и недобро. Я хочу сообщить Вам мой взгляд на этот предмет, милый друг мой, но, прежде чем сказать его, я должна оговориться, почему я считаю себя в праве судить об музыке. Музыка есть общее достояние, потому что ее свойство есть действовать на сердце, на чувства, ее призвание есть развивать эти чувства, смягчать нравы, так сказать, цивилизовать сердце. Только в таком смысле она и имеет право существования. Музыка — не наука, которая призвана открывать истины, в ней нет истин, — всё то истина, что хорошо, всё то хорошо, что нравится и что нравится массам, а не тесному кружку музыкантов, потому что, повторяю, музыка больше всякого другого искусства принадлежит человечеству, потому что она идет непосредственно к сердцу, а сердце у каждого есть, следовательно, каждый и может судить о музыке. Вот почему, дорогой мои, я позволяю себе говорить Вам, как я подразделяю музыкальную критику. В музыке есть две стороны: мысли — это дар божий, и изложение их — это дар науки. Может быть очень неумело и дурно изложение, но, тем не менее, красивая мысль сохраняет свое достоинство, и мне кажется, что добрый профессор должен и похвалить за красивую мысль, чтобы не отнимать бодрости, веры в себя у своего ученика, в особенности, если этот ученик — человек развитой вообще и такой впечатлительный в особенности, как Влад[ислав] Альб[ертович]. Я же, с своей стороны, по общему праву, как я выразила выше, утверждаю, что у него бывают очень красивые мысли. Красивыми я называю те, которые хватают за душу, раздражают нервы, и таких я у него знаю очень много, так что после его визитов к Губерту я его, т. е. Влад[ислава] Альб[ертовича], очень часто спрашивала: “а что он сказал о том или об этом мотиве?” — и всегда получала в ответ: “он ничего не сказал”. А с научной стороны Губерт, конечно, всегда порицал, — ну, с этой стороны я не могу судить ничего, но что касается богатства фантазии, наплыва мыcлей и часто очень трогающих, то у него их много. Мне могут сказать, что, вероятно, Губерту эти мысли не нравились. Я не буду отрицать этого, но скажу, что если у профессора совсем другой вкус, чем у его ученика, то он может только обескуражить своего ученика, что и произошло с Влад[иславом] Альб[ертовичем]. Мне его до бесконечности жаль. Человек всю свою душу, всего себя кладет в музыку, занимается он очень многим (по своей службе у меня), но любит, лелеет, боготворит музыку одну. Впрочем, не совсем верно; еще он очень бережет меня, о моем здоровье, о моем спокойствии, о моих развлечениях он заботится неустанно, неусыпно. Я горячо благодарна ему за его заботливость обо мне; только бог может его наградить за это. Вот Вам, дорогой мой, мои ощущения по поводу моего бедного воспитанника Влад[ислава] Альб[ертовича], и так как я увидела, какое действие на него произвели занятия с Губертом, то уже в нынешнем году я ему отсоветовала заниматься с ним.

Будьте здоровы, дорогой мой, несравненный. Не забудьте, пожалуйста, уведомить меня, в какой день и с каким поездом Вы приедете в Плещееве. Ведь Ваш Алеша будет с Вами? Всем сердцем беспредельно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

225. Чайковский - Мекк

[Скабеево]

23 августа [1884 г.]

Как я Вам глубоко благодарен, милый, бесценный друг, за ответ Ваш и за то, что Вы так скоро разрешили вопрос о моем будущем местопребывании, а вопрос этот начинал очень беспокоить и смущать меня. Я, конечно, не сомневался, что Вы окажете мне гостеприимство, но всё же был глубоко тронут и страшно обрадован письмом Вашим. Всякое Ваше одолжение Вы делаете так, что получить его есть не только удовлетворение желания или нужды, но радость. Письмо пришло вечером, и я от радости, от предвидения всей прелести моего будущего житья почти всю ночь заснуть не мог. Благодарю Вас со всей горячностью, на какую способно мое сердце, полное любви и благодарности к Вам.

Если позволите, тотчас по Вашем выезде я водворюсь в Плещееве. 2 сентября я вышлю туда Алексея, а 3-го приеду с почтовым поездом, который приходит в Подольск около двенадцати часов дня. Сегодня утром я призвал повара, находящегося в услужении у брата Анатолия, и спросил его, желает ли он на время отсутствия своих господ прослужить при мне, на каковое предложение он изъявил полную готовность свою. Я пришлю его вместе с Алексеем. Брат Модест, находящийся здесь, поручает мне передать свою живейшую благодарность Вам за предложение погостить у Вас и свое крайнее сожаление, что он не может им воспользоваться. Ему необходимо не позже понедельника, 27-го числа, быть в Петербурге по делам его воспитанника, а затем с 1 сентября его Коля начнет свое учение, и ему невозможно покинуть его. Я чрезвычайно рад, что Вы позволяете мне приглашать кого-нибудь из своих друзей, и я с самого же начала воспользуюсь этим позволением, а именно, приглашу Лароша свободные дни свои проводить со мной. Я писал Вам, милый друг, что с помощью моей он пишет большую статью о Моцарте, и мне очень хочется, чтобы он ее как можно скорее кончил. Кроме того, частые посещения Лароша будут мне приятны в том отношении, что он занимается со мной английским языком, и благодаря ему я сделал уже за этот месяц большие успехи. Мы также много играем с ним в четыре руки, а это одно из любимейших моих удовольствий.

Так как при мне есть Алексей, то никакого другого слуги мне не нужно, и я даже позволю себе просить Вас, чтобы Вы разрешили мне ограничиваться исключительно его услугами. Я помню, что я очень конфузился в Браилове и Симаках, сидя один за обеденным столом и принимая услуги Марселя и Леона (которых, впрочем, очень любил), а так как я хотел бы жить в Плещееве совершенно как у себя дома, то всего бы приятнее и привольнее для меня было, если бы кроме Алексея никто бы мне не прислуживал. По крайней мере (дабы избегнуть чувства конфузливости), во время обеда я бы желал обходиться без помощи состоящего при плещеевском доме слуги, а такой, вероятно, имеется у Вас. Простите, что я так настаиваю на этой подробности, но при моей застенчивости она имеет довольно важное значение. Вот, кажется, всё, о чем я должен просить Вас касательно моего устройства в Плещееве, а затем еще, еще и еще благодарю Вас, милый, дорогой друг!

По поводу Влад[ислава] Альберт[овича] и упадка духа, в коем он находится по отношению к своим музыкальным занятиям, я скажу Вам, что я нередко думал о нем и нередко жалел его, ибо по инстинкту знал и был уверен, что он часто должен мучительно страдать от несоответствия своих стремлений к композиторству с степенью достижения его целей. Весьма может быть, что Губерт относился к его работам лишь добросовестно, но безучастно, и этим профессорским, сухим отношением к плодам горячего и пылкого авторства содействовал деморализации, в которую Вл[адислав] Альб[ертович] впал. Но независимо от этого в музыкальном организме Вл[адислава] Альб[ертовича] есть что-то болезненное, ненормальное. Какая-то пружинка отсутствует в механизме, и я нередко старался себе уяснить, в чем дело, но всегда безуспешно. Я никогда не сомневался в его талантливости. Если бы из всех виденных и внимательно мною просмотренных работ его я бы усмотрел, что недостаточная зрелость их зависит от недостатка способностей, я давно бы откровенно высказал ему мое неблагоприятное о степени его талантливости мнение. Услышать такой приговор от музыканта-специалиста очень тяжело, для молодого' человека, рвущегося к творческой деятельности, но лучше причинить ему это огорчение, чем неуместным поощрением обречь на; длинный ряд неудач и разочарований. Но убеждения в недостаточности таланта Вл[адислава] Альб[ертовича] у меня нет, напротив, я всегда чувствовал в нем композиторскую жилку. Между тем, как редко случалось мне одобрять его сочинения! Как часто я должен был подвергать его работы довольно жесткой и злой критике! А между тем, как мне хотелось бы поощрять, хвалить, всячески воодушевлять его к композиторской деятельности! Не говоря уже о том, что я питаю к нему личное дружеское расположение, я знаю, что он — человек, сроднившийся с Вами, любимый Вами, и, следовательно, для меня бы вдвойне приятно было бы, если бы его стремления увенчались бы успехом. Между тем я больше критиковал, чем одобрял его. Что из всего этого следует? То, что в Вл[адиславе] Альб[ертовиче] есть талант, есть охота, есть рвение, ум, теплое чувство, но нет должного равновесия между всеми этими свойствами, вследствие какого-то для меня загадочного, можно сказать, органического порока его музыкальной натуры. Помню, что я возлагал большие надежды на строгую контрапунктическую школу. Не знаю почему: оттого ли, что его венский учитель был плох, или опять-таки вследствие всё той же больной или недостающей пружинки механизма, но эти занятия не принесли ему большой пользы. Что теперь ему делать? Бороться ли с собой или, убедившись в бесплодности борьбы, отказаться от новых усилий, — не знаю. Но мне хотелось бы, чтобы он имел мужество еще бороться; без борьбы и страданий, без периодических падений духа и бессилия не обошелся ни один художник. Если он верит в себя, если здоровье (а физическое здоровье имеет здесь большое значение) дозволяет ему бороться, пусть всё-таки борется. И почему-то мне кажется, что в конце концов он может победить в этой борьбе.

Очень рад, что увижусь с ним и буду иметь случай поговорить с ним обстоятельно.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой!

Беспредельно любящий и благодарный Вам

П. Чайковский.

Р. S. Алексей просит позволения приглашать к себе от времени до времени гостить своего приятеля Степана, камердинера брата Анатолия. Не сомневаюсь, что Вы позволите, но всё же считаю долгом просить Вашего разрешения.

226. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

25 августа 1884 г.

Как я рада, дорогой мой, милый друг, что Вы приедете в Плещеево, только меня сокрушает, отчего Вы не приедете раньше, т. с. в тот же самый день, как мы уедем; мы должны выехать из Плещеева в одиннадцать с половиной часов, а Вы бы приехали в двенадцать. Но я, конечно, не настаиваю, дорогой мой, и как Вам удобнее, так Вы и приедете. Я уже счастлива тем, что знаю, что Вы приедете, и даже знаю, в какой день. Прошу Вас, милый друг мой, сказать Вашему Алексею, что я буду очень рада, чтобы он принимал здесь своих друзей, потому что уверена, что всё это будут хорошие люди. Вчера Коля уехал в Каменку, и, дорогой мой, простите, если он узнал о том, что Вас ожидают в Плещееве, но это не по моей вине. Я посылала Влад[ислава] Альб[ертовича] передать мои распоряжения его отцу по поводу Вашего приезда, а тот сообщил об этом старшему сыну, Генриху, а этот сказал Коле, потому что ехал с ним в одном поезде из Москвы. Но Коля, конечно, ничего не знает о том, что Вы писали о помещении в Каменке. Сашок вернется с Кавказа вместе с Володею в начале сентября. Соня должна быть на пути в Россию, но я боюсь ужасно, что ее задержит карантин на границе. Я буду очень рада, если Monsieur Laroche будет у Вас гостить; для игры с ним на фортепиано у меня есть много нот в четыре руки. Я оставлю, дорогой мой, ключи у всех библиотечных шкафов с книгами и нотами и прошу Вас распоряжаться ими, как угодно. Дал бы бог, чтобы погода поправилась. По приказанию Вашему, я не оставлю человека для услуг Вам, как предполагала, но здесь есть человек не комнатный, а помощник управляющего, через которого Алексей может получать всё, что будет надо. Человека этого зовут Ромашкин, но ни он и ни одна душа не будет Вас беспокоить, дорогой мой. Я так хочу, чтобы Вам было покойно и удобно у меня, и так жалею, что я не могу сама за этим наблюдать. До свидания, мой милый, дорогой друг. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Прошу Вас, дорогой мой, передать мой душевный поклон Анатолию и Модесту Ильичам. Как мне жаль, что Модест Ильич не может погостить у меня также. Очень, очень благодарю Вас, дорогой мой, что Вы устроили для меня повара.

Скажите, милый друг мой, какой нации и откуда уроженец Ларош? Где он воспитывался, не товарищ ли он Вам по консерватории? Имя у него французское, а пишет он отличным русским языком. Я очень люблю читать его статьи; он так остроумно пишет, но с его музыкальными симпатиями я несовсем согласна, например, его восторгов к А. Рубинштейну, как к композитору, я не разделяю и не могу понять, как может такой сведущий и образованный музыкант, как Ларош, так восхищаться им, но — на вкус, на цвет товарища нет, хотя здесь дело идет не о вкусе, а о музыкальных достоинствах. Я очень люблю сочинения А. Рубинштейна, они сильно действуют на мои нервы, но с музыкальной стороны я ставлю их очень невысоко.

227. Чайковский - Мекк

Москва,

27 августа 1884 г.

Милый, дорогой друг!

Я получил письмо Ваше вчера утром перед самым выездом из Скабеевки в Москву и отвечаю Вам отсюда. Я приезжал для проводов брата Модеста, который уехал вчера в Петербург. Вы пишете, дорогой друг, что я могу приехать в Плещеево 1 сентября; само собой разумеется, что я так и сделаю. Я думал, что мне нельзя водвориться в Плещееве в день Вашего выезда, ввиду надобности привести дом на зимнее положение: оттого я и собирался переехать лишь 3 сентября. Но если это, оказывается, можно, то, конечно, для меня будет чрезвычайно приятно переехать 1 сентября. Переговоривши с Алексеем, я решился ехать не по железной дороге, а в экипаже прямо из Скабеевки в Плещееве. Так, как Вы пишете, я и сделаю, т. е. между двенадцатью и часом пополудни приеду. Мне, разумеется, было бы очень приятно, чтобы Владислав Альбертович присутствовал при моем водворении, но я боюсь стеснить Вас и его тем, что помешаю ему присутствовать при Вашем водворении в московском доме. Поэтому если Вы передумаете и найдете, что удобнее мне приехать в другой час дня, например, вечером или на другое утро (2 сентября), то покорно прошу уведомить меня о том.

Ларош учился со мной вместе в консерватории, и оба мы вошли в состав преподавателей Московской консерватории с первого года ее существования. Происхождения он нерусского, но отец его был не француз, как можно думать, судя по фамилии, а немец, впрочем, обруселый. Мать его всю жизнь была гувернанткой и теперь даже, будучи уже очень пожилой, она состоит гувернанткой в провинции. Между прочим, она долго жила в доме у Каткова в качестве воспитательницы его дочерей.

Через два часа еду в Скабеевку, а 1 сентября явлюсь в Плещеево. Заранее бессчетно благодарю за все радости, ожидающие меня там.

Бес предельно любящий и благодарный

П. Чайковский.

228. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

28 августа 1884 г.

Милый, дорогой мой! Простите мне, ради бога, что я сама звала Вас приехать раньше, а теперь сама же попрошу не приезжать первого числа, а — второго, в воскресенье, но эта Курская дорога такая гадкая, что я не знаю, с каким поездом мне удастся уехать из Плещеева, потому что эта противная дорога делает мне всякие каверзы с вагоном. Мне дают целые вагоны, и к какому поезду я хочу, не только во всей России, но во всей Европе, и только эта Курская дорога, хуже которой на свете нет, постоянно делает мне всякие прижимки и теперь они вот с этим и с тем поездом не могут дать отдельного вагона, а вот с таким-то могут, именно с тем, с которым я не хочу ехать, и не знаю, чем это решится. А надо Вам сказать, друг мой, что я никакого одолжения у них не прошу, потому что нас поедет семь человек, а они, т. е. эта торгашская дорога, берут с меня за двенадцать мест, для того чтобы дать целый вагон. Вы видите, что почти вдвое, тогда как все другие дороги дают мне целые и лучшие вагоны за то число мест, которое мне нужно, а эти и тут грабят; такая гадкая дорога. Самая милая дорога в России это — Московско-Брестская.

Прошу Вас, дорогой мой, написать мне два слова: к которому часу приготовить обед в воскресенье.

Так как Вы поедете на лошадях, то Влад[ислав] Альб[ертович] встретит Вас в самом Плещееве. Я Вас очень попрошу, дорогой мой, пройти с ним по всему дому; он вам укажет, кто где живет, и пожалуйста, милый друг, загляните и во флигель. Это моя гордость, потому что я его метаморфозировала; прежде это были собачьи конуры, в которых полагалось жить людям, а я превратила это в миленькие, как Вы увидите, комнаты, и мне хочется похвастаться ими перед Вами. Я так рада, что стоит теплая погода и Вам можно будет много гулять. Третьего дня приезжала Лиза (Володина) и взяла у меня моего дорогого Воличку, но я надеюсь, что мне его дадут на зиму, потому что его здоровье этого требует. От Сони вчера получила письмо из Варшавы уже; она приедет в Москву, вероятно, тридцать первого. Она, бедненькая, соскучилась без своих.

До свиданья, мой милый, несравненный друг. Всем сердцем горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

229. Чайковский - Мекк

[Скабеево]

30 августа [1884 г.]

Утром.

Милый, дорогой друг!

Обстоятельства сложились так, что мне удобнее всего будет приехать в Плещееве в понедельник. Повар просит меня отпустить его на субботу и воскресенье в Москву, где у него жена и дети. С другой стороны, я получил от Танеева письмо, касающееся дела, требующего моего присутствия в Москве. (Я должен сыграть ему готовый уже вчерне концерт мой, который он будет играть в Муз[ыкальном] общ[естве] и сейчас же начнет учить.) Таким образом, проводивши брата и жену его, в субботу я поеду в Москву, проведу там два дня и приеду в понедельник в Плещееве с почтовым поездом, т. е. выеду из Москвы в три часа. Алексей в это утро перевезет (в понедельник) мои вещи, повар отправится туда тоже с утра, так что когда я явлюсь в Плещееве, то буду иметь наслаждение сразу начать правильный образ жизни. Меня беспокоит только мысль, что Влад[иславу] Альбертовичу неудобно будет в это время быть в Плещееве, но, если не ошибаюсь, есть вечерний поезд, с которым ему можно будет возвратиться в Москву. Если же почему-нибудь ему нельзя будет приехать ко времени моего приезда, то покорнейше прошу написать мне два слова, когда ему [будет] удобнее, чтобы я совершил свой переезд. Очень бы хотелось в понедельник окончательно устроиться в Плещееве, но если нельзя, то я, конечно, подожду, сколько угодно.

Простите за беспорядочность писания; я тороплюсь, так как сейчас отправляюсь в Подольск к почтовому поезду на свидание с Митей и Володей Давыдовыми.

Будьте здоровы, дорогая моя, и дай бог Вам благополучно перебраться.

Ваш П. Чайковский.

Мне совестно, что я затрудняю Вас ответом. Не поручите ли Влад[иславу] Альб[ертовичу] написать словечко в ответ.

230. Мекк - Чайковскому

Москва,

2 сентября 1884 г.

Soyez le bienvenu [Добро пожаловать], мой милый, дорогой друг! Прошу Вашего снисхождения к моему маленькому уголочку. Конечно, это не то, что Браилов, но я очень люблю свое маленькое Плещееве и буду бесконечно счастлива если пребывание в нем принесет Вам хотя малейшее удовольствие. Дай бог, чтобы Ваше здоровье, погода и все обстоятельства способствовали хорошему впечатлению на Вас жизнью в Плещееве. Мне очень жаль только, что теперь очень некрасиво и на террасе, на моем балкончике и в саду: везде на лето убирают оранжерейными растениями, а теперь уже всё снято, и в саду Вы увидите только пустые горки; к тому же, дорожки заросли, засыпаны опадающим листом. Но я всё-таки, несмотря на все это, с большим горем покидала Плещеево.

Прошу Вас, дорогой мой, устроить Ваш кабинет в моем кабинете: у меня на столе и в столе вы найдете всё, что нужно для писанья, и я прошу Вас усердно пользоваться всем, что там имеется. На столе также Вы найдете, милый друг мой, список вин моего погреба, по которому прошу Вас назначать, каких вин Вам будет угодно для стола. У меня хороший погреб в Плещееве, и я Вас очень приглашаю заглянуть когда-нибудь в мои погреба; я ими очень горжусь. Ключи находятся у Альберта Игнатьевича, моего управляющего, и вы можете получить их, дорогой мой, через Алексея. Прошу Вас вообще, мой милый, несравненный друг, быть у меня в Плещееве как бы у себя дома, и я буду бесконечно благодарна Вам. Дай Вам бог здоровья, спокойствия, удовольствия. Всею душою всегда и безгранично Вас любящая

Надежда фон-Мекк.

Р. S. На первое время я оставила своего буфетчика Аркадия Павлова в Плещееве для того, чтобы он мог указать Алексею всё, где что находится и каким путем доставать того, что понадобится, но он не будет Вас беспокоить, дорогой мой, он будет в сношениях только с Алексеем.

В Москве так гадко после Плещеева.

231. Чайковский - Мекк

Плещеево,

3 сентября [1884 г.]

Дорогой, милый друг мой!

Я решительно не в силах высказать Вам в настоящей силе Степень моего восторга от Плещеева. Хотя я ожидал самых приятных впечатлений, но действительность бесконечно превзошла мои ожидания. Дом Ваш в высшей степени симпатичен, и вся обстановка до такой степени сказочно прелестна и удобна, что мне кажется, как будто это сон, а не действительность. Знаю наперед, что я проведу здесь один из лучших периодов всей жизни моей. Влад[ислав] Альбертович показал мне все главнейшие достопримечательности Плещеева, а засим я изучу его во всей подробности. Парк с своими чудными старыми деревьями совершенно очаровал меня. Благодарю Вас, милый друг, за новые радости, которыми я Вам обязан. Не могу выразить Вам, до чего я тронут Вашей заботливостью и беспредельной добротой. Ничего более чудного и идеального для меня придумать нельзя, как всё то, чем я пользуюсь в Плещееве.

Влад[ислав] Альберт[ович] показал мне несколько новых своих вещей, и мне приятно до крайности, что в них я увидел, наконец, серьезные достоинства и огромный успех сравнительно с прежними сочинениями. Особенно D-moll'на я симфоническая фантазия мне очень понравилась.

Бессчетно благодарю Вас, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

232. Чайковский - Мекк

Плещеево,

4 сентября.

1884 г. сентября 4 — 6. Плещеево.

Милый, дорогой друг!

Я вчера так торопился, когда писал Вам (ибо не хотелось задерживать Владислава Альбертовича), что боюсь, что недостаточно выразил Вам всю мою благодарность за всё наслаждение, которое причиняет мне Плещееве. Сегодня я обстоятельно изучал дом и парк, вообще осваивался с новой обстановкой и не начинал еще заниматься. С завтрашнего дня жизнь моя потечет правильным течением.

Парк Ваш меня восхищает; он очень оригинален по своей форме продолговатой береговой полосы, а главное, богат старыми деревьями, некоторые из коих поистине великолепны. Сегодня утром, дойдя до забора, отделяющего парк от соседнего завода, я не устоял против желания продолжать прогулку вдоль реки и около самой воды обошел забор и, увлекаясь всё дальше и дальше, дошел до мельницы купца (кажется) Соболева, а затем и до самого Подольска. Вернулся тем же путем к обеду, чрезвычайно довольный этой прогулкой. Затем весь остальной день я ходил по дому, рассмотрел все Ваши альбомы, познакомился со всеми книжными шкалами и нотными этажерками, дабы знать, где что лежит, в случае охоты читать и играть. Заниматься я буду за Вашим столом, который ради большего света я подвинул несколько вперед. Мне чрезвычайно приятно, сидя за этим столом, думать, что, не далее как четыре дня тому назад, Вы тут сами сидели. Между книгами и нотами я узнал много старых Браиловских знакомых, и это доставило мне большое удовольствие.

Чувствительно благодарю Вас, дорогая моя, за дозволение пользоваться винами Вашего погреба. Я им воспользуюсь, но не злоупотреблю; я совсем не тонкий знаток в винах и могу довольствоваться более простыми сортами вин. Пусть Ваши великолепные дорогие вина послужат к услаждению более тонких судей. Я же только в виде праздничного угощения буду с Вашего позволения ими иногда пользоваться. Очень рад был снова увидеть старого Браиловского знакомого, попугая. Как он мил, но как общипан; интересно знать, можно ли вылечить его от болезни, лишающей его перьев?

6 сентября.

Вчера я весь день был несовсем здоров, да и погода адская была. Сегодня хотя холодно, но всё же солнце светило, и я совершенно хорошо себя чувствую. Только сегодня я надлежащим образом принялся за работу, предварительно сделавши большую прогулку, а именно, через шоссе в город и оттуда другим путем, через мельницу, домой. Глубоко наслаждаюсь тишиной и свободой, а если погода исправится, в чем я не сомневаюсь, то лучшего и желать нельзя. Тысячу раз благодарю Вас, дорогая моя, за всё!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

233. Чайковский - Мекк

Плещеево,

8 сентября 1884 г.

1884 г. сентября 8 — 10. Плещеево.

Милый, дорогой друг!

Сегодня, слава богу, погода несколько получше. Я только что возвратился из Подольска, куда ходил отчасти ради прогулки, отчасти же, чтобы побывать в тамошней большой церкви. К службе, однакоже, я опоздал. Подольск сегодня по случаю базара очень оживлен, и -мне было весело среди этой толпы, взиравшей на мое длиннополое английское пальто с большим любопытством.

Ларош, который должен был приехать сегодня на два дня, телеграфировал, что не может быть. Меня это не особенно сокрушает, так как я давно не наслаждался одиночеством и покамест не испытываю еще ни малейшей потребности видеть кого бы то ни было.

Между прочими занятиями, я исполнил здесь два намерения, которые давно собирался осуществить, а именно, познакомился с двумя до сих пор бывшими мне неизвестными произведениями:

“Хованщиной” Мусоргского и “Парсивалем” Вагнера. В “Хованщине” я нашел именно то, чего ожидал: претензию на реализм, своеобразно понимаемый и примененный, жалкую технику, бедность изобретения, от времени до времени талантливые эпизоды, но в море гармонической нескладицы и манерности, свойственной кружку музыкантов, к которым Мусоргский принадлежал. Совсем другое впечатление производит “Парсиваль”: здесь имеешь дело с великим мастером, с гениальным, хотя и заблуждающимся художником. Богатство гармонии изумительное, чрезвычайное, слишком роскошное, в конце концов утомляющее даже специалиста, а что же должны чувствовать простые смертные, в течение трех часов угощаемые этим ни на минуту не прекращаемым потоком хитрейших гармонических фокусов? Мне всегда казалось, что вагнеристы из неспециалистов напускают на себя восторг, которого в глубине души не ощущают. Вагнер, по моему мнению, убил в себе огромную творческую силу теорией. Всякая предвзятая теория охлаждает непосредственное творческое чувство. Мог ли Вагнер отдаваться этому чувству, когда он разумом постиг какую-то особую теорию музыкальной драмы и музыкальной правды и ради этой якобы правды добровольно отрекся от всего того, что составляло силу и красоту музыки его предшественников. Если в опере певцы не поют, а говорят под оглушительный гром оркестра кое-как прилаженные, бесцветные последования нот на фоне великолепной, но бессвязной и бесформенной симфонии, то какая же это опера?

Но что меня окончательно приводит в изумление, это серьезность, с которой зафилософствовавшийся немец иллюстрирует музыкой самые невообразимо глупые сюжеты. Кого может тронуть хотя бы сюжет “Парсиваля”, где вместо людей с знакомыми нам характерами и чувствами действуют сказочные личности, способные украсить содержание балета, но никак не драмы? Удивляюсь, как можно без смеха, или же, наоборот, без скуки слушать их бесконечно длинные монологи о различных чарах, под гнетом коих страдают все эти Кундри, Парсивали и т. д.??? Возможно ли сострадать им, принимать в них сердечное участие, любить или ненавидеть их? Конечно, нет, ибо их страдания, их чувства, их торжества или несчастия чужды нам совершенно. А то, что чуждо человеческому сердцу, не может быть источником музыкального вдохновения.

10 сентября.

Сегодня опять солнце, но холодный ветер совершенно отравляет удовольствие прогулки. Впрочем, я не могу жаловаться на дурную погоду: она нимало не мешает мне всё-таки всем родом жизни предпочитать жизнь в деревне, ибо в дурную погоду вдвойне приятно быть в своем home [доме]; этот home делается особенно уютен и усладителен, когда знаешь, что вне его неприглядно, холодно или пасмурно.

Между прочими моими занятиями, я здесь имею возможность довольно много времени отдавать английскому языку, в котором мои успехи очень значительны; теперь я уж без затруднения и без ежеминутного заглядывания в лексикон могу читать Диккенса, романы которого в подлиннике приобрели для меня новую прелесть. Теперь я с величайшим удовольствием читаю “Копперфильда”.

Вам уже, вероятно, известны, дорогой друг, подробности касательно нового разочарования в беременности Анны. Н. А. Плесская часто пишет мне, и я имею все сведения о каменском житье-бытье. Вижу по всему, что я хорошо сделал, дав Анне своим отсутствием возможность жить удобнее, чем где-либо, в моих комнатках; при ее теперешнем состоянии это было единственное место в доме, где она могла чувствовать себя покойно.

Засим, пожелав Вам, бесценный, дорогой друг, здоровья и всякого благополучия, остаюсь Ваш безгранично преданный

П. Чайковский.

Сейчас сюда привезли Вашу изумительную фисгармонию. Если это для меня, то я не знаю, как и благодарить Bac!!!

234. Мекк - Чайковскому

Москва,

13 сентября 1884 г.

Милый, дорогой мой друг! Хотя я написала уже сегодня два письма, но всё-таки я хочу еще сказать Вам, что я безгранично рада, если Вам действительно нравится мое маленькое Плещеево. Но погода приводит меня в отчаяние, я именно от сентября ожидала много хорошего, а тут такое разочарование, и вред этой погоды сейчас оказывается на здоровье несчастного человечества. У моего брата заболел сын дифтеритом; это вдвойне неприятно: раз как болезнь, и два как болезнь отчасти заразительная, так что сношения с братом сделались очень затруднительными, а мне перед отъездом так много распоряжений надо оставить ему. Я назначила день выезда себе 22-го этого месяца. Еду я всё-таки в Вену, с остановкою для ночлега в Варшаве. Мне очень жаль, дорогой мой, что Вы не любите Вену, для меня же она имеет прелесть не только как хороший город, но с нею связано для меня дорогое, невозвратное воспоминание: в ней я видела в последний раз моего бедного Мишу и видела здоровым, веселым; они приезжали ко мне на рождественские праздники, и он был необыкновенно весел. Мы устроили маскарад, он был одет Мефистофелем и дурачился, шалил, как никогда, а вернувшись от меня, он в феврале заболел и уже не вставал больше с постели, и я не видела его больше на этой земле. Поэтому Вы поймете, милый друг мой, что Вена мне особенно дорога. Если бы я имела достаточно средств, я бы купила там дом, в котором я видела в последний раз своего ребенка, и каждый год приезжала бы на некоторое время пожить в тех комнатах, которые для меня полны дорогим воспоминанием.

Вчера приехала моя Саша с своим Манею, старшим мальчиком. Я так рада ее приезду. Да, я, кажется, не писала Вам еще и о том, что Соня также приехала; она не переменилась нисколько, всё такая же маленькая девочка, как и была. Они очень любят друг друга и пока очень счастливы. Меня беспокоит только Сонино здоровье, она такая малокровная, такая нервная, что я очень боюсь за нее и в особенности боюсь для нее петербургского климата.

Мне очень жаль бедненьких Колю и Анну, что у них разрушилась надежда на их мечту, но это, конечно, дело поправимое, легко вознаградимое, тем более, что Анна, находясь теперь при Александре Ильиничне, будет вполне хорошо сбережена.

Мне, по обыкновению, ужасно не хочется уезжать из России, но что делать: когда осталось так мало жить, так бережешь эти остатки жизни. Здесь, в Москве, невозможно пользоваться воздухом, потому что, во-первых, он везде нечистый, нездоровый, а во-вторых, по нашим тротуарам ходить невозможно.

Рассказывал ли Вам Сашок что-нибудь о Кавказе, милый друг мой? Вот богатая, роскошная страна, но какие первобытные нравы и обычаи. Они сделали очень хорошую экскурсию, побывали даже в Баку, на Каспийском море.

Будьте [здоровы?] мои дорогой, несравненный друг. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Вам, конечно, известно также, что Татьяна Львовна теперь в Каменке.

Все что Вы пишете, дорогой мой, по поводу “Хованщины” Мусоргского и “Парсифаля” Вагнера, я чувствую точно так же. Мусоргский мне противен потому, что он не только нигилист, но он циник в музыке, как, должно быть, был и в жизни. Вагнер меня восхищает как музыкант, но мне противны его тенденции. Это человек, которого природа наделила богатым, гениальным даром, и он вместо того, чтобы пользоваться им просто, благородно и изящно, всё старается придумать что-нибудь небывалое, удивить публику каким-нибудь кунстштюком, ломается и кривляется, чтобы отличиться. Его сказки, конечно, неинтересны и не могут трогать сердца, хотя преобладающий характер, особенность его героев, как Парсифаль, Лоэнгрин, мне чрезвычайно симпатичны. Эта идеальная чистота, которою они обладают, есть мой культ.

Еще раз желаю Вам доброго здоровья, дорогой мой.

235. Чайковский - Мекк

Плещеево,

1884 г. сентября 13 — 18. Плещеево.

13 сентября.

Как рад я был видеть вчера Вашего милого сына Сашонка, дорогая хозяйка моя! В нем есть что-то особенно Вас напоминающее. Проснулся я в это утро совершенно больной (должно быть, я накануне простудился), но неожиданное маленькое волнение, испытанное при появлении Сашонка, подействовало на меня благотворно. Этот юный философ с своей добродушной серьезностью производит очень симпатичное впечатление. Алексею о нем говорила здешняя прислуга, что он очень “смирный барин”. Это хороший отзыв; я замечал, что смирными простолюдины называют людей, особенно отличающихся добротой. Сашонок сказал мне, что он завидует мне и что он вполне понимает прелесть подобной жизни, и это должно быть именно так: он один из немногих, которым сообщество книг, нот, природы и своих мечтаний и мыслей должно нравиться больше человеческого общества. Мне кажется, что Саша Ваш будет хорошим человеком в самом обширном и серьезном значении слова.

14 сентября

Сегодня, наконец, превосходный, почти летний день, и я им вполне наслаждаюсь. Не досадно ли, что завтра я должен ехать в Москву, как раз когда погода исправилась!

Меня очень тронуло то, что Вы пишете о чувстве, которое питаете к Вене. Я очень часто здесь думаю о Мише и вспоминаю его. Я провожал их, когда они в конце декабря 1882 г. все четверо ехали к Вам в Вену, и помню, что любовался Мишей. Это был первый и последний раз, что я его видел (если не считать еще одного раза, когда я перед тем мельком его видел). Можно ли было думать тогда, что он так близок к могиле?

Вчера и сегодня я усиленно работал, чтобы успеть кончить до поездки в Москву свою новую пьесу. Я останусь в Москве двое суток.

18 сентября,

6 часов вечера.

Сейчас получил Ваше письмо со вложением бюджетной суммы. Благодарю Вас, дорогая моя, за всё, за всё.

Я провел в Москве два дня и вернулся сюда вчера вечером с величайшим удовольствием, ибо успел в два дня эти невероятно утомиться от суеты городской. Вместе со мной приезжал сюда Ларош и сегодня рано утром уехал; он остался в восторге от Плещеева.

Я получил от редакции парижской газеты “Gaulоis” убедительную просьбу принять участие в издании альбома в пользу бедных музыкантов. Отказать было неловко, и весь сегодняшний день я посвящаю сочинению пьесы для этого альбома.

Следующее письмо я напишу Вам уже в Вену, а теперь позвольте Вам пожелать, милый, бесценный друг, счастливого путешествия и всякого благополучия. Благодарю Вас глубоко за всё, чем обязан Вам!

Ваш П. Чайковский.

236. Мекк - Чайковскому

Москва,

18 сентября 1884 г.

Милый, дорогой друг мой! От всего сердца благодарю Вас за память обо мне. Вашу телеграмму я вчера имела удовольствие получить. День своих именин я провела очень весело, но сегодня мне грустно: моя Саша уехала, и я так долго не увижу ее. День моего отъезда остается без изменения, — суббота, 22-го числа. Увидев из Вашей телеграммы, что Вы находитесь в Москве, я хочу воспользоваться этим, милый друг мой, чтобы послать Вам бюджетную сумму по сроку 1 октября, так как из-за границы это делать гораздо труднее. Прошу Вас, дорогой мой, не откажите написать мне два слова о получении этого пакета.

Вчера я получила также телеграммы от Александры Ильиничны и Льва Васильевича и от Коли с Анною. Не знаю, как здоровье Анны, Коля мне давно не писал. Володя мой в настоящее время выносит такое же разочарование, как и Коля: ему ужасно хочется иметь второго ребенка, и два месяца были в надежде, что это осуществится, а на этих днях эта надежда разрушилась. Бедный Володя очень огорчен.

Сашок вчера вернулся из Петербурга, об Максе привез мне удовлетворительные известия.

На днях идет “Мазепа”. Как бы мне хотелось слышать, но я и за свой будущий день не могу быть уверена. Больше не пишу, дорогой мой, потому что у меня очень много дела. Будьте здоровы, бесценный друг, и прошу не забывать всем сердцем горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

237. Чайковский - Мекк

Плещеево,

24 сентября 1884 г.

Милый, дорогой друг!

Вот и опять промелькнула неделя с тех пор, как я возвратился из Москвы. Ничего фактически интересного не произошло. За исключением Лароша, приехавшего тогда со мной и оставшегося лишь один вечер, никто ко мне не приезжал; кроме Алексея, книг, нот, попугая и всей домашней обстановки (с коей я уже совершенно свыкся и чувствую себя в ней вполне дома), ничего и никого не видел, и вообще в течение минувшей недели я вполне наслаждался тем спокойствием и той свободой, которых жаждал, когда просил у Вас позволения жить в Плещееве. Погода мне благоприятствует; давно не запомню такой чудной осени. Хотя деревья почти все пожелтели, но листьев, благодаря тихой погоде, еще много, и парк принял своеобразную осеннюю окраску, полную безграничной прелести. Мои прогулки теперь — не только гигиеническая мера, но и величайшее удовольствие. Мне чрезвычайно нравится находящееся в соседстве с Плещеевым именьице доктора Остроумова. Там с горы чудесный вид на даль и потом чрезвычайно приятно видеть, что хозяин заботится о своем уголке, проводит дороги, обсаживает их деревьями и т. д. Вот именно что-нибудь вроде этого именья хотел бы я приобресть, и надеюсь, что приведу в исполнение свое мечтание. То ощущение полного удовлетворения своих нравственных, умственных, материальных потребностей, которое я ощущаю в Плещееве, снова доказало мне, что лучше всего мне будет доживать свой век в деревне, в одиночестве. Близость Москвы имеет тут большое значение. Мне совсем не хочется туда ехать; с неудовольствием помышляю, что скоро придется опять съездить, но сознание, что большой, родной город на расстоянии часа езды, чрезвычайно приятно.

Вчера я ездил в Подольск к обедне. Очень хорошая церковь, весьма благопристойное пение и служба.

Давно я так много не читал и не находил такого удовольствия от чтения, как здесь. На днях мне хочется пригласить сюда на один вечер трех партнеров для винта, вероятно, Лароша, Губерта и Кашкина. Свою фортепианную концертную пьесу я кончаю. Теперь мне предстоит множество корректур.

Будьте здоровы, дорогая! Дай бог Вам всякого блага!

Ваш П. Чайковский.

Благодарю Вас бесконечно за все.

238. Чайковский - Мекк

Плещеево,

1 октября 1884 г.

1884 г. октября 1 — 3. Плещеево.

Милый, дорогой друг!

Наступили последние дни моего пребывания в Плещееве; меня зовут в Петербург и дирекция театров и Модест, который по поводу своей пьесы нуждается в свидании со мной. Я уезжаю отсюда в четверг четвертого числа, прямо в Петербург. Я не только ни разу не ездил в Москву с тех пор, как был там еще во время Вашего пребывания, не только никто у меня не был, но даже, вследствие какого-то непонятного недоразумения или неисправности почты, не имею оттуда никаких известий, а издатель мой, Юргенсон, еще две недели тому назад возвестивший, что высылает мне корректуру моей сюиты, не присылает ровно ничего, а на мои запросы, — почему это, — не отвечает. Не знаю, что это означает, но так как все свои работы я кончил, а новых начинать не хочется, то в последние дни; я предаюсь полному отдохновению.

Очень много читаю, очень много играю, брожу по окрестностям (которые мне всё более и более нравятся) или по дому, более, чем когда-либо, наслаждаюсь одиночеством и тишиной и более, чем когда-либо, мечтаю поселиться навсегда в деревне. Погода испортилась; уже два дня сряду идет дождь. Признаться, я не особенно сокрушаюсь об этом. С тех пор, как себя помню, у меня всегда была какая-то болезненная любовь к осенней хмурой погоде, к пожелтелым и обнаженным деревьям, к своеобразно прелестному осеннему пейзажу.

Я прочел у Вас огромное число книг, особенно перечел много из старых русских беллетристов, причем я заметил в себе, что насколько окрепла во мне склонность к Льву Толстому, настолько я заметно охладел к Тургеневу. Почему это? — Не могу отдать себе отчета. Я прочел здесь также “Вильгельма Мейстера” Гёте, которого прежде не знал.

Величайшее наслаждение доставляет мне Ваша фисгармония. Ничего лучшего в этом роде я не видывал. Случается, что я засяду и до того увлекусь красотой некоторых регистров и разными их комбинациями, что не имею силы оторваться, по[ка] Алексей не позовет меня обедать или ужинать.

3 октября.

Последний вечер провожу я в Плещееве и ощущаю грусть вместе с страхом. После месяца полного уединения не так-то легко очутиться в омуте петербургской жизни. Сегодня я привел в порядок все книжные и нотные шкапы, т. е. возвратил и поставил на свое место всё, что брал из них. Вообще совесть моя совершенно спокойна относительно полнейшей целости всех вещей Ваших, за исключением одного проступка, в коем каюсь. Однажды ночью я хотел завести большие часы, висящие в моей спальне (они остановились, а я ужасно люблю ночью тик-так в часах), и так усердно вертел ключом, что гиря с треском свалилась, и часы требуют основательной починки. Алексей, которого я сейчас призывал, утверждает, что он с своей стороны тоже никакой ломки и порчи не произвел.

Я очень благодарен Ромашкину за его услуги и усердие.

Приношу Вам, бесценный, дорогой друг, самую горячую благодарность за то, что приютили меня в Плещееве, о котором я сохраню самое приятное воспоминание. Как часто в Петербурге я буду мысленно переноситься в этот тихий, милый дом. Благодарю еще и еще раз.

Адресую в poste restante. Будьте здоровы, дорогая моя, дай бог Вам всякого благополучия.

Ваш П. Чайковский.

239. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

12 октября [1884 г.]

Милый, дорогой Друг!

Уж если Вам в течение целой недели я не мог найти удобную минутку для письма, то из этого Вы можете заключить, до чего моя жизнь здесь исполнена всяческой суеты. Ежедневно с утра до пяти часов я на репетиции, а там обед у родственников, вечером опять в гостях, иногда в нескольких местах в один вечер, так что измученный возвращаюсь домой, а на другой день опять то же.

Я весьма доволен усердием всех артистов к моей опере и вообще я встречаю теперь в здешних театральных сферах гораздо больше сочувствия, чем в былое время, например, при постановке “Орлеанской Девы”. Первое представление “Онегина” назначено на пятницу 19-го октября. О житье в Плещееве вспоминаю как о приятном мимолетном сновидении. Решительно еще не знаю, что буду делать после того, как оно состоится: уеду ли в Москву, в Каменку, за границу. Если будете писать мне, милый друг, то адресуйте, пожалуйста, в Москву, к Юргенсону.

Племянница Вера всё еще в ожидании разрешения, которое может случиться с минуты на минуту. Однажды вечером я видел там Софью Карловну и играл с ней в винт. Она показалась мне совершенно довольной и счастливой. Я нахожу ее очень симпатичной.

Потрудитесь, дорогой друг, передать мою благодарность Сашонку за его милое письмо.

Дай бог Вам поскорее устроиться. Будьте здоровы, дорогая моя! Всем сердцем преданный Вам

П. Чайковский.

240. Мекк - Чайковскому

Вена,

17 октября 1884 г.

Как мне жаль Вас, мой дорогой, несравненный друг, что Вас опять терзают в этом противном Петербурге, которого я терпеть не могу, да мне и есть за что не любить его. Послезавтра должно состояться представление “Евгения Онегина”, и затем Вы отдохнете. Дай бог, чтобы на Ваше здоровье не повлияла дурно такая суета, да еще в таком гадком климате, как петербургский. А в Москве мне так и не удалось слышать “Мазепу”. Представление было назначено, кажется, в четверг, я послала за билетами в понедельник утром, в кассе отвечали, что билетов еще не дают; я послала во вторник в девять часов утра, тогда ответили, что билеты уже все розданы. Я рассердилась и просила брата Владимира, чтобы он съездил в кассу и потребовал объяснения, когда это успели раздать все билеты. Но Вы знаете, друг мой, наши отечественные обычаи: с казенными местами разговаривать нельзя — розданы, и дело с концом, и Вас знать не хотят. И вдруг в самый день представления, в двенадцать часов, присылают первый номер бельэтажа, а я тогда уже простудилась и не могла поехать, потому что, надо Вам сказать, что когда я себя готовлю к какому-нибудь удовольствию, то, чтобы не простудиться, я совсем не выхожу из комнаты, потому что для меня осенью в Москве выйти на воздух — это значит сейчас нажить простуду. Тут, когда я увидела, что билетов не дают, я поехала кататься в Сокольники и простудилась. Так благодаря нашим азиатским порядкам я и не могла слышать “Мазепу”; мои все были в театре, а я, несчастная, просидела дома.

Как-то недавно, дорогой мой, Вы выражали сожаление, что я не могу слышать Вашей Второй сюиты на оркестре, а только в фортепианном переложении, и заметили, что Ваши сочинения много теряют на фортепиано. С тех пор я всё собиралась написать Вам свое ощущение, я не говорю: свое отношение, потому что, как субъект не посвященный в науку музыки, я не имею права составлять отношение к предмету, а на ощущение каждый имеет бесконтрольное право. Так вот мое ощущение таково, что я больше люблю знакомиться с сочинением через фортепианное переложение, чем через оркестр. Я лучше могу разобрать все музыкальные стороны, потому что инструментовку я считаю только окраскою музыкальных мыслей, она есть то же, что колорит в картинах, она есть, так сказать, внешняя сторона музыки, в ней есть только звуковая прелесть. У меня есть стереотипная фраза: когда мне сочинение не понравилось на фортепиано и мне говорят, что, послушала бы я его на оркестре, — я говорю: да, на оркестре всё хорошо. И в самом деле, в оркестре и всякое ничтожество (по мысли) будет красиво, — но для уха, а ума не займет, тогда как, наоборот, хорошее сочинение по мысли, настроению и изобретательности и на фортепиано восхищает и удивляет. Конечно, я вполне понимаю, что уменье инструментовать есть дар избранных, и Ваша инструментовка меня всегда восхищает. У Вас оркестр, как из одного куска выточенный предмет, это цельность удивительная. Роскошь инструментовки такова, что, слушая шестьдесят-семьдесят человек, Вам кажется, что играют двести человек, и при этом никакого шаржа (я не люблю массивных, дебелых инструментовок). Одним словом, это чудо совершенства и слушать уже знакомое [конец не сохранился].

241. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

22 октября 1884 г.

Милый, дорогой, бесценный друг!

Как редко я пишу Вам! Как это непривычно и странно для меня, что я принужден лишь краткими и нечастыми извещениями ограничивать свою корреспонденцию с Вами.

“Евгений Онегин” прошел с успехом. Меня вызывали много и сделали овацию с поднесением венка. Мне, конечно, это было приятно, но, к сожалению, вся эта масса волнений и эмоций привела к тому, что со мной в театре случился страшный нервный припадок, от которого вот уж третий день не могу еще вполне оправиться. Исполнением и отношением ко мне дирекции и артистов я очень доволен. Лучше всех была Павловская и Прянишников. По случаю траура, государь не мог быть на первом представлении, но будет на втором, и мне говорят, да я и сам нахожу, что нужно до тех пор дождаться. Между тем, чувствую, что следовало бы поскорей поехать куда-нибудь отдохнуть.

Вера Римская-Корсакова, как Вы уже, вероятно, знаете, благополучно разрешилась от бремени. Я очень сожалел, что не мог услужить Софье Карловне ложей. Она была нездорова и не могла ехать.

В конце недели думаю уехать в Москву и потом, быть может, до самого Рождества пробуду в Каменке, куда хочу отправиться после недельного пребывания в Москве. Так как во всем этом нет ничего верного, то прошу Вас, дорогая моя, в случае, если будете писать, адресовать в Москву, в магазин Юргенсона.

Желаю Вам здоровья и всякого блага.

Неизменно и беспредельно преданный

П. Чайковский.

242. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

28 октября [1884 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Планы мои изменились. Я еду за границу, а не в Москву. Случилось это по той причине, что я дал слово навестить бедного Котека, страдающего чахоткой, живущего в Швейцарии, в Граубюнденском кантоне и умолявшего навестить его. Я хотел посетить его по дороге в Италию, в январе, но на днях я узнал, что он очень плох, и, боясь не застать его уже в живых, хочу поехать прямо туда, дабы впоследствии не мучиться укором совести, что я не исполнил желания умирающего. Бедный Котек! Летом еще. я получил от него письмо, что у него чахотка, но что он надеется совершенно поправиться здоровьем, ибо болезнь захвачена вовремя. Я верил этому, но оказалось, что, как все чахоточные, он считает себя вне опасности, тогда как смерть на носу. Я видел на днях одну из здешних музыкантш, встретившую Котека в Тироле летом, и от нее только я узнал истинную правду. А в то же время пришло письмо от бедного больного, живущего в полном одиночестве и просящего как милости, чтобы я приехал. Я хочу и должен ехать, хотя это и очень тяжело. Думаю, если обстоятельства позволят, возвратиться в Москву в декабре и поселиться с Вашего позволения у Анны и Коли. А впрочем, всё зависит от того, в каком положении я найду бедного больного.

“Евгений Онегин” продолжает иметь здесь успех. Третьего дня было второе удачное представление.

Нет слов, чтобы высказать степень моей усталости от петербургской жизни.

Адрес мой: Schweiz, Graubunden, Davos Platz, Kurhaus Holzboer.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг.

Ваш П. Чайковский.

243. Чайковский - Мекк

Берлин,

3/15 ноября 1884 г.

Милый, бесценный друг!

Я только что приехал в Берлин, куда должен был прибыть тремя днями раньше, но меня уговорили остаться на лишних три дня в Петербурге, уверив, что государь наверное будет на четвертом представлении “Онегина”. Однако ж, представление это состоялось без государя. Никто не может понять, почему, выразивши желание, чтобы “Евг[ений] Он[егин]” был поставлен, и обещав быть на первом представлении, он до сих пор не приехал ни разу. Говорят, что Петербург для него в настоящее время опасен. Как бы то ни было, но я уехал из Петербурга под очень хорошим впечатлением. Не знаю, что будет дальше, но, судя по четырем блестящим первым представлениям, мой “Онегин” нравится петербургской публике и имеет настоящий успех, чего, признаться, я и не ожидал.

Получили ли Вы, дорогая моя, мое последнее письмо из Петербурга, в коем я извещал Вас, что еду прямо за границу для посещения Котека, который, говорят, очень плох и приговорен к печальному исходу болезни легких. Я намерен пробыть там недели две, заехать потом в Париж и, если возможно, к половине декабря вернуться в Москву, где пятнадцатого и двадцать второго исполняются два моих новых сочинения, очень интересующих меня.

Ужасно давно не имел я о Вас известий. Не знаю, доходят ли до Вас мои письма, адресуемые в Вену poste restante. Будучи обеспокоены болезнью Софьи Карловны, Вам теперь не до писем но, если Влад[ислав] Альб[ертович] или Сашок напишут мне что-нибудь о Вас и о себе, буду ужасно рад. Адрес: Schweiz, Graubunden, Davos Platz, Curhaus Holzboer.

Только недавно, в Петербурге, я, к величайшему моему огорчению, узнал, что между Вами и Каменскими моими родными произошли недоразумения, что Вы недовольны ими, что Вы имели причины огорчаться по поводу их отношений к Вам. Ах, боже, как это для меня убийственно грустно и неприятно. Мог ли я ожидать чего-нибудь подобного! Ведь косвенным образом вина в этих недоразумениях на меня падает, ибо ведь я был посредником между ими и Вами. Что сделать, что предпринять, чтобы рассеять неудовольствие? Знаю только одно: умышленной вины с их стороны тут не может быть. Они слишком любят и уважают Вас, чтобы сознательно огорчать Вас. Если я не ошибаюсь, уж если кого винить, так разве Анну. Она должна была предотвратить всякие недоразумения. Анна — отличный человек, но в ее характере есть какое-то отсутствие гибкости, неумение сдерживать проявления некоторой резкости, вследствие чего она иногда ненамеренно может раздражить и восстановить против себя. Надеюсь, что со временем всё сгладится и что Анна своими хорошими качествами и своей любовью к Вам сумеет разрешить диссонанс, зазвучавший в Ваших отношениях к Каменке. В одном только не сомневайтесь, дорогая моя: Анна, несмотря на все свои недостатки, личность честная и хорошая. Если б этого не было, я бы ни за что на свете не согласился содействовать ее браку с Колей. Причина неумения Анны быть оцененной в том, что у, нее, благодаря недостаткам воспитания в родительском доме, где их всех всегда неумеренно баловали и неумеренно при них же превозносили, — преувеличенное, болезненное самолюбие и самомнение. Опыт смирит ее, и Вы увидите, что она будет для Коли хорошей женой, а для Вас — покорной и любящей дочерью. Извините, пожалуйста, что я вмешиваюсь в это дело, но мне невыразимо досадно и больно, что не всё так происходит, как! я бы того хотел.

Я очень наслаждаюсь своим одиночеством и своей свободой. Здесь, в Берлине, меня ожидало письмо Котека, довольно бодрое и успокоительное. Но не следует забывать, что все чахоточные воображают себя накануне выздоровления.

Остаюсь здесь два дня, еду в Мюнхен, где тоже хочу остановиться, дабы посмотреть этот почти незнакомый мне город.

Будьте здоровы, дорогой, милый, бесценный друг!

Всем Вашим усердно кланяюсь.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

244. Мекк - Чайковскому

Вена,

11 ноября 1884 г.

Простите, мой милый, бесценный друг, что я так долго не писала Вам в Graubunden, но у меня такая усиленная переписка с детьми это время, что я совсем изнемогаю от нее. Вот и сегодня это уже третье письмо, которое я пишу, не вставая от стола, но я не хочу уже откладывать написать Вам хотя несколько слов.

Соне моей лучше, слава богу, но она ужасно слаба, и это, конечно, меня до крайности беспокоит.

Я Вам писала в Москву, но, должно быть, Вам не переслали моего письма; боюсь, что и это не застанет Вас уже в Graubunden.

Бесконечно меня радуют успехи “Евгения Онегина”, хотя, конечно, иначе и быть не должно. Я получила все Ваши письма, дорогой мой, из Петербурга и из Берлина и от всего сердца благодарю Вас за них. Мне очень, очень жаль, несравненный друг мой, что Вас беспокоили сообщением некоторых шероховатостей, происшедших между мною и Каменкою. Всё ведь так ничтожно, что об этом совсем и думать не стоит, и уже я никак не желала бы тревожить Вас этим. Мои отношения к каменским жителям отличные, и никаких следов промелькнувшей горечи не осталось. Всё, что Вы говорите, дорогой мой, об Анне, совершенно верно, так же как и несомненно то, что она есть и будет прекрасною женою, и Коля мой будет вполне счастлив с нею, что и есть самое главное.

Сашок занимается здесь теориею музыки, он берет уроки у профессора консерватории Крена, у того же, с которым занимается и Влад[слав] Альберт[ович]. Я не считаю его очень сведущим и способным, но для начала он, конечно, вполне годится, да к тому же другого и трудно найти.

Простите, милый, дорогой друг, что сегодня пишу так коротко, но я с трудом держу перо в руках. Будьте здоровы, мой бесценный, и не забывайте безгранично любящего Вас друга

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Что Ваш больной, лучше ли ему?

245. Чайковский - Мекк

Давос,

12/24 ноября [1884 г.]

Дорогой, бесценный друг!

Вчера я наконец добрался в Давос. Это целое путешествие. После Мюнхена мне пришлось дважды ночевать (в Линдау и в Landquart) и потом восемь с половиной часов ехать в узенькой бричке, запряженной одной лошадью, в горы. Давос лежит очень высоко, среди суровой горной природы. Состоит он из ряда великолепнейших, переполненных гостями, гостиниц и нескольких частных вилл. В этой горной пустыне имеется масса превосходных магазинов, театр, своя собственная газета, всевозможные приспособленные к климату увеселения, как то: каток, горы (montagnes russes) [(русские горы)], стрельбища и т. д. Зима здесь совершенно русская; вес завалено снегом и сегодня такой мороз, что я едва не отморозил ушей и носа. Не правда ли странно, что чахоточных людей вместо Ниццы, Ментоны, Алжира посылают на эту высоту, в,этот суровый зимний климат? Между тем оказывается, что чистый, разжиженный, холодный горный воздух производит чудеса и что из ста больных шестьдесят выздоравливают в одну зиму совершенно. А всего страннее, что в такой морозный день, как сегодня, больные на воздухе, в легких платьях, иные даже вовсе без пальто. Они гуляют, катаются на коньках, скатываются с гор и, одним словом, держат себя так, как будто всё это происходит под лучами солнца Ниццы или Неаполя.

Что касается Котека, то я, к величайшему своему удовольствию, нашел его гораздо лучше, чем ожидал. Он на ногах, хотя не может свободно двигаться и с трудом поднимается по лестнице. Благодаря возбудившемуся от горного воздуха аппетиту, он хорошо питается и в общем чувствует себя несравненно лучше, но пораженное болезнью легкое поправляется очень туго. Вместо голоса у него какой-то глухой хрип, беспрестанный кашель и удушье. Состояние духа довольно бодрое, хотя часто на него находит и хандра при мысли о том, что по всей вероятности в одну зиму он здесь не поправится и придется еще весь будущий год прожить здесь. Во всяком случае, состояние его вовсе не безнадежно и несравненно лучше, чем я думал.

На меня Давос наводит уныние и ужас. Говорят, что вообще здоровым людям здесь как-то не живется. Я останусь здесь очень недолго. Вскоре опять напишу Вам. Благодарю за письмо в Москву, полученное мною только вчера. Будьте здоровы, дорогая!

Ваш П. Чайковский.

246. Чайковский - Мекк

Цюрих,

18/30 ноября [1884 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Вчера вечером я приехал в Цюрих, где хочу отдохнуть день и отправиться в Париж на несколько дней. Пребывание в Давосе было для меня довольно печально. И самая местность наводила на меня уныние, и отельный образ жизни, благодаря которому у меня оказалось множество знакомых (и в том числе две весьма несимпатичные русские дамы), и, наконец, больной мой, не перестающий с утра до вечера кашлять, — всё это, конечно, невесело. Я был накануне отъезда у доктора, который лечит Котека, и долго с ним беседовал. Он не признает его положение безнадежным и надеется на выздоровление, однако ж нескоро; вероятно, ему придется еще год пробыть в Давосе. Теперь то столь ужасно положение легкого, как горла; опасаются больше еще горловой, чем грудной чахотки. А главное, что всё еще скверно, это ежедневная лихорадка; пока она не пройдет, нельзя быть покойным на его счет. Мне чрезвычайно жаль бедного молодого человека, рвущегося к деятельности и теряющего лучшее время жизни на борьбу с болезнью.

Путешествие мое сюда, т. е. пятичасовой спуск с гор на санях, было очень приятно. Здесь, в Цюрихе, сегодня жестокий мороз. Признаюсь, что вне России я ненавижу мороз и часто мечтаю об Италии, о Риме, куда злая судьба не дает мне попасть вот уже три года. Из Парижа я еду прямо в Россию, т. е. на несколько дней в Петербург и потом в Москву, где в декабре будут играть мою сюиту и фантазию, которые обе меня чрезвычайно интересуют. Имею известие, что “Евгений Онегин” продолжает нравиться публике, но не прессе. В Давосе мне попался фельетон газеты “Новости”, в котором не музыкальный, а литературный фельетонист уничтожает меня в прах. Из двух зол: нелюбовь публики или нелюбовь прессы — я, конечно, предпочитаю последнее, но часто недоумеваю, почему эти господа так меня не любят и почему с тех пор, как не пишет Ларош, я не встречаю о себе сочувственных отзывов в печати?

Будьте здоровы, дорогой, милый друг! Я чрезвычайно рад был получить в Давосе письмо Ваше и известие, что Софье Карловне лучше. Юлье Карловне, Саше, Влад[иславу] Альб[ертовичу], Людмиле Карловне прошу передать мои приветствия.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

247. Чайковский - Мекк

Париж,

24 ноября/6 декабря 1884 г.

Милый, дорогой, бесценный друг!

Вот уже несколько дней, что я в Париже, в своем милом Hotel Richepanse. Никого не вижу, нигде, кроме театра, не бываю и, признаюсь, очень рад одиночеству, которого не знаю с выезда из Плещеева. По утрам занимаюсь немножко, а именно, соображаю те перемены, которым намерен подвергнуть свою оперу “Кузнец Вакула”. Это одно из любимых моих детищ, но я не настолько слеп, чтобы не видеть капитальных недостатков, коими оно страдает и которые помешали ему остаться на репертуаре. Вот устранению-то этих недостатков я и хочу посвятить несколько месяцев, чтобы в будущем сезоне опера могла пойти в Москве.

Бываю почти ежедневно в театре. Здешний Grand Opera не то, что Венская опера: кроме пяти-шести чрезвычайно избитых опер, ничего не дают, и потому музыки слышу мало, но зато в драматических интересных спектаклях нет недостатка. Погода стоит отвратительная: дождь, грязь, туман. Останусь здесь еще около недели, после чего еду в Петербург и в Москву. После праздников мне хочется опять где-нибудь уединиться, чтобы энергически за работу приняться. Будет ли это в деревне, в России, или где-нибудь за границей, не знаю еще.

Как я счастлив и рад, что недоразумения, случившиеся между Вами и Каменкой, устранены. Меня очень мучило это обстоятельство. От всех своих имею хорошие известия. Бедный брат Модест не может дождаться, чтобы дали его пьесу. Обещают многое, но ничего не делают.

Будьте здоровы, дорогая! Дай Вам бог всякого благополучия.

Ваш П. Чайковский.

248. Мекк - Чайковскому

Вена,

28 ноября 1884 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Так как я боюсь, что мое письмо не застанет уже Вас в Париже, то и пишу только несколько слов. Вообразите, дорогой мой, что Ваше письмо я получила только вчера, т. е. на третий день от того, как оно писано. У нас также погода пасмурная, но приятная: то морозы не свыше пяти градусов, то тепло до десяти градусов; гулять и кататься можно сколько угодно, что мы и делаем каждый день по два раза. Вчера я была в опере “Тристан и Изольда” Вагнера и, по обыкновению, не могла досидеть до конца, после двух актов уехала. Теперь идет целая серия представлений Вагнеровских опер, кажется, восьми. Я была также в “Lohengrin” и также не досидела до конца. А на прошлой педеле были оркестровые концерты Бюлова, который приезжал со своим оркестром на три концерта. Вот тут я с удовольствием бывала во всех трех концертах, хотя в одном должна была уехать, увы, от Восьмой симфонии Бетховена, но такая была духота, что невозможно было выдержать, а он, т. е. Бюлов, распорядился так странно, что эту симфонию поставил последнею. В этих концертах меня только сердила программа, в ней из новых композиторов преобладал Брамс, а я его терпеть не могу, а тут не только играли его симфонию, вариации, так даже два фортепианных концерта; один исполнял Бюлов, другой сам Брамс и сам дирижировал своею симфониею. Ну, это меня бесило, — точно никого лучше его и на свете нет.

По поводу пьесы Модеста Ильича читали ли Вы, дорогой мой, что Федотова в Москве хочет поставить его пьесу на свой бенефис, — это было бы очень хорошо.

Я имею известия, что Александра Ильинична с Тасею были в Петербурге и навещали мою Соню, чему она, конечно, была очень рада. Здоровье моей бедненькой больной немножко лучше, но она всё еще в постели; недавно Саша к ней приезжала. Коля и Анна ждут Вас в Москву, дорогой мой. Я буду очень, очень рада, если Вы погостите у них в моем доме; Вы еще совсем не были у меня в этом доме. Я все забывала Вам сообщить, милый друг мой, свою радость, что мне дают моего дорогого Воличку с собою за границу; это такой чудный ребенок, что чем больше узнаешь его, тем больше любишь. Меня только сокрушает то, что он скучает об матери; он необыкновенно привязан к ней, только и мечтает о свидании с нею, считает каждый день, сколько осталось до их приезда; они обещали приехать ко мне на праздники. Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный друг. Всею душою безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

249. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

9 декабря 1884 г.

Простите, ради бога, дорогой, бесценный друг, что так давно не писал. В последние дни пребывания моего в Париже на меня совершенно неожиданно нашел припадок убийственной хандры и тоски, и в таком состоянии мне ничего бы не пришлось писать, кроме излияний самого грустного свойства, а я знаю, как подобные излияния противны и смешны под пером человека, которому, в сущности, всё улыбается и которому жаловаться решительно не на что. Результатом этого было то, что я ощутил неотложную потребность повидаться с своими петербургскими родными, прежде чем поеду в Москву, и вот я уже вторые сутки в Петербурге. Здесь я узнал, что послезавтра, во вторник, будет представлена новая пьеса Модеста, и остаюсь еще, следовательно, несколько дней. Бедный брат Модест! Он испытывает теперь все столь хорошо мне известные страдания автора, которого пьеса ставится на казенном театре. Кроме страха и волнения, причиняемого неизвестностью судьбы пьесы, ему приходится, как всегда, умирять раздражительные самолюбия гг. актеров и актрис, бороться с недоброжелательством театрального начальства и т. д. и т. д.

Сестру я нашел здоровой. “Евгений Онегин” всё еще продолжает интересовать и привлекать публику, чему я очень радуюсь.

Мне ужасно хочется поскорее деревни, одиночества, свободы. Вероятно, из Москвы поеду в Каменку.

Будьте здоровы, дорогая!

Ваш, беспредельно преданный

П. Чайковский.

250. Чайковский - Мекк

Москва,

18 декабря [1884 г.]

Милый, дорогой друг!

Вчера я приехал в Москву после десятидневного пребывания в Петербурге. Пьеса брата “Лизавета Николаевна” прошла с большим успехом. По-моему, это очень талантливая, милая, симпатичная вещь, обладающая свойством сразу привлекать сердце зрителя. К сожалению, исполнение и постановка были далеко не безукоризненны. У главной актрисы, Стрепетовой, были очень хорошие минуты, но, в общем, она не была достаточно изящна и женственна. Во всяком случае, достоинства пьесы были замечены и оценены публикой. Что касается дирекции, то Модесту пришлось уже изведать всю горечь театральных интриг, дрязг и сплетен. Против него и против Стрепетовой очень неблагоприятно настроен Потехин, от которого всё зависит на драматической сцене, и, несмотря на блестящий успех, пьесу или вовсе не повторяют, или назначают неожиданно, так что на втором представлении, состоявшемся почти без объявлений, публики было мало, и бедный брат мой был очень огорчен. Газеты отнеслись к нему, за немногими исключениями, недружелюбно, и, по неопытности, он принимает всё это очень близко к сердцу.

Вчера мне Коля выслал навстречу карету, и я очень быстро очутился в своем симпатичном, уютном помещении внизу, в Вашем доме. Мне в высшей степени понравилось это помещение, и я сразу полюбил его, особенно мою угловую комнату, в коей сплю и пишу в настоящую минуту письмо это. И Коля, и Анна, и Иван Васильев так заботливо ко мне относятся, что я не знаю, как и благодарить их за гостеприимство, которое они оказывают мне во имя Ваше. А Вас, бесценный, лучший друг мой, благодарю от глубины души!

От Котека письма не имею, но зато получил письмо от одной русской дамы, живущей тоже в Давосе. Она сообщает, что Котек вновь заболел воспалением, что он очень плох, что надежды мало и что необходимо, чтобы кто-нибудь из родных приехал для ухода за ним. Но я очень хорошо знаю, что ни мать, ни сестры его ехать не могут, даже если снабдить их деньгами. Не буду говорить Вам, как тяжело подействовало на меня это известие. Сознание своего бессилия оказать ему существенную помощь, мысль, что он, может быть, умирает один, среди чужих людей, — всё это удручает меня. Самому ехать? Это, быть может, следовало бы, но я чувствую, что у меня просто не хватит мужества снова совершить отдаленную поездку для того, чтобы видеть агонию человека, молодого, которому всё начинало улыбаться, которому так хочется жить! Послал депешу и жду, ответного известия о ходе болезни.

Анну я застал не совсем здоровою и значительно огорченною разочарованием в надежде забеременеть. Таня довольно бодра, во всяком случае лучше прошлого года. Лев Вас[ильевич] здесь; он уезжает послезавтра.

Поздравляю Вас, дорогой друг, с наступающим праздником, Будьте здоровы и счастливы.

Ваш, беспредельно Вас любящий

П. Чайковский.

251. Мекк - Чайковскому

Вена,

19 декабря 1884 г.

Дорогой мой, несравненный друг! Пишу Вам коротенькое письмецо, потому что не уверена в том, что оно найдет Вас в Москве. Мне всё кажется, что Вы из Петербурга проедете, не останавливаясь, в Каменку, так как Вам хочется скорее в деревню, и я этому вполне сочувствую, я также всё мечтаю о деревне.

Дорогой мой, получили ли Вы мое письмо в Париже? На днях я испытала одно из самых дорогих мне ощущений, музыкальное ощущение, доходящее до экстаза, когда и плакать, и смеяться, и умереть хочется; и это было, слушая Ваши сочинения. Боже мой, как я бесконечно благодарна Вам за эти ощущения. Это мои единственные возвышенные, беззаветно блаженные минуты, это наслаждение есть единственная моя собственность, и никто не имеет права контроля над нею. И как я бываю счастлива, когда испытываю такие минуты. Будьте Вы благословенны во веки веков, — тот, который доставляет человечеству такое высокое наслаждение! Мы играли в четыре руки Вашу Четвертую симфонию и Славянский марш, и, несмотря на весьма плохое исполнение (играли Сашок и M-me Zdeneray, учительница музыки), я была в таком восторге, в таком волнении, что на другой день у меня болела голова. Из Ваших пьес, мои любимые сочинения это: Четвертая симфония, Первая сюита, Славянский марш и все три Andante во всех трех квартетах. Я буквально с ума схожу, когда слушаю эти вещи, но это сладкое сумасшествие, и из него желала бы никогда не выходить.

Знакома ли Вам, дорогой мой, опера Marschner'a “Vampyr”? ее нынешнюю зиму очень часто дают здесь. Это старый и уже не существующий композитор, он очень похож на Вебера. В воскресенье дают “Die Konigin von Saba” Goldmark'a, я хочу съездить. А утром в воскресенье в филармоническом концерте Рихтера будут играть увертюру из “Руслана и Людмилы” Глинки; я также хочу съездить, если достанем билеты. Поздравляю Вас, дорогой мой, с наступающим праздником и Новым годом и от всего сердца горячо желаю Вам всего, всего самого хорошего в жизни. Да сохранит господь Ваше здоровье на долгие годы. Не забывайте всею душою безгранично Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Поздравляю от души с успехом пьесы Модеста Ильича. Слава богу, что он теперь может успокоиться. Я надеюсь, что ее напечатают в журналах.

252. Мекк - Чайковскому

Вена,

28 декабря 1884 г.

Дорогой мой, несравненный друг! Пишу Вам только несколько слов, потому что не знаю, найдет ли уже мое письмо Вас в Москве. Поздравляю Вас, дорогой мой, с наступающим Новым годом, пошли Вам господь здоровья, спокойствия и всяких радостей и удовлетворений в жизни. Как я рада, как счастлива, что Вы осветите своим присутствием и мой московский дом, и как мне приятно, что Вам понравилось в нем, хотя, конечно, в Вас говорит Ваша всегдашняя доброта и деликатность: этот дом оставляет многого желать.

Вам, вероятно, уже известно, милый друг мой, что Котек скончался; у меня здесь прочли это в какой-то немецкой газете.

Я в настоящее время в больших хлопотах с поисками квартиры. Моя настоящая имеет крупный порок, — это дурное устройство самых необходимых мест, вследствие чего по временам воздух бывает дурной, а я этого ужасно боюсь, и потому теперь испытываю одно из самых несносных положений — отыскивать квартиру. В Вене это так же трудно, как и везде, и вот я в отчаянии, — не находится ничего и ничего.

Погода у нас становится холоднее, сегодня ночью почти шесть градусов мороза, а вчера ртуть была на нуле. У меня все, слава богу, здоровы, была елка, дети были в восторге, я также получила от детей прелестные подарки. Соня обещает приехать к Новому году, — не знаю состоится ли это. А наши юные супруги отправились в Петербург повеселиться с родными; Христос с ними, пусть позабавятся. Дорогой мой, куда Вам адресовать теперь письма? Будьте здоровы, мой несравненный. Всею душою неизменно и горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

1885

253. Чайковский - Мекк

Москва,

1 января 1885 г.

Как давно не писал я Вам, мой бесценный, милый друг! Две причины препятствовали мне беседовать письменно с Вами. В самый сочельник утром я получил телеграмму о смерти Котека. Кроме того, что это известие поразило и сильно опечалило меня, на меня еще легла тягостная обязанность уведомить несчастных родителей о потере любимейшего старшего сына, бывшего уже и в материальном отношении поддержкой бедной семьи. Три дня целых я не решался на нанесение им страшного удара!.. Судя по ответной телеграмме, они в совершенном отчаянии... На меня всё это произвело бы подавляющее впечатление, если бы не случилось, что вследствие спешной потребности и неимения хороших корректоров, я не принужден был в течение нескольких дней сам делать труднейшую корректуру моей новой сюиты. Бюлов будет исполнять ее на днях в Петербурге в симфоническом концерте, и нужно, чтобы к пятому числу всё было готово. Оказалось, что за мое пребывание в Петербурге и за границей дело без меня ни на шаг не подвинулось, и вот пришлось засесть за мучительную, утомительнейшую работу. Я сердился, негодовал на г.г. граверов, на Юргенсона, утомлялся до чрезвычайности, но зато не имел времени постоянно думать и сокрушаться о смерти бедного Котека.

Несколько дней я провел у Вас в доме один, так как Коля с Анной ездили в Петербург. Я не могу не доложить Вам, что Ваш старый слуга Иван Васильев оказывает мне самую бдительную заботливость и что я очень тронут его старанием, дабы в Вашем доме я был окружен всевозможным комфортом и удобствами.

Об Анне и Коле скажу покамест одно. Они живут душа в душу... Даже позволю себе заметить, что слишком душа в душу.

Не без удивления заметил я с первого дня моего у них пребывания, что умственный и нравственный облик одного из супругов потерял свою индивидуальность, что супруг этот поет до такой степени в унисон с голосом другого, что нет такой подробности, на которой их взгляд, чувство, мнение разнилось бы хоть на волос. Отмечаю это явление, не анализируя и не обсуждая его. Конечно, хорошо, когда муж и жена составляют как бы две половины одного существа, но... мне и немножко жаль чего-то и немножко страшно, а главное, нужно еще подождать, чтобы высказаться на их счет безошибочно верно. И то, что я сейчас написал, и то, что, быть может, напишу о них впоследствии, должно остаться между нами. Прошу Вас, дорогая моя, не давать им чувствовать, что я писал о них. Ко мне лично и тот и другой чрезвычайно милы и ласковы; и того и другого я очень люблю, хотел бы, чтобы можно было только радоваться, глядя на их единение и взаимную любовь, - но если мои радости иногда будут омрачены некоторыми тенями, если о тенях этих я буду иногда говорить с Вами, то простите, что некоторым образом насильственно врываюсь в Вашу семейную сферу. Мне так трудно быть неоткровенным с Вами!

В Каменку я решил покамест не ехать. Хочу попробовать поискать вблизи Москвы какую-нибудь маленькую усадебку для найма. Сегодня в полицейской газете вышла публикация от меня. Если удастся найти что-нибудь подходящее, устроюсь в деревне и опытом узнаю, может ли одинокая деревенская жизнь удовлетворить меня настолько, чтобы раз навсегда я устроился таким образом. Если да, то с будущего года начну подыскивать маленькое имение для приобретения в собственность.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг, молю бога, чтобы Он ниспослал Вам на предстоящий год всякого благополучия. Ваш навсегда

П. Чайковский.

Благодарю Вас за теплые сочувственные слова о моей музыке в последнем письме Вашем.

254. Чайковский - Мекк

Москва,

5 января [1885 г.]

Дорогой, милый друг мой!

Не знаю, достаточно ли ясно я разъяснил в телеграмме мои планы. В будущую среду, 9-го числа, я еду в Петербург, для присутствования в концерте Муз[ыкального] общ[ества], где Бюлов будет играть мою новую сюиту. Останусь там около недели, возвращусь в Москву и довольно долго здесь останусь. В настоящее время все помыслы мои устремлены на то, чтобы устроиться где-нибудь в деревне близ Москвы на постоянное жительство. Я не могу больше довольствоваться кочеванием и хочу во что бы то ни стало быть хоть где-нибудь у себя, дома. Так как я убедился, что купить я покамест еще порядочного именьица не могу, то решился хоть нанять какую-нибудь усадьбу. С этой целью я пустил здесь в “Полицейском листке” публикацию, и предложений имею уже много. В понедельник еду осматривать одну усадьбу, которая, кажется, вполне подходит к моим требованиям, и если понравится, то вскоре по возвращении из Петербурга, может быть, и перееду.

Милый друг! Меня несколько мучит совесть по поводу моих неясных намеков на Колю и Анну в последнем письме. Теперь я могу Вам сказать, в чем дело, ибо имел объяснение с Анной и значительно успокоился насчет их. Перемена, о которой я писал Вам, состоит в том, что Коля оказался слишком слабым и слишком подчинившимся влиянию своей жены, а влияние это отразилось на нем неблагоприятно, как мне показалось. Прежде Коля казался мне необыкновенно симпатичным добряком, и в этом была его главная прелесть. Теперь я вдруг заметил, что в суждениях его о людях, в некоторых отзывах его появилась несвойственная его натуре резкость и иногда даже озлобленность. Из этого я заключил, что не Анна (которая, несмотря на многие свои превосходные качества, всегда страдала некоторою резкостью, излишком самолюбия) умягчилась под влиянием Коли, а, напротив, добрый и мягкий Коля заимствовал у Анны некоторые ее слабости и, главное, строгость, резкость, исключительность в суждениях. Это меня очень испугало и огорчило. Некоторое время я молчал, но дня три тому назад решился высказать Анне свою тревогу за их будущность и благополучие. К моему величайшему удовольствию, Анна приняла слова мои очень благодушно, нисколько не обиделась и, если я не ошибаюсь, отлично поняла, что не следует ей стараться изменить Колю, а, напротив, самой стараться быть более мягкой, уступчивой, доброй. В сущности, уверяю Вас, дорогая моя, что Анна от природы вполне хорошая, добрая, честная натура. Излишек самомнения и гордости происходит от обстоятельств ее жизни и воспитания. Я уверен, что, если действовать на нее убеждением, не молчать, а искренно указывать ее недостатки, как это я сделал теперь, она поймет свои ошибки и выкажет основные черты своей хорошей и богато наделенной умственными дарами природы. О, как бы я не желал, чтобы когда-нибудь, хоть мельком, Вы бы пожалели о том, что отдали Вашего добрейшего Колю Анне! Мысль, что когда-нибудь Вы раскаетесь в Вашем выборе, для меня убийственна.

Еще скажу Вам одно: Анна не изъявительна, и я боюсь, что она недостаточно умеет выразить Вам свою любовь, а между тем, я знаю, как она переполнена чувством любви и благодарности к Вам. Ради бога, никогда не сомневайтесь в этом.

Будьте здоровы и счастливы, бесценный друг мой!

Весь ваш

П. Чайковский.

255. Мекк - Чайковскому

Вена,

10 января 1885 г.

Дорогой мой, несравненный друг! От души благодарю Вас за то, что Вы откровенно высказываете мне Ваше мнение по предмету, касающемуся людей, близких нам обоим, и надеюсь, милый друг мой, что Вы и всегда будете так же откровенны. В настоящем случае открытие, которое Вы сделали, дорогой мой, для меня давно уже не новость: с первого приезда молодых ко мне в Cannes я уже заметила это, а летом, когда они жили у меня в Плещееве, для меня окончательно подтвердилось, что мой К[оля] совершенно под влиянием А[нны] и ее родителей. Я желала этого влияния и много раз выражала это К[оле], когда он сделался женихом, и вот почему. Я видела, что у К[оли] нет сильного характера и что он способен поддаваться влияниям, я очень боялась тех добрых людей, которые уже испортили жизнь моему бедному Володе, и потому я искала для К[оли] хорошую жену и из хорошего семейства, для того чтобы оградить его от дурных влияний, а напротив, поставить под благотворное влияние людей, которые естественно и логично должны заботиться о всём хорошем для него. Следовательно, то, что К[оля] совершенно под влиянием своей жены и ее родителей, меня не должно огорчать, но мне желательно при этом, чтобы влияния эти были направлены на то, что благородно и полезно для К[оли] как в материальном, так и нравственном отношении. Чтобы не отделяли К[олю] от его родных, не вооружали бы его против старшего брата, которому он много, много обязан, не подрывали бы моего авторитета и доверия К[оли] ко мне, что было бы очень дурно, потому что мой сын всем обязан мне: своею нравственностью, своим образованием, своим состоянием, своим положением. Кроме меня никогда никто не заботился о моих детях и никто ничего для них не делал, за исключением их брата Володи, который один помог мне выпутаться из бедственного положения, в котором я очутилась после смерти мужа и которому они обязаны своим настоящим благосостоянием, а Коля еще больше, чем другие, потому что кто же хлопотал за его кандидатуру в Рязан[ском] правлении и кто устроил это ему, как не Володя. Если кто-нибудь скажет, что ведь это моими акциями, то, конечно, - потому что у Володи своих нет, - но ведь вынуть акции из сундука нетрудно, а хлопотать, устроить всё дело и достигнуть цели - вот это потруднее. Кстати, при этом, дорогой мой, если Вам будет кто-нибудь говорить дурно про моего Володю, не верьте этому, так могут говорить только люди бессердечные. Володя - несчастный человек, но это золотое сердце и благороднейшая душа, он вредит только себе, но этот человек, как выражаются об нем простолюдины, “мухи не обидит”, а Вы знаете, что эти люди есть тонкие сердцеведы. Насчет его жены я также хочу, чтобы Вы имели правильное мнение, потому что она, бедненькая, также подвергается большим порицаниям, клевете и злобе людской, между тем как это - премилое, пресимпатичное существо. Эта женщина не получила никакого воспитания, кроме светского, о нравственном не было и помину в доме, где она выросла. Мать - недалекая, пустая женщина, которая проживала сотни тысяч в год, сама не зная, куда они шли, вечно полный дом гостей, балы, наряды, и больше ничего; о детях заботы никакой, хотя для них брали француженок и англичанок и наряжали их, как кукол, но ведь это стоит только денег, а доходы у них были большие, при отце - от полутораста до двухсот тысяч в год; теперь она и состояние расстроила совершенно, хотя всё-таки и знать этого не хочет. И вот, выросши в такой среде и в таких привычках, моя бедная Лиза могла быть очень дурною женщиною, но ничего не бывало - у нее столько добрых, хороших инстинктов в ее собственной натуре, что она никогда не будет дурною женщиною. Это также страдалица в жизни, потому что в ней происходит постоянная борьба домашних привычек с ее благородными инстинктами. В результате это такое милое существо, на которое я, например, не могу сердиться; если мне бывает что-нибудь неприятно в их образе жизни, а это бывает часто, то это только пока я ее не вижу, а как только увижу, то ее милая деликатность, нежность, покорность совершенно обескураживают меня, и я только люблю ее, и мне только жаль это бедное молодое существо, которому живется так тяжело. Но этого ведь никто не поймет, что им живется тяжело, всякий Вам скажет: “Помилуйте, они живут очень весело, что им делается”. А никто и не подумает и не сумеет поверить, какую борьбу, какие внутренние терзания выносят эти двое людей за свою так называемую веселую жизнь, а между тем, у этой бедненькой женщины нервы расстроены до того, что если к ней подойти с громким словом, так у нее судороги в лице делаются. Но ведь разве люди углубляются во что-нибудь, им нравится чесать языки на чей-нибудь счет, ну, и не отказывай себе в этом удовольствии, хотя бы другим ты этим вливал смертельный яд в душу, - не беда, и это позабавит; о, люди, люди, исчадие крокодилов!

Но я опять вернусь к Лизе. Кроме всех ее достоинств, я еще лично чрезвычайно ей благодарна за то, что она не только не отвлекает Володю от его родных, но она сама прильнула к его родным, она всячески поддерживает Володину привязанность и доверие ко мне, и я имею в Володе самого доброго и покорного из всех моих детей, а Вы согласитесь сами, дорогой мой, что добрый сын не может быть дурным человеком. А к тому же еще, Вы бы посмотрели, милый друг, что за ребенок их Воличка! Я, проживши больше полстолетия на свете, никогда не встречала такого ребенка: что за чувствительность, что за доброта, какая деликатность и какая развитость необыкновенная! Он любит до страсти свою мать, и Вы бы посмотрели, до каких поэтических форм доходит эта привязанность, как он хранит каждую вещь, которая идет от. нее. К нему нечаянно попадает носовой платок его мамы, как он обрадовался, как целовал его, с какою нежностью и как поэтично он обращается с ласковыми словами к ее портрету; это чудный, удивительный ребенок! И в то же время он совершенное дитя, у него нет никаких тенденций взрослых людей. Если бы Вы увидели этого ребенка, дорогой мой, Вы бы поняли, что у такого существа не могут быть дурные родители. У этого ребенка я нахожу один только порок и то не его личный, а привитый воспитанием - эти привычка к роскоши. Он не выносит белья не самого тонкого, он не может одевать других чулок, как шелковые чистота для него требуется самая щепетильная, так что даже в вагоне ему меняется белье каждый день, и вид неопрятности возбуждает в нем крайнее отвращение.

Но однако, простите, дорогой мой, я так увлеклась своими любимыми предметами, что и не подумала, что Вам-то ведь это всё мало интересно. Будьте здоровы, мой дорогой, и не забывайте всею душою горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Простите, что письмо написано так неопрятно, но у меня очень дурное перо, к тому же я устала. На днях приехала моя Соня, слава богу, здоровая и веселая, только похудевшая.

256. Мекк - Чайковскому

Вена,

11 января 1885 г.

Милый, дорогой друг мой! Вчера я только что послала Вам письмо, как получила Ваше. Мне очень приятно то, что Вы пишете про Анну. Было бы большим и редким достоинством, если бы она сознавала свои недостатки и старалась в них исправиться. Мне также очень жаль, что я слишком горячо написала Вам, но, знаете, дорогой мой, у меня бывает так наболевши сердце, что иногда вырывается такой вопль души. Вы не знаете, как это тяжело никогда, во всю жизнь не видеть оценки своего труда, своей заботливости. Кладешь всего себя, свое здоровье, спокойствие, жизнь, все свои помыслы на то, чтобы другим было хорошо, и никогда не видишь, чтобы это было замечено, признано. Но что же я опять впадаю в иеремиады [Жалобы. - Образное выражение, происходящее от названия книги “Плач Иеремии”, приписываемой пророку ветхого завета.]; это потому, что холодно. Я ужасно в эти дни страдаю. Вообразите, дорогой мой, два дня было по девять градусов мороза и теперь еще шесть.

Недавно мы были в концерте d'Albert'a, это очень хороший пианист, но Grunfeld более блестящ. В нынешнем сезоне мы слышали Buhlow'a, Brahms'a, Grunfeld'a и d'Albert'a. Первые два на меня никогда не производят впечатления; прослушавши их, скажешь только, что у обоих техника превосходная, но два последних мне очень понравились. Buhlow еще производит впечатление очень приличного человека, ну, a Brahms - всегда мясник.

Когда Вы вернетесь из Петербурга, дорогой мой, то я надеюсь, что адрес Ваш будет опять у Коли, пока Вы себе приищете что-нибудь. Прошу Вас не отказать сообщить мне это, мне надо послать Вам перевод. Будьте здоровы, дорогой мой, и дай Вам бог скорее отдохнуть и устроиться. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Мне предстоит большое горе: разлука с моим дорогим Воличкою. Бедные родители так стосковались об нем, что я согласилась отпустить его к ним, и на днях приедет одно доверенное лицо, М-еllе Шиншина, взять его. Этот милый ребенок вносит такую радость и тепло, что, кажется, где он, там и благодать божия; он вливал бальзам в мою измученную душу.

Знаете ли, дорогой мой, что я, вероятно, поеду во Флоренцию месяца на два, если найду дачу. За последнее время я очень озябла здесь.

До свидания еще, дорогой мой.

257. Чайковский - Мекк

Москва,

18 января 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Простите, ради бога, что так ленив и редко пишу Вам. Сегодня вернулся из Петербурга, где провел в лихорадочной суете восемь дней, и хотя ежедневно собирался писать Вам, но или препятствия или утомление (доходившее иногда до совершенного изнеможения) мешали мне браться за перо. Первые дни прошли в репетициях к концерту, на коем исполнялась новая моя сюита, и в приготовлениях к предстоявшей мне сильной эмоции. Тайное предчувствие говорило мне, что сюита моя должна понравиться и задеть за живое публику. Я и радовался и боялся этого. Но ожидания мои действительность далеко превзошла. Подобного торжества я еще никогда не испытывал; я видел, что вся масса публики была потрясена и благодарна мне. Эти мгновения суть лучшее украшение жизни артиста. Ради них стоит жить и трудиться. Но и утомление после бывает большое. На другой день я был совсем как больной. После того мне пришлось вынести еще несколько хороших впечатлений, хотя всё-таки я больше страдал, чем наслаждался сознанием своего возрастающего успеха. Желание куда-нибудь скрыться, жажда свободы, тишины, одиночества брали верх над ощущением удовлетворенного артистического самолюбия. Последний день пребывания в Петербурге был опять-таки и тяжелый и приятный. Происходила в этот день свадьба Панаевой с моим двоюродным племянником, Карцевым. После свадебного обеда я поехал прямо в Б[ольшой] Театр, где происходило пятнадцатое представление “Онегина” в присутствии государя, императрицы и других членов царской фамилии. Государь пожелал меня видеть, пробеседовал со мной очень долго, был ко мне в высшей степени ласков и благосклонен, с величайшим сочувствием и во всех подробностях расспрашивал о моей жизни и о музыкальных делах моих, после чего повел меня к императрице, которая в свою очередь оказала мне очень трогательное внимание.

На другой день, т. е. вчера, в четверг 17 числа, я выехал, и сегодня уже с утра нахожусь в Москве и, наконец, только вечером нашел свободу, чтобы писать Вам, моя дорогая, добрейшая, несравненная! Когда случается в последнее время, что я подолгу не пишу Вам, не заключайте из этого, милый друг мой, что я меньше думаю о Вас, чем прежде. Знайте, что ни ошеломляющий успех, ни неудачи и горести, ни безумная суета городской жизни не могут заслонить для меня всегда присущую мне мысль о Вас и о Вашем благодетельном влиянии на всю жизнь мою. В последнее время я думаю о Вас с горечью и грустью. Я нашел здесь письмо Ваше, отражающее те горести, которые Вам приходится испытывать. Еще до получения письма этого я вполне ясно понял положение вещей, неблаговидную роль и неблагодарность одних, самоослепление других, переходящее мало-помалу в манию, а что всего ужаснее - свою неспособность помочь и исправить дело. Многие прежние мимолетные сомнения мои сделались ясною очевидностью. Мне тяжело и грустно говорить об этом, но когда-нибудь, когда я буду ко всему этому относиться покойнее, я побеседую с Вами и выскажу всё, что у меня на сердце.

Будьте здоровы, дорогой друг!

Ваш П. Чайковский.

Я еще не знаю, куда поеду, но наверное уеду в скором времени, уеду куда-нибудь подальше. А покамест я живу у Вас в доме.

258. Мекк - Чайковскому

Вена,

22 января 1885 г.

Милый, дорогой друг мой! Вчера получила Вашу телеграмму и сегодня спешу послать Вам перевод, который ношу в кармане целую неделю, но не могла послать Вам, потому что не знала точно, где Вы находитесь. Теперь я надеюсь, что Вы опять у Коли, милый друг мой, и туда я и направляю это письмо с переводом. Сегодня уезжает моя Соня, мне очень грустно расставаться с нею, потому что я долго не увижу ее, и в это же время ей предстоит тяжелая развязка ее положения. Что-то бог даст, как это кончится после ее тяжкой болезни; невольно боишься за исход этого положения, а быть при этом; я не могу, сил уже нет. К тому же, в Петербурге пришлось бы жить в гостинице и оттуда ездить к Соне, так как у нее я никак бы не остановилась, а ездить несколько раз в день мне невозможно, поэтому приходится ее поручить милости божьей и попечениям мужа и старшей дочери моей, Лизы, которая и в эту болезнь ухаживала за нею.

Вчера мне прочли в газетах, что будет скоро исполняться Ваша Третья сюита, дорогой мой. Как я завидую москвичам, что они услышат ее; это единственное, в чем я завидую им, во всем же остальном в нашем бедном отечестве так непривлекательно, так всё плохо, что сердцу больно. А свою поездку во Флоренцию я отменила на нынешнюю зиму, а наняла для будущей зимы там виллу у Porta St-Gallo, если Вы помните это (место, дорогой мой. Отменила я ехать во Флоренцию потому, что никак не находилось дачи на таких условиях, как я хотела, так как сезон уже в половине, большинство дач нанято, а которые остались, там хозяевам не хочется их устраивать (настилать ковры и проч.) на короткое время.

Через час уезжает Соня, а потому я кончаю письмо. Будьте здоровы, дорогой мой, несравненный друг. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Что, Ваши поиски квартиры в деревне увенчались ли успехом?

259. Мекк - Чайковскому

Вена,

27 января 1885 г.

Милый, бесценный друг мой! Горячо благодарю Вас за Вашу откровенность и доверие, будьте уверены, что я умею ценить одно и хранить другое. Всё то, что Вы мне пишете, как я Вам уже и говорила, дорогой мой, давно я поняла, сначала сбивчиво, а потом всё яснее, и затем, когда мои открытия стали подтверждаться фактами относительно меня самой и отзывами и мнениями других людей, тогда вся истина сделалась для меня ясною и несомненною, но прошу Вас, дорогой мой, нисколько не тревожиться этим и не мучить себя Вашим бессилием помочь этому, как Вы говорите. Мы с Вами и не можем ничего исправить, потому что нам пришлось бы. бороться с такими авторитетами, до которых мы, по принципу, не захотим прикоснуться. Всё, что Вы можете делать, это не поддеpживать этого самообожания, а я даже и этого не могу сделать, потому что от меня всё принимают нелюбезно. Я не могу при этом случае опять не провести маленькую параллель: я могу давать советы и выражать свои мнения Лизе (Володиной), потому что она без всяких ослеплений и пристрастий просто понимает, что хорошо, а что дурно, и всегда очень мило принимает все мои указания. Если она не все их исполняет, то это потому, что они бывают plus fort qu'elle [сильнее, чем она], она всегда искренно и горячо желает исполнить всё, что я ей советую, но силы воли не хватает. Итак, дорогой мой, мы можем только желать, чтобы жизнь обточила уголки и указала бы бесправие этой самоуверенности, но делать для этого мы ничего не можем. Не думайте, ради бога, чтобы я жалела о том, что случилось, и упрекала бы Вас, сохрани боже; да и в чем же упрекать? Ведь я искала только счастья для моего сына, и он счастлив, а для себя я и не мечтала ничего приобрести в этом случае, потому что я знала, что это невозможно. Я молю только бога, чтобы Коле не надоела эта ферула и этот эгоизм, тогда я буду несчастлива, но пока он ослеплен, - он счастлив, и уже, конечно, я его не буду разочаровывать. Следовательно, мой милый, дорогой друг, пока всё обстоит благополучно, а что будет в будущем, того мы не знаем.

У нас опять тепло, погода чудесная, солнце греет великолепно, только очень грязно; в Вене далеко не так хорошо содержат улицы, как в Париже. Это время не было никаких концертов, так как теперь карнавал, то всё балы происходят, во всех сословиях, во всех корпорациях, во всех цехах, словом, всюду; на каждой улице Вы только и читаете объявления о балах и маскарадах. Читали ли Вы, дорогой мой, что молодой пианист d'Albert играл в Париже у Colonne в Chatelet и имел небывалый успех? Я предполагаю, что это потому только, что у него французская фамилия, так как талантов французы ценить не умеют, а драпируются патриотизмом, так что, если бы его фамилия была не d'Albert, a, положим, хоть Albrecht, то eго бы приняли холодно. Не люблю я этих французов; я очень люблю Париж, но французов терпеть не могу, из всей французской нации я люблю только четырех человек, это: George Bizet, Alphonse Daudet, Maximilien Robespierre и St-Just, и то на Daudet я сердита за его “Sapho”.

Будьте здоровы, дорогой мой, милый друг. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Будет ли Ваша Третья сюита перекладываться в четыре руки для фортепиано?

260. Чайковский - Мекк

Москва,

28 января 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Перевод получил и приношу чувствительнейшую благодарность. Кажется, поиски мои наконец увенчались успехом. Я нашел нечто, вполне подходящее к моим требованиям, а именно, небольшой, хорошо выстроенный дом под г. Звенигородом, среди необыкновенно красивой местности, на берегу Москвы-реки, с садом. Сообщение с Москвой по железной дороге и пятнадцать перст по шоссе. Мне предлагают купить его с рассрочкой, и так как цена вполне подходящая, то я, вероятно, и куплю его, но благоразумие заставляет меня сначала на один год нанять его, дабы узнать, нет ли каких неудобств и скрытых недостатков. Сегодня я еду осматривать дом и, судя по виденным мною рисункам и планам, решу дело, вероятно, очень скоро. Так как нужно будет весь дом меблировать и устраивать, а я этого не умею, то поручу всё это Алексею, а сам уеду на месяц или полтора и возвращусь уже в готовый дом. Хорошенько не решил еще, куда ехать, но необходимо где-нибудь уединиться для работы, и весьма может статься, что поеду в Италию.

Моя московская жизнь до крайности утомила меня. Не имею времени ни для работы, ни для чтения, а только с утра до вечера или принимаю гостей у себя, или сам принужден у кого-нибудь быть. Колю и Анну вижу мало. Они совершенно здоровы и веселы.

Когда будет решен мой отъезд, сообщу Вам свой адрес. Я вел переговоры о либретто будущей оперы, и, кажется, это дело у меня устроится с писателем Шпажинским.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

Надеюсь, что Вы получили мои письма о семействе Давыдовых.

261. Чайковский - Мекк

[Москва]

3 февраля 1885 г.

Милый, дорогой друг!

Вся эта последняя неделя прошла для меня в мучительной нерешительности и колебаниях относительно своего будущего жилья. Дом, который мне предлагали нанять или купить и о котором я уведомлял Вас в своей телеграмме, оказался никуда негодным. Мне обещали там и великолепный вид, и большой сад, и близость реки, - и ничего этого не оказалось. Я испытал столь сильное разочарование в своих поисках за домом, что решил, было, уехать за границу и даже запасся для себя и Алексея паспортами, но какой-то неизъяснимый страх перед предстоявшим путешествием охватил меня так сильно, какая-то непонятная тоска так убийственно душила меня, что вчера я принял героическое решение и послал Алексея нанять дачу, о которой слышал, что она стоит в красивой местности и снабжена мебелью, посудой и всем, что нужно. Завтра я уезжаю в Петербург, через неделю всё будет готово, и я перееду надолго в свое жилище, по-видимому, очень удобное, но, кажется, слишком большое для меня. Дача эта находится в селе Майданов е, в двух верстах от города Клина. В доме масса комнат, отлично меблированных; при доме великолепный парк, вид из окон очень красивый. Вообще жилье будет, кажется, очень приятное, но меня пугает огромная масса комнат, которые придется отапливать в течение зимы. Вообще дом немножко слишком роскошен для меня. Как бы то ни было, но год придется там прожить, а если окажется, что содержание его превышает мои средства, успею найти в течение года что-нибудь более подходящее.

Благодарю Вас от всей души, дорогая моя, за гостеприимство, оказанное мне Вами в Москве.

Будущий мой адрес следующий: Московской губ., гор. Клин, оттуда в село Майданово.

Простите, бесценный друг, за недостаточность и бестолковость письма. Я донельзя утомлен московской жизнью. Дай Вам бог здоровья и всякого благополучия, Ваш, безгранично преданный

П. Чайковский.

262. Мекк - Чайковскому

Вена,

4 февраля 1885 г.

Милый, дорогой друг мой! Не знаю, застанет ли Вас в Москве еще мое письмо, и потому пишу только несколько слов. Письмо Ваше с характеристиками я получила, дорогой мой, и тотчас по прочтении сожгла, для того чтобы случайно не попало никому в руки.

Я очень буду рада, милый друг мой, если Вы, наконец, устроитесь по своему желанию, но только я боюсь, что жизнь в деревне зимою покажется Вам невозможною, в особенности, если надо ехать пятнадцать верст от станции железной дороги, и потому Вы очень хорошо делаете, что хотите сперва нанять и сделать испытание такой жизни. Я, например, не люблю и боюсь людей, но я не могу выносить жизни в деревне зимою не только в наших русских убогих, занесенных снегом деревнях, но даже и в прелестной Франции, в такой деревне, как мой Chateau Belair; мне слишком жутко зимою, и вот в нынешнем году я и не поехала туда. Я постоянно ратую с моею Сашею за то, что она живет зимою в деревне, я нахожу это совсем противоестественным для человека развитого, но она любит хозяйство, любит земскую деятельность, к тому же, ей надо прежде всего, чтобы были здоровые у нее дети, а тогда и всё хорошо.

У нас сильно чувствуется приближение весны, среди дня солнце греет так горячо, что я совсем в восторге, а Влад[ислав] Альб[ертович] (который находится теперь по моему поручению в Belair) пишет, что там еще теплее. Я в нынешнюю зиму второй раз посылала его в Belair, это очень мешает его композиторским занятиям, по что мне делать: мне некому поручать еще такие дела. Сашок должен заниматься, чтобы окончить свое образование, и занимается усердно, а больше при мне никого и нет. С отъездом моего милого Волички у нас стало так тихо и скучно; бедной Милочке не с кем бегать и шуметь, и всем нам без него грустно.

Я хотела бы в начале апреля вернуться в Москву, но боюсь, что еще реки не освободятся от льда и земля не высохнет. Я, вероятно, поеду на Петербург, чтобы повидать тамошних детей.

Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Всею душою неизменно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

263. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

10 февраля 1885 г.

Милый, дорогой друг!

Провел уже около недел,и в Петербурге в ожидании телеграммы от Алексея, который должен известить меня, что всё в Майданове готово, и я могу переехать. Еще в Москве меня начала преследовать особого рода головная боль, которая случалась и прежде, когда нервы мои приходили в окончательное расстройство. Боль эта, похожая на зубную невралгию, здесь довела меня до такого состояния, что минутами я просто с ума сходил. На сей раз поневоле пришлось отказаться как от приема гостей, так и от всяких посещений, за исключением ближайших родных. Заниматься я тоже вовсе не могу и даже это письмо пишу с напряжением и усилием. К счастью, скоро мне предстоит спокойствие, одиночество и свобода, а мне только это и нужно, чтобы в два-три дня совершенно поправиться.

Алексей Александрович и Софья Карловна заходили на днях ко мне, как раз в такую минуту, когда я не мог принять их, ибо с ума сходил от боли. Они приглашали меня в тот день пить у них чай, но мне невозможно было воспользоваться их приглашением. Завтра я буду у них.

Погода здесь стоит изумительно чудная. Хороший зимний день в России имеет для меня несказанную прелесть; сейчас я совершил большую прогулку, вследствие которой чувствую себя способным хотя несколько слов написать Вам, бесценный, дорогой друг! Следующее письмо напишу уже из Майданова.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Адрес: Никол, жел. дор. ст. Клин, село Maйданово.

264. Чайковский - Мекк

Майданово,

16 февраля 1885 г.

Пишу к Вам, неоцененный, милый друг мой, из своего убежища. Я приехал сюда третьего дня утром. Первое впечатление от местности было приятное: дом стоит на возвышении, на берегу реки, в красивом местоположении и имеет сзади обширный парк. Но зато дом в первую минуту привел меня в некоторое отчаяние. Я привык жить если и не всегда в роскошных помещениях, но, во всяком случае, в чистых, приличных. В здешнем же доме я нашел только претензию на роскошь, пестроту, безвкусие, грязь и непомерную запущенность. Конечно, следовало сначала посмотреть и не полагаться на рекомендации... К тому же, дом огромный, холодный, неуютный. Кое-как мы с Алексеем устроились в трех комнатках. Теперь уж начинаю привыкать и мириться с этой обстановкой. Но зато, что за наслаждение, что за чудный отдых доставляет мне это одиночество, эта тишина и свобода!!! Какое счастие быть у себя! Какое блаженство знать, что никто не придет, не помешает ни занятиям, ни чтению, ни прогулкам!..

Я понял теперь раз навсегда, что мечта моя поселиться на весь остальной век в русской деревне не есть мимолетный каприз, а настоящая потребность моей натуры. Разумеется, Майданово не есть венец моих желаний. Но год один я могу прожить и здесь, пока не приищу чего-нибудь вполне подходящего.

Погода стоит изумительно чудная. Днем, несмотря на морозный воздух, почти весеннее солнце заставляет снег таять, а ночи лунные, и я не могу Вам передать, до чего этот русский зимний пейзаж для меня пленителен!!

Я начал с горячим, пламенным усердием работать над “Вакулой”. Головная боль почти прошла. Я совершенно счастлив.

Дай бог Вам, дорогая моя, быть здоровой и покойной.

Видел симпатичную Софью Карловну и пил у них чай. Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

265. Мекк - Чайковскому

Вена,

25 февраля 1885 г.

Милый, дорогой друг мой! Поздравляю Вас с новосельем, дай бог, чтобы Вы нашли в нем здоровье, спокойствие и наслаждение. Я очень рада, что Вы довольны Вашим местопребыванием, тем более что я очень боялась, что жизнь в одном из таких захолустьев, какими изобилует наше бедное отечество, покажется Вам очень тяжелою. Ведь в наших провинциях ничего достать нельзя; я думаю, если Вам понадобится лист нотной бумаги, то и тот Вы должны выписывать из Москвы? Нехорошо у нас, нехорошо: темно, болотно, нехорошо в настоящем, мрачно в будущем. Поверите ли, дорогой мой, что я теперь смотрю на наше бедное отечество как на театр марионеток: собираются ученые общества, трактуют, толкуют о предметах первой важности, но ведь знаешь, что поговорят, помашут руками, разойдутся и больше ничего не будет. Действительно, в России много предметов очень большой важности, настоятельно необходимых, но, с одной стороны, царствует лень и неподвижность, а с другой, - произвол; у нас в России теперь только и хорошо живется жидам, для тех настоящее положение - это золотое дно. Невыразимо больно сознавать все это и не видеть в будущем никакого просвета, впереди - еще темнее. Знаете, дорогой мой, что меня пугает Ваше желание приобрести собственность, потому что я по собственному опыту и по бесконечным наблюдениям знаю, что иметь собственность - это иметь бесчисленное множество терзаний, мучений, неприятностей, несправедливостей и всего того, что человеку вконец расстраивает нервы. У меня были огромные собственности, я потеряла на них последнее здоровье; теперь у меня самые маленькие собственности, и я никогда не знаю покоя, благодаря им. Я была бы ужасно рада, если бы Коля решился продать Копылов, потому что это совершенно брошенные деньги: ему, т. е. Коле, он не доставляет ни занятия, ни удовольствия, ни доходов, потому что в доходы я не верю, а расчеты с родственниками вести очень трудно, потому что хотя Лев Васильевич гарантирует Коле десять тысяч рублей дохода, но ведь если имение не даст их, то ведь Коля не будет же требовать их от своего тестя. Очень, очень я желала бы, чтобы Коля продал это имение, но, конечно, ему трудно это сделать, потому что он встретит большое сопротивление. А уж гораздо было бы для самого Коли приятнее и полезнее, потому что доставляло бы ему занятие, это купить около Москвы маленькое имение, для которого было бы достаточно половины того капитала, который он затратил на Копылов, и в котором они могли бы летом жить, а то теперь у него есть имение в сто пятьдесят тысяч, а сами нанимают дачу на лето по Рязанской железной дороге, потому что, во-первых, Коле по службе нельзя ехать далеко, а во-вторых, в Копылове надо всё заводить, т. е. истратить еще большой капитал. Теперь и подтверждается то, что я говорила, что надо было сперва ознакомиться с своею жизнью, узнать, что в ней надо, а потом покупать имение, но Лев Васильевич не признавал этого, и вот теперь половина состояния брошена бесполезно; конечно, продать можно, но ведь такой цены, как заплочено, никто не даст. Но будет об этом, - это слишком горький для меня предмет. Простите, дорогой мой, если я и Вас смутила им.

Я возвращусь к Вам, дорогой мой. Мне кажется, что если Вы в продолжение этого года найдете что-нибудь, что Вам понравится, то менее опасно было бы нанять на три, на четыре года. Конечно, иметь собственность очень приятно, но в этом заключается еще больше неприятностей, чем приятностей, в особенности же для Вас, который не привык к такого рода дрязгам. Простите, милый друг мой, если я говорю не в тон к Вашему желанию, но я ужасно боюсь, что Вы замучитесь в том положении, которое Вам совершенно неизвестно, и считаю долгом совести показать Вам обе стороны медали.

У нас очень тепло, но ветер и иногда дождь мешают прогулкам. Я не помню, писала ли я Вам, что я наняла для будущей зимы дачу во Флоренции, Villa Ytringer, y porta St-Gallo, если Вы помните это место, друг мой. Я знаю эту дачу, я даже хотела купить ее. Вы можете заметить мне, дорогой мой, что я Вам отсоветываю купить дачу, а сама хочу покупать, но мне с моим огромным штатом так трудно кочевать по квартирам, что поневоле приходится покупать, хотя у меня сложилось такое убеждение, что только тот и свободен, у кого нет никакой собственности.

Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг, и не забывайте всею душою горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

266. Чайковский - Мекк

Майданово,

5 марта 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Ваше последнее письмо заставило меня серьезно призадуматься. Вы тысячу раз правы: иметь собственность всё-таки более или менее стеснительно, и я верю Вам, что только тот может считать себя свободным, кто таковой не имеет. Но, с другой стороны, нужно же, наконец, хоть где-нибудь быть дома, у себя! Будь я способен жить постоянно в Москве, я бы нанял квартиру, устроил бы ее, и это был бы мой дом. Ho в деревне недостаточно нанимать, чтобы быть вполне у себя. Вот хоть бы здесь, в Майданове. Уж одно то, что здесь же, недалеко от меня хозяйка живет и, вдобавок, всячески навязывается на знакомство! Но кроме того ни посадить цветов, каких я хочу, ни построить беседочку, ни срубить дерево, где оно мне виду мешает, я не могу. Не могу также запретить, чтобы посторонние гуляли под моими окнами в парке, ибо в этом же парке и другие дома есть, тоже отдающиеся внаем, ну, словом, не могу быть полным властелином тех нескольких квадратных саженей, которых мне было бы достаточно, лишь бы я знал, что они вполне мои. Вот почему я всё-таки думаю, что по исключительности моего характера и натуры, мне лучше всего иметь маленькую собственность, т. е. домик и садик, и хотя, повторяю, Ваше письмо смутило меня, но я не могу лишить себя надежды быть обладателем хотя бы крошечного кусочка земли. Что касается русского захолустья, о коем Вы пишете, то оно меня не пугает. Книгами, бумагой и т. п. нужно запасаться надолго из города, а насчет съестных припасов я крайне нетребователен.

С чем я окончательно не могу согласиться в Вашем письме, так это с тем, что у нас нехорошо, темно, болотно и т. д. Подобно тому, как какой-нибудь эскимос или самоед любит свой ледяной север, я люблю нашу русскую природу больше всякой другой, и русский зимний пейзаж имеет для меня ни с чем не сравнимую прелесть. Это, впрочем, нисколько не мешает мне любить и Швейцарию и Италию, но как-то иначе. Сегодня мне особенно трудно согласиться с Вами насчет невзрачности русской природы. День чудный, солнечный; снег блистает мириадами алмазов и слегка подтаивает. Из окна моего широкий вид на даль; нет, хорошо, просторно, всей грудью дышишь под этим необозримым горизонтом!

Мне кажется, дорогая моя, что Вы слишком мрачно и отчаянно смотрите на Россию вообще. Нет спору, что многое у нас оставляет желать, много у нас всякой неправды и всякого беспорядка. Но где же вполне хорошо? И можно ли указать хотя бы на одну страну, хоть бы в Европе, в которой бы всем во всех отношениях было хорошо?

Было время, когда я совершенно искренно верил в то, что для устранения произвола и водворения законности и порядка необходимы политические учреждения вроде земских соборов, парламентов, палат и т. д. и что стоит только завести что-нибудь подобное, и всё у нас будет великолепно и все почувствуют себя счастливыми. Теперь, не то чтобы я перешел в лагерь ультраконсерваторов, но, по крайней мере, я усомнился в безусловной пригодности этих учреждений. Всматриваясь в то, что происходит в других странах, я вижу, что везде есть масса недовольных, везде борьба партий, взаимная ненависть и, всё тот же произвол и тот же беспорядок в большей или меньшей степени. Из этого я заключаю, что идеала правительственного нет и что люди осуждены в этом отношении до конца веков испытывать разочарования. Изредка появляются великие люди, благодетели человечества, управляющие справедливо, благодушно, пекущиеся об общем благосостоянии, а не о своем благе. Но это редкие исключения. iBo всяком случае, я убедился, что благополучие больших политически” единиц зависит не от принципов и теоpий, а от случайно попадающих по рождению или вследствие других причин во главу правления личностей. Одним словом, человечеству оказывает услугу человек же, а не олицетворяемый им принцип. Теперь спрашивается: есть ли у нас человек, на которого можно возлагать надежды? Я отвечаю: да, и человек этот государь. Он произвел на меня обаятельное впечатление как личность, но я и независимо от этих личных впечатлений склонен видеть в нем хорошего государя. Мне нравится осторожность, с коей он вводит новое и ломает старое. Мне нравится, что он не ищет популярности, мне нравится его безупречная жизнь и вообще то, что это честный и добрый человек...

Но, может быть, все мои политические рассуждения суть наивность человека, живущего вдали от прозы жизни и не способного видеть дальше своей узкой специальности.

Должен кончить, ибо сейчас идут на почту. Будьте здоровы, бесценный, дорогой друг мой!

Ваш П. Чайковский.

267. Мекк - Чайковскому

Вена,

16 марта 1885 г.

Дорогой, бесценный друг мой! Когда я писала Вам мое последнее письмо по предмету приобретения собственности, я была побуждаема обязанностью совести, которая требовала, чтобы я предупредила Вас о том, что Вам неизвестно и что я хорошо знаю. Затем, дорогой мой, я совершенно согласна с Вами, что только в своем уголке можно быть вполне свободным и неприкосновенным, так сказать, и что только свою собственность можно устроить по своему вкусу и своим потребностям. При этом у меня выработалось жизнью то убеждение, что за всё, что хорошо, надо всегда платить чем-нибудь дурным, так что у меня сложилась такая поговорка, которую я часто употребляю: хорошего нельзя иметь даром. Поэтому, милый друг мой, я буду очень рада, если Вы не убоитесь моих предостережений и приобретете себе маленький хорошенький уголочек, который устроите по своему вкусу и будете из него услаждать жизнь человечеству Вашими чудными творениями; пошли Вам господи успеха и удачи.

Что касается Ваших политический мнений, дорогой мой, то я совершенно согласна с Вами, что форма правления не имеет большого значения для блага человечества; я давно уже убедилась, что даже это последнее слово либерального правления - республика - не обеспечивает людям самой простой элементарной неприкосновенности человеческого достоинства, я указала мне это Франция, cette grande Republique [эта великая Республика], как они ее величают, в которой простой городовой, из грубости и неотесанности, а что хуже всего, из республиканского принципа, в театре, при входе, оскорбляет публику непозволительными выходками, и несчастная публика остается безнаказанно обиженною, потому что ведь на всех брандмауэрах в Париже выставлено: liberte, egalite, fraternite [свобода, равенство, братство], и по их понятиям egalite состоит в том, чтобы грубый городовой мог подставлять свой кулак в лицо приличным людям. Это значит равенство, а они забыли, эти беспутные французы, определение свободы одним из благороднейших жирондистов: “свобода одного кончается там, где начинается право другого”; так вот это-то право они и забывают. Я терпеть не могу республики, потому что она под фирмою свободы и равенства злоупотребляет тем и другим. Из этого Вы видите, дорогой мой, что я монархистка, но в своем письме я вовсе не подразумевала правительства, а общество. Вот там-то умственный, в особенности нравственный уровень так низок, что там-то темно и болотно. Там, в массе, в одних слоях - грубость, невежество, бесчувственность, в других - лень, ничтожество, полное отсутствие каких-либо принципов, сознаний, стремлений, - ничего, ничего. У нас в обществе царствует полнейший нигилизм; теперь Вы ни в чем и ни за кого поручиться не можете. Вы не живете в провинции, друг мой, а загляните, что делается там. Вы увидите, как люди, которых называют образованными и занимающие хорошее социальное положение, просто, напрямки воруют двадцать рублей, и это никого, кроме моей Саши, не возмущает. Так вот где болото и несчастье России!

Я никогда не могу писать Вам мало, дорогой мой, и тогда только чувствую, что написала много, когда голова становится тяжелою.

Я хочу уехать отсюда в субботу на Святой и потому прошу Вас, милый друг мой, писать мне теперь в Москву, на Мясницкую, в мой дом.

У нас очень тепло, в тени двенадцать градусов тепла, деревья распускаются и трава уже давно зеленая. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Всею душою безмерно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

268. Мекк - Чайковскому

Вена,

21 марта 1885 г.

Пишу Вам только два слова, милый, дорогой друг мой, потому что я уже сегодня много писала. Я не знаю, получаете ли Вы газету “Новое время”, если нет, то посылаю Вам критику Ваших сочинений, Иванова. Мне всегда приятно видеть, когда кто-нибудь умеет ценить Вас. Он, т. е. г-н Иванов, только о Ваших детских романсах говорит вздор, но он, очевидно, не усвоил себе значения такого рода музыки, по крайней мере, он не так его понимает, как я. Я считаю, что она имеет образовательное значение, а ему кажется, что она назначается для забавы детей, так как он ожидает, что дети сами будут выбирать или не выбирать себе того или другого сочинения. Но во всем остальном он сумел понять Вас. Была также в “Русском вестнике” чудесная тирада о Ваших сочинениях Лароша. Он написал ее, так сказать, по-дилетантски, именно так, как я бы написала, если бы пускалась высказывать свои мнения. Он ничего не говорит со стороны музыкальной, научной, потому что, конечно, эти стороны у Вас в ы ш е всякой критики, и никто на свете не может быть критиком Ваших сочинений, потому что все они - букашки в сравнении с Вами. Ларош, как умный человек, это понял, и потому восхищается только художественною, поэтичною прелестью, разнообразием Ваших сочинений и сам восхищается так красиво, так поэтично, что лучшей дани нельзя принести Вашему необъятному таланту. А должно быть, Ларош начинает исправляться от своей лени, потому что довольно много стал писать. Я этому радуюсь, потому что очень люблю его статьи и все их читаю.

Я теперь вся занята сборами в обратный путь в Россию. Будьте здоровы, милый бесценный друг мой, и не забывайте всею душою Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

269. Чайковский - Мекк

Майданово,

3 апреля 1885 г.

1885 г. апреля 3 - 9. Майданово.

Дорогой, бесценный друг!

После полуторанедельного странствования я вернулся, наконец, в свое Майданово. Всю Вербную и Страстную неделю я проработал, не давая себе почти вовсе отдыха, чтобы во что бы то ни стало к празднику кончить. В Страстную субботу все было готово, и я приехал в Москву к заутрени несовсем здоровый. Проведши не особенно хорошо и весело праздники, в конце Пасхальной недели я отправился в Петербург, где мне необходимо было повидаться с Полонским, автором либретто “Кузнеца Вакулы”, дабы испросить его разрешения на напечатание оперы в новом виде. Я провел в Петербурге около четырех дней, посвятив их свиданию с родными и обычной беготне, столь же скучной, сколько и утомительной. В понедельник на Фоминой уехал в Москву, чтобы присутствовать при встрече вел. кн. Константина Николаевича, приезжавшего для присутствования на консерваторском оперном спектакле. Так как я теперь состою членом дирекции Музыкального общества, то невозможно было избегнуть утомительного и тягостного для меня официального присутствования при приеме вел[икого] кн[язя]. Весь вчерашний день и всё сегодняшнее утро пришлось почти неотлучно быть при нем. Спектакль прошел недурно, но опера “Водовоз” очень скучная, и никаких выдающихся талантов по части пения не оказалось. Но зато сегодняшнее музыкальное утро в-консерватории оставило во мне самое приятное впечатление. Вел[икий] князь был в совершенном восторге. Между прочим, и ему и мне очень понравился как пианист брат Владисл[ава] Альбертовича. Он чрезвычайно мило и изящно сыграл партию фортепиано в квартете Шумана. Один четырнадцатилетний мальчик, по фамилии Корещенко, обещает быть первоклассным талантом. Превосходно была исполнена соната Баха всеми учениками старшего скрипичного класса в унисон.

Проводив вел[икого] кн[язя] и не успев даже заехать к Коле и Анне (Колю, к моему величайшему удовольствию, я встретил по дороге к вокзалу), я поспешил к себе домой. Час тому назад приехал и в числе нескольких ожидавших меня писем нашел Ваше дорогое письмо, за которое премного благодарю Вас, драгоценный, милый друг мой.

Благодарю Вас от души за посылку статьи “Нов[ого] времени”. Я ее читал уже прежде, и она доставила мне удовольствие теплотой тона. Я никогда не оскорбляюсь и не огорчаюсь печатным указанием моих недостатков, ибо сам превосходно сознаю их, но меня глубоко уязвляет враждебный и холодный тон, которым, например, бывают проникнуты отзывы обо мне г. Кюи. Вообще только с недавнего времени русские газеты (особенно петербургские) стали доброжелательно ко мне относиться. Сам г. Иванов, автор статьи “Нов[ого] вр[емени] ”, еще не очень давно писывал обо мне высокомерно, холодно и не особенно доброжелательно, несмотря на то, что когда-то в течение трех лет я давал ему в Москве даровые уроки теории музыки и ничем, казалось бы, не заслужил враждебности. Никогда не забуду, как я был уязвлен его бранной статьей лет десять тому назад об моей опере “Кузнец Вакула”.

Ларош в этом году немного встрепенулся благодаря влиянию своей жены, глубоко любящей и преданной ему. Он написал несколько хороших статей и посещает свои консерваторские классы усерднее прежнего. Но во всём этом нет ничего прочного. По временам он по-прежнему впадает в состояние полного умственного и нравственного бессилия, и хотя радуешься, когда он из него выходит, но боишься за него и предвидишь, что вспышка энергии не будет продолжительна. Во всяком случае, ему нужна нянька; сам по себе он, как малый ребенок, не может сделать ни шагу. В прошлом году от времени до времени я брал на себя эту, роль няньки, пока жены его не было в Москве. Теперь жена воротилась, отношения его к ней превосходны, и она имеет на него самое благодетельное влияние. Но в том-то и дело, что и самые отношения эти непрочны. Весьма недавно они были на ножах и разъехались, было, навсегда.

9 апреля.

Только что вернулся из новой поездки в Москву. Там узнал я, что Вы уже в Москве, милый друг! Радуюсь, что Вы благополучно совершили свой путь. Я надеюсь, что мне удастся теперь дней десять провести в одиночестве и в работе.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог Вам всякого благополучия.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

270. Чайковский - Мекк

Майданово,

15 апреля 1885 г.

Милый, дорогой друг!

Я думаю, что, наконец, можно поздравить Вас с весной. Здесь в эти последние дни она дает себя чувствовать самым приятным образом. Признаюсь, я очень бы желал для Вас, чтобы Вы поскорее переехали в Плещеево. Милое Плещееве! Я сохранил о моем месячном пребывании там очень приятное, симпатичное воспоминание; теперь, когда начнут зеленеть деревья, там должно быть чудесно!

Милый друг, я, кажется, воспоследую Вашему совету и, отложив покамест мечту о приобретении недвижимой собственности, найму и отделаю, сообразно с своими потребностями, небольшой домик в г. Клину. Я нашел там домик, стоящий совершенно в стороне от города (так что даже соседей никаких не будет) с очень приятным видом и маленьким садиком, на берегу реки, и хочу дом этот нанять и в течение лета устраивать его для зимнего жилья. Он требует некоторой перестройки и полной отделки, и мне доставит удовольствие приводить его в состояние удобообитаемости.

В настоящее время, согласно данному мной государю обещанию, я занимаюсь сочинением церковной музыки. В конце месяца в моих руках будет либретто следующей моей оперы, которая будет называться “Чародейка”. Оно будет заимствовано из пьесы того же названия, дававшейся с огромным успехом нынешней зимой в Петербурге и в Москве. Автор пьесы, Шпажинский, взялся переделать мне свою драму в оперное либретто, причем он многое изменит согласно моим указаниям.

Месяц май мне предстоит не особенно приятный. Я дал слово присутствовать на консерваторских экзаменах и должен это сделать, если своим директорством в Муз[ыкальном] общ[естве] намерен принести существенную пользу делу, а 20 мая нужно (хотя очень не хочется) быть на открытии памятника Глинки в Смоленске.

Будьте здоровы, бесценный, милый друг!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

271. Мекк - Чайковскому

Москва,

18 апреля 1885 г.

Милый, дорогой друг мой! Как только я приехала в Россию, на меня посыпались разные недуги, между которыми особенно мучила меня головная боль, продолжавшаяся целую неделю с весьма малыми интервалами; это и мешало мне писать Вам до сих пор. Я получила оба Ваши дорогие письма, бесценный друг мой, и премного благодарю Вас за них.

Я всегда так нетерпеливо жду приезда в Россию, так мечтаю об ней, находясь за границей, а когда приезжаю, испытываю столько тяжелых, горьких ощущений, что на меня нападает какая-то апатия, какое-то отчаяние, безнадежность, и в нынешнем году больше, чем в другие, но я не буду говорить Вам подробностей причин этих ощущений, потому что и Вам будет больно, а Ваше спокойствие мне дорого. Мне очень хотелось бы скорее, скорее уехать в Плещееве, но так холодно, там в парке лежит еще снег, так что было бы слишком рискованно переехать туда. Какой у нас ужасный климат! Я уезжала из Вены, там было всё зелено, трава и кустарники вполне, а каштановые деревья уже распускались. У меня в Belair уже два месяца назад цвели фруктовые деревья, а здесь - холод, мертвенность, бедные мы, русские. Но, однако, я всё пищу перед Вами, это уже по-бабьему, - будет, довольно.

Я очень рада для консерватории, что Вы согласились быть директором, дорогой мой, потому что было бы очень жаль, если [бы] разрушилось здание, так успешно созданное бедным Николаем Григорьевичем, которого теперь все и забыли, и Вы один только можете поддержать и это здание и память о великом художнике и заслуженном деятеле. Не откажите, дорогой мой. написать мне, где похоронен Николай Григорьевич; кажется в Даниловом монастыре, то - где этот Данилов монастырь, я его не знаю.

Знакомы Вы, милый друг мой, с этою оперою г-жи Серовой, которую недавно давали в Москве, и как Вы ее находите? Говорят, она провалилась. Я нахожу, что она немножко поздно вздумала писать оперу; если бы она это сделала сейчас после его смерти, когда еще сохранялось обаяние ее мужа, ну, тогда еще по инерции ее приняли бы хорошо, а теперь ведь его и забыли; у человечества память коротка, а к благодарности оно и совсем неспособно.

Ваше намерение поселиться в Клину меня немножко шокирует, дорогой мой. Как Вам, человеку такому знаменитому и так широко заслуживающему свою знаменитость, поселиться в каком-нибудь ничтожном городишке, как Клин? Нет, это нельзя, на меня это производит такое впечатление, что Вы не поместитесь в Клину - Вы слишком крупный предмет для такого мелкого вместилища. Но, конечно, дорогой мой, если Вы находите, что Вам будет там хорошо, я постараюсь приучить себя к этой мысли; для этого, так как я не могу уменьшить Ваш объем, я постараюсь в своем воображении расширить Клин и представлять себе его чем-то вроде Versailles и Trianon, и так как я надеюсь, что меня судьба никогда не забросит в Клин, то я и имею возможность не разочаровываться в моей фантазии. Итак, дорогой мой, если Вы поселитесь в Клину, он будет для меня Версалем.

Вы пишете, дорогой мой, что будете находиться при экзаменах консерватории. По этому предмету у меня есть к Вам великая просьба. Так как мне говорили, да иначе и быть не может, что Вы в консерватории всесильны, то не откажите, милый, дорогой друг мой, оказать Вашу протекцию Генриху Пахульскому, которого игра Вам понравилась. Протекцию же надо оказать на то, чтобы ему дали хотя аттестат. Мне казалось бы, что не может быть и сомнения, что он его получит, но тем не менее, так как у нас в России всё деспотизм, то это подвергается сомнению, потому что профессора его не любят, а не любят за то, что он не умеет кланяться им и отыскивать их милостей. Так прошу Вас, дорогой мой, поддержите и защитите его. После экзаменов он, т. е. Генрих Пахульский, приедет ко мне в Плещееве, он каждое лето занимается у меня с детьми. Мне ужасно приятно слышать Ваше воспоминание о Плещееве.

Будьте здоровы, дорогой мой, сердечно жму Вам руку и прошу не забывать всею душою Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Несравненный друг мой! Хотя я час назад написала Вам, что прошу Вашей протекции для получения аттестата Генриху Пахульскому, но сейчас я узнала, что он идет на диплом, и потому я спешу поправить мою ошибку и еще более прошу Вас усердно, дорогой мой, окажите ему Ваше покровительство на получение диплома. Он так долго учится, что, я думаю, будет справедливо дать его ему; ведь он кончил курс консерватории в Варшаве и прошел второй курс в Москве, вначале еще у Николая Григорьевича, и в нынешнем году кончает. Извините меня, дорогой мой, за мою неаккуратность. Всегда и всею

душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

272. Чайковский - Мекк

Майданово,

20 апреля 1885 г.

Милый, дорогой друг! Рад был очень получить письмо Ваше, но грустно узнать, что Вы неспокойны и что на душе тяжело у Вас. Догадываюсь о некоторых причинах Вашей грусти и, вместе, благодарен Вам за то, что Вы не входите в подробности о них. Мне в самом деле убийственно тяжело было бы читать их... Будучи бессилен и не властен помочь и поправить дело, я, конечно, предпочитаю не видеть и не знать. Много, много мог бы и я Вам сказать про горькие, разочарования мои, про отчаяние, которое овладевает мной, когда думаю о некоторых близких, но и мне не хочется смущать и расстраивать Вас. Боже мой! Боже мой! Мог ли я ожидать всего, что теперь происходит!..

Вы удивляетесь, дорогая моя, что я хочу избрать Клин своим местопребыванием. Но дело в том, что Клин, в сущности, есть та же деревня, и домик, на который я имею виды, стоит совершенно в стороне, так что, когда мне угодно, я могу выйти в лес и поле, миновав город. Близость же лавок, аптеки, почты, телеграфа и станции есть большое удобство для человека, который лошадей не имеет. Дело в том, что мне, как я писал Вам, необходимо иметь, наконец, pied-a-terre. В Каменке я уже иначе не буду бывать, как гостем, а что касается приобретения собственной усадьбы, то благоразумие требует, чтобы я отложил это дело. А в своем клинском домике и садике я буду полновластным хозяином, как бы собственником.

Приехал брат Анатолий, и я должен отложить письмо до завтра.

20 апреля.

Оперу Серовой я знаю; она недавно принесла мне в дар экземпляр ее. Опера эта - престранное явление в мире искусства. Никак нельзя сказать, чтобы г-жа Серова была вовсе лишена таланта. Я внимательно проиграл оперу, и на каждом шагу встречал хорошо задуманные сцены и отдельные подробности, но или отсутствие знания, или коренной порок музыкальной натуры автора делают то, что она решительно не умеет не только развить вполне мысль, но хотя бы сколько-нибудь сносно изложить ее. Никогда еще я не видал в печати более неуклюжих, безобразных гармоний, такого отсутствия связности, законченности, такого неизящного и неумелого письма. В беседе со мной она высказала недавно, что приписывает свои недостатки влиянию мужа, который из личной неприязни к Антону Рубинштейну, основавшему консерваторию, доказывал, что консерватории и вообще всякое учение не только излишни, но вредны и губительны. Г-жа Серова уверовала в эту ложь и ничему никогда не училась; она даже грамоты музыкальной не знает. И вот теперь она обратилась ко мне, прося давать ей уроки гармонии, контрапункта, инструментовки, и т. д. Я решительно уклонился от этой чести и рекомендовал ей г. Аренского, с коим она собирается заниматься, начиная с будущей осени. Но, увы, ей уже за сорок лет, и трудно ожидать, чтобы она исправилась.

Относительно Пахульского будьте покойны, милый друг. Не знаю хорошенько, каково его положение в консерватории и как на него там смотрят, но только в обиду я его не дам ни в каком случае. Игра его мне очень понравилась; надеюсь, что и в остальном он окажется хорош.

Ник. Григ. Руб[инштейн] похоронен в Даниловском монастыре, за Москвой-рекой. Едут туда по Пятницкой всё прямо до какой-то площади, откуда влево виден монастырь. Это не особенно далеко. Что касается самой могилы, то она у самого собора, на очень видном месте.

Какова погода! Мне жаль Вас, дорогой друг, жаль, что Вы так страдаете от русской непогоды, но знаете ли, что два года тому назад на второй день пасхи, 18/30 апреля была совершенно такая же погода; я усматриваю это из дневника и утешаюсь мыслью, что не в одной России бывает столь поздняя весна. Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог Вам всякого благополучия!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

273. Мекк - Чайковскому

Москва,

27 апреля 1885 г.

От всей души благодарю Вас, милый, дорогой друг мой, за обещание поддержать Генриха Пахульского. Вы очень добры, дорогой мой, и я бесконечно благодарна Вам. На днях Коля говорил мне, что Вы были в Москве. Прошу Вас, милый друг мой, не отказать сообщить мне когда Вы приедете в Москву для консерваторских экзаменов, и упомянуть Ваш адрес в Москве. Я хочу воспользоваться Вашим пребыванием в Москве, чтобы препроводить Вам lettre chargee, так как по почте у нас в России опасно посылать чек - сейчас своруют. Я хотела бы очень переехать в Плещееве через неделю, но боюсь, что мне это не удастся. Я ищу дом купить в Москве, но до сих пор ничего еще не нашла подходящего, а ищу для того, чтобы избавить своего сына Володю от шатанья по квартирам; его здоровье так разрушилось, пришло в такое ужасное состояние, что ему не по силам жить на квартирах.

Я пишу сегодня мало и дурно, а это потому, что я пью Виши и при этом я с трудом могу писать.

Очень благодарю Вас, дорогой мой, за сведение о месте нахождения могилы Николая Григорьевича; если погода позволит, я непременно съезжу туда. Вы утешаете меня, милый друг мой, тем, что два года назад 18/30 апреля была такая же холодная погода... но Вы забыли, дорогой мой, поставить - где, и я сама, стараясь припомнить, где Вы были весну 1883 года, думаю, что это было в Риме, то всё-таки это было далеко не то, что здесь. Ведь это был только относительный холод, а сравнительно с нашим было всё-таки тепло; ведь знаете ли, дорогой мой, что пять дней назад было три градуса мороза - это безжалостно и жестоко!

От души желаю Вам, дорогой мой, устроить, наконец, свою жизнь по своему желанию и потребностям; я буду любить даже и Клин, если Вы будете обитать в нем. Пошли Вам бог здоровья, спокойствия и долгих лет на Вашем чудесном поприще. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

274. Чайковский - Мекк

Майданово,

28 апреля 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Наконец можно себя и Вас поздравить с хорошей весенней погодой, хотя всё-таки еще холодно.

Я ездил в Москву, потому что был вызван по делу о постановке моей оперы “Черевички” (переделанной из “Кузнеца Вакулы”) в будущем сезоне. Приезжавший в Москву директор театров Всеволожский оказал мне большое внимание. Московское театральное начальство прошлой зимой очень поощряло меня в моем плане переделки и положительно обещало поставить оперу, вследствие чего я и засел за работу перед постом и неустанно трудился два месяца. Когда же я кончил работу, эти господа начали всячески уклоняться от исполнения своего обещания. Но Всеволожский распорядился не только о включении “Черевичек” в репертуар на будущий год, но и о том, чтобы обстановка была самая роскошная. Я присутствовал на заседании, в коем обсуждалась эта обстановка, и совершенно доволен и счастлив при мысли, что моя опера (к которой я всегда питал особенную слабость) появится в самом блестящем виде. Директор командировал декоратора Вальца в Царское село для воспроизведения какой-то янтарной гостиной и залы тамошнего дворца.

Затем я оставался лишних три дня в Москве, ибо мои консерваторские коллеги хотели отпраздновать день моего рождения (мне минуло 25 апреля сорок пять лет) и дали мне роскошный ужин, от коего мне невозможно было уклониться. В этот же день я обедал с Вашим Колей у брата Анатолия. На другой день я вернулся домой.

Домой!! Увы, несмотря на многие хорошие условия, я не могу чувствовать себя дома в Майданове. Здесь существует, кроме моей, еще несколько дач, и они постепенно одна за другой нанимаются. Уже теперь я всячески избегаю сада, ибо неприятно встречаться с дачниками или с хозяйкой, постоянно в нем появляющейся. Летом я буду гулять исключительно за пределами усадьбы. В этом отношении мой клинский домик с моим отдельным садиком гораздо более подходит к моим требованиям.

Милый друг! 1 мая я приеду в Москву для празднования дня рождения брата Анатолия и пробуду до четырех часов следующего дня; 2-го числа с почтовым поездом поеду в Петербург для свидания с братом Модестом и другими лицами, вернусь в Майданово через три дня, а начиная с 10-го числа, буду почти безвыездно в Москве. Не угодно ли Вам будет, ввиду Вашего отъезда в Плещеево, прислать мне письмо Ваше 2 мая утром или же, если это неудобно, после 10-го числа, - как прикажете! Адрес брата: Арбат, близ Денежного переулка, дом Патрикеева.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог Вам скорее быть в Плещееве.

Ваш П. Чайковский.

Р. S. Местность, которую по рассеянности я забыл упомянуть, говоря о холоде 18-го числа, - не Рим, а Париж, где два года тому назад я прожил пять месяцев с больной племянницей Татьяной.

275. Чайковский - Мекк

Майданово,

30 апреля 1885 г.

Милый, дорогой друг!

Я написал Вам вчера, что 1-го и 2-го мая буду в Москве и в этот день уезжаю в Петербург; но теперь я изменил свое решение. Еду я прямо в Петербург в пятницу отсюда, а остающиеся два дня употреблю на переписывание и приведение в порядок либретто “Чеpевичек”, которое прежде, чем начать печатать, должен показать Я. П. Полонскому (первоначальному автору либретто) в Петербурге. Таким образом в Москве я буду не раньше 10-го числа. Прошу Вас, дорогая моя, поступить относительно lettre chargee, как Вам покажется удобнее. Вперед благодарю Вас от глубины сердца!

Едва имею время написать эти несколько строк.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

276. Чайковский - Мекк

(Майданово)

9 мая 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сегодня вернулся из Петербурга и, к величайшему своему удовольствию, нашел здесь растительность несравненно более подвинувшейся, чем в Петербурге. Там едва только еще травка пробивается, и всё время моего пребывания погода была холодная и неприятная.

Завтра еду в Москву и вплоть до конца экзаменов каждый будний день буду проводить в консерватории. Признаюсь, что после многих лет полной свободы даже и эти три недели, отрывающие меня от работы, значительно тяготят меня. Но что же делать? Если мое директорство в Музыкальном обществе может быть чем-нибудь полезно, то именно подобным высшим надзором за ходом консерваторского учения.

Читали ли Вы в газетах, дорогой друг, что недавно вышел в свет роман, действие которого происходит в Москве, в консерватории? Судя по отрывкам, которые мне случилось прочесть в одной газете, книга эта есть пасквиль на покойного Н. Г. Рубинштейна и его приближенных. Каков должен быть человек, который через четыре года после смерти несимпатичной ему личности не стыдится позорить память его клеветой, грязными сплетнями и инсинуациями. И добро бы, личность была бы в самом деле недостойная высоты положения, которое она занимала! Но, кажется, можно позабыть теперь все недостатки Ник[олая] Григорьевича ради услуги, оказанной им московской музыке.

Желаю Вам, дорогой мой друг, поскорее быть в Плещееве, если Вас там еще нет. Письмо это я адресую в Москву в надежде, что, если Вы уже уехали, Вам тотчас перешлют его.

Дай бог Вам всякого благополучия.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

277. Чайковский - Мекк

Москва,

18 мая 1885 г.

9 часов утра.

Милый, дорогой друг мой!

Вчера утром Иван Васильев доставил мне письмо Ваше и деньги. Благодарю от всей души!

Ежедневно присутствую на консерваторских экзаменах, и хотя это очень утомительно и по большей части скучно, но я радуюсь, что мало-помалу для меня раскрывается положение учебного дела в консерватории. Одно, в чем приятно убедиться, это то, что, несмотря на незаменимую потерю Рубинштейна, консерватория не только существует, но, судя по повысившемуся, сравнительно с прежним, уровню талантов, отвечает действительной потребности в подобном учреждении. Уровень учеников настолько же повысился, насколько упала авторитетность профессоров и вообще начальства, а между тем учеников больше прежнего и дело упрочилось. Убедился я также в том, что Альбрехт не сумел поставить себя хорошо; он очень нелюбим учениками и очень мало уважаем профессорами. Почему это, - мне трудно понять, ибо я знаю Альбрехта за честного и страстно преданного своему делу человека. Как бы то ни было, но настоящий директор необходим, а откуда его взять? Более, чем когда-либо, оправдываю себя в том, что отказался от директорства консерватории, и вижу, что и дня не мог бы выдержать на этом месте. Вместе с тем не вижу, кто бы мог успешно занять его. Я предлагал директорство Римском у-Корсакову, который, будучи превосходным музыкантом, и человек, достойный всякого уважения, прямой, с характером, честный, - но он отказался. Остается один Танеев, но он слишком молод, да и не желает стать во главе заведения, нуждающегося в опытном, ловком администраторе, каковым он себя не признает. Не знаю, чем всё это кончится!

Мне еще ни разу не пришлось присутствовать на экзаменах Пахульского. Из истории музыки он получил плохой балл, 2+. Боюсь, что это помешает ему получить диплом. Сегодня, кажется, назначен его фортепианный экзамен. Сейчас отправляюсь в консерваторию. В воскресенье, завтра, еду в Смоленск. Ах, как всё это утомительно и трудно для меня.

Радуюсь, дорогая моя, что Вам хорошо в Плещееве. Дай бог Вам всякого благополучия!

Благодарю еще и еще!

Ваш, безгранично Вам преданный

П. Чайковский.

278. Чайковский - Мекк

Москва,

26 мая [1885 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Простите, ради бога, что в последнее время так неаккуратно, неровно пишу Вам. Причиною тому - мои ежедневные сидения на консерваторских экзаменах, поездка в Смоленск и т. д.

В Смоленске я пробыл всего одни сутки. Убоявшись огромного стечения знакомых людей, не дававших мне ни одной минуты свободы и спокойствия, я бежал оттуда в самый день открытия памятника, и теперь, узнавши, что и в Смоленске дала себя чувствовать борьба различных музыкальных партий (из коих я не принадлежу ни к одной), очень радуюсь, что не был свидетелем комически мелочных эпизодов этой борьбы, разразившихся на cмоленском банкете.

Теперь я весь погружен и поглощен консерваторскими делами. Мало радостного и много очень грустного вынес я из моих экзаменационных наблюдений. Чтобы не вдаваться в подробности, скучные, мелочные дрязги и т. д., скажу Вам, что консерватория находится в состоянии полнейшего упадка и разложения. Главный виновник всего этого - Альбрехт, оказавшийся безусловно неспособным стоять во главе учреждения. Он одинаково ненавидим и всеми преподавателями и всеми учениками. Не берусь разъяснять причины того и другого, но несомненно, что он не может больше оставаться директором консерватории. Я решил добиться назначения на эту должность Танеева, человека безупречной нравственной чистоты и превосходного музыканта, хотя слишком молодого. В нем я вижу якорь спасения консерватории; если план мой удастся, она может рассчитывать на успешное дальнейшее существование. Если меня не послушают, я решил сам уйти из Музык[ального] общества.

В заключение скажу Вам то, что здесь, в Москве, не говорю никому. Более, чем когда-либо, я получил отвращение ко всякой общественной деятельности. Боже мой, сколько разочарований и горьких несомненных истин узнал я!!!!!

Нет, в будущем году нужно будет опять убежать куда-нибудь подальше!

Будьте здоровы, дорогая моя! Ради бога, не сетуйте на мою письменную неаккуратность.

Ваш П. Чайковский.

279. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

30 мая 1885 г.

Милый, дорогой друг мой! Усердно прошу Вас никогда не стесняться письмами Вашими ко мне, и если Вам мало времени, то и совсем не писать, пока опять его не станет больше. Конечно, Ваши письма есть [Наставник моего маленького внука Мани Беннигсена сейчас поправил бы, что должно сказать суть, а не есть. Он очень забавный юноша немец, студент Дерптского университета, филолог и отлично знает и преподает Мане русскую грамматику, но так как не знает хорошо привычек языка, то ни за что не позволяет ему сказать есть во множественном числе, - по-немецки добросовестен. (Примечание Мет.)] величайшее наслаждение для меня, дорогой мой, но я умею быть терпелива и на время отказаться от того, что вообще мне очень необходимо. Очень мне Вас жаль, милый друг мой, что Вам приходится так скучно трудиться над консерваторскими экзаменами и выносить такие печальные разочарования. А насчет директора для консерватории Вы не думаете, дорогой мой, что им мог бы быть Губерт, - потому что, я думаю, Танеев не только слишком молод, но он и недостаточно энергичен, жив и представителен? Ведь это последнее также необходимо, так как приходится принимать не только вел. кн. Константина Николаевича, но и иностранных принцев, а на это, мне кажется, Танеев совершенно не годится. Я думаю, его самого это только замучит, а дела вce-таки не поправит. Сверх того, ведь всё-таки, как Вы и сами говорите, надо вести постоянную борьбу с партиями, так что вообще недостаточно быть только хорошим музыкантом для того, чтобы хорошо управлять музыкальною консерваториею, надо много еще иметь других свойств, которых, как мне кажется, совсем нет у Танеева и которые, я думаю, скорее найдутся у Губерта. Есть другой человек, который,. мне кажется, лучше этих двух подходил бы и по представительности, и по твердости характера, и по большим музыкальным сведениям к должности директора, это Клиндворт, но я не знаю, говорит ли он по-русски, и довольно ли хорошо и свободно для того, чтобы управлять русским учебным заведением. А что, Направник не годился бы на это место? Этот, вероятно, говорит хорошо по-русски. Я слыхала только, что он человек нехороший. Конечно, очень, очень трудно найти человека, подходящего во всех отношениях; Николая Григорьевича никто не заменит, это была сила во всех отношениях.

У меня теперь весь дом переполнен. Саша со всеми детьми у меня, а вчера приехала и Лиза (Володина жена) с Воличкою. Да, чуть было не забыла поделиться с Вами моею радостью, друг мой, - Соне бог дал сына, и, слава богу, всё хорошо и благополучно, она счастлива и весела; сегодня - третий день. Назовут его, вероятно, Борисом, потому что она давно уже приготовила это имя. Я так рада, что это благополучно совершилось, я так боялась за нее. При ней была старшая моя дочь, Лиза. Как только Соня поправится, то они приедут всею семьею ко мне в Плещееве.

А погода все плохая: то жара в тридцать один градус, то вдруг десять градусов, и постоянно ветер страшный; совсем природа испортилась. Будьте здоровы, дорогой мой, от души желаю Вам скорее и как можно полнее отдохнуть от этих утомительных дрязг, которым Вы подвергаетесь теперь. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Не откажите, дорогой мой, помянуть в будущем письме Вашем о моем protege Генрихе Пахульском. Простите за неопрятность письма, но переписывать не в силах. Я боюсь адресовать Вам письмо в консерваторию и думаю, что вернее будет, если я адресую в магазин Юргенсона.

280. Чайковский - Мекк

Москва,

31 мая 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Наконец кончилось мое бесконечно долгое и утомительное присутствование при консерваторских экзаменах. Уезжаю с приятным сознанием исполненного долга и уверенный, что принес консерватории пользу. Польза же эта состоит в следующем. Убедившись в совершенной неспособности Альбрехта стоять во главе учреждения, я решился во что бы то ни стало добиться назначения нового, настоящего директора. Так как из русских музыкантов кроме Танеева я не видел никого, кто бы был способен и достоин этого места (Римский-Корсаков отказался решительно), то я и принял меры, чтобы Танеев был избран. Сначала пришлось очень долго уговаривать его принять на себя должность директора; потом, когда я добился его согласия, нужно было поочередно всех директоров Русск[ого] музык[ального] общ[ества] настроить в пользу Танеева; затем я счел своей обязанностью приготовить Альбрехта к предстоявшей перемене; одним словом, у меня хватило энергии довести всё это дело до благополучного разрешения. Вчера Танеев избран дирекцией Русск[ого] муз[ыкального] общ[ества] в директоры консерватории. Но этим не кончились еще мои хлопоты. Я счел своим долгом возвратить Губерта к его прежней преподавательской деятельности. И это мне тоже удалось, хотя, как оно ни странно, я встретил со стороны Губерта очень энергический отпор, и мне стоило немалого труда убедить его принять на себя несколько теоретических классов. Губерт предъявил такие условия, которые невозможно было бы принять, если б я не взял лично на себя ответственность за исполнение некоторых из них. Были еще некоторые обиженные самолюбия, затронутые амбиции. Всё это нужно было сгладить, умиротворить, действовать убеждением, просьбами, даже хитростями...

В результате - неописанное утомление и неудержимая жажда спокойствия и отдыха...

Однако ж, раньше завтрашнего дня мне невозможно уехать; нужно исполнить несколько корректур, написать несколько писем.

Пахульский выдержал экзамен отлично (кроме истории музыки), и ему присужден не только диплом, но и медаль. На последнем экзамене он играл мой концерт и три прелюдии Шопена. Пианист он отличный, и если ему что не достает, так это силы. Пусть хорошенько отдохнет теперь и позаботится о своем здоровье.

Как холодно сегодня и какое меланхолическое настроение наводит эта погода!

Надеюсь, что Вы здоровы, дорогой друг мой! Дай бог Вам всякого благополучия.

Беспредельно преданный и любящий Вас

П. Чайковский.

281. Чайковский - Мекк

Майданово,

2 июня [1885 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Письмо Ваше задело меня за живое, и я не могу удержаться, чтобы тотчас же не ответить Вам. Случилось, что как раз в то время, когда я посылал Вам письмо мое с торжественным извещением о назначении Танеева директором и с горделивым приписыванием исключительно себе этой заслуги, Вы писали мне о непригодности Танеева. Прежде всего скажу Вам, почему из всех существующих кандидатов Танеев один, по-моему, мог стать на место директора, а потом объясню, почему предлагаемые Вами кандидаты невозможны.

Прежде всего, Танеев есть (особенно в Москве) музыкальная выдающаяся личность, заявившая себя и на поприще композиторском, и как виртуоз, и как талантливый дирижер, и, наконец, как энергический проповедник известных взглядов и стремлений, а именно, классических. Потом, это человек необычайный нравственной чистоты и высокой честности, заслужившей ему всеобщее уважение. Наконец, это человек твердого характера, неспособного уступить ни пяди из того, что он считает своим долгом. Разумеется в том, что Вы говорите, есть значительная доля правды, например, насчет непредставительности его. Но, во-первых, мы еще не знаем, как он будет держать себя теперь, сделавшись главою целого учреждения, а во-вторых, можно примириться с некоторыми его недостатками, особенно молодостью, ввиду крупных достоинств.

Губерт, если помните, был более двух лет директором и оказался совершенно невозможным на этом месте. Это очень честный, умный, добросовестный преподаватель - и больше ничего. Большая ошибка была возведение его в сан директора. Больше всего ему мешает полнейшая, безавторитетность, так как Губерт в глазах публики никогда; и ничем не заявил себя. Кроме того, несмотря на его ум и много симпатичных качеств, он лишен того, что называется тактом, вследствие чего весь профессорский состав, за немногими исключениями, или враждовал против него, или ни в грош его не ставил. Продержаться он не мог; жаль только,, что при удалении его с ним было поступлено очень неделикатно, грубо и жестоко. А главное, что мне всегда было больно и жалко, это то, что, возведши Губерта в директоры, его оторвали от его настоящей деятельности, т. е. профессорской, и что, оставивши директорство, он остался и без всяких средств к жизни. Два года тому назад я очень хлопотал, чтобы ему можно было вернуться в консерваторию профессором, но, несмотря на все усилия, ничего не мог сделать. Теперь, когда, казалось бы, время должно было сгладить многое, я всё-таки с величайшим трудом добился возвращения Губерта к преподавательской деятельности. И странно, что он в течение двух лет не мог додуматься, что если перед ним многие были виноваты, то и сам он во многом был виноват. Ошибки свои он позабыл, но не забыл нанесенных ему обид и отнесся к моему предложению получить снова дело и средства к существованию с такими чрезмерными, невозможными условиями, что едва-едва я мог кое-как уладить дело, да и то придется еще в сентябре мне много хлопотать о принятии его условий. Что касается до Направника и Клиндворта, то они оба имеют блестящие положения и никогда не променяют их на директорство консерватории. К тому же, по теперешнему новому уставу, директором консерватории может быть только русский подданный, а Клиндворт, будучи фанатическим немецким патриотом, никогда не согласится сделаться русским, да едва ли и желательно, чтобы в Москве немец был музыкальным главою.

Римский-Корсаков, который очень подходил бы под условия, на мое предложение сделаться директором решительно отказался. Таким образом, убежденный, с одной стороны, что без директора консерватория существовать долее не может, а с другой, - что кроме Танеева никого в виду нет, я и пришел к заключению, что необходимо его избрать.

Вот, дорогой мой друг, что мне хотелось Вам высказать по поводу Вашего письма. Первый год будет труден для Танеева, но потом, когда и он привыкнет и к нему привыкнут, мне кажется, что из него выйдет хороший директор.

Чтобы поддержать авторитет Танеева, я решился войти снова в число профессоров, а именно, взял на себя класс свободного сочинения (безвозмездно). Это будет мало стеснять меня, ибо достаточно хоть раз в месяц являться в консерваторию и просматривать сочинения учеников высшего класса, коих бывает, обыкновенно, всего один или два.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

282. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

5 июня 1885 г.

Милый, дорогой друг мой! Пишу Вам несколько слов только для того, чтобы сказать Вам, что мне до крайности жаль, что мое последнее письмо пришло так не вовремя и некстати к Вам. Уверяю Вас, дорогой мой, что я бесконтрольно и безусловно нахожу хорошим И полезным всё, что Вы сделали в консерватории, и что если я перечисляла разных личностей на должность директора консерватории, то я только хотела помочь Вашей памяти, потому что я видела, что Вы были в затруднении. Конечно, Вы лучше меня можете знать, кто годится, а кто нет в директора, я же о Танееве совсем ничего не могу судить, потому что я только видала его издали, и то лет десять назад, когда он был совсем юношею, я слыхала его игру и я слыхала также, что еще Николай Григорьевич готовил в нем будущего директора консерватории. Во всяком случае, Вы сделали великое дело, что убрали Альбрехта, потому что уж этот-то никуда не годится. Что же касается Вашего мнения, что неприятно иметь немца во главе консерватории, то я совершенно согласна с Вами; не только неприятно, но даже стыдно перед чужими людьми. Итак, дорогой мой, я от души поздравляю Вас с исполнением Вашего проекта и от души желаю, чтобы он послужил к полному процветанию консерватории.

Бесконечно благодарю Вас, мой милый, добрый друг, за протекцию, оказанную Вами Генриху Пахульскому. Медали уж я никак не ожидала, и я совершенно убеждена, что ею он обязан только Вашей справедливости, так как этим свойством не отличаются другие власти консерватории. Еще раз благодарю Вас от души, мой милый, несравненный друг. Будьте здоровы и не забывайте всею душою горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Каков холод! Я измучилась от него.

283. Чайковский - Мекк

Майданово,

13 июня 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Можно, наконец, поздравить Вас с великолепной погодой, по-видимому надолго установившейся. Я бы вдвое более наслаждался. ею, если б Майданово мне было симпатично. Увы! И красивый парк, и хорошенькие виды, и чудесное купанье, - всё это отравлено дачниками. В парк нельзя носу показать, чтобы не встретиться с соседями и соседками, так что он для меня вовсе не существует. Чувствуешь себя не дома, несвободным, и я беспрестанно упрекаю себя в поспешности и неосмотрительности моих действий, когда зимой я вздумал нанять дачу. Зимой-то было хорошо, но я должен был предвидеть лето и этих несносных дачников...

Мы находимся здесь в некотором волнении и беспокойстве. На прошлой неделе Анатолий получил уведомление из министерства, что министр назначил его прокурором в Тифлис и что государь должен был утвердить этот доклад еще в прошлый четверг. Анатолий привез нам сюда это известие, и все были очень обрадованы, ибо, раз что необходимо ехать в провинцию, лучше Тифлиса ничего нельзя выдумать. Между тем, доклад почему-то не состоялся, и решение дела было отложено до 12-го числа. Но вот уже и 13-е, а до сих пор еще никакой депеши нет. Моя бедная belle-soeur исстрадалась от томительной неизвестности...

Я погружен в новое большое симфоническое сочинение. Нужно Вам сказать, что я решил писать оперу на сюжет “Чародейки”, и автор этой пьесы, Шпажинский, взялся написать мне либретто. К сожалению, он не мог мне в обещанное время доставить первое действие, и, дабы не терять времени, я начал еще в апреле делать эскизы для давно задуманной программной симфонии на тему “Манфpeда” Байрона. Теперь я настолько уже увлекся этим сочинением, что опера, вероятно, надолго останется в стороне. Симфония эта потребует от меня огромного напряжения и труда, ибо задача очень сложная и серьезная. Бывают минуты, когда мне кажется, что полезно мне было бы некоторое время ничего не писать, попутешествовать, отдохнуть... Но какое-то непреодолимое влечение к работе берет верх и приковывает к письменному столу и фортепиано.

Дорогой друг, передайте, пожалуйста, мой поклон Владиславу Альбертовичу и сожаление, что он не застал меня в Москве две недели тому назад, и течение лета надеюсь повидаться с ним и узнать, в каком положении его музыкальные занятия. Будьте здоровы, милый, бесценный друг мой!

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

284. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

26 июня 1885 г.

Милый, дорогой друг мой! Как мне редко приходится писать Вам, но у меня такое множество всякого писания, что я совсем изнемогаю от него, и потому проходит одна неделя за другою, что я не могу найти ни одного дня, чтобы написать Вам, мой несравненный друг.

Теперь Вы уже знаете, дорогой мой (к сожалению, не от меня первой), о той маленькой и мало ожиданной новости, которая явилась у меня в семействе; я говорю о женитьбе Сашонка. Не правда ли, что нельзя было ожидать, чтобы это случилось так рано, с таким философом, как он? Нас это не удивило, потому что он уже несколько времени ухаживал за своею теперешнею невестою, а Вас, вероятно, удивило. Я вполне одобряю его выбор и хочу надеяться, что он будет счастлив. Я же, конечно, опять если не совсем, то вполовину лишаюсь сына, - но что делать, такая уже моя доля; лишь бы сам был счастлив.

Я не помню, дорогой мой, благодарила ли я Вас за Вашу протекцию моему protege Генриху Пахульскому. Я бесконечно благодарна Вам за него, милый, добрый друг мой, потому что, конечно, хороший результат его экзамена я всецело отношу к Вашей поддержке ему, так как другие г.г. профессора едва ли были бы справедливы к нему. Очень, очень благодарю Вас, милый, дорогой друг мой.

Я надеюсь, что теперь у Вас все успокоились насчет назначения Анатолия Ильича в Тифлис, так как об этом есть уже в газетах. От души желаю ему успехов по службе и приятной жизни; страна эта очень привлекательная и климат, должно быть, чудесный.

Меня ужасно радует, дорогой мой, что Вы опять пишете симфонию; это форма музыки, которую я больше всего люблю и больше всего считаю достойною такого пера, как Ваше. А знаете, дорогой мой, что мы видели в Вене на сцене “Манфpeда” с музыкою Шумана, но мне не понравилось это соединение; и одно и другое, т. е. и литературное и музыкальное сочинение пострадало от этой насильной связи, и вышел какой-то непонятный charivari [кошачий концерт].

Хотя погода теперь и очень жаркая, но так как по вечерам часто делается очень холодно, то у меня все с насморками, а я только что выдержала сильнейшую боль в руке (ревматическую).

Саша еще у меня, но в субботу уезжает. Моя бедная Соня опять хворает, после родов у нее сделался брюшной тиф, и опять болезнь почек давала себя чувствовать; теперь, слава богу, немного лучше. До свидания в будущем письме, милый, бесценный друг мой. Будьте здоровы и не забывайте горячо любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

285. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

28 июня [1885 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Прежде всего позвольте Вас поздравить с помолвкой милого сына Вашего. Я бы раньше это сделал, да на прошлой неделе, вследствие мучительной невралгии в щеке, я решительно не мог пера взять в руки. Теперь я уже совсем здоров, слава богу, и вчера даже успел съездить в Москву по делу.

Всё, что я слышу про невесту Сашонка, а также про их взаимные отношения, мне очень нравится. Я надеюсь, дорогая моя, что они будут вполне счастливы. Признаюсь Вам, что я почему-то совсем неособенно удивился известию о помолвке. Мне и прежде приходило иногда в голову, что Сашок женится не как все другие, т. е. в зрелом, если не перезрелом возрасте, и вообще как-нибудь особенно, оригинально и притом не вследствие страстной вспышки, а под влиянием более спокойного и здравого чувства. Так оно и вышло.

Дня три тому назад я получил телеграмму от Коли, в коей он спрашивал, может ли Анна приехать к нам сюда на несколько дней. Я тотчас же отвечал, что мы очень рады. Однако, Анны до сих пор нет,, и я не понимаю, отчего она не приехала.

Напрасно, дорогой друг, Вы благодарите меня за Генриха Пахульского. Уверяю Вас, что я ровно ничего не сделал, дабы ему воздана была справедливость. Он отлично играл, был вполне хорош в своем теоретическом классе, так что профессора на своем заседании (в коем я даже не присутствовал) единогласно присудили ему медаль.

Я всё еще тщетно стараюсь найти себе какой-нибудь прочный pied-a-terre около Москвы. Если поиски в течение следующих двух месяцев будут так же неудачны, то придется остаться в Майданове. Хозяйка предлагает мне взять дом, в коем она сама живет, и огородить меня забором от других дачников. Это мало улыбается мне, но что же делать!! Как тяжело мне выносить эти африканские жары, тем более, что вследствие посетившей меня болезни я не решаюсь купаться. Работа моя вследствие бывшего нездоровья приостановилась.

умоляю вас, милый друг, не стеснять себя ответами мне и писать только тогда, когда Вы совсем свободны. Будьте здоровы!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

286. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

3 июля 1885 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Простите меня, ради бога, что я относительно Вас становлюсь похожа на одну из тех попрошаек, Для которых чем больше делают, тем больше они пристают; так и я опять к Вам с просьбою о Генрихе Пахульском. Этот молодой человек, как и все молодые люди, окончившие свое образование, не знает, куда деваться, не знает, где взять средств к жизни. Вы так сострадательны к человечеству и так добры ко мне, дорогой друг мой, что к Вам я и обращаюсь опять ходатайствовать за него: нельзя ли его пристроить преподавателем в консерватории? Быть может, кто-нибудь скоро выбудет или Вы найдете возможным увеличить персонал преподавателей, тогда не забудьте о моем protege, дорогой мой, сделайте доброе дело и устройте человека, который до тридцати трех лет учился и трудился терпеливо, неутомимо и вполне заслужил себе право наконец пристать к берегу, отдохнуть хоть немного. Теперь пока он у меня, а потом останется ещё в Москве, попробует искать себе уроков, но Вы знаете, милый друг мой, какой это непрочный кусок хлеба, и вот если бы еще он был преподавателем консерватории, тогда и уроков было бы легче достать, а так он не штемпелеванный - или не дают уроков, или хотят уж очень дешево платить. Простите, простите тысячу раз, мой добрый, несравненный друг, что я так пристаю к Вам, но жаль видеть, когда человек готов трудиться, сколько сил хватит, а труда не имеется; а он отличный преподаватель. У моих детей много перебывало учителей и в России и за границей (между ними был и Лангер молодой, т. е. сын). И он был лучшим из них, и как человек, это вполне порядочная личность, у него нет никаких наклонностей к кутежу, ни к интригам, это человек спокойный, занимающийся только своим делом и интересующийся только им. Еще и еще простите, но не откажите, дорогой, милый друг мой.

У меня стало пустее в доме. Саша Со своею пятерочкою уехала, а сегодня уедут Юля, Макс и Лиза (Володина жена) в Петербург навестить Соню и узнать, когда же ее, наконец, привезут ко мне. Вот бедненькое существо эта Соня, в семнадцатилетнем возрасте всё больна и больна. Теперь пять недель лежит после родов, потому что у нее, как говорят доктора, кажется, брюшной тиф, наверно они не могут определить, и опять ее болезнь почек расходилась. Это ужасно, как плохи нынешние поколения.

Свадьба Сашонка будет 10-го числа, в среду, в Москве, в нашей приходской церкви, у Николы Мясницкого. Свадьба будет самая тихая, незаметная; единственное торжество будет сопровождать ее, это - чудовские певчие. После свадьбы сейчас они уедут за границу, вероятно, в Шотландию, родину Ани, моей будущей невестки, хотя ее родных там нет, они переселились в Америку, но они поедут для путешествия.

Будьте здоровы, мой милый, дорогой, несравненный друг. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

287. Чайковский - Мекк

Клин, Майданово,

6 июля [1885 г.]

Милый, дорогой, бесценный друг!

Я не только не в претензии, но очень рад, что Вы о чем-нибудь просите, и для меня не может быть большего удовольствия, как причинить что-либо приятное и угодное Вам. В настоящем случае мне тем легче хлопотать об исполнении Вашего желания, что я не сомневаюсь в серьезности и добросовестности Пахульского и уверен, что он будет хороший деятель в консерватории. Тем не менее, позвольте мне, милый друг, дать Вам положительный ответ в сентябре. В настоящее время, когда нет ни директора-консерватории, ни директоров Музыкального общества, я не могу приступить к хлопотам о принятии Генриха Пахульского в число преподавателей консерватории. Одно могу Вам сказать: употреблю всё свое влияние и значение, чтобы дело это устроилось, и надеюсь вполне, что так оно и будет.

Как мне жаль, что бедная Софья Карловна больна, и как горячо я желаю, чтобы она поскорее поправилась! Говорят, что она поедет в Карлсбад; я возлагаю большие надежды на это лечение.

Анна прогостила у нас три дня, из коих третий день я ее не видел, так как принужден был по делам отправиться в Москву.

У меня есть большая просьба к Владиславу Альбертовичу. Не найдет ли он возможным в течение лета посвятить несколько часов на поездку в Дубровицы (шесть верст от Подольска). Говорят, что место чудное и что имеются отдельные дачи, в коих и зимой можно жить. Так как я завален корректурой и работой, то мне трудно туда съездить, и он бы оказал мне величайшую услугу, если бы сделал это. Мне хочется знать, имеется ли там дом, отдельно расположенный, с отдельным садом, с красивым видом и с условиями для зимнего пребывания. Это не к спеху, и можно ждать сколько угодно. Вот я каков! Собираюсь оказать услугу его брату и, еще ничего не сделав, прошу отплаты! Несколько совестно, что так злоупотребляю его дружеским расположением, но мне в самом деле очень неудобно самому съездить.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой! Насчет Г. Пахульского будьте покойны; я не могу сомневаться, что дело это сладится.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

288. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

12 июля 1885 г.

Милый, дорогой, несравненный друг мой! Как Вы добры и как отзывчивы на всякие нужды человеческие! Я не знаю, как и благодарить Вас за Вашу дружбу и готовность оказать мне одолжение; меня несказанно обрадовало Ваше обещание устроить судьбу Генриха Пахульского. Для него это будет величайшее благодеяние, тем более, что с ним живет и мать его, которая постоянно больна и постоянно нуждается в докторе, а без Вашего благодетельного участия эти бедные люди ничего не достигли бы. Благодарю Вас бесконечно, дорогой, милый друг мой.

Я сегодня совсем больна, поездка на свадьбу моего Сашонка в Москву совсем меня расстроила. Жара и духота в московских комнатах были Невыносимы, к тому же волнение, хлопоты и отступление от привычного режима - всё это расстроило меня, и я еще не могу оправиться от этого дня. Молодые мои уехали на другое утро. Бедному Сашонку сделалось дурно под венцом, так что его усадили на стул; он такой у меня слабенький.

Соня у меня, и хотя, слава богу, ей лучше, но вообще меня ужасно пугает ее здоровье; это такой нежный организм, который надо беречь как оранжерейный цветок, - и никакого запаса сил. Слава богу еще, что муж у нее такой добрый и заботливый об ней, как лучше и желать нельзя, но мне жаль его, бедного, что ему всё время приходится возиться с больною женою: это так печально.

Насчет поездки в Дубровицы, дорогой мой, Влад[ислав] Альб[ертович] просил меня передать Вам, что он с величайшим наслаждением исполнит Ваше приказание и будет искать самым усердным образом. О результатах я сейчас [же] сообщу Вам. Будьте здоровы, мой милый, бесценный друг. Всею душою горячо Вас любящая

H. ф.-Мекк.

289. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

18 июля 1885 г.

Мой милый, несравненный друг! Всё это время Влад[ислав] Альб[ертович] ездил искать зимнего помещения для Вас, но без большого успеха. В Дубровицах из маленьких дач есть только одна с печами, но она переделана на дачу из кухни и потому низка и невзрачна. Затем есть только зимнее помещение в самом старинном дворце, можно нанять весь бельэтаж, но это, конечно, слишком много для Вас, и они согласны отделить шесть комнат, но цену еще не могли определить. Влад[ислав] Альб[ертович] был в главной конторе князя Голицына в Москве, чтобы узнать цену. Там сказали, что сделают расчет, сколько им обойдется устроить зимние рамы и вообще всё для зимней жизни и тогда сообщат Влад[иславу] Альб[ертовичу] в Плещеево, но до сих пор еще нет уведомления. Надо полагать, что цена будет около шестисот рублей за год. Дрова можно покупать в самом имении, есть одна лошадь для разъездов за особую плату, можно иметь молоко и масло на месте. Кроме Дубровиц, Влад[ислав] Альб[ертович] ездил в Бутово, но там ничего нет сам хозяин, генерал Савельев, сознался, что у него дачи простенькие, за сто пятьдесят рублей в лето. Я боюсь, дорогой мой, что з и м о ю Вам будет очень неудобно в деревне, в наших глубоких снегах и при полном неблагоустройстве нашего бедного отечества; не было ли бы Вам удобнее зимовать за границею? В Дубровицах - место прелестное, но конечно, летом. Если Вы всё-таки готовы остановиться на Дубровицах, то не приедете ли Вы взглянуть помещение, и если Вы уведомите Влад[ислава] Альб[ертовича] о времени Вашего приезда, то он выедет в Подольск на станцию встретить Вас и проводить в Дубровицы.

Я уезжаю во вторник совсем из Плещеева, переночую в Москве, и в среду - в дальнейший путь, в Эмс. Соне предписал доктор и эти воды, и потому я тороплюсь везти ее туда, чтобы юна успела в теплое время отбыть курс питья и ванн. Оттуда я предполагаю поехать в Belair на осень и потом на зиму во Флоренцию. Соня, по совету доктора Остроумова, также останется зиму за границею. Ей, слава богу, лучше, по всё-таки она далеко не может назваться здоровою.

У меня суета и хаос во всем доме, как бывает обыкновенно перед скорым отъездом. Как бы я желала, дорогой мой, чтобы Вы нашли себе такой приют на зиму, которым Вы были бы совершенно довольны и где никто не докучал бы Вам.

Теперь уже отсюда мне не удастся написать Вам, милый друг мой, и потому до следующего письма из-за границы. Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный друг. Горячо желаю Вам успеха во всех Ваших желаниях. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

290. Чайковский - Мекк

Майданово,

19 июля [1885 г.]

Милый, дорогой друг!

Тысячу раз благодарю Вас за заботу о приискании для меня помещения. Если бы я знал, что Вы были так близки к сборам за границу, я бы не позволил себе отрывать от дела Владислава Альбертовича. Тем более раскаиваюсь в том, что беспокоил его и Вас, что, как оказывается, Дубровицы - совсем неподходящее для меня место. Там живет летом множество дачников, в том числе даже знакомые мне оказались, а я именно дачников-то и боюсь.

Итак, простите, дорогой друг, что беспокоил Вас.

Вы пишете, дорогая моя, что мне лучше зимовать за границей, чем жить погребенным в снегу. Но я хочу где-нибудь в России устроиться не для того, чтобы безвыездно жить, а для того, чтобы у меня был, наконец, свой угол, свой дом. Мне уж сорок пять лет, и я чувствую, что дальнейшее скитание по свету без собственного уголка, где бы были все мои вещи, книги, ноты, воспоминания, - словом, всё то, что составляет un chez soi [домашний уют], - невозможно.

Потребность эта во мне теперь до того сильна и неодолима, что я не буду покоен, пока не оснуюсь где-нибудь прочно. Это нисколько не помешает мне зимовать иногда в Италии или где бы то ли было. Напротив, сознание, что мне есть где укрыться, что я не бездомный скиталец, удвоит для меня удовольствие путешествий.

Но как трудно найти что-нибудь! Теперь мне предлагают усадьбу недалеко отсюда, в красивой местности, но не на реке. Кажется, я решусь нанять ее, и в конце лета начну устраиваться, т. е. меблировать, оклеивать и т. д., так чтобы осенью можно уже было переехать.

Мы до сих пор не можем опомниться от ужасов клинского пожара, которого были свидетелями. Я даже по мере сил участвовал в спасении имущества погорельцев.

Дай Вам бог, дорогая моя, благополучного, счастливого путешествия. Еще и еще благодарю Вас.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

291. Чайковский - Мекк

Майданово,

3 августа 1885 г.

1885 г. августа 3 - 10. Майданово.

Милый, дорогой друг мой!

Еще не знаю хорошенько, куда писать Вам, но уже испытываю потребность в беседе с Вами и берусь за перо. Пишу Вам в три часа дня в такой темноте, как будто девять часов вечера. Вот уже несколько дней, что весь горизонт окутан какой-то дымчатой мглой, происходящей, как говорят, от лесных пожаров или горения торфяных болот. Мгла эта с каждым днем делается гуще, и я начинаю бояться, что мы все задохнемся в ней. На душу это действует угнетающим образом. Вообще расположение духа моего всё это время мрачное. Я работаю над очень трудной, сложной симфонической вещью (на сюжет “Манфреда” Байрона), имеющей притом столь трагический характер, что и я обратился временно в какого-то Манфреда. Притом же, как водится, я надсаживаю грудь от торопливости в труде. Хочется безмерно привести его скорей к концу, и вот я напрягаю все свои силы... в результате чего сильное утомление. Это тот вечный cercle vicieux [заколдованный (порочный) круг], в коем я безвыходно вращаюсь. Если нет работы, я хандрю и скучаю, - если есть, я работаю через силу...

Вчера я имел сильное огорчение, даже до слез. Ваш сын Коля несколько времени тому назад дал мне знать, что есть по Рязанской дороге среди необычайно красивой местности именьице, вполне, во всех отношениях подходящее к моим требованиям. Так как довольно долго я был нездоров и не мог сам поехать, то поручил брату Анатолию собрать справки и некоторые сведения. Коля обещал их достать и прислать, но прошло много дней, а от него письма не было. Тогда я послал человека напомнить об этом деле; Коля посоветовал немедленно ехать смотреть именье и решать дело. По нездоровью, я просил брата Анатолия поехать и устроить покупку. Вчера утром он уехал, и я, вполне уверенный, что через два-три дня сделаюсь собственником, предавался утешительным мечтаниям о будущем житье в собственном доме. Увы! К вечеру пришла депеша, что имение уже несколько дней продано. Не могу выразить Вам, как я был огорчен! Упущен случай единственный, подобного которому ожидать нельзя.

Не могу скрыть, что я в настоящее время сваливаю вину неудачи на Колю. Если бы он хотел, имение осталось бы за мной. Продавал его начальник дистанции Рязанской дороги, Колин знакомый, и ничего бы не стоило попросить его подождать меня или моего поверенного. Прошу Вас, дорогая моя, ни слова не писать об этом Коле; гнев мой (может быть, впрочем, и несправедливый) уляжется, и всё будет забыто, но в настоящее время, быв совершенно одурачен в этой истории и не зная хорошенько, почему и кем, я поневоле мечу свои перуны против бедного Коли, который заварил эту кашу.

10 августа.

Только что вернулся из поездки в Плещееве, куда меня почти насильно увлекли братья. Мне хотелось побывать в Плещееве, но я не люблю отрываться от работы, и отдыха для меня всё равно нет, пока сочинение не кончено. Поездка была для меня неудачна, так как и в дороге и в самом Плещееве я чувствовал себя очень нехорошо. Вообще за это лето я здоровьем своим похвастаться не могу: постоянно недомогаю. Тем не менее, я рад был снова увидеть милое Плещеево, где так хорошо провел несколько недель год тому назад. Анну я нашел очень бледной и похудевшей. С Колей имел откровенное объяснение по поводу неудовольствия на него, и так как он признал себя виноватым в некоторой оплошности, то гнев мой на этого добрейшего человека исчез как дым. Но более чем когда-либо сожалею, что упустил случай приобресть именьице, судя по описанию Коли, удивительно соответствующее моим требованиям.

Мне приятно было видеть цветущую здоровьем племянницу мою Веру, которую я перед тем видел несколько месяцев тому назад в Петербурге больной и слабенькой. Она наслаждалась бы своим житьем в Плещееве, если бы не смущалась мыслью, что, может быть, с ее стороны неделикатно заживаться со всей семьей у рас слишком долго. Она советовалась со мной насчет этого, и, простите меня, дорогой друг, я позволил себе уверить ее, что Вам, отнюдь не неприятно, что она гостит в Вашем доме и что неделикатности с ее стороны нет никакой в том, что она, по ее выражению, злоупотребляет Вашим гостеприимством. Дабы вполне успокоить ее, я сказал ей, что напишу Вам об этом, и убежден, что Вы подтвердите мою уверенность в том, что ее пребывание в Плещееве Вам не неприятно.

Теперь я надолго останусь в Майданове, т. е. не тронусь отсюда, пока вполне не кончу своей работы.

Надеюсь, дорогая моя, что здоровье Ваше хорошо, что Софья Карловна поправляется и что Вы вообще довольны своим пребыванием в Эмсе.

От души желаю Вам, дорогой друг мой, всего лучшего. Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

292. Мекк - Чайковскому

Эмс

16 августа 1885 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Не знаю, как и благодарить Вас за Ваше письмо; я уже никак не надеялась получить его прежде, чем сообщу Вам свое местопребывание. Сама же я, как Вам и писал Владислав Альбертович, совсем стала инвалидом, и теперь вот уже почти две недели как меня мучит нарыв на пальце; один мне прорезали, а теперь готовится другой, и это мне до крайности раздражает нервы. Но я всё-таки хочу написать Вам хоть несколько слов, чтобы горячо поблагодарить Вас, дорогой мой, за Ваше милое письмо и сказать Вам по поводу пребывания Веры Львовны в Плещееве, что, конечно, Вы совершенно основательно поручились ей за меня и что мне не только не неприятно ее нахождение в Плещееве, но, напротив, очень приятно, чтобы мои близкие и близкие моих близких пользовались моею собственностью. В данном же случае я даже, к сожалению, не могу считать Веру Львовну своею гостьею, так как я предоставила Плещееве Коле.

Как ужасно жаль, дорогой мой, что Вам не удалась покупка именьица на Рязанской дороге; дай бог, чтобы скорее нашлось что-нибудь другое.

Сегодня я ожидаю Сашонка с женою из Лондона. Они изъездили всю Шотландию, родину Ани, и Сашок в восторге от ее природы. Здесь, в Эмсе, также прелестно. Вот бы Вам приехать сюда, дорогой мой: какое множество прелестнейших прогулок и вообще какая роскошная природа. Я давно не жила в Германии и была поражена этим богатством природы и благоустройством города, - чудесно всё.

Сонино здоровье недурно, но общее состояние ее организма меня очень беспокоит: малокровие ужасное, и вся она такая хрупкая.

У нас довольно холодно, по ночам только двенадцать градусов, но дни очень жаркие. Мы пробудем здесь до 27-го этого месяца, потом - в Париж: и в мой милый Belair. Поэтому прошу Вас, дорогой мой, после этого письма адресовать мне в Belair. Адреса, и здешний и Belair'ский, прилагаю отдельно. Будьте здоровы, бесценный, милый друг мой. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

293. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

31 августа 1885 г.

Милый, дорогой, бесценный друг!

Из письма Владислава Альбертовича вижу, что Вы довольны Вашим пребыванием в Эмсе и что здоровье Ваше в хорошем состоянии. Чрезвычайно этому радуюсь и уверен, что в Вашем милом Belair Вы еще более укрепитесь и поправитесь.

Наконец-то, дорогой друг мой, судьба моя, т. е. вопрос о будущем моем более или менее постоянном местопребывании разрешился. После бесконечно долгих и неудачных розысков я принял предложение здешней хозяйки остаться в Майданове. Но жить я буду не в том неуклюжем, несимпатичном доме, где жил до сих пор, а в другом, где до сих пор она сама жила. Дом этот находится в стороне от других; мне будет огорожена значительная часть сада, в которой я буду распоряжаться совершенно произвольно, а самый дом еще летом она отделала заново. Хотя местность здешняя не особенно мне по сердцу, но ввиду близости большой станции, близости от города, в коем имеются и лавки, и почта, и телеграф, и Доктор, и аптека, а главное, ввиду крайнего нежелания снова искать и откладывать, я решился нанять на два года предлагаемый дом. Он очень симпатичен и уютен, и мне кажется, что мне там будет хорошо и покойно. Теперь я забочусь об устройстве, а 15 сентября перееду. Если в течение будущих двух лет свыкнусь, то уж ничего и искать не буду и до конца дней останусь здесь;

ведь, право, пора мне иметь хоть тень какой-нибудь оседлости. У нас здесь очень опустело. Брат Анатолий уехал на Кавказ, брат Модест с своим воспитанником - в Петербург, и теперь остались кроме меня только моя belle-soeur и маленькая племянница. 14 сентября и они уезжают на Кавказ, с 15-го я начинаю свою одинокую жизнь.

Меня очень беспокоит, как разрешится вопрос о приглашении Генриха Пахульского в преподаватели консерватории. Подробно я пишу об этом Владиславу Альбертовичу, а Вас прошу верить, дорогая моя, что всё, что можно было сделать, я сделал и сделаю.

Симфония моя ушла настолько далеко, что я надеюсь к концу месяца вполне окончить ее. Надеюсь, что труды мои и старания были не тщетны и что я в самом деле написал удачную вещь.

Будьте здоровы, дорогой друг мой! Я просил Влад[ислава] Альбертовича извещать меня о Вас, а самих Вас убедительно прошу не утруждать себя писанием писем.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

294. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

11 сентября 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Давно, давно не писал Вам. Поездки в Москву, хлопоты об устройстве будущего жилья, работа, которую хочется привести скорее к концу, - всё это мешало мне правильно вести корреспонденцию.

Прежде всего доложу Вам насчет Генриха Пахульского. Меня очень беспокоило это дело; я боялся, что данное Вам обещание не будет исполнено, и решил, что в случае, если мое энергическое настояние ни к чему не приведет, я выйду из состава дирекции. Однако ж 6 сентября на заседании дирекции Пахульский принят в число преподавателей, и приглашение его состоялось, Пишу Вам это не для того, чтобы выставить свою заслугу, а вот для чего. В первое время у Пахульского не будет учеников, или, по крайней мере, я не могу ручаться, что они будут. Дело в том, что по числу поступивших на этот учебный год в новом преподавателе не встречалось надобности, но по мере увеличения числа учеников надобность даст себя чувствовать, и Пахульский получит учеников и часы занятий. Но пока этого не будет, ему придется довольствоваться званием консерваторского адъюнкта. Таким образом, хотя желание его и Ваше исполнилось, но относительно материального обеспечения Ваш protege должен немножко подождать и, по возможности, добывать частные уроки. Верьте, дорогая моя, что я сделал все, всё, всё возможное, и если результат получился пока неважный, то потому, что не в моей власти увеличить число учеников настолько, чтобы Пахульский получил класс и оплачиваемые часы занятий.

С наступлением настоящей хмурой и ненастной осени здоровье мое совершенно поправилось, и теперь кроме утомления от работы никаких болезненных проявлений я не испытываю. Прихожу к заключению, что для моей натуры лето - самое неблагоприятное время года и что жары действуют на мой организм зловредным образом. В самом деле, я замечал, что зимою, если только живу в деревне или за границей, я чувствую себя всегда лучше, чем летом, и уж, во всяком случае, раз навсегда, я решился летом избегать работы, а странствовать и отдыхать.

Будущее мое жилище мало-помалу приходит в надлежащий вид, и кажется, что оно будет очень уютно и мило. С недостаточной красотой местности приходится мириться; я так устал искать и ждать, так не хочется на зиму снова оставаться бездомным странником?

15-го числа моя невестка уезжает на Кавказ; я поеду в Москву провожать ее и исполнить некоторые деловые надобности. В мое отсутствие Алексей окончательно устроит мой домик, и 19-го числа я водворюсь в своем уютном уголке. 17-го числа думаю побывать в Плещееве по случаю именин племянницы Веры.

Еще раз прошу Вас, дорогой друг мой, не сетовать на меня, если я не мог сразу доставить Генриху Пахульскому прочное положение в консерватории, и верить, что я в самом деле сделал, всё, что мог, чтобы угодить Вам.

Дай бог Вам всякого благополучия.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

295. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

22 сентября 1885 г.

Дорогой, несравненный друг! Тысячу раз благодарю Вас за Ваше дорогое для меня внимание и память о дне моего ангела; телеграмму Вашу я получила, и это сделало настоящим праздником для меня мои именины. Нас теперь так мало, что этот день прошел в совершенной тишине, хотя я по обыкновению получила подарки от Юли и Милочки, много букетов и массу телеграмм. Мы пили шампанское, играли в пирамидку на биллиарде и в рулетку, но всё это только вчетвером.

Горячо и глубоко благодарю Вас, дорогой мой, за исполнение моей просьбы относительно Генриха Пахульского; ничего лучшего я и ожидать не могла для него, и, конечно, теперь ему осталось только подождать, что нисколько не трудно, имея уже такую официальную заручку на место и обеспечение. Он теперь, должно быть, поедет на родину поконцертировать, а после 1 января, вероятно, приедет ко мне. У меня теперь здесь ездит на уроки к Милочке молодой пианист (которого я имя никак не могу затвердить); он учит Милочку и аккомпанирует Влад[иславу] Альб[ертовичу] в игре на скрипке, а я слушаю. Этот молодой человек замечателен тем, что он превосходно читает музыку и хороший исполнитель; он органист в соборе в Tours. Но вообще здесь мало музыки. и это очень скучно.

Правда ли, дорогой мой, что Вы обещали написать кантату к юбилею Училища правоведения? Мне это пишет Макс. Счастливые все те, которые слушают и будут слушать Вашу музыку. В каком положении Ваш “Манфред”?

Юля мне читает теперь биографию Шумана, и из нее я узнаю, что он также написал оперу, но что она не имела успеха. Это удивительно, однако, как всех композиторов соблазняют оперы, а я их так не люблю; второе, я думаю, еще больше удивительно, чем первое.

Я очень боюсь, что холера помешает мне ехать на зиму во Флоренцию, а я этого очень желала бы. Если же я не попаду во Флоренцию, то проведу зиму опять в Вене, так как у меня там нанята квартира и есть весь свой mobilier [домашняя обстановка]. Прежде предполагалось, что Саша моя проживет зиму на моей квартире в Вене, но она отвильнула от этой поездки, потому что очень не любит ездить за границу, и к тому же, конечно, трудно с такими маленькими детьми.

У нас также сделалось холодно, но всё же рано утром и без солнца девять и десять градусов тепла, а днем от семнадцати до двадцати, но много дождя идет. Это печально. Мне хочется проехаться в Nantes, но боюсь, что погода помешает. Будьте здоровы, мой милый, дорогой мой друг. Как я желаю, чтобы Вы могли хорошо устроиться в Майданове и чтобы никто не беспокоил Вас. Прошу Вас, дорогой мой, написать мне, куда я могу послать Вам перевод на бюджетную сумму, и простите мне, что несколько опаздываю. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

296. Чайковский - Мекк

Г. Клин, с. Майданово,

22 сентября 1885 г.

Милый, дорогой друг!

Наконец давнишняя моя мечта осуществилась: я у себя, в деревне, и хотя мой дом не составляет моей собственности, но всё же в течение двух лет я буду иметь право распоряжаться им совершенно свободно, и во всяком случае то, что, я теперь имею, есть нечто довольно близкое к осуществлению моей мечты. Домик чрезвычайно уютный, чистенький, хорошо меблированный. Часть мебели принадлежит собственнице Майданова, часть пришлось купить. Я снабдил свое хозяйство всем нужным. Мало-помалу буду украшать его и, кто знает, быть может, я весь свой век здесь останусь. Одно жаль: я всегда мечтал иметь из своих окон обширный, красивый вид, - этого здесь нет. Окна мои выходят в сад, и кроме деревьев, и то молодых, я из них ничего не вижу. Но что делать? Приходится мириться с этим недостатком. Зато самый дом необычайно симпатичный, и, особенно при вечернем освещении, он делается очаровательно уютен. Я позволил себе большую роскошь: буду держать пару лошадей, без которой очень мог бы обойтись, но, именно как роскошь, она имеет для меня большую цену. Я купил этих лошадей на самых выгодных условиях вместе со всей упряжью у жены Анатолия, которую на днях проводил на Кавказ. Мы провели с ней вместе пять дней в Москве; Пришлось присутствовать на бесконечном ряде прощальных обедов и вечеров у ее родственников. А так как мне и работать пришлось в то же время (дабы приехать в Майданово к себе, вполне разделавшись с утомившим меня “Манфредом”), то 17-го числа я, к сожалению, не мог быть в Плещееве, где хотел отпраздновать именины Ваши и племянницы Веры. В день отъезда моей bellesoeur я видел Колю на вокзале; в этот же день я познакомился с Владимиром Карловичем, с коим до тех пор никогда не приходилось сталкиваться. Он произвел на меня очень симпатичное впечатление; оттого ли, что я был предупрежден Вами и общим мнением, но мне показалось, что доброта и сердечность звучит в самом голосе его и дает себя чувствовать во всей его внешности.

Я думаю прожить в Майданове с месяц и в конце октября отправиться в Каменку для присутствования на празднестве двадцатипятилетия супружеского сожительства сестры и Льва Васильевича.

Опера моя (“Чеpeвички”) пойдет в Москве не ранее января, так что до тех пор я совершенно свободен. Весной мечтаю съездить в Италию.

Виделся в Москве с Генрихом Пахульским. Он принят преподавателем и получил отпуск на год. По-видимому, он совершенно доволен, чему я весьма радуюсь.

Будьте здоровы и счастливы, дорогой, бесценный друг!

Всем Вашим шлю свой привет.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

297. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

27 сентября 1885 г.

Милый, дорогой друг!

Сейчас получил письмо Ваше, за которое премного благодарен Вам. Мне грустно было узнать из него, что Вы не поедете в Италию. Ведь, если не ошибаюсь, холера ослабевает, и, вероятно, зимой ее вовсе не будет. Неужели Вы снова будете лишены наслаждения подышать воздухом Италии? Мне самому так хочется Италии, я ощущаю такую неотложную потребность в ней, что решил в конце зимы во что бы то ни стало отправиться месяца на три во Флоренцию, Рим и Неаполь. Теперь, когда я перестал быть бездомным скитальцем, путешествие будет иметь для меня двойную прелесть.

Я чрезвычайно доволен своим домиком, своим одиночеством и свободой, и беспрестанно благодарю бога, ниспославшего мне, наконец, то, чего я так давно жаждал. Работу свою я, наконец, вполне окончил и сдал для гравировки. Покамест отдыхаю, но уже подумываю приняться за новый труд. Готовое первое действие оперы “Чародейка” лежит передо мной, и я уже начинаю увлекаться предстоящей задачей. Милый друг! Мне нравится высокомерное отношение, Ваше к опере. Вы правы, относясь к атому, в сущности, ложному роду искусства недоброжелательно. Но есть нечто неудержимое, влекущее всех композиторов к опере: это то, что только она одна дает Вам средство сообщаться с массами публики. Мой “Манфpeд” будет сыгран раз-другой и надолго скроется, и никто, кроме горсти знатоков, посещающих симфонические концерты, не узнает его. Тогда как опера, и именно только опера, сближает вас с людьми, роднит Вашу музыку с настоящей публикой, делает Вас достоянием не только отдельных маленьких кружков, но при благоприятных условиях - всего народа. Я думаю, что в этом стремлении нет ничего предосудительного, т. е. что не тщеславие руководило Шуманом, когда он писал “Геновефу”, или Бетховеном, когда он сочинял своего “Фиделио”, а естественное побуждение расширить круг своих слушателей, действовать на сердца по возможности большего числа людей. Не следует только при этом гоняться за внешними эффектами, а выбирать сюжеты, имеющие художественную цену, интересующие и задевающие за живое.

Я написал для училищного юбилея не кантату, а просто хор, который на празднике должны петь воспитанники. Текст для этого хора также пришлось написать самому.

Милый друг! Перевод бюджетной суммы всего проще послать в заказном письме прямо сюда, т. е. в г. Клин. Если же Вам почему-либо удобнее послать в Москву, то потрудитесь адресовать в магазин Юргенсона. Заранее бесконечно благодарю Вас.

Из письма Вл[адислава] Альб[ертовича] (которому прошу Вас передать поклон мой) вижу, что больная рука Ваша поправилась. Весьма радуюсь этому. Желаю Вам, дорогая моя, всякого благополучия!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

298. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

6 октября 1885 г.

Милый, бесценный друг мой! Простите меня еще раз, что я так опаздываю с посылкою перевода, но в последнее время это уже не я виновата, а провинция. В нашем городишке Тур нельзя получить перевода в Россию, потому что редко кто, и знает о существовании такой страны, поэтому перевод выписывали из Парижа, и на это понадобилось три дня. О, эта провинция, провинция! Я терпеть не могу маленьких городишек, так же как и мелких талантиков, и те и другие вечно во что-то лезут, что-то корчат из себя, хотят представляться большими и крупными, а ни сил, ни средств на это нет, - таков и наш Tours. А знаете, дорогой мой, под каким впечатлением я разразилась против мелких талантиков? Под впечатлением каталога, присланного мне Юргенсоном. Я выписала из Москвы Вашу Первую сюиту, и при этом! Юргенсон прислал мне свой каталог. Я развернула его, но там пошли Acher'ы, Jungmann'ы, Spindler'ы, так мне просто противно стало, и я бросила его; и зачем это магазины держат такие произведения? А кстати, говоря о музыке, позвольте мне, дорогой мой, вступиться за симфонический род музыки, как Вы вступаетесь за оперный. Вы говорите, что Вашего “Манфреда” сыграют раз-другой, и потом он скроется надолго. Как Вы можете говорить так, когда Бетховенские симфонии играются и теперь и игрались всегда, и слушались и слушаются с величайшим наслаждением. Симфоническая музыка имеет не только свойство доставлять удовольствие, но она имеет и образовательное значение, и никогда не только Ваш “Манфред”, не только хорошие симфонии и увертюры, но и никакие хорошие оркестровые сочинения никогда не пропадут и не потеряют своего места в музыкальной и педагогической литературе. Вот видите, дорогой мой, про “Геновефу” Шумана редко кто знает, а его “Манфреда” все знают; а ведь Ваш “Манфpед” будет еще лучше, и уверяю Вас, милый друг мой, что впоследствии, когда Вас поставят выше Бетховена, это будет - за Ваши симфонические сочинения, а не за оперы. Симфония есть чистое искусство, а опера - реальное искусство, а я признаю реализм в жизни, но не люблю pro в искусстве и не признаю” в поэзии. Простите, дорогой мой, что я берусь трактовать о том, чего не понимаю, но я вступаюсь за свои чувства.

Как я рада, милый друг мой, что Вы устроились оседлым образом и что Вы -довольны Вашим местопребыванием. Дай бог, чтобы ничто не нарушало Вашего спокойствия, Вашего уединения и мирной жизни. Я в своем маленьком Belair также блаженствую, хотя и сознаю постоянно, что мне следует продать его, но он так мил, что рука не поднимается. Вы не можете себе представить, дорогой мой, какой хорошенький этот холмик; и насколько у Вас мало видов из окон, настолько у меня их много кругом, - со всех сторон очень веселые, оживленные виды. К тому же, у меня прелестные коровки, провизия своя, чудесные фрукты, в особенности груши, дюшесы, великолепные. Поэтому я, как только идет дождь, я продаю Belair; когда выглядывает солнце и освещает эту бархатную траву, эти разноцветные деревья, я не продаю Belair. Это смешно, но естественно.

Как меня глубоко тронул Ваш отзыв о моем Володе и как я бесконечно счастлива, что он Вам тем и показался, что он есть; я Вам горячо благодарна, милый друг мой, за Ваш добрый отзыв о нем.

Все Мои, слава богу, здоровы. Сашок, как видно из его писем, занимается очень усердно и успешно, Аня, жена его, немножко хворает, доктор находит малокровие, но это - болезнь века.

Дорогой мой, перевод дали, как Вы увидите, на Banque de Commerce prive a Moscou; это, должно быть, Московский Купеческий банк. Я послала, как и прежде, чек отдельно, а письмо посылаю отдельно на случай, если бы перевод затерялся, то, чтобы Вы знали, что он был послан, а мы могли бы разыскивать его.

У нас второй день чудесная погода, рано утром морозило (два градуса тепла), а теперь, в восемь, часов утра, уже пятнадцать градусов тепла, а среди дня вчера на солнце было тридцать семь градусов тепла, - чудесно! Мы очень много бываем на воздухе. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

299. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

7 октября 1885 r.

Дорогой друг мой! Вчера утром я писала Вам письмо в одном из своих ненормальных состояний и припоминаю, что я наделала путаницы слов, так например, припутала ни с того, ни с сего педагогику к симфонической музыке. Вероятно, есть и еще что-нибудь в этом роде, поэтому, дорогой мой, я хочу предупредить Вас для того, чтобы Вы не удивлялись на будущее время, если Вы встретите в моих письмах слова, употребленные не в своем смысле, т. е. путаницу в словах. Это потому, что мои нервы дошли до крайних пределов расстройства, и на меня находят пароксизмы такого хаоса в голове, что я издергаю кучу слов, не сознавая их. Обыкновенно я пишу только сейчас, вставши от ночного сна, и состояние головы зависит у меня от того, как проведена ночь. Поэтому, милый друг мой, прошу Вас извинить меня, если в моем вчерашнем письме есть и еще какие-нибудь нелепости, но оговорюсь при этом, что они бывают только в словах, а отношения мои к предметам не изменяются.

В “Figaro” предсказывают опять бури. Как это жаль: погода была такая хорошая. Не откажите, дорогой мой, сообщить мне, дойдет ли до Вас перевод. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

Р. S. У меня на днях умерла племянница, Языкова, в Meran от чахотки. Так жаль, молодая женщина была, детей не осталось, один муж; она была рожденная Воронец, дочь моей сестры.

300. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

11 октября 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Получил сегодня перевод и письмо Ваше. Благодарю Вас от глубины души и извиняюсь за хлопоты, причиненные процедурой перевода.

Как мне завидно было, читая в письме Вашем о превосходной погоде и о том, как Вам хорошо в Веlair, и в то же время радуюсь до крайности, что наконец Вы дождались столь нужного Вам тепла. Вполне же я буду покоен за Вас, когда, бог даст, Вы все-таки попадете во Флоренцию. А здесь уж давно осень; холодный северный ветер нескончаемо дует и по ночам воет в трубе. Не скажу, чтобы это не имело известной прелести, особенно, когда живешь в таком уютном прелестном домике, как мой, но зато мои ежедневные двухчасовые прогулки не особенно приятны. Еще, что мне несколько отравляет удовольствие гулять, это здешний народ и его образ жизни. Избы в здешней деревне самые жалкие, маленькие, темные; духота в них должна быть ужасная, и когда вспомнишь, что они восемь месяцев должны прожить в этой темноте и тесноте, сердце сжимается. Не знаю почему, но народ здесь особенно бедный. Земля по разделу с помещицей им досталась ужасная - голый песок; лесу нет вовсе, заработка никакого, так что большинство бедствует. Между тем, и это всего замечательнее, все они - и старики, и взрослые, и дети - имеют вполне счастливый и довольный вид; нисколько не жалуются на горемычную судьбу свою, и, чем менее они высказывают недовольства жизнью, тем более я их жалею и умиляюсь над смирением и долготерпением русского народа. У детей удивительно симпатичные лица. Школы нет, ближайшая школа отстоит на расстоянии шести верст. Жалко смотреть на этих детей, обреченных жить материально и умственно в вечном мраке и духоте. Хотелось бы что-нибудь сделать, и чувствуешь свое бессилие. Вот; с этой стороны жизнь в русской деревне непривлекательна. Какая бездна разделяет нашего мужика и его быт от Ваших соседей фермеров, от французского поселянина!

А впрочем, мне лично живется по-прежнему очень хорошо в моем до крайности симпатичном домике; настолько хорошо, что нередко в течение дня мне приходит в голову, что, как бы современные пессимисты ни отрицали возможность счастия, я могу служить живым опровержением этой якобы аксиомы, ибо я в самом деле счастлив в своем отшельничестве потолику, поколяку счастие доступно человеку. Быть свободным и иметь свой собственный приют - вот чего я всегда желал, и это имею, - значит, я счастлив. Желать большего было бы безумием и неблагодарностью.

Юргенсон в последнее время действительно уронил свое значение серьезного издателя, преследующего не торгашеские, а более почтенные цели. Представьте себе, милый друг, что он летом купил все издания фирмы Бернарда (за сорок пять тысяч), а эта фирма кроме модных, отчаянных пошлостей никогда ничего не издавала.

Теперь то и дело он объявляет о продаваемой им дряни. Между тем, покупка эта еще, бог знает, когда окупится, а теперь дела его в самом плачевном положении, и обстоятельство это неожиданным образом неприятно отразилось и на мне. Когда-нибудь я расскажу Вам это.

Насчет высшего значения симфонической и камерной музыки в сравнении с оперой я скажу еще следующее. Воздерживаться от писания опер есть своего рода геройство, и в наше время такой герой имеется, это Брамс. Кюи в одной статье своей совершенно верно сказал недавно, что как человек, как художник, преследующий только высшие цели, Брамс достоин уважения и удивления . К сожалению, его творческий дар беден и не соответствует широте его стремлений. Тем не менее, он - герой. Во мне этого геройства нет, и сцена со всей ее мишурой всё-таки привлекает меня.

Через неделю я отправляюсь на три дня в Москву и оттуда в Каменку на празднование серебряной свадьбы. Вернусь около 10 ноября.

Будьте счастливы и здоровы, дорогой, бесценный друг мой. Благодарю Вас еще раз за всё; никогда ни на минуту не забываю я, кому после бога обязан тем счастием, о котором я писал выше.

Всем Вашим шлю приветствия.

Ваш П. Чайковский.

Banque de commerce prive есть не Купеческий банк, а Частный коммерческий. Как видите, перевели они название совершенно правильно. Из календаря вижу, что банк этот находится, однако ж, в Петербурге, а не в Москве. Но я думаю, что и в Москве можно будет дисконтировать перевод.

301. Чайковский - Мекк

[Майданово]

13 октября 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Получил Ваше письмо, в коем Вы берете назад некоторые Ваши выражения по поводу преимущества симфонической музыки над оперной. Уверяю Вас, что, читая выражение Ваших мыслей, я ни секунды не остановился на какой-либо несообразности, ибо сущность того, что Вы хотели сказать, высказана чрезвычайно ясно и рельефно и слово “педагогическая” совершенно ускользнуло от моего внимания. Только перечтя Ваше письмо, я заметил, что по недосмотру попало слово, которое в данном случае вовсе не нужно.

Меня огорчает, дорогая моя, что нервы Ваши, как Вы пишете, сильно расстроены; да и в самом значении, которое Вы придали столь пустой Вашей описке, сказывается болезненность. Отчего это? Что Вас теперь особенно расстраивает? Мне больно думать, что, имея все данные быть счастливой и покойной, Вы страдаете. У вас есть величайшее право на счастье, а именно сознание исполненного долга. Вы отдали жизнь Вашу детям и сделали из них хороших людей; Вы сделали и делаете так ;много добра; Ваши средства дают Вам полную свободу; Вы любите всё прекрасное и способны испытывать наслаждения, даваемые искусством. Господи, неужели всего этого мало для благополучия??? - Оказывается, что мало. Значит, есть нечто, мешающее Вам жить без нравственного страдания. И это “нечто” меня до крайности огорчает. Не поможет ли Вам Италия? Если холера перестала быть страшной, не попробуете ли Вы этого средства, иногда очень могущественного?

Еще я хочу Вас просить, дорогой друг, и просить самым энергическим образом, - не давать себе труда писать мне, когда Вы не совсем здоровы. Всякое усилие при расстроенности нервов пагубно, и я страшно терзаюсь при мысли, что Вы иногда из-за меня утомляете и расстраиваете себя.

Дай бог, чтобы Вам было хорошо. Не думаю, чтобы кто-либо более меня жаждал, чтобы Вы чувствовали себя счастливой и довольной.

Беспредельно преданный и благодарный

П. Чайковский.

302. Чайковский - Мекк

Харьков,

27 октября 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я думаю, Вы очень удивитесь, прочитавши на заголовке письма, что я попал в Харьков. Это произошло оттого, что я очень устал от людей, прожив в Москве шесть дней, и что перед тем, как очутиться в Каменке среди других, близких, но всё же многих людей, мне хотелось хоть одни сутки провести в одиночестве, в незнакомом городе. К тому же, мне надо было обдумать до Каменки один вопрос, требующий нескольких часов опять-таки в одиночестве. Я, кажется, писал Вам, что мною написан хор для правоведского юбилея. Теперь, когда до юбилея остался всего с небольшим месяц, меня еще просят написать что-нибудь для оркестра. С одной стороны, писать эти вещи чрезвычайно скучно и неприятно, с другой - отказать неловко. И вот сегодня просидел над нотной бумагой несколько времени, [придумывая?] темы для марша, который я решил всё-таки написать и инструментовать в Каменке.

В Москве я присутствовал на первом концерте Муз[ыкального] общ[ества], который не особенно удался. Программа была мало интересная, серенькая, да и исполнение такое же. Наш капельмейстер Эрдмансдерфер был в этот вечер не в духе. Затем от утра до позднего вечера я был среди людей, уставая до безумия и вздыхая о моем деревенском привольном житье. Как я уже, вероятно, писал Вам не раз, меня одолевают разные юные композиторы, желающие советов и указаний. По большей части это бывают заблуждающиеся насчет размера своих способностей юноши. Но на сей раз я напал на молодого человека, одаренного крупным творческим талантом. Это сын известного в коммерческом мире Москвы бывшего соседа Вашего по дому, Катуара. Ему двадцать четыре года, и время еще не ушло. Я уговорил его приняться серьезно за учение, и он, кажется, едет в Берлин.

Навестил Колю и Анну, помещение которых мне очень нравится. Анна уже в Каменке. Видел у них Александра Филаретовича.

Слышал в Москве, в частном театре, оперу P[имского]-Корсакова “Снегурочка” в очень порядочном исполнении. Сегодня пойду в здешнюю оперу.

Застанет ли письмо это Вас в Belair? Во всяком случае, надеюсь, что оно дойдет до Вас.

Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Ваш П. Чайковский.

Banque de Commerce prive оказался действительно, как Вы и писали, Купеческим банком. Я получил деньги без малейшего затруднения. Благодарю Вас, дорогая!!!

303. Чайковский - Мекк

Каменка,

5 ноября 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Вот уже несколько дней, что я здесь. Всех своих нашел здоровыми и веселыми. Чрезвычайно приятно было увидеть вполне почти оправившуюся от болезни старушку Александру Ивановну Давыдову, еще недавно внушавшую опасения за себя. Бог знает, придется ли еще раз увидеть эту превосходнейшую и глубоко мной уважаемую женщину. Ей идет уже восемьдесят пятый год, и хотя, как я сказал выше, она оправилась, но всё-таки силы ее с каждым годом слабеют, и едва ли она уже долго проживет.

В доме у Льва Вас[ильевича] большая перемена утешительного свойства. Племянница моя Таня, весь век свой лежавшая в постели и, кроме чтения романов, никогда больше ничего не делавшая, вдруг весьма деятельно и серьезно принялась за хозяйство. Встает рано, усердно хлопочет, весь день занята и старается всячески быть полезной. Не скрою, что для меня всё это имеет вид чего-то непрочного, ненормального и болезненно-лихорадочного, однако ж, нельзя не похвалить ее за доброе намерение выйти, наконец, из того состояния праздности и тоскливого ничегонеделания, в котором она прежде всегда пребывала. Анну я застал уже здесь. Совершенно так же, как и прежде, когда она была девушкой, она не расстается с книгами и читает буквально целый день. Впрочем, вчера приехал Коля, и теперь время ее разделено между им и чтением.

Все мои книги, портреты, вещи, все, что делало из моей комнатки в прежнее время мой единственный сhez-sоi, уже уложено и отправлено в Майданово. Грустно, смотря на опустелые стены и шкапы, думать о безвозвратно канувших в прошедшее годах, но я ни одного мгновения не раскаивался в своей решимости жить отдельно. Моя любовь к здешним родным, конечно, никогда не угаснет, но по многим причинам я уже могу быть здесь только гостем. Прежней полной гармонии нет; мое отношение к семье изменилось, хотя, повторяю, люблю их по-прежнему.

Завтра будем праздновать двадцатипятилетие. Предполагается молебен в доме, большой обед и бал. Дня через два после того я уеду в Москву, где проведу несколько дней, и потом в Майданово надолго.

Представьте, дорогой друг, что всё это время я должен был по нескольку часов дня жертвовать на сочинение “Пpавоведского марша” для юбилея. Сегодня утром кончил и отправил по назначению.

Надеюсь, дорогая моя, что Вы, слава богу, здоровы! Дай Вам бог всякого благополучия.

Ваш до гроба, беспредельно преданный

П. Чайковский.

304. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

13/25 ноября 1885 г.

Дорогой мой, несравненный друг! Я давно не писала Вам, но это потому, что, во-первых, я знала, что Вы в Каменке, а во-вторых, мне так много приходится писать, что я совсем изнемогаю. Благодарю Вас от всей души, дорогой мой, что Вы не считаетесь со мною письмами; Ваше письмо из Каменки я также имела удовольствие получить. В предпоследнем Вашем письме, милый друг мой, Вы выразили по поводу моих нервов предположение, что у меня есть нечто, что действует на мои нервы, и Вы, по свойственной Вам чуткости и впечатлительности, совершенно угадали: у меня кроме массы разных неприятностей, которые бывают у всех, у кого много детей и много дел, есть два хронических душевных страдания, которые действительно терзают меня невыносимо и, конечно, действуют на нервы разрушительно. Оба они не истекают из моей личной жизни или чувств, но, что еще тяжелее, из жизни близких мне людей. Со всяким своим личным горем я сумела бы справиться, но тут я ничего не могу поделать и только волнуюсь и мучусь. Об одном из этих положений я не могу говорить, потому что это есть чужая тайна, о которой знаю только я одна, и я не считаю себя в праве выдавать ее. О другом же моем горе я буду говорить Вам, милый друг мой, потому что есть поговорка, что разделенное горе есть половина горя, а с кем же я и могу лучше разделить горе, как не с Вами, мой благородный друг. Это горе, это страдание у меня - есть несчастная доля моего бедного сына Володи. у которого столько врагов, что я в ужас прихожу от мысли о том времени, когда меня не станет на этом свете; кто защитит его, кто скажет за него хоть одно доброе слово? Вы, дорогой мой, с Вашим сердцем поймете, каково это страдание, когда мать страдает за своего ребенка, и такого доброго, с такою благородною душою, как этот. Он сам никого не трогает, ни про кого никогда слова дурного не скажет, не любит даже слышать, когда другие злословят. Я скажу буквально верно, математически точно, что нет на свете ни одного человека, которому бы он сделал зло. Простонародье, которое гораздо справедливее и честнее развитого сословия, говорит про него, что этот барин и мухи не обидит; а сколько есть людей, которым он делает абсолютное добро, и, между тем, его преследуют и клеветою, и интригами, и колкостями, и всяческою злобою так, что его, бедного, доводят иногда до слез тогда, когда эти преследования идут из лагеря близких людей. Он, например, для Коли сделал много добра, потому что устроил его положение в Правлении великолепным образом, так, как мы и не ожидали, и за это ему платят такою неблагодарностью, таким преследованием и злобою, что у меня сердце кровью обливается. И понятно, что один такой преследователь из близких людей делает зла больше, чем сто человек посторонних. Анна вообще не взлюбила всё семейство Мекк, она постоянно ведет какое-то соперничество между фамилиею Мекк и Давыдовых, и это совершенно неуместно, потому что мы, Мекк, ни с кем ничем не считаемся, никому себя не навязываем, ни у кого ничего не отнимаем, и если имя Мекк очень известно, то это по воле обстоятельств, а не по нашему старанию, и совершенно излишне с ее стороны раздражаться и доказывать нам всем, что ее отец очень известен и почитаем до такой степени, что “ведь в Киевской губернии посидеть за одним столом с Давыдовым есть уже величайшая честь” (точные слова Анны). Всё это очень хорошо, и мы этого не оспариваем, а если и знаем что-нибудь другое, то молчим, и ненавидеть ей нас не за что. Но, конечно, ко всем этим мелким уколам я равнодушна, мне жаль только, что она себя так смешно держит; но ее озлобление против Володи и их образ действий против него меня глубоко возмущают и ужасно огорчают, потому что тут уже заставляют действовать Колю, а ведь он был такой благородный, такой добрый и так любил свое семейство, и теперь это всё разрушено. И вот это-то горе за моего бедного, доброго Володю, и это беспокойство за него не дает мне умереть спокойно. Я очень хорошо знаю, что бедный мой Володя - кутила и что он свою жизнь ведет очень неаккуратно, но ведь это, кроме его, никому зла не делает. Если Вам будут говорить, дорогой мой, что я нахожусь под влиянием Володи и что Володя меня обирает, то это всё есть самая возмутительная ложь, потому что под влиянием никогда и ничьим я в своей жизни не находилась и никогда не буду находиться, потому что это несвойственно моей натуре. Володя не обирает меня, потому что никогда и ничего не просит у меня, а когда я сама прихожу к нему на помощь в трудные минуты, то это потому, что я сама постоянно разузнаю стороною о его положении и знаю, когда ему уж очень трудно, и я помогаю ему тем, что я всё равно сама бы прожила. Он так добр и мягок, что его каждый человек может обобрать (что и делают постоянно), но уж он никого не оберет. Но, боже мой, об этом целые дни можно говорить, в особенности, у кого так наболело сердце, как у меня. Колю подзадоривают постоянно тем, что я его не люблю, что я люблю только Володю. Как это гадко, как неблагородно! А другие находят, что у меня Коля - любимчик; я же скажу, что я Колю ужасно люблю, он мне мил и дорог безгранично, мне жаль ужасно, что его оторвали от его родной семьи, мне больно, что его заставляют делать неблагородные поступки, пользуясь тем, что он любит свою жену безгранично и что у него слабый характер. Но как я ни безмерно люблю своих детей, любимчиков у меня все-таки нет, и если я порицаю одного из своих детей за другого, то это только по чувству справедливости, которое у меня развито до бесконечности. Но в то же время, когда у меня сердце обливается кровью за бедного Володю, я плачу горячо и о бедном Коле, которого так (изуродовали. А кажется, нетрудно было бы понять Анне такую простую, так сказать, практическую истину, что если она хочет, чтобы Коля уважал е е родных, то она должна уважать его родных. Она считает себя такою гениальною, а таких простых вещей не понимает.

Теперь, дорогой мой, я скажу самое главное. Прошу Вас усердно, горячо, именем нашей дружбы, ради бога, ни одного слова из моего письма не передавать Анне и вообще с нею и с Колею не говорить никогда и ничего про Володю, потому что это ее еще больше раздражает. Я уже имела несколько объяснений с нею в Москве летом и вынесла из них самое безотрадное впечатление; после них еще хуже стало, и потому повторяю мою горячую просьбу; ни из этого письма и ни из каких моих писем ни одного слова и ни о каком предмете не сообщать ни Анне, ни Коле ничего. А если Вы хотите, дорогой мой, сделать мне большое утешение относительно моего бедного Володи, то, при случае, между посторонними людьми, в обществе, вставьте доброе слово за моего бедного сына, который, кроме неблагодарности и злобы людской, ничего в жизни не получает. У него один друг на свете, - это я, и я очень мало могу защитить его, потому что не живу в свете. Ваша же защита может много для него сделать, и клянусь Вам, дорогой мой, что это будет вполне справедливо и добросовестно, и Вам очень легко проверить это. Спросите кого хотите, даже тех людей, которые клевещут на него, сделал ли он кому-нибудь зло? И я ручаюсь, что такого человека не найдется, а за то, что он кутит, не умеет считать денег и ведет свою собственную жизнь беспорядочно, его можно только жалеть, потому что и это произошло от излишней доброты и мягкости, и страдает он сам душою невыразимо.

Прошу Вас еще, дорогой мой, никакого разговора о Володе с Анною или Колею не поднимать и из моих писем им ни слова не сообщать.

Я совсем устала от такого длинного письма и, в особенности, от тех ощущений, которые я прохожу, писавши их. Будьте здоровы, мой бесценный друг. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

305. Чайковский - Мекк

Майданово,

19 ноября 1885 г.

Милый, дорогой друг!

Вчера я возвратился к себе домой после месячного отсутствия и более чем когда-либо сознал, до какой степени я нуждался в обладании маленького уголка и до чего приятно после странствования и в суете проводимых дней очутиться у себя. Несмотря на глухую зимнюю пору, на невеселый пейзаж, на холод (ибо домик мой оказывается довольно холодным), я вполне доволен и счастлив, что возвратился к себе.

В Москве я провел около недели. Присутствовал на трех концертах. Первый из них дан возвратившимся из-за границы для отбывания воинской повинности 3илоти. Он сделал большие успехи. Затем был концерт Музыкального общества и квартетное утро, в коих участвовал превосходный парижский скрипач Марсик. Все эти три концерта доставили мне тем большее удовольствие, что я давно не слышал хорошей музыки. Музыканту, пишущему так много, как я, очень нужно, полезно и отдохновительно послушать от времени до времени чужой музыки. Ничто так не вдохновляет меня, как слушание чужого превосходного произведения: хочется тотчас же попытаться написать что-нибудь, столь же хорошее.

В консерватории был несколько раз и, к величайшей радости, убедился, что Танеев такой директор, какой именно в настоящее время и при настоящих обстоятельствах нужен. Управление его обличает в нем стойкость, твердость, энергию и, вместе с тем, способность стоять выше всяких дрязг, мелких препирательств, сплетен и т. д., а в последние годы ничем, кроме этого вздора, гг. профессора консерватории не занимались.

Об опере моей ни слуху, ни духу, и я начинаю думать, что в нынешнем сезоне она вовсе не пойдет.

Где-то Вы, дорогая моя? Дойдет ли это письмо прямо до Вас, или Вы уже покинули Belair? Как бы я рад был, если бы Вы решились поехать в Италию. Будьте здоровы, милый друг!

Ваш беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

306. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

11 декабря 1885 г.

Милый, дорогой друг!

Очень давно я не писал Вам. Всё последнее время я по горло погружен в корректуры симфонии своей “Манфpeд”. Нужно во что бы то ни стало, чтобы она была готова к началу января, и ради этого я прикован к своему столу без отдыха. На несколько дней ездил в Москву по делам Музыкального общества. Между прочим, на меня было возложено очень неприятное поручение переговоров с Эрдмансдерфером о заключении с ним контракта на будущие три года. Нужно Вам сказать, что дела Музыкального общ[ества] очень непрочны. Рядом с ним понемножку упрочилось и возросло до серьезной конкуренции другое общество, под названием Филармонического. Результатом конкуренции - то, что в нынешнем сезоне число наших членов немного уменьшилось. Это немного может превратиться в много, если не поддерживать престиж нашего общества. А между тем, консерватория содержится на доходы Муз[ыкального] общ[ества], и если эти доходы уменьшатся, то самому существованию ее грозит серьезная опасность. Эрдмансдерфер московской публике нравится; она к нему привыкла и очень полюбила его. Сознавая, что, за неимением у нас ни одного русского хорошего дирижера, он очень нужен, этот немец сделался очень требователен. Боясь лишиться его, мы поневоле должны сделать некоторые уступки, но требовалось, чтобы он кое-что уступил из своих требований. И вот я, в качестве человека, к которому он очень благоволит, был уполномочен вести переговоры и покончить дело. Это мне удалось! Но, боже, как было тяжело и трудно, и как я мало способен к делам подобного рода! Как бы то ни было, но этот действительно отличный капельмейстер остается еще на три года в Москве, и нужно думать, что этим, покамест, обеспечен успех наших концертов.

На последнем концерте исполняли мою Третью сюиту, и публика сделала мне горячую овацию.

Опера моя вряд ли пойдет в этом сезоне. Оперный капельмейстер Альтани заболел серьезно; бог знает, когда оправится, а вследствие этой болезни в театре ничего не делается. Опера “Коpделия” (Соловьева), которая должна была идти раньше моей, до сих пор даже не репетируется, а сезон скоро начнет к концу подходить.

Я продолжаю быть вполне доволен своей жизнью здесь в деревне. Ничего лучшего, ничего более соответствующего моим требованиям нельзя придумать, как жизнь в деревне. С каждой поездкой в Москву я всё более и более убеждаюсь, как пагубно действует на меня городская суета. Всякий раз я возвращаюсь сюда совершенно больной, и немедленно воскресаю в своем тихом уголке. В последние дни стоят лунные ночи при тихой, безветренной погоде. Боже мой, до чего они хороши! Вообще русская зима имеет для меня особую прелесть, что, однако ж, не мешает мне помышлять о путешествии весной за границу, т. е. в Италию. Думаю из Неаполя проехать морем в Константинополь, оттуда в Батум и по железной дороге в Тифлис к брату Анатолию, где меня уже теперь начинают ожидать с нетерпением.

Как-то Вы, здоровы, дорогая моя? Сознаюсь Вам, что иногда я беспокоюсь о Вас. Почему Вы так упорно остаетесь в Belair? Ведь, сколько я знаю, зимой там не должно Вам нравиться. Почему Вы не в Италии или, по крайней мере, не в Вене? По поводу этих вопросов разные тяжелые мысли приходили мне в голову.

Очень рад буду получить весточку о Вас.

Будьте здоровы и счастливы, насколько возможно.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

307. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

13/25 декабря 1885 г.

Милый, дорогой друг мой! Я так давно не имею от Вас никаких известий, что начинаю беспокоиться о Вашем здоровье. Успокойте меня, напишите, здоровы ли Вы и всё ли у Вас благополучно. Я сама и мои все здоровы. Володя с семейством уехал, и его пребывание оставило во мне самое горькое, самое тяжелое чувство: его здоровье так дурно, его нервы так расстроены, что я не могу быть спокойна ни одной минуты. Всё время, что он у меня пробыл, дней пять, у него были такие невралгические боли головы, что он, при всем своем редком терпении, не мог вставать на ноги, и это так горько было для меня, потому что мне нет большего утешения, как провести хоть несколько часов с ним. Его необыкновенная доброта, его всепрощающая снисходительность действуют как бальзам на мою наболевшую душу, а тут, хотя и в болезни, он всё так же бесконечно добр, но мне смотреть на его страдания было ужасно. При таких расстроенных нервах ему необходимо душевное спокойствие, а где его взять?

Сегодня у нас здесь рождество, везде оживлено, всем весело. Скоро и наши праздники. Поздравляю Вас, дорогой мой, с наступающим праздником рождества и Новым годом, дай Вам бог всего, всего самого лучшего, а главное, здоровья и душевного спокойствия.

У нас вчера и сегодня стало холодно, т. е. ночью нуль градусов, а днем градусов пять тепла, а то была очень теплая и ясная погода, - днем было по двадцать три градуса тепла. Вообще у нас климат чудесный; он не такой уже теплый, как у Средиземного моря, главное, так сказать, timbre воздуха не такой расслабляющий, как там, но вполне теплый, с свежестью нашего конца марта. У нас климат очень похож с Флоренским, и зима также зеленая: лавры, рододендрум, le haux (не знаю, как по-русски), магнолии, вся трава и много других растений остаются всю зиму зелеными. Я окончательно решила не ехать в Италию, потому что, как Вы теперь сами чувствуете, милый друг мой, что у себя лучше всего, так и мне очень не хотелось бросать мой собственный приют на чужую дачу. Я отдала уже нанятую мною дачу во Флоренции моему Сашонку для жизни, и они, бедные, очень жалуются на полнейшее расстройство этого помещения; несмотря на то, что до мая в ней жил два года князь Голицын, но камины все дымят, calorifere не греет, клопы, тараканы и муравьи осаждают их. Им, бедным, холодно и страшно вдвоем на такой огромной даче. К праздникам они приедут ко мне.

Владислав Альбертович вместе с пианистом, который у меня дает уроки, устроили квартет и каждую среду разучивают Ваш Третий квартет, и все эти господа в восторге от Вашей музыки, а они, кроме одного (вторая скрипка) любителя, все - настоящие музыканты. Первая скрипка - это венгерец, ученик Remenyi, отличный скрипач; виолончель - негр Jimenez, ученик лейпцигской консерватории, великолепный виолончелист. Влад[ислав] Альберт[ович] играет на альту, и для этого на последние свои сбережения купил в Париже чудесный альт. Мне ужасно жаль, что я не могу присутствовать при этих сеансах, но мне неловко - они собираются в квартире нашего пианиста, а к себе я не могу пригласить, потому что в деревню они не могут ездить, - все люди занятые, которые не могут терять времени на проезды. Но я надеюсь всё-таки услышать, если они будут играть перед публикою.

Пожалуйста, дорогой мой, напишите хоть слова два. Будьте здоровы, мой несравненный друг, и не забывайте всею душою Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Прошу Вас, дорогой мой, сожгите мое последнее письмо, в котором я писала о своих семейных делах и отношениях. Я также Ваше письмо сожгла, потому что никогда нельзя поручиться, чтобы не попалось кому-нибудь в руки.

308. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

18 декабря 1885 г.

Милый, дорогой друг мой! Вчера я получила Ваше письмо и совершенно успокоена им, что касается до Вашего здоровья и благосостояния, но крайне встревожена тем, что вижу из него, что Вы не получили моего предпоследнего письма, которое именно я никак не желала бы, чтобы попало в чужие руки, потому что в письме этом я говорила об особе, близкой нам обоим, и при этом выражала Вам свое горе, свою тоску и заботы по семейным отношениям, а мне до высшей степени неприятно, что письмо это не только не попало к Вам в руки, но, вероятно, попало к кому-нибудь другому. И я придумать не могу, какой это артист занимается этим; у нас здесь отдаются письма тому facteur, который приносит нам письма со станции; ему неинтересно открывать эти письма, потому что он не поймет их. Прошу Вас, дорогой мой, приказать поискать в Майданове или на станции в Клину, или не пересылали ли Вам писем в Каменку или еще куда-нибудь. Письмо это послано мною приблизительно около 10 ноября; ужасно это неприятно.

У нас сегодня чуть-чуть выпал снег по температуре на нуле. Горячо благодарю Вас, дорогой мой, за Ваше участие о моем здоровье, но я из Belair не уезжаю, потому что мне очень приятно находиться, во-первых, в своей собственности, а во-вторых, в деревне, где мы пользуемся и полнейшею свободою и воздухом целый день. Можно сказать, что мы живем на воздухе, потому что то окна отворены, то сами мы выходим гулять, то играем в крокет, то едем кататься, и только вечером сидим в комнатах. Для музыки здесь также довольно удобно: есть хорошие музыканты, и можно устроить что-нибудь. Ваша музыка находит горячих поклонников. Знаете, дорогой мой, на праздник рождества в парадной обедне в здешнем соборе наш пианист, он же и органист собора, сыграл Ваш марш из “Jeanne d'Arc”, как вступление к обедне. Я очень жалею, что не была в церкви; он говорил, что этот марш очень хорош на органе. Он взял его из Clavierauszug'a всей оперы, который я ему дала, и вообще я ему дала много и других Ваших сочинений для фортепиано. Он в восторге от них, мне это нравится. Я играла с ним также в четыре руки нашу Четвертую симфонию, и мне было очень приятно видеть, как он восхищался ею. А у меня нет еще Вашей Третьей сюиты. Читали ли Вы, дорогой мой, что в Берлине также исполняли Вашу Третью сюиту, под дирижерством Клиндворта? Молодец он за это.

Я на днях послала Вам письмо, милый друг мой, и потому сегодня не пишу больше. Будьте здоровы и спокойны, дорогой, несравненный друг мой, и не забывайте горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Как мне жаль Вас, милый друг, за ту пытку, которую, я воображаю себе. Вы выдержали при переговорах с Эрдмансдерфером, но, слава богу, что это уже назади. Но как печально, что положение Музык[ального] общ[ества] так ухудшается. Как смерть одного только человека много разрушила; правда, этот один был и великий художник и энергичная натура.

309. Чайковский - Мекк

[Майданово]

23 декабря 1885 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сейчас получил письмо Ваше, в коем Вы высказываете беспокойство о письме, не дошедшем до меня. Поспешаю успокоить Вас. Мне кажется, что некоторые мои письма не дошли до Вас; Ваши же, если не ошибаюсь, я получил все. То письмо, в котором Вы писали о близких нам обоим людях, помечено 13/25 ноября. Я получил и отвечал Вам на него, и этот ответ до Вас, наверно, дошел, так как в предпоследнем письме Вашем Вы говорите мне, что сожгли его, а мне поручаете сжечь Ваше, что я сейчас и сделал. Если было еще Ваше письмо о том же предмете, то действительно оно где-нибудь застряло, но мне кажется, что другого письма не было и что тут какое-то недоразумение. А впрочем, почта действительно неисправна, ибо одно или два письма, адресованные ко мне братом и его женой из Тифлиса, до меня не дошли.

Еще раз желаю вам, дорогой друг мой, хорошо встретить праздники и Новый год.

Меня очень успокоило то, что Вы пишете по поводу Вашего пребывания в Веlair. Я боялся, что обстоятельства почему-либо принуждают Вас там оставаться, и, зная, как Вы любите свободу, беспокоился.

Будьте здоровы, дорогая моя! Юлье Карловне, Людмиле Карловне, Владиславу Альбертовичу шлю сердечные приветы.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

1986

310. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

7 января 1886 г.

Дорогой, несравненный друг! Поздравляю Вас с наступившим Новым годом и от всего горячо Вас любящего сердца желаю Вам исполнения всех Ваших задушевных желаний, удовлетворения всех стремлений, спокойствия безмятежного и полнейшего здоровья. От души благодарю Вас, дорогой мой, за Вашу телеграмму на Новый год, но я не могла отвечать на нее по телеграфу, потому что едва ли можно посылать иностранные телеграммы в Майданово. Мы встретили и провели свои праздники хорошо, были Макс и Сашок с Анею; теперь опять все разъехались, и мы опять остались вчетвером. Милый друг мой, к большому моему горю, я не получила Вашего ответа на Мое письмо, касающееся близких нам людей, и потому-то и думала, что Вы не получили моего письма, а сожгла я Ваше письмо еще год назад, письмо на такой же предмет. Мне до крайности обидно, что я не получила этого письма Вашего, так как этот предмет сильно трогает меня за сердце. Поищите, дорогой мой, не осталось ли оно где-нибудь у Вас на столе, или не забыл ли Ваш Алеша его отправить? Я очень желала бы его получить.

В бытность Сашонка, я много слушала игры в четыре руки на фортепиано, но я, впрочем, и сама играю с нашим пианистом Ваши сочинения и имею самообольщение находить, что никто, даже из профессиональных пианистов, не интерпретирует так верно нашу Четвертую симфонию, Вашего Второго квартета и одного номера из Первой сюиты, как я??!! Нет, но, право, без всяких шуток, никто с таким благоговением не относится к Вашей музыке, как я, и, вероятно, потому никто и не понимает ее так, как я. Другие понимают в Ваших сочинениях только музыкальные стороны, я же сверх того слышу в них и разделяю чувства, выражения, поэтому в финальной части нашей симфонии есть место, которое я боготворю и которого я не могу слышать, когда исполняют его без меня, потому что оно проходит бесцветно, гладко; выражения такого горя и мольбы, от которых сердце может надорваться, проходят незаметно, а когда я играю, то я каждого нового пианиста заставляю, требую, чтобы он сыграл это хорошо, и помогаю ему в этом своим аккомпанементом. О, музыка, музыка, какое это благо для человека! Сколько тяжелого, горького она облегчает, заставляет забывать! благословенны Вы, проводники этого божественного искусства, пусть бог наградит Вас за то врачевание, которое Вы доставляете человеческому сердцу.

Ваши сочинения, дорогой мой, очень пропагандируются в Touraine и в Париже; ученики Ваши горячо их распространяют: в Touraine - Владислав Альбертович, а в Париже, я думаю, - Брандуков, виолончелист. Недавно мне говорили, что в Париже играли Ваше trio, исполнителями были Marsick, Брандуков и не помню, кто пианист. Здесь же играют Ваш Третий квартет и недавно исполняли Вашу Струнную серенаду, и хотя играли только четырьмя инструментами, но, тем не менее, она привела в восторг слушателей. Это было в частном доме в Tours, куда Влад[ислава] Альб[ертовича] пригласили на вечер, и было много публики. Мой пианист на этом же вечере играл одну из Ваших фортепианных пьес, и вообще Ваша музыка здесь постоянно в ходу, потому что Влад[ислав] Альб[ертович] приобретает здесь большие знакомства, его часто приглашают, и это дает возможность знакомить публику с Вашим именем, потому что ведь Вы знаете, что они кроме своего французского ведь ничего не знают, где что делается, но надо отдать им справедливость, что умеют, по крайней мере, ценить то, что хорошо. Про музыкантов уже и говорить нечего, но и публика в восторге от Ваших сочинений.

Скажите, дорогой мой, почему Вы думали, что меня что-нибудь принуждает жить в Belair? Чему Вы приписывали? Мне очень интересно это знать, не откажите, милый друг, сообщить мне это. На днях я хочу проехаться в Париж и тогда возьму там перевод, дорогой мой, который сейчас и пошлю Вам; но если он день-другой запоздает, то простите это, милый друг мой, потому что здесь нельзя брать перевода. Будьте здоровы, мой милый, бесценный друг. Всею душою безмерно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Сашок всё слабенький в своем здоровье, но, конечно, и е сумасшедший, как протрезвонили в Москве, к несчастью, всё те же близкие люди. Нет, голова его яснее и правильнее рассуждает, чем у многих других, а малокровен, и поэтому устает скоро, не может много выдерживать.

311. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

13 января 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Очень, очень давно не писал я Вам. Пребывание в Петербурге на этот раз было для меня как-то особенно тяжело и трудно. Во-первых, вскоре после прибытия, дня через два или три, я пришел в такое сильное нервное расстройство, что был один день, когда я пролежал, не будучи в состоянии двигаться, и брат Модест настолько испугался, что привозил ко мне известного доктора Бертенсона. Во-вторых, помимо нездоровья, отнявшего у меня несколько дней, я, по обыкновению, так был утомлен бесконечными посещениями и посетителями, что решительно не в состоянии был беседовать письменно с кем бы то ни было, даже с Вами. Наконец с сегодняшнего утра я опять у себя в деревне и снова наслаждаюсь тишиной и свободой.

Никаких особенно приятных впечатлений из Петербурга я не вынес. Оперы мои почему-то вовсе в последнее время не даются, и это мне тем более обидно, что необычайный успех “Онегина” должен бы, казалось, поощрять дирекцию больше и чаще давать его. “Мазепу” во весь сезон не давали ни единого раза!!! Новую симфонию мою, “Манфред”, играть там не собираются и совершенно игнорируют ее. Во всём этом я не вижу какой-либо враждебности ко мне, ибо врагов у меня вообще нет, а, скорее, какое-то невнимание, всё-таки несколько обидное для моего артистического самолюбия. Вообще, этот сезон для меня неблагоприятен. В Москве решено не давать в нынешнем сезоне оперу “Черевички” (а я так нетерпеливо ожидал этого!).

Теперь я хочу месяца два хорошо поработать над оперой и по возможности не выезжать из Майданова. В марте собираюсь поехать на Кавказ к брату Анатолию, провести там месяц и оттуда морем в Италию и Францию. Доктор Бертенсон сказал, что мне необходимо в нынешнем году пить воды в Виши, и я хочу непременно это исполнить, ибо здоровье мое в самом деле требует принятия каких-либо мер против все увеличивающегося катара желудка. В начале июня надеюсь вернуться в Майданово и всё лето проработать, предварительно набравшись свежих сил в Виши.

Сообщу Вам, дорогой друг, очень обрадовавшее меня известие, полученное сегодня. Дело в том, что, видя деревенских детей в Майданове вечно праздными и без толку шляющимися, я уже давно начал переговоры с здешним “батюшкой” об устройстве школы. Оказалось, что это возможно, если я буду ежегодно жертвовать известную сумму. Я изъявил готовность на это; “батюшка” начал месяца два тому назад хлопоты, а теперь получен указ о разрешении открытия школы, и с этой недели уже начнется учение. Очень мне это приятно!

Вчера в Петербурге я был донельзя обрадован посещением сына Вашего Макса, который только что от Вас вернулся и сообщил утешительные о Вас известия.

Будьте здоровы и счастливы, дорогая моя!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Теперь я буду аккуратно писать Вам каждую неделю.

312. Чайковский - Мекк

Майданово,

14 января 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сегодня получил Ваше заказное письмо и спешу ответить Вам. Теперь я ясно вижу, что большое письмо мое, в котором я писал о близких нам людях, пропало. Но я не особенно сожалею об этом. В письме этом я питался утешить Вас и вместе с тем подробно рассказывал о том, как и я с своей стороны испытываю огорчения, изливающиеся из того же источника, о том, какая бездна образовалась между мной и ими!.. В сущности, это письмо, кажется, только еще больше расстроило бы Вас и бог с ним!..

Вы спрашиваете, почему я выразился о Вас, что не пpинуждены ли Вы жить в Belair? Так как Вы ставите вопрос прямо, то я должен и отвечать прямо. Месяца полтора тому назад Анна говорила мне, что вследствие, некоторых причин Ваше денежное положение чрезвычайно стесненное и что Вы поневоле должны оставаться на одном месте. Не могу Вам выразить, как это мне было тяжело узнать и как мне хотелось получить от Вас прямое подтверждение того, что говорила Анна. Не знав, имел ли я право обратиться к Вам с этим вопросом прямо, я и прибег к форме догадки, в которой сказалось мое беспокойство о Вас. Я очень тревожился и мучился в неизвестности... Быть свободным, жить так, как мне хочется, и где хочется, пользоваться всеми благами материальной обеспеченности, следовательно, быть вполне счастливым и в то же время думать, что Вы, именно Вы принуждены стеснять свою свободу, - это для меня просто убийственно!..

Милый друг! Благодарю Вас за теплые выражения Ваши о моей музыке. Нисколько не сомневаюсь, что Вы более чем кто-либо на свете верно и чутко отзываетесь на каждую мою музыкальную мысль, если она прочувствована, а я без ложной скромности могу сказать, что какие бы ни были у меня недостатки, но пишу я всегда искренно и не вследствие побуждений рассудочного свойства. Благодарю Вас также, дорогая моя, за стремление пропагандировать мою музыку в Вашей местности. По поводу Парижа Вы говорите, что, вероятно, Брандуков хлопочет о ней. Нет, есть другой человек, посвятивший себя популяризации во Франции моих сочинений. Некто M-r Felix Mackar, занимающийся музыкальной торговлей, движимый отчасти любовью к моим произведениям, отчасти, может быть, и расчетом (дай бог, чтобы расчет этот был верен), приобрел нынешним летом от Юpгенсона

С фотографии 1886 г.

за довольно крупную сумму право на все мои сочинения для Франции. Он очень энергически хлопочет, пристает к гг. Lamoureux и Colonne, чтобы они меня играли, устраивает сеансы из моей музыки (прилагаю программу подобного сеанса), пишет мне восторженные письма и, одним словом, поставил целью своего существования привитие к французской публике моей музыки. Материальных выгод от всей этой хлопотни для меня нет никаких, но меня очень радует, что в лице г. Mackar'a я имею такого пламенного и деятельного поборника. Кстати, дорогая моя, если Вам представится надобность в нотах из Парижа, сделайте одолжение, обращайтесь к этому музыкальному торговцу (Paris, Passage des Panorama, 22, M-r Felix Mackar). Я был бы очень рад, если бы он сделался Вашим поставщиком нот. То и дело я получаю от него афиши концертов, где что-либо мое исполнялось, вырезки из газет, лестно отозвавшихся, и вообще между нами теперь идет очень деятельная переписка. Если буду в Париже весной, как предполагаю, познакомлюсь с ним. Судя по письмам, это должен быть очень милый и симпатичный человек.

Я произвел, согласно Вашему желанию, следствие о пропавшем письме, но совершенно тщетно. Только уверяю Вас, дорогая моя, что Алексей во всяком случае не виноват в пропаже. Он безусловно аккуратен и честен в этом отношении.

Сегодня был у меня здешний священник и пригласил на открытие школы, имеющее случиться в воскресенье девятнадцатого числа. Горжусь тем, что инициатива этого поистине хорошего дела была с моей стороны. Авось, из нашей школы толк выйдет. “Батюшка” здешний человек, кажется, хороший и умный, но, увы, подверженный столь распространенному у нас пороку пьянства. Только с этой стороны я опасаюсь за благополучие школы.

Всё более и более убеждаюсь, что мне совершенно необходимо будет полечиться весной в Виши. Здоровье мое нехорошо. Например, вчера и сегодня я совсем скверно себя чувствую вследствие отвратительного состояния желудка. Всего неприятнее то, что, несмотря на крайнюю осторожность и умеренность, мне всё-таки нездоровится. Впрочем, ничего серьезного в этом нет, и я нисколько не сомневаюсь, что лечение в Виши совершенно поправит меня.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг мой!

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

От души благодарю Владислава Альбертовича за старания познакомить жителей Туpа с моей музыкой.

313. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

23 января 1886 г.

Дорогой, милый друг мой!

Пишу Вам под впечатлением прогулки, совершённой только что в окрестностях Майданова. После нескольких дней жестокого ветра с вьюгой, заставившего даже меня сидеть безвыходно дома, сегодня наступила дивная зимняя погода, один из тех зимних солнечных дней, которые своей невыразимой прелестью могут заставить забыть, что где-то на юге солнце, цветы и почти вечное лето. Я наслаждался до слез, и прогулка эта возымела на меня необычайно благотворное действие. Нужно Вам сказать, что я теперь совершенно поглощен своей новой работой (оперой “Чародейка”) и, по скверной своей привычке, до того напрягаю свои силы, до того устаю к вечеру, что утомление отозвалось на нервах, и вчера я чувствовал себя отвратительно. К тому же, по причине ужасной погоды я мало двигался и мало дышал чистым воздухом. Но сегодняшний день воскресил меня совершенно, и я опять здоров и полон энергии к работе. К сожалению, завтра по делам мне необходимо ехать в Москву и остаться там несколько дней.

Школа, о которой я Вам писал, открыта двадцатого числа молебном, речью батюшки и раздачей, в виде поощрения, книжечек каждому из учеников. Их всего набралось пока двадцать восемь человек. Сегодня я провел всё утро в школе и присутствовал при уроках диакона и священника. Метода их преподавания оставляет желать весьма многого. В особенности меня поразил неистовый гвалт, происходящий во время учения, потому что диакон заставляет учеников громко выкрикивать то, что он тут же задает им выучить. Если бы я был учеником этого диакона в этой школе, я бы убежал от невыносимого шума. Но, будучи совершенно несведущим в педагогии, я воздерживаюсь от критики этой странной методы и рад, что как бы ни учились, а всё-таки учатся. Обращаются с детьми как диакон, так и священник очень мило, с патриархальной простотой и лаской.

Работа моя так быстро подвинулась, что два акта уже почти целиком готовы. Но остается их еще три. Будущий месяц еще проработаю над оперой, а в половине марта уеду на три месяца. Необходимо дать себе большой отдых, необходимо и полечиться в Виши. В одном из следующих концертов Муз[ыкального] общества будут играть моего “Манфреда”. Я очень волнуюсь при мысли о чрезвычайной трудности его.

Дай Вам бог всякого благополучия, дорогой, бесценный друг мой!

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

314. Мекк - Чайковскому

Belair,

28 января 1886 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Пишу Вам только несколько слов, чтобы предупредить Вас, что вчера я послала перевод Вам в Майданово. Простите, ради бога, дорогой мой, что опаздываю с этим, но я в Париж сама не попала, потому что накануне моего отъезда выпал такой снег, что я боялась на железной дороге засесть в снегу, - они ведь здесь не умеют со снегом справляться, и поезда всегда опаздывают. Поэтому мне пришлось обратиться в Париж за переводом, но этот Credit Lyonnais так рассердил меня своими непомерными требованиями, что я выписала перевод из своего банка в Мюнхене. Я говорю своего, потому, что с этим банком я имею постоянно дела, у них всегда есть мои деньги и мои бумаги на хранении. И вот по этим-то причинам перевод опаздывает.

Я не пишу Вам больше ничего, дорогой мой, потому что у меня есть спешное деловое писание, а как только я его кончу, так сейчас напишу Вам еще. Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

315. Чайковский - Мекк

Москва,

4 февраля 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Спешу уведомить Вас, что сегодня, заехав по пути на станцию в Клинскую почту, я получил пакет с вложением перевода. Так как ранее этого до меня дошло письмо Ваше, в коем Вы сообщаете, что перевод выслан накануне, то, признаюсь, я несколько беспокоился мыслью о пропаже пакета с переводом. Тем более я был рад получить его.

Как мне трудно в этих случаях ограничиваться простым заявлением, “что я получил и благодарю”! Если бы Вы только вполовину могли знать всю неизмеримость блага, которым я Вам обязан, всё неизмеримое значение той “самостоятельности” и свободы, которое вытекает из моего независимого положения. Ведь жизнь есть непрерывная цепь маленьких дрязг, мелочных столкновений с людским эгоизмом и амбицией, и стоять выше всего этого можно, только будучи самостоятельным и независимым. Как часто мне приходится говорить себе: хорошо, что так, а что если бы этого не было?

Не далее, как в самое последнее время, я имел несколько весьма неприятных столкновений, которые только оттого не привели к ссоре из-за мелочных расчетов и не подействовали на меня убийственно расстраивающим образом, что я мог пренебречь и стать выше нанесенного мне ущерба. Да, были десятки тысяч случаев из моей жизни за последние годы, когда особенно живо чувствовалось, как бесконечно я должен быть благодарным Вам. А между тем, я обыкновенно уведомляю Вас о получении, как будто это что-то должное мне. Нет пределов моей благодарности Вам, дорогая моя!

Будьте здоровы и счастливы!

Ваш П. Чайковский.

Я напишу Вам из Майданова, почему так часто теперь бываю в Москве. Как это утомляет меня!

316. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

6 февраля 1886 г.

Милый, дорогой друг!

Я написал Вам из Москвы письмецо с извещением, что перевод мною получен; надеюсь, что письмецо это дошло, но на всякий случай еще раз спешу от глубины души поблагодарить Вас!

Сегодня вернулся из Москвы, куда теперь каждую неделю езжу и буду еще несколько раз ездить по случаю еженедельных концертов Рубинштейна. Если б дело было только в том, чтобы слушать этого удивительного пианиста, то, несмотря на неохоту часто покидать свое местожительство, я бы не тяготился поездками; но каждый раз приходится бывать на всевозможных обедах и ужинах, даваемых в честь Антона Григорьевича, а это, по большей части, невыносимо скучно и пагубно влияет на мое здоровье. В последнем концерте Рубинштейн играл виртуозные сочинения, т. е. Гензельта, Тальберга, Листа и т. д. Художественных достоинств во всём этом мало, но исполнение в самом деле удивительное. В предыдущем концерте игрались произведения Шумана, а в следующем - Шопена. Затем будет концерт, посвященный русской музыке, и этим закончится цикл этих, небывалых по громадности программы и трудности ее, концертов. Это придется на масленице. Не успеешь оглянуться, как наступит март, - я предприму свое давно задуманное путешествие, и таким образом мне теперь до самого лета уж не придется серьезно работать. Я и рад этому, ибо живо сознаю необходимость поотдохнуть и полениться немножко, и вместе с тем жаль, что столько времени пропадет для оперы, половину которой, однако же, уже успел написать.

“Манфред” мой пойдет в симфоническом концерте 11 марта. Мне кажется, что это лучшее из всего мною написанного. Как бы я хотел, чтобы Вы услышали эту симфонию!

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг!

Беспредельно благодарный и преданный Вам

П. Чайковский.

317. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

14 февраля 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я продолжаю кочевать еженедельно из Москвы в Майданово и из Майданова в Москву. Предстоит еще один, последний концерт, в котором между прочим Ант. Рубинштейн будет мои вещи играть, так что невозможно не быть. Да, впрочем, если б только всё ограничивалось концертом, так оно бы, пожалуй, и приятно было ездить в Москву (ибо никогда еще Рубинштейн так превосходно не играл, как на этих исторических концертах), но положительно несносны все эти обеды и ужины, на коих из приличия надо быть и которые на мое здоровье действуют отвратительно. Сегодня я чувствую еще себя несколько лучше, но вчера я был совершенно болен, а расположение духа моего так скверно, как давно не было. Странная вещь! Мне предстоит теперь большое трехмесячное путешествие, необыкновенно интересное; в прежнее время я бы радовался этой перспективе, теперь мне как-то жутко и страшно так далеко и долго ехать, и я не знаю, чего бы я не дал, чтобы можно было спокойно сидеть на месте. Всякая охота к работе в последние дни пропала, не хочется ни читать, ни играть, ни гулять. Хочется плакать. Просто нервы расстроены от поездок в Москву...

Праздник, данный Москвой Рубинштейну, очень удался. Он был, видимо, тронут любовью, которую так энергично, страстно выказала ему Москва. Нужно сказать правду, что Рубинштейн достоин воздаваемых ему почестей. Кроме того, что он исключительно одаренный художник, но и человек он безусловно честный, великодушный, стоящий и всегда стоявший выше всех тех отвратительно-мелочных дрязг, которыми переполнена жизнь всевозможных музыкальных кружков. Если б Вы только [знали], до чего у нас в Москве дошли эти взаимные пререкания и мелкие ссоры между лицами, принадлежащими к музыкальному миру!

На последнем концерте Рубинштейна я видел Колю. Он сообщил мне, что Анна наверно беременна; теперь уж нельзя сомневаться в этом, и врачи приговорили ее три месяца пролежать в постели. Сестра моя приезжала в Москву и несколько дней прогостила у них. Мне очень хочется съездить перед моим большим путешествием в Петербург, но едва ли найду возможность и там побывать, и в Майданове хоть несколько дней отдохнуть, и быть на репетициях моего “Манфpеда”, который пойдет 11 марта, в день смерти Николая Григорьевича. А двенадцатого числа уж нужно ехать!

До отъезда я еще раза два напишу Вам, дорогая моя! А пока до свиданья. Будьте здоровы, счастливы, покойны.

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Зима стоит довольно суровая, но было несколько дней удивительных. Теперь стало пасмурно, тоскливо.

318. Мекк - Чайковскому

Belair,

15/27 февраля 1886 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Только что теперь я немного освободилась от делового писания, которое доводило меня до изнеможения, зато теперь я с наслаждением сажусь за письмо к Вам. Прежде всего горячо благодарю Вас, дорогой мой, за то, что Вы не считаетесь со мною письмами, и уверяю Вас, что это самое доброе дело, какое только можно сделать: тяжелых и неприятных писем я имею массу, а приятных, отогревающих душу - только от Вас.

Как бы и мне хотелось слышать Вашего “Манфреда”. Это одно, чего я так жалею” в Москве, это - Вашей музыки, которою здесь я могу только наслаждаться в четырехручном переложении. Скажите, дорогой мои, Ваша симфония “Манфред” будет с пением или один оркестр? Как только выйдет в четыре руки для фортепиано, я сейчас приобрету. Очень Вам благодарна, милый друг мой, за указание мне поставщика для нот, M. Mackar'a. Это для меня большое удобство получать их от него, потому что до сих пор я всё выписывала из Москвы или из Вены, и из Москвы должна была ждать три недели, а теперь я получаю их через два дня. Он очень быстро высылает, и уже много выписала от него Ваших сочинений, а также и других нот, и еще раз очень, очень благодарю Вас; мне, к тому же, очень приятно иметь дело с человеком, который умеет ценить Ваши произведения. А здесь, в Tours, Вы имеете страстного поклонника в особе того скрипача-венгерца Plataney, о котором я Вам писала. От Ваших квартетов, в особенности от Второго, он в таком восторге, что после него уж ничего и играть не хочет; в этом квартете участвует и его жена, как вторая скрипка, и Влад[ислав] Альб[ертович] говорит, что исполняет свое дело очень хорошо. А на днях они играли Ваш Первый квартет в таком составе: первая скрипка - Gradvalle (здешний concertmeister), вторая скрипка - Влад[ислав] Альб[ертович], alto - Plataney и виолончель - чудесный виолончелист, негр Jimenez; это, должно быть, было очень хорошо. Играли его в Chateau Beaumanair y тестя Plataney.

Какое хорошее дело Вы устроили в Майданове, друг мой, что завели там школу. Это так тяжело видеть такую безграмотность, какая у нас в России; подумайте только, друг мой, у меня служит давно горничная, русская молодая девушка из духовного звания, сестра священника и - безграмотная, тогда как другие две горничные у меня, одна из Вены, другая француженка, - и обе, конечно, грамотные. Во Франции теперь обязательно с шестилетнего возраста посылать детей в школу. Дай Вам господи здоровья и сил продолжать такие полезные дела. Ради бога, дорогой мой, не запускайте Вашего здоровья, непременно поезжайте в Виши; эти воды очень помогают. Я также часто пью их, но в России; а, конечно, на месте они гораздо полезнее.

От души благодарю Вас, дорогой мой, что Вы ответили мне откровенно на мой вопрос, почему я вынуждена сидеть в Belair, и прошу Вас усердно, мой несравненный друг, без всякого стеснения спрашивать прямо меня, о чем бы Вам ни хотелось знать. Если я не могу чего-либо Вам объяснить, я откровенно и отвечу Вам, что и е могу сказать, но думаю, что я всё могу говорить Вам откровенно. Теперь вернемся к тому, что Вам сообщили по поводу моего пребывания в Belair. Сознайтесь, дорогой мой, что Вы не всё сказали мне об этом сообщении, - Вам говорили, что я стеснена в денежном отношении, потому что Володя меня обирает; не правда ли, дорогой мой, что я угадала, но это и неудивительно: ведь это стереотипная фраза у некоторых людей. Так вот, дорогой мой, я скажу Вам, что не только Володя меня не разоряет, не только он никогда и ничего у меня не просит, но Володя и единственно Володя помог мне распутать и устроить дела после смерти моего мужа. Я не хочу сказать этим, что другие мои сыновья не хотели мне помочь в этом, - нет, но они были маленькие мальчики одиннадцати и двенадцати лет, и Володя, как старший и взрослый, хотя очень молодой (двадцати двух лет) заступил место своего отца, и когда оказалось, что дела в таком состоянии, что мы очутились на шаг от разорения, то все, которые заявляли себя нашими друзьями и преданными людьми, повернули оглобли в сторону, и одни повели интриги против нас, другие просто стали ловить рыбу в мутной воде, а третьи с печальным видом заявили, что ничего не могут сделать, чтобы остановить наше разорение, и таким образом я и Володя остались одни, да еще под градом пуль людской злобы и злорадного желания доконать нас. Но мы энергично вдвоем принялись за дело и с помощью только бога одного распутали и устроили всё так, что я и не знаю, как мне благодарить бога, и всё то, что Вам рассказывают о моем стесненном положении, - басни, выдуманные для того, чтобы обвинять Володю. Я скажу Вам, дорогой мой, сколько я проживаю в год, и Вы увидите, можно ли быть стесненною при этом. Я проживаю больше двухсот тысяч рублей в год; не правда ли, что можно, не стесняясь, жить, где угодно? Вам скажут, что у меня есть еще долги; да, это верно, но это есть аванс, который я беру из своих доходов и доходами же и уплачиваю их.

Так я теперь купила дом на свое имя, но для того, чтобы Володя жил в нем, потому что я не могу выносить, чтобы тот, кто есть теперь представитель нашего имени, у которого в руках сосредоточены все дела отца его, который логично занял перед обществом и правительством место своего отца, жил бы как мелкий чиновник, шатался бы по квартирам, не имел бы средств никого принять прилично. А Володе приходится принимать весьма высоких лиц, потому что, повторяю, ему пришлось продолжать роль своего отца, и я бы презирала сама себя, если бы я допустила своего старшего сына и представителя имени, весьма известного в Москве, до крайности и нищеты. И все те, которые имеют какое-нибудь соприкасание к имени Me к к, должны быть благодарны мне за то, что я поддерживаю положение этого имени, в лице его представителя, a position oblige [положение обязывает]; мещанская обстановка для нашего имени была бы оскорбительна для памяти того человека, который сделал это имя так известным. И вот почему я даю Володе больше, чем другим своим детям, я даю ему на представительство, и все другие Meкк должны быть мне за это благодарны, а между тем я и теперь вижу, как в Москве недовольны за мою покупку дома, но, конечно, они делают этим то, что чем больше они ненавидят Володю, тем больше я буду заботиться о нем.

Вот Вам, дорогой мой, настоящая истина, я уверена, что Вы понимаете меня. А за мои средства прошу Вас, дорогой мой, не беспокоиться; я только и прошу бога, чтобы они до конца моей жизни остались такими, какие они есть теперь.

Через неделю ровно, в будущую субботу, 22 февраля, я хочу уехать отсюда в Вену, потому что там кончается срок моей квартиры, и я хочу найти другую. Прошу Вас, дорогой мой, следующие письма адресовать опять в Вену: Kaiser Josefstrasse, № 20. Простите, милый друг мой, что это письмо написано так неопрятно, но сегодня какой-то фатальный день: я всё капаю чернилами.

Вот написала-то Вам длинное послание, Вы устанете читать, но теперь до Вены не буду Вам писать, дорогой мой, потому что буду укладываться. По дороге я остановлюсь в Париже дня на три и в Вене, вероятно, буду к 1 марта. Будьте здоровы, мой дорогой, милый друг. Всею душою беспредельно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

319. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

21 февраля 1886 г.

1886 г. февраля 21 - 25. Майданово.

Милый, дорогой друг мой!

Получил сейчас Ваше последнее большое письмо из Belair и прочел его с величайшим интересом и с понятною радостью. Теперь только я уверен, что Вы по-прежнему пользуетесь большими средствами и не страдаете от необходимости стеснять свою свободу, что для Вас после многих лет широкого материального раздолья было бы чрезвычайно тягостно. Радуюсь за Вас, дорогая моя, и испытываю полнейшее успокоение от тревоживших меня мыслей.

Что касается Вашего заступничества за Владимира Карловича, то скажу Вам, что я смутно всегда сознавал, что к нему очень многие относятся несправедливо и что в нападках на него кроется ревность, зависть, пристрастность. Теперь, после Вашего письма, положение его среди семьи окончательно разъяснилось для меня. Что касается публичных толков о нем, то из всего слышанного, а также из всего, что Вы о нем говорите, я вывожу заключение, что Вл[адимир] Карл[ович] - необычайно добрый человек. А так как больше всего в людях я ценю именно это качество, то моя симпатия к нему упрочилась раз навсегда.

Еще раз благодарю Вас, милый друг, за то, что Вы дали себе труд написать мне столь подробное и, вероятно, сильно утомившее Вас письмо.

Я опять провел несколько дней в Москве, присутствовал на последнем концерте Ант. Рубинштейна и на всех прощальных празднествах, устроенных в честь его. На этот раз программа его была посвящена русской музыке. Из моих сочинений он сыграл четыре пьесы, разумеется, бесподобно, но, признаюсь, выбор его мог бы быть удачнее и интереснее. Накануне концерта состоялся в консерватории церковно-музыкальный вечер, на котором один из лучших московских церковных хоров исполнил по программе, мной составленной, различные новейшие сочинения из области церковной музыки. В том числе и несколько моих новых вещей было очень хорошо спето. Вообще в последнее время наша духовная музыка начинает идти по хорошей дороге вперед. Виновником этого движения - сам государь, очень интересующийся совершенствованием ее и указывающий, по какому пути нужно идти. Со мной он дважды беседовал об этом предмете, и все мои последние вещи написаны по его приглашению и в том духе, которого он желает.

25 февраля.

Погода стоит удивительная. Начинается наша чудесная русская весна, и я с грустью помышляю о том, что скоро покину Майданово. Теперь только я понял, что поступил неосторожно, обещав брату Анатолию и его жене посетить их весной. Чем ближе срок отъезда, тем более сжимается мое сердце и тем сильнее хочется оставаться дома. Но меня ожидают с таким нетерпением, что отложить поездку невозможно.

Приветствую Вас в Вене и желаю Вам, дорогой друг, хорошо и со всяким благополучием прожить в Вашем любимом городе.

Будьте здоровы.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

320. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

13 марта [1886 г.]

Милый, дорогой друг!

Довольно давно не писал Вам по причине десятидневного пребывания в Москве и болезни. Я должен был встречать и принимать в консерватории нашего великого князя, и при этом так жестоко простудился, что целую неделю безвыходно просидел в комнате, страдая простудной лихорадкой и нервами. Затем последние два дня посвятил репетициям “Манфpeда” и присутствовал на концерте, в коем он исполнялся. Я доволен собой; мне кажется, что это лучшее мое симфоническое сочинение. Исполнено оно было прекрасно, но, как мне показалось, публика мало поняла его и относилась довольно холодно, хотя по окончании мне и была сделана овация. Но это скорее за прежние заслуги; собственно же “Манфpeд”, по-видимому, не особенно понравился.

Вчера я вернулся в Майданово вместе с братом Модестом, который приезжал в Москву слушать “Манфреда”. Срок моего отъезда в дальний путь приближается, и, как я уже писал Вам, чем дальше, тем менее мне хочется уезжать, и я не знаю, чего бы я ни сделал, чтобы остаться дома. Но ехать по разным причинам совершенно необходимо, и около двадцатого числа я поеду.

Вчера перед отъездом я навестил Колю и Анну. Последняя, как Вам известно, лежит почти постоянно, очень похудела, но, кажется, чувствует себя хорошо.

В день, когда приезжал в Москву вел[икий] кн[язь], состоялся концерт учеников консерватории, на котором присутствовал и вел[икий] князь. Концерт этот произвел самое отрадное впечатление и доказал, какое драгоценное приобретение сделала консерватория в лице своего нового директора Танеева. Серьезность программы, полное отсутствие всякого шарлатанского битья на эффект (каковые явления встречались в последние годы и состояли в том, что перед публикой выставлялись не плоды консерваторского учения, а необработанный, но красивый материал, например красивые голоса едва начавшихся учиться), превосходно обученные хоры и оркестр - всё это произвело на вел[икого] кн[язя] и на всю публику впечатление самое благоприятное. Я горжусь тем, что консерватория мне обязана тем, что она теперь в столь хороших и достойных руках. Зато здоровье Танеева меня беспокоит: он очень утомлен и похудел до неузнаваемости.

Надеюсь, что Вы здоровы, дорогая моя! Дай Вам бог всякого благополучия. До отъезда я еще буду писать Вам.

Ваш, беспредельно Вам преданный.

П. Чайковский.

321. Чайковский - Мекк

Владикавказ,

29 марта [1886 г.]

Милый, дорогой друг!

Как давно я Вам не писал! Где Вы теперь? На всякий случай пишу Вам это письмецо в Вену. В Тифлисе надеюсь получить от Вас весточку и оттуда напишу более обстоятельно. Вот уже две недели, что я почти живу в вагоне. Был в Петербурге, день провел в Майданове, оттуда поехал в Москву и через два дня отправился в Таганрог, где провел два дня у брата Ипполита. Вчера приехал сюда и надеялся сегодня же выехать в Тифлис, но не достал экипажа и лошадей, и выеду завтра. Впрочем, не особенно сокрушаюсь от этой задержки. Погода чудная - совершенная весна. Горы в виду моей гостиницы (отвратительно грязной, хотя и считающейся лучшею), Казбек красуется во всем своем величии, - вид изумительно чудный. Таганрог мне понравился. В распоряжении моего брата имеется пароход, на коем мы совершили чудесную прогулку по морю. Расположение моего духа чудесное, здоровье превосходно, одним словом, я чувствую, что путешествие это подействует на меня освежительно и благотворно. Алексея я взял с собой и очень рад, что благодаря этому обстоятельству все хлопоты и заботы о путешествии лежат не на мне.

Надеюсь, что это письмецо перешлют Вам из Вены, в случае если оно не застанет Вас.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой! Дай бог Вам всякого благополучия.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

322. Чайковский - Мекк

Тифлис,

1886 г. апреля 1 - 12. Тифлис.

1 апреля 1886 г.

Милый, дорогой друг мой! Из Владикавказа я писал Вам и адресовал свое письмо в Вену. Дошло ли оно до Вас? Если нет, то повторю здесь вкратце историю моего путешествия. Из Москвы я выехал 23 марта прямо в Таганрог, где погостил двое суток у брата своего Ипполита. Оттуда проехал в Владикавказ, где поневоле должен был прожить около двух дней, ибо не мог достать лошадей и экипажа для переезда через горы. Наконец, в воскресенье, тридцатого числа утром я выехал. Так называемая Военно-Грузинская дорога, об которой так много приходилось читать и слышать, превзошла всякие мои ожидания. Знаменитое Дарьяльское ущелье, подъем в горы, в сферу снегов, спуск в долину Арагвы, - всё это изумительно хорошо, и притом до того разнообразны красоты этого пути! То испытываешь нечто вроде страха и ужаса, когда едешь между высочайшими гранитными утесами, у подошвы которых быстро и шумно течет Терек, то попадаешь в только что расчищенный между двумя снежными стенами путь и прячешься в шубу от пронизывающего до костей холода, то приезжаешь на ночевку в очаровательную горную местность, где станция снабжена чистыми комнатами, в которых очень приятно отдохнуть; то, наконец, при спуске открываются виды на даль, столь поразительно красивые, что хочется плакать от восторга. Одним словом, трудно представить себе путешествие, более богатое сильными и приятными впечатлениями. К тому же дорога так превосходна, задержек на станциях нет, лошади везут превосходно.

Самый Тифлис мне тоже чрезвычайно нравится. Я нашел здесь все фруктовые деревья в цвету, остальные начинают зеленеть; солнце ярко сияет, в садах повсюду цветы, - словом, переход от Майданова, где я так недавно еще утопал в снегу, в эту южную природу производит обаятельное впечатление. По местоположению, а отчасти и форме построек, Тифлис напоминает некоторые итальянские города, особенно Флоренцию. Я успел уже сегодня исходить город настолько, что познакомился и с его европейскими кварталами, в коих улицы роскошны и магазины напоминают лучшие столичные, и с старыми кварталами, где проживают туземцы. Здесь узенькие улицы с бесчисленными лавками и ремесленными заведениями, работающими на виду у прохожих, кухни, в которых пекутся и варятся местные яства, - всё это напомнило мне переулочки Венеции и Генуи. В общем, Тифлис мне очень по сердцу. Что касается свидания с близкими, то понятно, что после полугодовой разлуки оно было мне тем более приятно, что я всех их нашел здоровыми, веселыми и счастливыми.

6 апреля.

Теперь я уже хорошо ознакомился с Тифлисом и всё наиболее замечательное видел. Был в здешних банях, устроенных на восточный лад, посетил наиболее замечательные церкви и, между прочим, армянскую, в которой меня очень заинтересовали особенности богослужения вообще и пения в частности; был также в монастыре Давида, на горе, где похоронен Грибоедов; провел один вечер в концерте Музыкального общества, в котором весьма плохой и жидкий оркестр исполнял очень сложную программу при полном почти отсутствии публики. В Тифлисе живет несколько хороших, выдающихся музыкантов. Из них особенно выдаются Ипполитов-Иванов, талантливый композитор, и Корганов, армянин-пианист, бывший ученик Московской консерватории. Они оказывают мне всяческое внимание, и хотя я предпочел бы быть здесь инкогнито, но не могу не быть тронутым выражениями сочувствия и любви со стороны собратов по искусству. Вообще я не ожидал, что в Тифлисе мою музыку так хорошо знают. Оперы мои здесь играются больше, чем где-либо, и особенно “Мазепа” имеет большой успех. Всё это мне очень приятно и подкупает меня в пользу Тифлиса, который и без того мне очень нравится. Погода стоит всё время теплая, но переменчивая; деревья покрываются зеленью, цветов множество повсюду. Весна в полном разгаре.

12 апреля.

Христос воскресе! Поздравляю Вас, дорогой мой друг, с возвращением в Москву и с праздником. Думаю, что Вы уже в Москве и что телеграмма моя дошла до Вас, хотя верных известий о Вас уже очень давно нет у, меня. Погода не благоприятствует празднику; сегодня с утра льет проливной дождь и дует холодный ветер. Я останусь здесь до 26-го числа. 27-го еду, на пароходе из Батума в Константинополь и затем в Италию и Францию.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог Вам всякого благополучия.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

323. Чайковский - Мекк

Тифлис,

23 апреля [1886 г.]

Дорогой, милый, бесценный друг!

Как давно я не имею никаких известий о Вас! Не знаю, в Москве ли Вы, в Плещееве ли? Не пропадают ли письма? Я думаю, что, по крайней мере, месяца полтора, как мне ничего не известно о Вашем здоровье, и в самом деле я немного беспокоюсь и грущу.

Мое пребывание в Тифлисе на исходе. Если бы не то обстоятельство, что мне здесь невозможно было скрываться и что поневоле я должен был вести более или менее светскую жизнь, то я бы мог назвать весь месяц, проведенный в Тифлисе, одним из приятнейших в жизни. Особенное удовольствие доставляет мне лицезрение совершенно безоблачного счастья, которым наслаждаются мои близкие, т. е. брат Анатолий и жена его. Затем мне продолжает в высшей степени нравиться самый Тифлис с его чудным южным климатом и крайней оригинальностью. Здешние музыканты оказывают мне такое внимание и уважение, которые не могут не быть очень для меня трогательными. В субботу, девятнадцатого числа, в здешнем театре было устроено в мою честь большое торжество. Сначала к разукрашенной цветами ложе моей подходили с речами, венками и драгоценным серебряным подарком депутаты от Музыкального общества, театра, публики и т. д. Потом состоялся концерт из моих сочинений с бесчисленными вызовами и овациями. После того был ужин по подписке. Всё это страшно меня утомило, но воспоминание об этом торжестве, подобного которому я еще никогда и нигде не удостоивался, будет мне на всю жизнь приятно.

В Италии - холера, вследствие чего пароходы, делающие рейсы между Константинополем и Марселем, в Неаполь не заходят. Итальянские же пароходы идут в Неаполь, но приходится несколько дней сидеть в карантине. Вследствие всего этого я, вероятно, в Италию не попаду, а проеду прямо в Марсель. Впрочем, все это разъяснится для меня в Константинополе, откуда я Вам напишу, милый друг мой! Мне чрезвычайно неприятна эта неизвестность, так как я не знаю теперь, куда просить адресосовать мне письма. Неужели я еще целый месяц останусь без всяких известий о Вас? Погода здесь стоит чудесная: все деревья убрались листьями и цветами; по улицам чувствуется их благоухание; в ясную погоду из Тифлиса хорошо видны Казбек и другие снежные вершины, - одним словом, здесь мне чудесно живется.

Адресую это письмо в Москву, как и предыдущие, в надежде, что если Вы в Плещееве, Вам их перешлют туда.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный, милый друг.

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

324. Чайковский - Мекк

Море, близ Константинополя,

3 мая 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

29 апреля я выехал из Тифлиса, не получивши во все мое пребывание ни одной строчки от Вас или об Вас. Единственно, что я знаю про Вас, это то, что в день пасхи Вы находились в Москве. Но здоровы ли Вы, как Вам в Москве живется, - про это я ничего не знаю и, признаться, немножко беспокоюсь. Ведь по крайней мере два месяца я не получал от Вас ни одной строчки! Ради бога, не примите это за упрек, - я далек от намеренья посетовать на Вас, но, по непривычке так долго ничего не знать про Вас, я беспокоюсь.

Брат и жена его проводили меня до Батума. Железная дорога на этом пути переваливает через горы и отличается необычайной живописностью. Самый Батум лежит в бухте, окруженной со всех сторон высокими лесистыми горами, из-за которых виден и снежный главный хребет. Климат, судя по пальмам, растущим в городском саду, близок к ниццкому. Провел там сутки и вечером тридцатого числа сел на французский пароход, идущий прямо в Марсель, с остановкой на сутки в Константинополе. Боясь холеры или, лучше сказать, карантина, установленного во Франции, пароходы эти не заходят в Италию, и, ввиду карантина и недостатка времени на путешествие по Италии, я решился на сей раз миновать ее и ехать прямо в Париж. В Константинополе мы будем завтра, а оттуда до Марселя шесть дней пути. До сих пор путешествие мое вполне благополучно; погода стоит удивительная, море тихо, как зеркало, берега красивые, наконец, и самый пароход достаточно удобен и комфортабелен. Останавливались мы уже несколько раз, и всего дольше в г. Трапезунде. Я с Алексеем съезжали на берег, обошли весь город, чрезвычайно характерный и оживленный, и взбирались на высокую гору, господствующую над городом и имеющую на вершине своей небольшой греческий монастырь. Эта экскурсия доставила мне большое удовольствие. Наконец-то я увидел настоящий восточный большой город, с базаром, с кофейнями, в коих курят наргиле и пьют кофе из крошечных чашечек, с шашлыком, который жарится тут же в лавочке на вертеле, и т. д. Самый народ турецкий мне скорее симпатичен, а собственно в Трапезунде я нашел, что туземцы необыкновенно красивы, - что же касается туземок, то так как они ходят с закрытыми лицами, то я их не видел.

Общество, среди которого я еду, довольно симпатично, особенно батумский турецкий консул, необыкновенно милый старик, превосходно говорящий по-французски и немножко по-русски. Еще едет семейство батумского купца-итальянца, состоящее из матери и трех дочерей неописанной красоты. Впрочем, я вижусь с ними только во время завтрака и обеда. В остальное время дня сижу в своей каюте или отыскиваю такой уголок на палубе, где можно уединиться, читать и смотреть на море и на гористый берег, виднеющийся всё время в некотором отдалении. Я еще не знаю, поеду ли из Марселя прямо в Париж или в Виши, но, во всяком случае, прошу Вас, дорогая моя, адресовать мне письма в Париж.

14, Rue Richepanse.

Я сохранил о Тифлисе и о моем месячном пребывании там самое отрадное воспоминание. Давно мне не приходилось среди городской жизни, несмотря на все докуки светской суеты, чувствовать себя столь веселым, бодрым и счастливым. Дело в том, что, по какому-то необыкновенно счастливому стечению обстоятельств, люди, с коими мне приходилось сталкиваться, необыкновенно милые и мало требовательные. Меня, по возможности, оставляли в покое настолько, что я даже мог немного заниматься.

Писал я Вам из Тифлиса несколько раз. Надеюсь, дорогая моя, что все эти письма Вы получили.

Завтра рано утром буду в Константинополе и пошлю оттуда письмо это.

Будьте здоровы, счастливы и не забывайте неизменно и безгранично Вам преданного

П. Чайковского.

325. Мекк - Чайковскому

Москва,

11/23 мая 1886 г.

Милый, дорогой, несравненный друг мой! Я уже и счет времени потеряла, сколько не писала Вам, но это совершенно не по моей вине, а потому, что Вы не давали мне Вашего адреса и отовсюду назначали Ваш выезд раньше, чем действительно выезжали. Так из Майданова Вы писали мне, что выезжаете 12 марта, и я получила это письмо так, что мое письмо Вас не могло бы уже застать в Майданове, а между тем Вы выехали после двадцатого. Потом я очень хотела написать Вам в Тифлис, но Вы не дали мне Вашего адреса, а Коли не было в Москве, они на другой день моего приезда уехали в Каменку, и я ни у кого не могла получить адреса Анатолия Ильича. Поэтому на пасху я послала Вам наудачу поздравительную телеграмму, адресуя просто: Тифлис, Петру Ильичу Чайковскому, в надежде на то, что, вероятно, Анатолия Ильича уже достаточно знают и телеграмма моя дойдет до Вас, но, как видно. Вы ее не получили. Я получила все Ваши письма и телеграмму на праздник и благодарю Вас бесконечно, мой милый, дорогой друг, за то, что давали мне известия о себе, но прошу Вас усердно на будущее время давать мне возможность писать Вам, указывая мне средство, как адресовать мне, и указывая его заблаговременно, а то мне очень, очень грустно, когда я долго не могу писать Вам.

Мне ужасно было приятно узнать, что в Тифлисе Вам делали такие горячие овации; слава богу, что у нас, наконец, умеют ценить свое. Я еще ни в каком виде не успела познакомиться с “Манфредом”, но если он вышел для фортепиано в четыре руки, то я его сейчас приобрету. Еще меня очень интересует Ваша фантазия для фортепиано с оркестром, о которой я узнала от Коли, так как он от нее в восторге. Анну я видела только несколько часов после моего приезда в Москву, потому что они уехали на другой день в Каменку, где Анна и пробудет до августа, а летом и Коля проедется в отпуск, чтобы побывать в Копылове. В настоящее время я занята покупкою домика для Коли и вчера кончила торг: за шестьдесят тысяч рублей маленький, но очень миленький домик на Малой Никитской, близко Садовой, а то по квартирам очень неприятно кочевать, в особенности, когда будет ребенок. Они очень счастливы этим ожиданием. Дай бог, чтобы все окончилось благополучно. Анна, действительно, очень похудела, но это к ней идет и, я думаю, лучше для ее здоровья. Сашу мою я еще не видала, но, по слухам, ее здоровье до крайности меня беспокоит. Нервы ее в страшном состоянии, и к тому же она опять в таком положении, а ведь это шестой уже; слишком тяжело. Соня со своим маленьким мальчиком теперь у меня, но на днях уедет в свое имение в Тверскую губернию. Я перееду в Плещееве, если бог позволит, в эту субботу, 17 мая, и прошу Вас, дорогой мой, туда адресовать мне письма. Сашок с женою в Петербурге, чтобы устроить с воинскою повинностью, для которой пришло время. Макс держит экзамены и очень неудачно: по-латыни опять провалился, меня это ужасно беспокоит, опять целое лето придется быть в страхе. Все остальные мои, слава богу, здоровы. Погода у нас теплая. Вчера я получила от Вас адрес, милый друг мой, и сегодня спешу написать Вам; надеюсь, что мое письмо Вас застанет еще в Париже. Пожалуйста, дорогой мой, непременно поезжайте в Виши. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

326. Чайковский - Мекк

Марсель,

13 мая 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Путешествие мое морем из Константинополя, продолжавшееся ровно неделю, можно назвать необыкновенно удачным. Погода стояла всё время великолепная. Только в продолжение одного дня (в Архипелаге) море волновалось и многие страдали морскою болезнью. Всё остальное время был полнейший штиль, и море в самом деле походило скорее на зеркало, чем на бездонную водяную массу. Самый интересный эпизод в этом плавании был проход Месс и некого пролива. Мы подошли к нему в час ночи, а между тем, уже часов за десять до того издали было видно на совершенно чистом горизонте вертикальное облако дыма, которое оказалось сильным извержением Этны. По мере того, как мы приближались, облако это делалось больше и явственнее, а после захождения солнца мы увидели и огонь, выходивший из кратера. Когда совсем стемнело, зрелище сделалось необычайно величественное и несколько страшное. Пока мы шли Мессинским проливом, а это продолжалось до самого восхода солнца, я не спал и смотрел на необычайную грозную картину извержения. Позднее мы проходили мимо вулкана Стромболи, который тоже дымился. Уже здесь, в Марселе, из газет я узнал подробности об вулканической драме, происходящей на Этне. Проход через пролив св. Бонифация (Les bouches de St.-Boniface) тоже очень интересен. Что касается парохода, на котором я ехал, то он оказался не первоклассным по удобствам, но весьма порядочным. Капитан и вся прислуга были очень любезны, вежливы и предупредительны. Пища обильная и хорошо приготовленная. В общем результате скажу, что путешествие пароходом при хорошей погоде чрезвычайно приятно и нимало не утомительно.

Марсель город хороший, оживленный и не лишенный интересности. Завтра отправляюсь в Париж, откуда вскоре напишу Вам. Очень хотелось бы знать, здоровы ли Вы; надеюсь в Париже иметь известия о Вас, бесценный, дорогой, милый друг!

Будьте здоровы и благополучны и не забывайте меня. Беспредельно преданный

П. Чайковский.

327. Чайковский - Мекк

Париж,

19 мая 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Приехавши сюда, я нашел драгоценное письмо Ваше, очень, очень меня обрадовавшее. Вы совершенно правильно обвиняете меня в том, что я своевременно не извещал Вас о : перемене моих адресов. Вперед не буду забывать об этом.

Если Вы получили мое марсельское письмо, то, конечно, уже знаете, какой благополучный и во всех отношениях приятный переезд я сделал из Батума в Константинополь и Марсель. В этом последнем городе я прожил три дня и затем благополучно прибыл в Париж 16 мая и остановился в той же гостинице, где три года тому назад прожил почти всю зиму. Странное дело! Ничего особенно приятного в ту зиму не произошло; напротив, больная племянница Таня, которая была на моем попечении, причинила мне [много] горестей и беспокойств. А между тем мне приятно жить в комнате, живо напоминающей то время; как-то жаль сознавать, что оно ушло в область прошлого, и почему-то хотелось бы, чтобы оно вернулось. Прошедшего всегда жаль, должно быть, оттого, что живее помнятся хорошие минуты, а всё неприятное забываешь... или, по крайней мере, стараешься забыть.

Мне придется здесь, согласно обещанию, познакомиться с моим издателем г. Маккаром, а через него и с различными лицами из парижского музыкального мира. Это очень мне не по нутру, и я хочу отдалить на несколько времени неизбежную тягость визитов и посещений, а покамест насладиться Парижем (который в это время года особенно хорош), как я делал это прежде, т. е. бродить по очаровательному городу совершенно одиноко и свободно. Так я и делаю. Акации в цвету, каштаны отцветают, на улицах продается масса цветов, оживление необыкновенное, и благодаря чудеснейшей погоде гулять мне чрезвычайно приятно. Это, однако ж, нисколько не мешает мне мечтать о возвращении в Россию в возможно скором времени. В последние годы я как-то особенно сильно сжился с нашей милой Русью и чувствую, что уж теперь с каждым годом буду тяжелее на подъем.

Как приятно воочию убеждаться в успехе нашей литературы во Франции. На всех книжных etalages [витринах] красуются переводы Толстого, Тургенева, Достоевского, Писемского, Гончарова. В газетах беспрестанно встречаешь восторженные статьи о том или другом из этих писателей. Авось настанет такая пора и для русской музыки!

Я ничего не работаю и думаю, что это хорошо для моей усталой головы.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг мой! Дай бог Вам хорошо устроиться в Плещееве.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

328. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

29 мая 1886 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Вчера получила Вашу телеграмму и сегодня посылаю Вам бюджетную сумму, но не переводом, а русскими кредитными бумажками, потому что, я думаю, это будет для Вас выгоднее разменять их в Париже, так как у нас в Москве ведь нет ни одного порядочного банка. Самый крупный из них. Купеческий, дает такие невозможные по низкости курса переводы, что противно обращаться к нему, а в Париже в каждой мелкой change [меняльной лавке] буду г гораздо добросовестнее. Не откажите, дорогой мой, уведомить меня о получении; я, по обыкновению, для того и посылаю отдельно письмо, чтобы Вы знали о посылке денег.

Я наслаждаюсь свободою и прогулками в Плещееве, хотя в то же время меня страшно тянет на Peйн. Я не знаю, бывали ли Вы там, но ведь летом это божественная местность, и я не могу отделаться от мечты об ней. У меня в нынешнем году так много тревожных ожиданий:

в этом месяце должна разрешиться моя Лида, в июне - Соня, а затем в сентябре - Саша и Анна. Страшно за всех за них, но больше всего я беспокоюсь о Саше: ее нервы в таком ужасном состоянии, что я и подумать не могу, как она вынесет эту тяжелую расправу.

Коля на днях уехал в Каменку и оттуда в свое Копылово на лето. Уехал он в совершенном восторге. Я купила для них в Москве маленький домик (в шестьдесят тысяч рублей), который ему, Коле, и мне также очень нравится: новый, отличной солидной постройки, весь каменный и все службы каменные, с паркетными полами, с хорошенькими обоями и потолками, довольно просторный и очень уютный. Анна еще не видала его, и потому я не знаю, как он понравится ей; дай бог, чтобы им жилось в нем хорошо. Коля уже всё перевез туда, и они в начале августа приедут прямо в этот дом; он находится на Малой Никитской, сейчас у Садовой.

Мой бедный Сашок сидит в Петербурге с женою из-за своей воинской повинности, и как раз сегодня его должны освидетельствовать, чтобы решить, годен ли он для военной службы. Мне очень жаль его, - это такая неприятная процедура, и я боюсь, чтобы его не простудили, у нас это время такая холодная погода. С Максом мне опять горе, опять не выдержал из латыни, ему никак не даются эти древние языки. Другие экзамены идут хорошо, а на латыни второй год проваливается; вероятно, дадут переэкзаменовку, но всё лето уже будет испорчено. Я всегда говорю, что у кого есть хоть трое детей, тот уже покоя никогда не знает, а у меня их десять, и я a la lettre [буквально] покоя никогда не знаю.

Наличное мое семейство, слава богу, здорово, но оно теперь так мало, что даже привыкнуть трудно; нас всего трое: я, Юля и Милочка. Конечно, в доме есть еще Юлия Францевна, гувернантка Милочки, о которой я Вам много раз писала, милый друг мой, и Генрих Пахульский, а Владислав Пахульский был две недели в отсутствии; я; посылала его по делам в Берлин, и он только вчера вернулся. Он, бедный, также всё страдает и нервами и разными катарами, так что постоянно болен. Каждое поколение людей всё делается слабее и слабее, как это печально. Как мне жаль, дорогой мой, что Вам пребывание в Париже так портится визитами и новыми знакомствами. Какая эта скучная сторона жизни и как я счастлива, что избавлена от нее!

Я очень долго не получала от Вас ответа на мою телеграмму о присылке чека и очень беспокоилась о Вас; наконец вчера получила. Когда Вы поедете в Виши, друг мой? Прошу Вас очень не забыть сообщить мне Ваш адрес.

Я приобрела Вашего “Манфреда” в четыре руки и еще фантазию для фортепиано с оркестром, но в переложении для двух фортепиан. Я не знала об этом последнем сочинении, и мне сказал об нем Коля в Москве. Я еще не слышала “Манфреда”. Скажите, дорогой мой, Вы, конечно, знаете кантату Танеева на Иоанна Дамаскина, - хорошее это произведение? Я хочу купить это пение с фортепианом.

Будьте здоровы, милый, дорогой друг мой. Дай господи, чтобы лечение в Виши совсем избавило Вас от Ваших недугов и Вы вернулись бы на родину совсем возобновленным. Всею душою Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

329. Чайковский - Мекк

Париж,

3/15 июня 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сегодня утром получил письмо со вложением бюджетной суммы, за которую премного благодарю Вас. Извините, что я причинил Вам беспокойство просьбой послать ее сюда, но это оттого, что мне здесь нужны деньги. Еще и еще раз благодарю Вас, дорогая моя!

Я веду здесь жизнь весьма утомительную, часто бываю в гостях, и для приема гостей у себя должен даже был назначить известные часы дня. Из новых знакомств самое приятное для меня знакомство с Виардо, которая произвела на меня самое отрадное впечатление тем действительно теплым участием и сочувствием, которое она мне высказала. Простота и искренность в ее обхождении совершенно пленили меня. Из музыкальных тузов очень любезно отнесся ко мне Ambroise Thomas и Lamoureux. Впрочем, вообще я не могу пожаловаться на недостаток внимания ко мне со стороны здешних артистов. Из русских ежедневно вижусь здесь с Брандуковым. Бедный юноша показался мне очень бледным, худым и истощенным. Несмотря на то, что в Париже он пользуется репутацией отличного виолончелиста, материальное положение его крайне стесненное, и он пламенно мечтает о переселении в Петербург или Москву, но, увы, там места заняты, и поневоле приходится оставаться в Париже, где, по крайней мере, он вращается в самом лучшем обществе и упрочивает свою репутацию.

Погода здесь стояла всё время очень дурная, а третьего дня было до того холодно, что я топил свой камин. Сегодня я был на похоронах Влад. Алекс. Давыдова, двоюродного брата Льва Вас[ильевича], которому покойник завещал свое именье в Гродненской губернии. Таким образом, состояние Льва Васильевича теперь значительно увеличится.

Через неделю надеюсь уехать в Россию, в которую стремлюсь всей душой.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг мой! Дай бог Вам всякого благополучия.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

330. Чайковский - Мекк

Париж,

5 июня 1886 г.

Милый, дорогой друг!

На другой день после получения бюджетной суммы я получил и дорогое письмо Ваше, за которое очень, очень благодарю Вас. Прошу Вас извинить меня, дорогая моя, за то, что, как вижу из письма Вашего, ответная телеграмма моя на вопрос о том, куда послать мне бюджетную сумму, долго не доходила до Вас и, быть может, причинила Вам беспокойство. Мысль эта очень огорчает меня, но я, ей-богу, не виноват и не понимаю, почему произошло это замедление.

Милый друг мой! Я решился опять отложить на неопределенное время мое лечение в Виши. Мне так хочется поскорее быть в России, что если бы теперь поехать лечиться, состояние моего духа было бы недостаточно покойно для того, чтобы лечение принесло действительную пользу. Мне слишком хочется теперь работать, не теряя времени, и поэтому через несколько дней я поспешу в Майданово. Впрочем, я должен сказать, что мое здоровье настолько в эту минуту хорошо, что поездку в Виши смело можно отложить на некоторое время.

Я усматриваю из письма Вашего, что в скором времени Вы покинете Плещееве, дабы провести часть лета на берегах Рейна. Мне кажется, дорогая моя, что, по природе Вашей, частые перемены места полезно влияют на Ваше здоровье, и поэтому я радуюсь при мысли, что Вы проведете несколько времени в действительно чудной местности.

Как Вы бесконечно добры и заботливы относительно детей своих! Как хорошо, что Вы устроили Колю в собственном хорошеньком уголке Москвы. Я отлично знаю приобретенный Вами домик, ибо долго жил как раз напротив.

Третьего дня я адресовал Вам письмо на Мясницкую. Надеюсь, что оно дошло до Вас.

Дай бог, чтобы всё у Вас и у Ваших ближних было благополучно.

Я утомлен бесконечно и страстно стремлюсь к себе в деревню.

Будьте здоровы! Благодарю Вас от всего сердца.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

Бедный Баварский король!.. Какой трагический конец и какое злодейство вся эта история!!!

331. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

8 июня 1886 г.

Милый, дорогой друг мой! Пишу Вам только несколько слов, потому что не знаю, застанет ли эта записка Вас еще в Париже. Посылаю Вам, дорогой мой, вырезку из юмористического английского журнала Punch, который получает Юл:я, и в котором по поводу игры А. Рубинштейна в Лондоне (с карикатурою на него) говорится, хотя вскользь, о Вас, но из этого видно, что Вас знают и за границею, и даже на этом туманном острове, которому нет дела ни до чего, что делается на континенте, Вас всё-таки знают, - это меня бесконечно радует.

Я узнала из письма Анны, что в Париже умер их дядюшка и что он свое состояние оставил ее отцу. Меня это очень радует, т. е. не то, что дядюшка умер, а то, что он свое состояние оставил Л. В. Давыдову. А скажите, дорогой мой, как велико это состояние, ведь об нем говорили, что он очень богат; дай бог, чтобы это подтвердилось. Когда Вы в Виши? Будьте здоровы, мой несравненный друг, крепко жму Вам руку. Всею душой Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Получили ли Вы, дорогой мой, русские бумажки на две тысячи рублей, которые я Вам послала?

332. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

17 июня 1886 г.

1886 г. июня 17 - 18. Петербург - Майданово.

Милый, дорогой друг мой!

Вчера вечером я приехал в Петербург, где останусь два дня по поводу одного музыкального дела. Я невероятно рад своему возвращению в Россию, хотя с удовольствием думаю и о своем путешествии. Пребывание в Тифлисе и путешествие на пароходе представляются мне каким-то приятным сном. Что касается Парижа, то, несмотря на всё утомление и напряжение, испытанное там, я рад, что выдержал целый месяц шумной столичной жизни. Мне кажется, что для упрочения моих сочинений во Франции я много теперь сделал, перестав быть для тамошних музыкантов каким-то отдаленным мифом, а - живым человеком. Сочувствия я видел там много. Мне очень советуют в будущем сезоне устроить une audience [концерт], посвященную исключительно моим произведениям. Конечно, в массу парижской публики я еще вовсе не проник, но в более развитых музыкальных кружках меня знают, и многие проникнуты теплым сочувствием. Из наиболее выдающихся деятелей меня особенно тронуло внимание Ambroise Thomas и LeoDelibes.

Как странно после Парижа очутиться внезапно в июне в Петербурге. Зимой он так оживлен и блестящ, - теперь это совершенная пустыня. Что касается “белых ночей”, то красоты в них много, но я во всю сегодняшнюю ночь, несмотря на трехдневное путешествие, не мог глаз сомкнуть. Не спится при этом непостижимом сочетании ночной тишины с дневным светом.

Допишу это письмо в Майданове, куда собираюсь ехать завтра вечером.

Майданово, 18 июня.

Как я бесконечно рад, что наконец нахожусь у себя дома! Как мил и симпатичен кажется мне мой маленький домик, оставленный мной, когда еще везде кругом лежал снег, а теперь весь окруженный зеленью и цветами. Сегодня я привожу всё в обычный порядок, а с завтрашнего дня начинаю серьезно работать. Три месяца, проведенные мною вдали от дома, - совершенно потерянное время для работы, но зато я чувствую, что набрался новых сил и могу отдавать все свое время труду без утомления. Хочу во что бы то ни стало окончить оперу вчерне к осени, чтобы всю следующую зиму посвятить инструментовке ее.

Будьте здоровы, милый, бесценный друг мой! Надеюсь, что Вам покойно живется в Плещееве.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

333. Мекк - Чайковскому

Гурьево,

22 июня 1886 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Вчера я была обрадована получением Вашего дорогого письма, которое мне переслали сюда из Плещеева, и хотя, с одной стороны, я ужасно рада, что Вы также в России в то время, когда и я здесь, но, с другой, мне очень страшно, что Вы не поехали в Виши, потому [что] это всё же больше гарантировало бы Вам здоровье на зиму, но, конечно, бог даст, и так Вы проведете хорошую, покойную жизнь. Как меня радует, что Вы в Париже составили себе круг знакомства из людей так известных. Скажите, дорогой мой, что, Leo Delibes так же ли симпатичен в обращении, как лицом? По его фотографии, у него очень доброе, бесхитростное выражение. А Вы не видались с Ed. Colonne? Он, вероятно, где-нибудь на водах со своим оркестром? Он бывает в Aix-les-Bains. Не дали ли Вы Lamoureux Вашего “Манфреда”? А каков Ваш Mackar? Я ужасно рада, что Вы дали себя узнать в Париже. А как жаль бедного Брандукова. Я думала, что он блаженствует в Париже, а между тем, как видно, далеко до этого. Et sa dame, что, она еще с “ним или они разошлись? А что, Виардо вспоминает Тургенева? Видели ли Вы ее сына, Paul Viardot? Боже мой, сколько я Вам надавала вопросов, простите, дорогой мой, но это так интересно.

Я в настоящую минуту у моей Саши в гостях, в ее Гурьеве. Здесь очень хорошо, жаль только, что такой ужасный холод; вообразите, милый друг, что всего семь градусов тепла рано утром, - это ужасно для 22 июня; я зябну ужасно. Через неделю я буду дома, опять в Плещееве. Сашу свою я нашла очень загоревшею, но здоровье ее очень плохо и тревожит меня ужасно. Двое младших ее детей, Адя (Адам) и Кася (Ксения) - прелестные субъектики. У Адюши такая поэтическая и артистическая внешность: длинные вьющиеся каштановые волосики и задумчивые темно-карие глазки, а улыбнется - точно приласкает, такое милое существо. А самая маленькая двухлетняя девочка, Кася - миниатюрный портрет Саши, с черными, как уголь, глазками и совсем светлыми волосами, также курчавыми, как и у брата; всегда веселенькая, всегда смеется и всё вопросы делает, - премиленький субъектик; пока единственная девочка между сыновьями.

Получили ли Вы, дорогой мой, мое письмо к Вам в Париж, в котором была вложена вырезка из английской газеты? Я думаю, что она не застала Вас уже в Париже. До свидания, дорогой мой, милый друг. Дай бог Вам набраться здоровья за летнее время и отдохнуть скорее от парижских утомлений. Всею душою всегда Вас бесконечно любящая

Н. ф.-Мекк.

334. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

28 июня 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Меня весьма обрадовало, что на заголовке письма Вашего стоит Гуpьево. Если Вы выехали из Плещеева, значит, что, слава богу. Вы совершенно здоровы. Грустно только было узнать из Вашего письма, что симпатичная Александра Карловна нехорошо себя чувствует.

С Leo Delibes я не виделся, и потому не могу отвечать на вопрос Ваш. Он был у меня, но не застал дома и оставил карточку с самой лестной надписью. На другой день я пошел к нему и тоже не застал его. Затем мы должны были видеться в консерватории, куда меня на фортепианный экзамен пригласил А. Тhоmas, но какое-то заседание Академии помешало ему явиться. Таким образом, Delibes очаровал меня своей любезностью (которую я ценю особенно, ибо после Бизе считаю его самым талантливым французским музыкантом), не видав меня.

Я виделся с Соlоnne несколько раз. Он был в отношении меня весьма любезен и между прочим выразил желанье устроить концерт из моих сочинений и просил меня послать ему в Aix-les-Bains несколько новых моих партитур, дабы в течение лета установить программу. При этом он постоянно жаловался на свою бедность и на страшную конкуренцию (concurence terrible) Lamoureux. Mackar говорил мне, что в этих словах заключается намек на взятку и что Colonne вообще пользуется репутацией очень не бескорыстного деятеля.

Что касается Lamoureux, то он тоже рассыпался в любезностях и надавал множество обещаний. Так как он вовсе не интересовался “Манфpeдом”, то я и не начинал об этом разговора.

Относительно вопроса, вспоминает ли Виардо Тургенева, скажу Вам, что не только вспоминает, но почти всё время мы о нем говорили, и она подробно рассказывала, как они вместе писали “Песнь торжествующей любви”. Писал ли я Вам, милый друг, что я провел два часа у Виардо в перелистывании подлинной партитуры Моцарта (“Дон-Жуан”), которую еще лет тридцать тому назад муж Виардо случайно и очень дешево приобрел? Не могу выразить чувства, которое охватило меня при просмотре этой музыкальной святыни! Точно будто я пожал руку самого Моцарта и беседовал с ним. Поля Виардо я не видел, его не было в Париже.

Брандуков с своей сожительницей окончательно разошелся, но она живет на его счет в Германии.

Я очень доволен и счастлив, что нахожусь у себя. Принялся очень энергически за работу, но решил отныне вообще работать не так упорно, а именно, после своего обеда и большой прогулки я уж ничего не делаю, кроме чтения, писания писем и т. д. По крайней мере, летом я хочу не насиловать и не утомлять себя, подобно тому, как я делал, например, в прошлом году, сочиняя “Манфреда”.

Слава богу, наступили теплые дни. Дай Вам бог здоровья и всякого благополучия, дорогая моя!

Ваш до гроба П. Чайковский.

335. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

7 июля 1886 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Я очень рада, что Вы находитесь теперь в уголке, который Вы полюбили, но прошу Вас горячо, милый, дорогой друг мой, не утомлять себя работою, и уже если Вы не поехали в Vichy для здоровья, то стараться поправить его в Майданове. А что, Вы не пьете Vichy здесь? Ведь это всё же может принести Вам большую пользу,

У меня третий день болит голова, но я не хочу уже откладывать писать Вам, так как не знаю, когда она пройдет. Я, вероятно, скоро уеду за границу, куда-нибудь к морю, подышать морским воздухом, но это будет не надолго, потому что к 1 сентября я должна быть опять в Плещееве, чтобы взять к себе Сашиных детей на время ее разрешения, которое должно произойти в конце сентября. Для этого она приедет в Москву, а я возьму детей к себе в Плещееве, и так как по этому случаю мне придется остаться в России до октября месяца, то я и хочу проехаться теперь, потому что я давно уже не путешествовала летом, и к тому же мне, как человеку нервному, очень трудно просидеть полгода на одном месте. На днях у меня был Володя, который вернулся из Аахен. Вид у него хороший, но, конечно, летом все люди чувствуют себя лучше, а вот что скажет зима.

Я вижу, дорогой мой, что Вы не получили моего последнего письма в Париже; вероятно, оно уже не застало Вас там. В этом письме я, между прочим, спрашивала Вас, какого размера наследство, которое получил Лев Васильевич от двоюродного брата. Есть ли что-нибудь еще, кроме гродненского имения, есть ли капитал и как велико гродненское именье; ведь, говорят, он очень был богат?

Очень интересные знакомства Вы сделали в Париже, дорогой мой. А мой приятель Colonne оказывается каким попрошайкою. Конечно, он недаром плакался перед Вами на свою бедность и, я думаю, врал, потому что его же концерты всегда полны.

Как я живо сочувствую Вашему ощущению при просмотре партитуры “Дон-Жуана”. Да, Моцарт был земной ангел. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Всею душою всегда Вас безгранично любящая

Н. ф.-Мекк.

336. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

8 июля 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Ради бога, простите меня. Письмо, в коем Вы меня спрашивали о размере полученного Львом Васильевичем наследства, я получил в Париже перед самым моим отъездом и собирался ответить Вам, когда получу об этом предмете более точные сведения, и забыл предупредить Вас о том, что отвечу позднее. Теперь, хотя и прежде я знал приблизительно размер состояния покойного, я могу с большей уверенностью ответить Вам, что он никогда не был богат, но имел весьма порядочное имение, купленное им в Гродненской губернии в то время, когда служащим в Западном крае лицам делались всякие льготы ради руссификации края. Впоследствии он завел в нем порядочное хозяйство. Капиталов не имел никаких. Будучи очень переменчивого характера, он часто менял свои завещания, и их в настоящее время в Гродно имеется несколько. Так как в последнее время покойный сердился на Льва Васильевича за то, что он не исполнил какого-то каприза его, то думали, что, быть может, в Париже есть еще новое завещание, лишающее Л[ьва] В[асильевича] наследства, но такового не оказалось. Таким образом, имение его перейдет в собственность Л[ьва] В[асильевича] и значительно увеличит его средства (оно, если не ошибаюсь, может приносить тысяч пять-шесть дохода), но не сделает его богатым. Сестра пишет мне, что французские родственники покойного требуют от Л[ьва] В[асильевича] большую сумму за то, что они в последние месяцы будто бы содержали и лечили его на свой счет. Бывший же камердинер его, француз, предъявил на Л[ьва] В[асильевича] иск в несколько тысяч рублей, которые будто бы истратил на поддержание хозяйства в имении и не успел получить их с умершего. Впрочем, в Каменке до сих пор еще не знают подробностей о размере унаследованного имущества, ибо завещание еще не вскрыто и не утверждено. Когда все разъяснится в точности, я сообщу Вам.

Милый друг! Я не буду пить воды Виши в деревне, ибо для успешного действия вод прежде всего нужно ничего не делать, а я теперь не могу не работать. Здоровье мое настолько хорошо, что можно еще подождать немного и будущей весной уже специально поехать лечиться на месте, и не имея никакой работы, требующей спешности.

Работа моя, слава богу, идет хорошо. Вырезку из английской газеты, присланную в Париж, я получил уже здесь. Премного благодарен Вам за нее.

Мне бы хотелось знать, дорогая моя, как идут музыкальные занятия Владислава Альбертовича. Когда он будет иметь свободную минутку, рад буду получить письмо от него.

Если Вы хотите купаться в одном из южных морей, то позвольте рекомендовать Вам Palavas, около Montpellier, в коем я был в 1876 году. Там качества воды и дна превосходные.

Дай бог Вам всякого благополучия, милый друг мой.

Ваш до гроба П. Чайковский.

337. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

13 июля 1886 г.

Милый, дорогой друг мой! В эту субботу, девятнадцатого числа, я выезжаю за границу, на Рейн, на этот чудный Рейн, о котором мечтаю с самого начала лета. Я сделалась таким цыганом, что не могу уже просидеть полгода безвыездно на одном месте, а так как в нынешнем году я приехала в Россию в начале апреля и пробуду до начала октября, то это мне не по нервам, поэтому я и предпринимаю маленькое путешествие налегке и на короткое время, на один месяц, приблизительно, так что в конце августа я вернусь опять в Плещееве и тогда пробуду здесь до октября. Эта неделя у меня очень суетная, потому что будут приезжать многие из своих по делам, так как я уезжаю. Погода у пас отвратительная; вероятно, и у Вас такая же. Ежедневные дожди портят сено и не дают убирать его, а для меня это очень невыгодно, так как всё мое хозяйство есть только травосеяние. Очень Вам благодарна, дорогой мой, за сообщение мне некоторых деталей насчет наследства, полученного Львом Васильевичем. Как, однако, трудно даже наследство получить, везде у людей разгораются глаза на чужую собственность, всегда хотят эксплуатировать чужую удачу; по, вероятно, это все уладится благополучно.

Очень, очень благодарю Вас, милый друг мой, за Ваше внимание к моему protege Владиславу Альбертовичу, но он, бедный, теперь так расстроен нервами, что музыкальные занятия его совершенно пропали. В нынешнее время нервы людей - это злоба времени, это - болезнь века, и вот он, бедный, делается жертвою этой жестокости судьбы, впадает в ипохондрию, прячется от людей, и при таком состоянии, конечно, невозможно никакое усидчивое занятие. Я даже не могу и передать ему Вашего милого, доброго внимания, потому что он и так всё мучается, что ничего не делает; но это, конечно, не относится к моим делам; в моих делах он делает всё, что надо, потому что они не требуют усидчивости, а, напротив, - движения и быстроты. Теперь мы едем за границу впятером: я, Юля, Милочка, Влад[ислав] Альб[ертович] и русский студент Махотин, который у меня в доме для занятий с Милочкою. Остаются в Плещееве Сашок с женою, Макс, еще студент, который занимается с Максом, и гувернантка Юлия Францевна, о которой я Вам уже писала прежде.

Скажите, дорогой мой, какою работою Вы заняты? Ведь я этого не знаю.

Очень, очень Вам благодарна, милый друг мой, за указание морского купанья, но я решила поехать на Рейн, тем более, что летом на таком крайнем юге было бы слишком жарко. Если Вам вздумается, дорогой мой, порадовать меня весточкою о себе, то прошу Вас адресовать мне в Coblentz, poste restante. Там будет мой pied-a-terre приблизительно до 15 августа, а потом я уеду назад в Россию, через Петербург, и, приблизительно, около двадцать седьмого должна быть опять в Плещееве. Будьте здоровы, мой милый, драгоценный друг. Крепко жму Вам руку. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

338. Чайковский - Мекк

Москва,

29 июля 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Приехавши вчера на один день в Москву, я принужден был остаться на один день еще, так как в течение двух дней, не переставая, шел столь ужасный дождь, что, во-первых, я не мог исполнить нескольких покупок и других дел, а во-вторых, боялся ехать домой, зная, что в сильные дожди между Клином и Майдановым сообщение очень затруднительно. Какое ужасное это лето! И как эта несносная ненастная погода скверно влияет на состояние моего здоровья. Я постоянно недомогаю и никогда еще, мне кажется, мне не работалось так туго, как в последнее время.

В Москву я приехал, отчасти чтобы немного рассеяться, отчасти чтобы присутствовать на торжественном богослужении, в котором пел полный хор так называемого Хорового общества. Я состою теперь попечителем этого хора, и меня очень просили быть на этом богослужении, чтобы высказать свое мнение о новом регенте, управляющем этим хором. Исполнением я остался очень доволен, но выбор исполненных нумеров привел меня в отчаяние. Странное дело! В самом коренном и центральном русском городе не любят настоящего православного обиходного пения, а предпочитают какие-то безобразные концертные пьесы, написанные в итальянском стиле и притом грубо и бездарно. Как я ни хлопочу, чтобы подобные вещи были изгоняемы из церковно-музыкального репертуара, ничего нельзя сделать. Московские любители церковного пения любят именно эти безобразия и недовольны, когда им поется что-нибудь написанное чисто, правильно, в духе православного богослужения.

Москва имеет очень грустный, пустынный вид, наводящий на меня уныние. Сегодня еду к себе, но, увы, не радуюсь этому! Я должен Вам признаться, милый друг, что в последнее время на меня давно не бывалая хандра напала. В деревне я тоскую, здесь еще скучнее, никуда ехать не хочется - вообще ничто не привлекает и не радует. Думаю, что это - физическое нездоровье и следствие лихорадки, упорно преследовавшей меня в Майданове.

Кажется, дорогая моя, Вы назначили мне писать Вам в Соblentz, poste restante; y меня под рукой нет письма Вашего. Пишу Вам, ибо в тоске, охватившей меня, мне ужасно хочется хоть словечко сказать Вам. Пошлю письмо наудачу.

А может быть, и погода эта так убийственно влияет на меня!

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой! Надеюсь, что Вы Вашим путешествием довольны.

Ваш П. Чайковский.

339. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

4 августа 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Кажется, мое последнее письмо к Вам из Москвы было преисполнено печальных излияний чувств. Теперь, быть может, благодаря прекрасной погоде, наконец, по-видимому, установившейся, я стал гораздо веселее и бодрее духом. Работа тоже пошла лучше. В сущности, мне кажется, что Майданово, окруженное со всех сторон болотами, вредно действует на мой организм, и что мне представляется нравственным расстройством, есть не что иное, как отражение физического нездоровья. А я действительно и прошлое лето и настоящее почти постоянно недомогаю. Будущее лето буду жить где-нибудь в другом месте и вообще буду понемножку искать себе другого места для постоянного жительства. В Майданове стало пустынно: некоторые дачники уже уехали, испуганные отвратительной погодой. Но чем скорее они уедут все, тем приятнее для меня. Лучше всего мне бывает, когда я совершенно один и когда человеческое общество мне заменяют деревья, цветы, книги, ноты и т. д. Боже мой, как жизнь коротка! Сколько мне нужно еще сделать, прежде чем я почувствую, что пора остановиться! Сколько у меня планов! Когда я совершенно здоров, как, например, в настоящую минуту, мной овладевает лихорадочная жажда труда, и мысль о краткости человеческой жизни убийственно влияет на мою энергию. Прежде этого не было. Я верил в то, что могу и должен кончить всё, что замышляю, и потому порывы к творческому труду были продолжительнее и благотворнее. Надеюсь, как бы то ни было, что через месяц кончу вчерне оперу и примусь за инструментовку. Говорят, что не позже ноября пойдут “Черевички”. Говорил ли я Вам, милый друг, что меня очень уговаривают самому разучить и продирижировать эту оперу? Не знаю, как буду к тому времени здоров, но мне очень бы хотелось победить свою болезненную застенчивость и исполнить предположение. Придется месяца два безвыездно прожить в Москве, и я хочу поискать себе меблированную квартиру, дабы переехать со всем своим хозяйством. Затем вернусь в Майданово и буду со всевозможной спешностью заниматься инструментовкой “Чародейки”.

В конце этого месяца ко мне приедет на неделю Модест и его воспитанник.

Надеюсь, дорогая моя, что путешествие Ваше доставило Вам отдых и удовольствие и что погода благоприятствует Вам. Путешествие по Рейну удивительно интересно и приятно, и я завидую Вам немножко. А впрочем, в эту минуту и у нас хорошо.

Будьте здоровы.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

340. Мекк - Чайковскому

Висбаден,

5/17 августа 1886 г.

Мой милый, бесценный друг! Вчера я получила Ваше дорогое письмо, пересланное мне из Кобленца, и сказать Вам не могу, как глубоко меня огорчает и смущает дурное состояние Вашего духа. Боже мой, что это за век, что за жестокость природы; нервы и нервы замучивают людей и делают жизнь невыносимою. Уж Вам ли, кажется, не иметь удовлетворения в жизни. Господь бог послал Вам такой чудный роскошный талант, при котором Вы можете и не жить этою общею бедною жизнью, а создать себе свой отвлеченный мир, в котором будет и счастье, и наслаждение, и полное удовлетворение. Так нет же, - и Вы, Вы, который доставляете столько наслаждения другим, Вы сами страдаете, тоскуете; боже мой, где же справедливость?

Как жаль, дорогой мой, что Вы не побывали в Vichy: всё-таки, быть может, это и облегчило бы Вас. Дай господи, чтобы эти недуги как можно скорее миновали! и дали бы Вам полный отдых и вновь способность наслаждаться. Как жаль, милый друг мой, что Вы не на Рейне; здесь так хорошо, что можно забыть и себя самого, не только все невзгоды жизни. Я наслаждаюсь здесь невыразимо. У меня ведь две страсти: музыка и природа, и хотя я первой теперь совсем почти лишена, но зато вторая получает самое роскошное удовлетворение. О, Рейн, этот Рейн - награда страждущим на свете! Здесь до того хорошо, что и не расстался бы никогда с этим чудным Рейном, а между тем, я тороплюсь, тороплюсь, всё увлекаюсь дальше, дальше, а скоро надо и назад. Хотя я, вероятно, немного просрочу против первоначального проекта, вернусь не к 1 сентября, а, быть может, к 5-му. Отсюда, из Висбаден, я поеду в Baden-Baden и оттуда уже обратно на север, но с остановками в Dusseldorf и Berlin, и так как я всё время в разъездах, то как мне ни печально долго не получать от Вас известия, дорогой друг мой, но я должна просить Вас не писать мне за границу, а написать, если возможно, к 5 сентября в Плещеево. Прошу Вас очень сообщить мне тогда о Вашем здоровье и состоянии духа.

Сейчас мы едем прокатиться во Франкфурт. До свидания в следующем письме. Будьте здоровы, ради бога, милый, дорогой друг мой. Всею душою бесконечно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

341. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

3 сентября 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

С тех пор, что я не писал Вам, произошли некоторые для меня довольно важные события. Из них главное то, что я окончил свою оперу и что, следовательно, наслаждаюсь теперь сознанием освобождения от тяжелой заботы. Не знаю отчего, но с самого первого дня, когда я принялся за сочинение этой оперы, мне всё казалось, что я не окончу ее, что силы не хватит, что я выдохся и т. д. Зато как приятно было закрыть черновую книгу, в которой я писал, и думать, что теперь осталось только оркестровать оперу, а это уж для меня почти не труд, скорее удовольствие. Кончивши оперу, я немедленно принялся за сочинение романсов. Нужно Вам сказать, что весною вел. князь Константин Константинович сообщил мне, что императрица желала бы, чтобы я ей посвятил один романс, и вел[икий] кн[язь] весьма горячо советовал мне это сделать, причем взялся быть посредником. Освободившись от писания оперы, я поспешил исполнить желание ее величества, и теперь у меня уже написано десять романсов, которые переписываются и будут вскоре посланы вел[икому] князю.

16-го августа ко мне приехал брат Модест, со своим воспитанником, и они прогостили у меня две недели. Брат Модест был в течение этого лета очень прилежен. Он написал собственную новую комедию и переделку для сцены одной повести А. Потехина, по просьбе последнего. Собственная его комедия мне чрезвычайно нравится, и по замыслу она очень оригинальна и нова. Он изобразил в ней энергическую девушку, устроившую свою жизнь совершенно самостоятельно, управляющую своим именьем с искусством и успехом, живущую одиноко в деревне, в гордом отчуждении от людей. Сначала она поглощена своим делом и заботами о благе крестьян. Но когда всё это уже установилось и вошло в колею, она начинает тосковать, и является потребность любви. Но тут оказывается, что все те соседи и вообще лица ее сословия, с коими она сталкивается, до того мелкие, дряблые, лишенные мужественности людишки, что ни одного из них она полюбить не может. Зато в простом полуграмотном мужике она находит такой обширный ум, такую смелость, энергию и решительность, что безумно в него влюбляется. Отсюда целый ряд самых интересных компликаций. Пропасть, разделяющая образованного человека от невежественного, хотя бы и умного, простолюдина, мешает взаимной любви этих молодых людей увенчаться счастливым браком; оба по-своему приходят к сознанию этого и добровольно разлучаются навсегда. Очень живо, интересно и трогательно всё это сделано, и я предвижу, что комедия эта заставит много говорить о себе.

Говорят, что моя опера (“Черевички”) пойдет на московской сцене в ноябре, и меня очень уговаривают самому продирижировать на первом представлении. Мне хотелось бы попытаться сделать это, да боюсь за свои нервы.

Здоровье мое находится теперь в превосходном состоянии.

Надеюсь, дорогой друг мой, что и Вы чувствуете себя хорошо. Желательно, чтобы хорошая погода продержалась подольше и чтобы Вам приятно было пребывание в симпатичном Плещееве.

А я понемножку приискиваю себе новое местожительство. Уж очень досаждают мне соседи-дачники, особенно своей музыкой. Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

342. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

6 сентября 1886 г.

Милый, несравненный друг мой! Вчера получила Ваше дорогое письмо и спешу написать Вам несколько слов. Третьего дня я приехала в Плещееве, но погода такая неудачная, в России я нашла такой холод, какого и не ожидала, потому что за границею, до самого Берлина включительно, мы страдали от жары, так что ночью спали с открытыми окнами, в комнате температура была двадцать три градуса по Реомюру, и вдруг попали в такой холод: у нас вчера и сегодня шесть и пять градусов тепла на дворе. Конечно, для моего здоровья это убийственно, но что еще хуже, это наши российские безобразия от людей. У меня рядом две фабрики, и надо полагать, что рабочие безобразничают, так что мы каждую ночь боимся, что на нас нападение сделают: то они бросают камни в моего ночного сторожа, то стреляют, так что я очень желала бы перебраться в Москву, если найду себе помещение, так как в моем доме слишком тесно для двух семейств, а у меня будут Сашины дети.

От души радуюсь, дорогой мой, что Вы кончили Вашу оперу, и от души сожалею, что не могу услышать ее, но наш варварский климат делает меня изгнанницею из моего отечества. Вот и теперь уже я простудилась при самой строгой осторожности, и больше всего я сожалею при своем изгнании, это именно того, что не могу слушать Ваших сочинений. Вчера Сашок показывал мне два новых Ваших фортепианных сочинения: одно, посвященное M-me Jurgenson, а другое - Marmontel'ю, но я еще не слышала их; сегодня он мне поиграет их. За границею я много слушала разных оркестров, из которых отличался самою лучшею программою висбаденский инструментальный оркестр, но за границею так же, как Вам, вероятно, известно, отличные духовые оркестры, военные. Между прочими оркестрами и сочинениями исполняли в Baden-Baden Polonaise Глинки из “Жизни за царя”, и; это сыграли очень плохо. Вообще за границею и летом можно слушать очень много музыки. Это путешествие в Германии было для меня непрерывным рядом наслаждений, эта очаровательная природа приводила меня в какой-то экстаз, от которого я очнулась только под петербургским пронзительным и холодным ветром.

Как мне хотелось бы прочитать новую комедию Модеста Ильича; она, вероятно, будет напечатана в каком-нибудь журнале; не откажите, дорогой мой, сообщить мне - в котором. Я скажу только, что я на месте Модеста Ильича отдала бы свою героиню замуж за ее предмета, потому что если она могла полюбить его, так уж, конечно, должна была победить пустой предрассудок кастового неравенства, потому что существенное неравенство заключается только в различном развитии, образовании, уме, доброте, благородстве и т. п. свойствах, а не в том же ведь - кто от кого родился. Героиня же Модеста Ильича по своей деятельности и жизни представлена как личность перед овая, и вдруг спотыкается на такой бессмысленной рутине, как неравенство происхождения. Мне кажется, что это несовсем логично, - это не цельная натура, а так, барышня с претензиями на прогресс. Простите, дорогой мой, что я позволяю себе критиковать произведение человека, который, конечно, лучше меня знал, что делал, и прошу Вас усердно не передавать моих слов Модесту Ильичу.

Завтра я ожидаю к себе семейство моей Саши, а она сама проедет прямо в Москву, где и будет ждать своего разрешения; теперь у меня две кандидатки для этого дела - Саша и Анна. Последнюю я видела теперь в Москве. Она, слава богу, чувствует себя хорошо, но очень худа в лице; как весною похудела, так и не поправляется. Они обе веселы, довольны, счастливы своим ожиданием, дай бог, чтобы всё было хорошо.

Проезжая в Клину, я смотрела на платформу, не гуляете ли Вы случайно там, но не видела Вас. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Крепко жму Вам руку. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Сейчас получила от Володи известие, что он получил орден св. Владимира как попечитель Дома сирот.

343. Чайковский - Мекк

Майданово,

9 сентября 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Письмо Ваше доставило мне чрезвычайное удовольствие. Мне приятно, что Вы испытали такое сильное наслаждение от поездки Вашей. Из этого я заключаю, что Вам путешествия в мало знакомые красивые места не только приятны, но полезны и даже необходимы. Ввиду этого у меня явилась смелость посоветовать Вам съездить будущей весной или ранней осенью на Кавказ. В первую минуту Вам покажется странно, что я предлагаю Вам план столь отдаленного путешествия, но уверяю Вас, что это вовсе не так трудно, как кажется. В своем вагоне Вы доедете до Владикавказа, а там совершите менее чем в сутки переезд через горы по знаменитой Военно-Грузинской дороге до Тифлиса в коляске, с проводниками, с остановками в комфортабельных станциях, причем я берусь через брата устроить, что на всех станциях Вам будут отводить царские комнаты. Много пишут и говорят про чудеса этой дороги, но действительность далеко превосходит все описания! Если бы Вы на это решились, то из Тифлиса можно проехать в Боржом и там прожить некоторое время. Говорят, что Боржом - верх красоты и что жизненные удобства там все имеются. Ввиду дурной погоды и безобразий фабричных, о коих Вы пишете, я от души желаю, чтобы Вы поскорее переехали в Москву. Боже мой, да неужели в этом огромном Мясницком помещении Вам нельзя устроиться? Очень неприятно, имея свой дом, жить в гостинице.

А я всё-таки люблю вспоминать месяц, проведенный в Плещееве. Ровно два года тому назад я пользовался там гостеприимством Вашим и теперь по дневнику день за день воскрешаю в своей памяти все, что пережил там . Но с еще большим, невыразимым наслаждением и умилением я вспоминаю свои многократные гощения у Вас в Браилове и особенно в Симаках. О, эти Симаки! Никогда в жизни и нигде я не помню, чтобы я был так счастлив, как живя в этом уютном, прелестном домике!.. И всё это давно уж утонуло в океане прошлого.

А впрочем, грешно мне и на настоящее жаловаться. Теперь, когда все дачники перебрались в город, я очень доволен Майдановым и даже с дурной погодой мирюсь. Но я совершенно уверен, что еще будут чудесные осенние дни. Осенью я вообще чувствую себя гораздо лучше, чем летом. Как только в августе начало пахнуть осенью, так все мои болезни, от которых во всё лето я не мог отделаться, прошли совершенно.

Милый друг! Или я неверно изобразил Вам характер героини в пьесе моего брата, или Вы несовсем так прочли. Она не выходит замуж за предмета своей любви не вследствие восторжествовавшего предрассудка, а вследствие сознания, что она не может сделать его счастливым и испортит его простую, нормальную, здоровую жизнь, внеся в нее всю надломленность, болезненность и ненормальность современного интеллигента. А главное, будучи очень умен, и герой не только не старается соединиться с барышней узами Гименея, но боится и старается избегнуть этой чести. Всё это отлично, по-моему, выяснено у, брата, но я не мог в кратком очерке воспроизвести с достаточной ясностью суть дела. Надеюсь, что комедия будет напечатана и что Вы ее прочтете.

Две моих новых пьески, о которых Вы пишете, суть безделки, написанные по особенным случаям, и вовсе не заслуживают Вашего внимания.

Дорогая моя! Ради бога, не утруждайте себя и не отвечайте на каждое мое письмо. Я ведь знаю, как огромна Ваша переписка и как Вам неудобно часто писать. Мне же позвольте по давно усвоенной привычке писать Вам приблизительно раз в неделю. Будьте здоровы, благополучны и покойны!

Ваш до гроба

П. Чайковский.

344. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

22 сентября 1886 г.

Дорогой, несравненный друг мой! От всего сердца горячо благодарю Вас за Ваше милое внимание ко мне и Вашу память обо мне. Вашу поздравительную телеграмму я получила в самый день моих именин, но не могла сейчас благодарить Вас за нее, а хотела сделать это на другой день из Плещеева, но, когда вернулась туда, на меня обрушилось столько ожиданных и совсем неожиданных дел, что я только через три дня могла поблагодарить Вас за Ваше дорогое для меня внимание. Между прочими делами у меня явилось одно, которое, хотя и неважное, но всё-таки доставляет мне тревоги и хлопоты сверхкомплектные. Это - маленькое увлечение сына моего Макса, которое, во-первых, по своей преждевременности (ему только семнадцать лет), а во-вторых, потому, что c'est une affection mal placee [это привязанность, плохо направленная], которым его эксплуатируют самым неприличным образом. Всё это требует вырвать его из рук этих шантажистов, следовательно, из Петербурга, и теперь я в больших хлопотах по этому предмету. Макс уже находится у меня, но я не знаю, дадут ли ему отпуск на всю зиму, а брать его из Училища мне не хочется, и ему этого не хочется. Вчера я послала в Петербург через брата моего докторское свидетельство и прошение директору дать сыну моему отпуск на неопределенное время для излечения от болезни; не знаю, что из этого выйдет. Если он получит отпуск, то уедет в Южную Америку вместе с Сашонком, который дождется его для этого в Париже. Да, у кого есть дети, тот никогда не знает покоя. В эти же дни хлопот о Максе я была в страшном беспокойстве за мою Сашу, потому что я знала, что она уже заболела, но очень долго не получала телеграммы. Теперь, слава богу, это бремя с души скатилось, бог дал ей дочь благополучно и хорошо. Теперь, когда я дождусь разрешения Анны, то могу уехать спокойнее, а здесь так холодно, что я всё время простужена, кашель и насморк не проходят. Если всё будет благополучно, я, вероятно, уеду около 10 октября и направлю свои стопы в Wiesbaden, потому что мне там ужасно понравилось, а оттуда решу, куда мне дальше двигаться; быть может, отправлюсь в Неаполь. В Австрии холера, и потому я не еду в Вену, и к тому же, сознаюсь, я сделалась таким цыганом, что не могу долго сидеть на одном месте.

Дорогой мой, посылаю Вам с этою же почтою чек на две тысячи (2000) рублей и прошу не отказать сообщить мне, дойдет ли он до Вас. Вы получите его, конечно, позже, чем это письмо, потому что с денежными пакетами проделывают разные формальности, но в банке Вы не будете иметь никакого затруднения. Этот банк (Волжско-Камский) находится на Ильинке, на площадке, там же, где и Купеческий банк. Простите, дорогой мой, что я надоедаю Вам этими описаниями, но я хочу облегчить Вам найти его.

У меня в доме, в Плещееве, очень тепло, и это большое счастье для меня. Завтра я поеду к Саше в Москву и повезу ей троих детей в гости.

Как меня и интересует и бесит вся эта возня с Болгариею. Ужасно будет печально, если нам из-за этой дрянной страны придется с кем-нибудь войну вести, а ведь эти негодные Англия и Германия так и скалят зубы на нас. Эх, как это Россия не понимает, что ее естественная союзница есть Франция. Только при этом союзе и европейское равновесие не нарушалось бьг, а то теперь этим объединением Германии оно совершенно нарушено; кто же теперь может сам на сам с нею справиться? Конечно, никто, - вот она и распоряжается всею Европою, ну, а под таким кулаком, как у г-на Бисмарка, никому не поздоровится. Правда, и глупая Франция также не понимает, что ее единственное спасение заключается в союзе с Россиею. Этот фигляр “Figaro” печатает статьи против России по болгарскому вопросу; как это идиотично! Замечательно, что людям труднее всего бывает понять самую простую истину, не понимают того, что лучшее есть всегда самое простое. Это то же, что и в музыке, и люди делают те же ошибки, что и в музыке: всё ищут чего-то особенно замысловатого и сложного, ну, и выходит чушь. Право, просто зло берет! Эта шутиха Франция тоже вместо того, чтобы посадить поскорее короля, сплотиться потеснее с Россиею, сообща отколотить хорошенько г-на Бисмарка, вернуть с него свои пять миллиардов и тогда благоденствовать, - она, напротив, рассылает теперь везде Фрейсине произносить республиканские речи, в городах выстраивают войска шпалерами для встречи - кого же? Какого-нибудь сапожника Фрейсине. Да, шуты они гороховые, ведь им внутренне стыдно до смерти, что они должны ему делать такие овации, что у них [нет] прирожденного короля, который бывает один в государстве и который и родился и воспитывался королем, к которому и идут такие почести. Всё это эти несчастные французы чувствуют более, чем кто-нибудь, обо всём этом они втайне плачут горючими слезами, но эти сапожники держат их в руках таким террором, что они и пикнуть не смеют о своих желаниях, и вот кричат: “Vive la Republique!” [“Да здравствует республика!”] A la Republique идет к ним так же, как к корове седло; как это всё противно! Не подумайте, дорогой мой, что я чем-нибудь раздражена и потому так выражаюсь. О нет! Это есть плод глубокого изучения французского народа, к которому я имею полную возможность, живя в Touraine, в сердце Франции. Я не скажу, чтобы я вынесла симпатию к этому народу, чтобы я жалела его, - нет, мне противно видеть, что этот народ, который послал на эшафот добрейшего и благороднейшего из людей, этот народ, который без жалости подкосил столько великих, выдающихся сил Франции, этот народ, из которого вышла Charlotte Corday, теперь не может справиться с горстью бездарных, бессовестных разночинцев, которые лишают народ не только свободы действий, но свободы слова, свободы мысли, потому что они боятся даже и думать о том, чего хотят. Им навязали республику, но отняли у них liberte, egalite, fraternite [свободу, равенство, братство.]. И этот, теперь ничтожный народ дает этим проходимцам играть собою, как стадом баранов; кричит: vive la Republique и вывешивает флаги для встречи... Вы подумаете: Генриха V, Людовика XIX? - О нет, - сапожника Фрейсине, потому что он, наверно, сапожник или, быть может, булочник. Да, это совсем не в духе французского народа. Франция - не Америка, она не так воспитывалась, у нее совсем другая история, другие традиции, а следовательно, и другие симпатии. Самые блестящие времена Франции были времена самого абсолютного, самого деспотичного монархизма, и каждый француз вздыхает о том времени, не может забыть его, ему стыдно идти встречать Фрейсине, после целой фаланги блестящих и настоящих королей. Французы не могут забыть того времени, когда Франция распоряжалась Европою, и слуховое щекотанье словом республика не может вознаградить стольких потерь для гордости, самолюбия, тщеславия и многих свойств, так присущих французам.

Вот те убеждения, которые я вынесла из своего ближайшего и короткого знакомства ныне с Франциею, и я не могу простить французам, что они так измельчали. Но будет этих мудрствований; я думаю, я Вам ими ужасно надоела, дорогой мой, простите.

Коля и Анна говорили мне, что Вы недавно у них обедали. Не правда ли, милый друг мой, что эта парочка производит очень приятное впечатление: у них всё в гармонии, всё понятно, всё ясно и всё мило, конечно, откладывая в сторону всякие другие политические дела, - но только они сами по отношению друг к другу, со всею их жизнью. До свидания, мой милый, бесценный друг. Будьте здоровы и спокойны, Крепко жму Вам руку. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

345. Чайковский - Мекк

Майданово,

23 сентября 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Последнее время ознаменовалось двумя поездками в Москву, вследствие которых весь строй моей жизни нарушился и, между прочим, задержался правильный ход моей корреспонденции. Если я не ошибаюсь, я давно Вам не писал. В первый раз я пробыл в Москве пять дней, очень устал; вернулся домой и едва успел немного придти в себя, как пришлось снова ехать в Москву на один день, по случаю торжественного представления “Демона” и приезда А. Рубинштейна. Прослушать “Демон а” не составляет вовсе неприятности, ибо я считаю эту оперу лучшей из Рубинштейновских, но несносен был ужин, на котором пришлось потом. присутствовать. Эти ужины с бесконечными спичами и гостами, продолжающиеся до четырех часов ночи, несносны в высшей степени, и у меня сегодня весь день болит голова, так как нужно было встать в семь часов утра, чтобы поспеть на поезд.

В последний раз, что я видел Колю и Анну, они говорили, что ее разрешение от бремени ожидается в двадцатых числах; вчера я не успел к ним заехать, сегодня никакого известия не получил и немножко беспокоюсь. Дай бог, чтобы она и Александра Карловна поспешили успокоить двойное волнение и беспокойство, которые Вы должны теперь испытывать.

В Москве я ничего решительного не мог узнать относительно того, когда пойдет моя опера. Во главе дирекции стоит теперь личность очень несимпатичная, некто г. Майков, никогда театральными делами не занимавшийся, и бог весть, почему назначенный на это место. Судя по всему, это человек, очень нерасположенный к русским музыкантам вообще и ко мне (как мне говорили) особенно, и я предчувствую, что при постановке оперы мне придется выдержать много неприятностей от него. В подобных случаях я всегда вспоминаю двух людей, враждебно относящихся к опере: Вас и Льва Толстого, и даю себе слово не писать больше опер, но непреодолимое влечение к театру берет потом верх, и я чувствую, что, пока перо держится в руке, я буду писать всё-таки больше опер, чем симфоний или квартетов. А между тем, как хорошо, как покойно не иметь дела с театром и с его дрязгами! Приступил к инструментовке “Чародейки”. Теперь я надеюсь недели две безвыездно провести в деревне.

Судя по телеграмме из Москвы, я заключаю, что в ожидании прибавления в семействах сына и дочери Ваших Вы там, и потому адресую письмо на Мясницкую.

Будьте здоровы, дорогая моя! Дай бог, чтобы всё совершилось благополучно.

Ваш П. Чайковский.

Дом Колин мне чрезвычайно понравился.

346. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

26 сентября 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Письмо Ваше, а также конверт с чеком я сегодня получил. Примите живейшую, горячую благодарность мою. Благодарю Вас также за указание, как поступить с чеком. Затруднения тут никакого, конечно, не будет. Еще раз от всей глубины души благодарю Вас, дорогая моя!

Очень радуюсь благополучному разрешению от бремени Александры Карловны. Я тем больше радуюсь этому, что, значит, доктор Чиж теперь свободен и, наверное, будет присутствовать при разрешении Анны, которая именно боялась, что ее роды совпадут с родами Александры Карловны.

Позвольте мне сказать Вам, дорогой друг мой, что я уже давно заметил с чувством самой искренней радости, что тяжелые, болезненные ощущения, которые вызывала в Вас Анна, значительно сгладились. По тону, с которым Вы говорите о ней, я вижу, что справедливое неудовольствие Ваше против нее отошло в область прошлого. Дай бог, чтобы отныне ничего подобного прежнему, той поразительной бестактности, которую она выказала, войдя в Вашу семью, уже не было. Анна очень умна, и мне кажется, что она поняла свои ошибки и постарается исправить их. Что касается взаимной любви Анны и Коли, то действительно нельзя сомневаться в прочности соединяющего их чувства. Ваша доброта восторжествовала над всеми тягостными недоразумениями, разъединявшими Вас от этой пары, и я имею полное основание надеяться, что мне уже не придется больше раскаиваться в том, что я был связующим звеном между двумя семьями. Нередко я страдал и мучился от сознания своей невольной вины, и теперь несказанно радуюсь перемене обстоятельств.

То, что Вы говорите о политике, совершенно верно. Естественность и логичность союза России с Францией так очевидна, что ее все сознают, и, рано или поздно, этот союз осуществится. Мне кажется, что наш государь стремится удержать до поры до времени мир во что бы то ни стало. И я очень радуюсь, что из-за негодного народишка он не хочет покамест воевать. А если нужен мир, то, очевидно, невозможно заключать официального союза с Францией, ибо этот союз уже сам по себе есть объявление войны. Французы тоже нуждаются в мире, и это обстоятельство и им мешает искренно броситься в объятия России. Такой шаг мог бы быть сделан только сильным и прочным правительством, а не такими господами, как Ферри, Фрейсине и т. д.

Как я радуюсь, что Вы собираетесь в Неаполь; я ужасно люблю, когда Вы живете в Италии. Очень и мне бы хотелось не сидеть так упорно на месте, как я это делаю с некоторых пор, но опять-таки мои оперы причиной тому, что я не могу уезжать зимой из России. В нынешнем году меня удерживают “Чеpeвички”. В будущем пойдет “Чародейка”. Теперь я провожу, по крайней мере, семь часов дня за инструментовкой этой оперы. Но это работа мало утомительная; скорее, напротив, она наполняет приятным образом жизнь, нисколько не утомляя.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг. Еще раз глубоко благодарю Вас. Дай Вам бог всякого благополучия.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Кажется, в прошлом письме я уже говорил, что дом, подаренный Вами Коле, мне очень, очень нравится.

347. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

3 октября 1886 г.

Дорогой, несравненный друг мой! От всей души благодарю Вас за новое поздравление и также поздравляю Вас с третьего внучкою. Дай бог нашей молодой парочке радоваться и утешаться этим маленьким созданьицем, этим дорогим звеном их любви и счастья. Вы совершенно верно угадали, дорогой мой, что мое неудовольствие против Ануси совершенно сгладилось. Я так довольна их собственною приличною и вполне семейною нравственною жизнью, что я не хочу и вспоминать дурного прошлого, тем более, что в настоящем я его не вижу, а что касается жизни самого Коли, то, конечно, ее благоустроенность, приличность и счастье вообще в самой значительной степени составляет заслугу женщины, жены, и за это я Анну очень люблю и очень высоко ценю. Дай господи, чтобы так было всегда, чтобы никогда ничто не изменилось в этой тихой, хорошей семейной жизни. Теперь они оба поглощены своею новою радостью, новыми заботами о дорогом существе. Я была у них. Ануся смотрит молодцом, кормит сама, и, слава богу, теперь явилось достаточно молока, а первые дни я боялась, чтобы ей не пришлось отказаться от этой весьма дорогой обязанности матери. Завтра я еду на крестины своей первой внучки - Мекк; до сих пор у меня был только один внук Мекк, а это первая внучка Мекк; но вообще это двадцать первая внучка, - благодать божья!

Я ужасно рада, что Вам понравился Колин дом, милый друг мой, он, действительно, очень приличный и симпатичный домик.

В среду я уезжаю совсем, и до того времени уже не успею написать Вам еще, дорогой мой, а пошлю Вам свое сердечное прости со станции Клин, когда буду проезжать там, потому что я поеду через Петербург, но не остановлюсь в Петербурге нисколько; боюсь тамошнего холода и потому перееду со станции на станцию. Но вот горе: я не знаю, с которой стороны от железной дороги находится Майданово, и не знаю, куда мне посылать свои задушевные, горячие приветы Вам, мой милый, неизменный друг. Ах, боже мой, я чуть не забыла горячо, от всего сердца поблагодарить Вас, дорогой мой, за Ваш совет съездить на Кавказ и за Вашу готовность устроить мне большой комфорт на пути. Меня очень тянет в эту чудную природу и пугает только эта дальность расстояния и путешествие в экипаже, но очень может быть, что я всё-таки соберусь съездить в эту весьма привлекательную страну. А знаете, дорогой мой, куда я теперь замышляю съездить? - В Мадрид! И это очень легко сделать: из Парижа полутора суток езды, и есть спальные вагоны, а не правда ли, - интересная страна; при мысли об ней так и слышится Хота Аррагонеза, а какая это прелесть!

Но вообще говоря, мои фантазии сменяются так быстро, что я и не знаю еще, куда поеду. Знаю только одно, что меня всегда тянет страстно на юг - туда, где солнце и цветы не изменяют человеку круглый год. Природа и музыка - это мой культ. В них мое божество, мое обожание, мое наслаждение и счастье, счастье без конца, только они и удовлетворяют меня в жизни.

Будьте здоровы, мой милый, бесценный друг. Теперь напишу Вам из-за границы.

Как же Вы решили насчет дирижирования Вашей оперой самому? Но я не знаю, для чего Ваши друзья мучат Вас таким советом. По-моему, это не только излишне, но гораздо лучше не профанировать свою особу этим выступлением на эстраду, на глаза и суд всякой публики. Я считаю композитора слишком священною особою для того, чтобы выставляться так перед толпою. Простите, дорогой мой, если мое суждение некстати; нечаянно вырвалось. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Простите, что письмо написано так неопрятно, я очень тороплюсь, дел много.

348. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

5 октября [1886 г.]

Милый, дорогой, бесценный друг!

Мысль Ваша проехаться в Мадрид мне чрезвычайно нравится, и я очень рад, что Вы увидите новую страну, опоэтизированную столькими поэтами и музыкантами. Прочитав это известие в письме Вашем, я немедленно решил при первой возможности тоже побывать в Мадриде. О, эти оперы! Сколько из-за них страданий и лишений я испытываю! Например, то обстоятельство, что уже четыре года, будучи, в сущности, совершенно свободным, я не видел столь горячо любимой мной Италии и Рима, - это всё по вине моих опер, ради постановки которых и осень и зиму я постоянно задержан здесь. В такую погоду, как сегодня, нельзя без сжимания сердца думать о Риме, о солнце, цветах! Но зато я внутренне даю себе слово раз навсегда отказаться от писания опер, и надеюсь, что сдержу свое слово.

То, что Вы говорите о дирижировании моем, есть настоящий елей для раны моего сердца. Представьте себе, милый друг, что целую жизнь свою я всегда мучился и страдал от сознания своей неспособности к дирижированью. Мне казалось, что как-то стыдно и позорно не уметь владеть собой до того, что при одной мысли о выходе с палочкой перед публикой я трепещу от страха и ужаса. Чувствую, что и на этот раз, хоть я и дал обещание сам дирижировать, но когда время подойдет, не хватит смелости, и я откажусь. Но если так случится, мысль, что Вы и, вероятно, многие другие не видят в моей дирижерской бесталанности никакого стыда и несчастия, будет мне чрезвычайно утешительна.

Тороплюсь кончить это письмецо для того, чтобы оно могло еще дойти к Вам до Вашего отъезда. Мне хочется пожелать Вам, дорогая моя, самого счастливого, благополучного и приятного путешествия!

Майданово находится, проехавши Клин, сейчас же направо. Оно хорошо видно, но Вы будете ехать ночью.

Будьте здоровы и счастливы.

Ваш П. Чайковский.

Я до слез радуюсь тому, что Выпишете об Анне.

349. Мекк - Чайковскому

Висбаден,

19/31 октября 1886 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Вот я и опять в Висбадене, в этом чудном месте, где такой мягкий воздух, такое горячее солнце, горы покрыты таким чудным густым лесом, луга такою зеленою бархатною травою, где всё дышит средневековою, легендарною Германией. Ах, как здесь хорошо, дорогой мой! Сидя теперь в Майданове, Вы и представить себе не можете, как тут поэтично хорошо и как много музыки, какие серьезные программы. Вчера мы слушали Баха, Бетховена и очень красивую увертюру Reinecke к “Konig Manfred”. Завтра будем слушать Пятую симфонию Бетховена, сцену из “Тристана и Изольды”, скрипичный концерт Bruch'a в исполнении Sauret и потом его собственное сочинение для оркестра. Как жаль, что Вы не здесь, мой милый, дорогой друг. Одно только и отравляет мне мое наслаждение, - это жизнь в гостинице, потому что невозможно удовлетворить всем своим потребностям и привычкам. Я, например, ненавижу гостиничных кроватей, а нельзя же снабжать Hotel'и своим mobilier, в особенности при такой частой перемене места, как она у меня делается; но что делать, - зато так многое вознаграждает меня за эти неудобства, что в выводе я всё-таки в восторге. На днях я поеду в Heidelberg на прогулку, дня на три, и вернусь опять сюда; это прелестный городок, и я давно не была в нем. В свой Belair, хотя он и очень мил, но я, вероятно, совсем не попаду, потому что там совсем нет музыки, а это слишком скучно для меня, и природа мало интересная, нечего смотреть и нечем восхищаться. А Вы знаете, дорогой мой, что у меня две радости на свете: музыка и природа; которую из них я больше люблю, трудно сказать, потому что одна пополняет другую, но обе они мне необходимы.

Зимою я, вероятно, отправлюсь на юг, в Рим, в Ниццу. Ах, да, я и забыла сказать Вам, что об Испании я отложила попечение, потому что когда стали читать описания этой страны и указания путеводителей, то я убоялась, так как там прямо говорится, что дамам не советуют пускаться туда в путешествие, - ну, делать нечего, дамам везде плохо.

Вчера я получила письмо из Москвы, где пишут, что Анна, было, прихворнула, но что теперь лучше, а это меня очень встревожило, я послала телеграмму с вопросом, каково ее здоровье и малюточки, но еще ответа не получила. Сейчас подали мне письмо от Саши, где она пишет, что Анна, слава богу, теперь совсем здорова и что Коля неожиданно уехал в Копылово. Теперь меня это тревожит, - зачем в Копылово, и так экспромтом; значит что-нибудь случилось. Боже мой, боже мой, никогда нельзя быть покойным, одна тревога сменяется другою.

Из Москвы пишут, что там мороз и снег. Бедная наша страна, какая она суровая и жесткая, а тут солнце так ласково греет, трава такая зеленая. Если бы я могла еще здесь слушать Ваши сочинения,- дорогой друг мой, то блаженство мое было бы безгранично! Будьте здоровы, дорогой мой, милый друг. Не забывайте всею душою горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Адресовать письма покорнейше прошу в Wiesbaden, poste restante, потому что там всегда знают наш адрес.

350. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

26 октября 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Вчера я получил здесь пересланное из Майданова письмо Ваше, чрезвычайно обрадовавшее меня, в особенности потому, что оно дышит довольством и отражает светлое настроение души Вашей. Сколько помнится, Висбаден действительно прелестный городок. Я был в нем только однажды не надолго и очень давно, еще до войны 1870 г., и помню, что был совершенно очарован. Очень доволен я также тем, что Вы собираетесь в Рим. Боже, как бы мне хотелось побывать в Италии вообще и в Риме в особенности! Но, увы, я сам сковал себе цепи, удерживающие меня в России; это мои оперы, ради которых я непременно должен быть зимой то в Москве, то в Петербурге.

Впрочем, теперь я попал в Петербург по другой причине. Если Вы помните, милый друг, уже и прежде со мной бывало, что от напряжения в работе или от другой причины у меня периодически появляется упорная головная боль совершенно особенного свойства. Она состоит в том, что как только я с полчаса внимательно поработаю, у меня является ощущение, как бы мне в мозг воткнули гвоздь, и эта боль столь мучительна, что уже о работе и думать нечего. По опыту знаю, что против этого одно средство - бросить работу и на время уехать. После нескольких дней, заметивши, что прекратить занятия и уехать необходимо, я решил отправиться в Петербург, где и нахожусь уже больше недели, ровно ничего не делая. Как всегда, я здесь очень страдаю от суетной столичной жизни, тоскую о своем одиночестве и чуть не плачу, что столько времени пропадает даром для работы, но зато боль моя совершенно прекратилась. Придется, однако ж, для окончательного выздоровления остаться еще несколько дней.

Я часто бываю в театрах, в опере, - всячески стараюсь развлекаться. Видел “Руслана и Людмилу” в новой, необыкновенно роскошной обстановке. Опера здесь процветает, т. е. очень привлекает публику, хотя по составу труппы оставляет желать очень многого. Отсюда я снова отправлюсь в Майданово и буду работать, пока не пригласят в Москву для репетиций оперы “Черевички”. А затем мечтаю о путешествии за границу, но не знаю еще, как и куда!

Благодарю Вас, дорогой, бесценный друг, что вспомнили обо мне и написали; я именно получил Ваше письмо, когда уже начинал беспокоиться о том, где Вы и как себя чувствуете. Дай бог Вам всяческого благополучия.

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Погода в Петербурге самая тоскливая, серая, с постоянным дождичком.

351. Мекк - Чайковскому

Висбаден,

2 ноября 1886 г.

Милый, дорогой друг мой! Как больно мне было узнать из Вашего письма, что Вы опять хвораете. Ради бога, милый друг мой, берегите себя, занимайтесь поменьше; Вы уже так много доставили наслаждения человечеству, что уже имеете право хотя бы и ничего не делать. А мне так обидно, что я лишена теперь счастия слушать Ваши сочинения, что, признаюсь, я желала бы, чтобы Вы меньше сочиняли, - это своего рода ревность, но что делать? - человек слаб. Дай господи, чтобы Ваша головная боль совсем и навсегда оставила Вас.

В прошлом своем письме я забыла еще раз много и много поблагодарить Вас, мой милый, добрый друг, за Вашу протекцию Генриху Пахульскому, так как теперь ему уже дали занятие в консерватории. Бесконечно благодарю Вас, горячо уважаемый друг мой, за это выражение Вашей дружбы ко мне. А бедный Владислав Альбертович никак не может поправиться своими нервами, делается совсем ипохондриком. и хотя музыка есть его единственный культ, но и в ней он не находит облегчения своему постоянному беспокойству и тревогам. Какое зло дала природа людям - эти нервы, и ведь никаких средств нет против них, - так люди и погибают.

Мы слушаем здесь каждый день, а иногда и два раза в день очень хороший оркестр, а третьего дня слушали и солистку Sophie Menther. Вы, вероятно, знаете эту артистку, дорогой мой? Она очень блестящая пианистка. Играла больше всего Листа. На прошлой неделе играл также Саразате, но я не была в концерте, потому что только что вернулась в тот вечер из Heidelberg, куда я ездила искать для Милочки precepteur [наставника]. Гувернантка у нее есть, итальянка, M-elle Balmas, но она учит ее трем языкам: итальянскому, французскому и английскому, а в научных предметах она слаба, так я взяла из Гейдельбергского университета докторанта Sutterlin, молодого человека, от которого университет ожидает очень много; так, по крайней мере, заявил профессор, к которому я обратилась.

В тот же вечер, как играл Саразате, исполняли также Ваш Andante из Первого квартета, но исполняли всем Streichorchestr'ом [струнным оркестром], и Влад[ислав] Альб[ертович] говорил, что нехорошо исполняли; это очень жаль.

Я уже сегодня пишу второе письмо, а потому кончаю. Будьте здоровы, милый, дорогой Друг мой, и не забывайте всею душою горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

352. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

4 ноября 1886 г.

Милый, дорогой, бесценный друг!

Ради бога, простите меня, что пишу Вам так мало и редко. Я всё еще в Петербурге; кручусь в неистовом водовороте здешней жизни, и в довершение всех трудностей вот уж третий день, как совершенно болен и не могу уехать в свое милое деревенское уединение, о котором помышляю как о каком-то невероятном счастье и блаженстве. Надеюсь, однако же, что в четверг шестого числа можно будет уехать. Завтра хотят в мою честь устроить празднество в здешнем Квартетном обществе. Это будет мое последнее петербургское испытание. А затем, едва успею несколько дней отдохнуть в Майданове, как уже придется ехать в Москву на репетиции оперы.

Но хотя я и очень устаю и очень утомляюсь от Петербурга, но не могу не сказать, что меня трогает глубокое сочувствие, которое я встречаю здесь повсюду, во всех кружках и сферах, с которыми сталкиваюсь. Приписываю это тому, что мою музыку здесь очень любят, и это, конечно, глубоко радует меня. Как далеки те времена, когда о постановке новой оперы мне приходилось хлопотать и просить! Теперь они еще ненаписанную оперу уже включают в репертуар будущего сезона и собираются роскошно обставить ее. Когда кончу постановку “Чеpевичек”, поселюсь безвыездно в Майданове и буду с величайшею поспешностью оканчивать “Чародейку”.

Будьте здоровы, дорогая моя, и ради бога простите, что не успеваю теперь правильно вести свою корреспонденцию с Вами.

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

353. Чайковский - Мекк

Майданово,

10 ноября 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Наконец я у себя дома, и нет слов, чтобы выразить, до чего я рад и доволен. Только здесь, в деревне, я чувствую себя самим собой, живу настоящей жизнью, перестаю носить какую-то маску светского человека, под которой скрывается неисправимый ненавистник света, по обстоятельствам принужденный от времени до времени как угорелый метаться среди этого самого света.

Как я уже писал Вам, милый друг, в прошлом письме, я, однако ж не могу не замечать, как много выиграл я или, лучше сказать, моя музыка, в русском общественном мнении за последние годы. Отовсюду, на каждом шагу я встречал в Петербурге так много изъявлений сочувствия и любви, что нередко умилялся до слез. Высшим проявлением симпатий ко мне было устроенное в мою честь в Квартетном обществе торжество. Вечер состоял из двух больших сочинений (квартета и трио) и мелких вещей. Энтузиазм был искренний, и я вышел оттуда подавленный чувством умиления и благодарности. Даже дня два после того был совершенно болен от испытанных волнений.

В высших сферах, кроме благоволящих ко мне государя и государыни, у, меня есть особенный, специальный покровитель, а именно вел. кн. Константин Константинович. В это пребывание в Петербурге я нередко с ним виделся и бывал у него. Личность его необыкновенно обаятельна. Он талантливый поэт и недавно, под обозначением букв К. Р., вышел сборник его стихотворений, имеющий большой успех и расхваленный всеми газетными и журнальными рецензентами. Он также и музыкой занимается и написал несколько очень миленьких романсов. Жена его - очень симпатичная молодая женщина, замечательная, между прочим, тем, что в два года она выучилась совершенно свободно говорить и читать по-русски. Несмотря на всю мою застенчивость, особенно с людьми из высоких сфер, я чувствовал себя в среде этих симпатичнейших августейших особ совершенно свободно и в беседе с ними находил истинное удовольствие.

Вся дирекция театров тоже всячески выражала при всяком удобном случае свою симпатию и готовность оказывать моим операм внимание. Прежде не то было.

Всё это, дорогая моя, я пишу Вам не для того, чтобы покичиться своими успехами, а ввиду того, что Вам не неприятно будет знать, что преданный и верный друг Ваш всё более и более завоевывает симпатий к его музыке. А ведь эти симпатии имеют благодетельное действие, особенно в такие годы, когда бороться с равнодушием и непониманием уже становится не по силам.

Опера “Гарольд” моего друга Направника, первого представления которой я хотел дождаться, опять отложена по болезни главной певицы, а теперь он и сам, бедный, расхворался. Так я и не мог дождаться ее. Мне самому предстоит в ближайшем будущем испытывать авторские волнения в Москве. Только дней шесть я отдохну в деревне.

Погода здесь печальная. Снега и солнца нет. Серо, туманно, дождливо. С нетерпением ожидаю настоящей зимы. Постараюсь и теперь, и по возвращении из Москвы работать умеренно, дабы труд не был в ущерб здоровью.

Будьте здоровы, дорогая моя.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

Благодарю Вас от души, дорогой друг мой, за письмо Ваше. Меня очень огорчает ипохондрия бедного Влад[ислава] Альберт[овича]. Очень прошу Вас дружески поклониться ему от меня.

354. Мекк - Чайковскому

Баден-Баден,

21 поября/3 декабря 1886 г.

Милый, несравненный друг мой! Бесконечно благодарю Вас за Ваши дорогие письма, которые я все получаю аккуратно, но простите, ради бога, что на два Ваши письма отвечаю одним, но у меня при моем огромном семействе такая большая переписка, что сил и средств не хватает писать часто, тем более, что сил-то с каждым годом уменьшается, старость всё дает себя чувствовать сильнее, а переписка всё увеличивается по мере того, как дети вырастают и становятся самостоятельными. Вы удивитесь, быть может, дорогой мой, что письмо это обозначено из Баден-Баден, но я приехала сюда для прогулки; так как вы знаете, что я не могу долго сидеть на одном месте, то мне захотелось посмотреть, .какой вид имеет это очаровательное место зимою. И увы, уношу полнейшее разочарование: насколько оно восхитительно летом, настолько непривлекательно зимой. Тесно, безлюдно, холодно, снег лежит, - словом, некрасиво и неуютно. Завтра я уезжаю обратно в Висбаден, там гораздо приятнее и удобнее.

Перед отъездом из Висбаден мы были в очень интересном концерте, от Cacilien Verein. Исполняли ораторию Haydn “Jahreszeiten (Quatre Saisons)”, и великолепно исполняли. Оркестр там чудесный, хоры, в особенности женский, превосходны, солисты отличные, а что касается отношения капельмейстера и всех артистов к исполняемому произведению, то уже лучше, как в Германии, нигде и найти нельзя; это было срепетировано безукоризненно, несмотря на то, что в хорах масса любителей. Сегодня здесь мы пойдем также в симфонический концерт, но здесь оркестр гораздо хуже висбаденского, а будет играть солист - скрипач d'Angremont. В прошлую пятницу у нас в Wiesbaden играл Иоахим.

Как я счастлива, как горячо радуюсь тем овациям, какие Вам делали в Петербурге, дорогой друг мой. Я радуюсь вдвойне: за Россию, что она умеет ценить гениальный талант, и за Вас, мой бесценный друг, что Вы получаете эту оценку, а ведь самое дорогое удовлетворение для человека это быть оцененным. Пошли Вам господи здоровья, чтобы долго, долго пользоваться своими успехами и доставлять наслаждение миру.

Все мои в России помаленьку здоровы, а от американцев получили одно только письмо с Атлантического океана. Они все здоровы, были в Лиссабоне на несколько часов. Пароход, на котором они едут, везет тысячу человек; вот громадный-то, это целая большая деревня.

До свидания, дорогой мой, милый друг, будьте здоровы, берегите себя, ради бога. Всею душою безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

355. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

14 ноября 1886 г.

1886 г. ноября 14 - 24. Майданово - Москва.

Милый, дорогой друг мой!

Не много радостей принесло мне мое возвращение в Майданово. Вместо здоровой, деятельной жизни - я всё нездоров. И ума не приложу, что это такое. Во-первых, при малейшем напряжении головы не только в работе, но и в чтении, у меня немедленно появляется та боль внутри головы, которую иначе нельзя сравнить, как с гвоздем, воткнутым в самую середину мозга. Во-вторых, пищеварительные органы мои становятся опять скверными. Одним словом, чтобы не входить в подробности, скажу только, что, несмотря на необходимость торопиться с инструментовкой оперы, я уже третий день не работаю. Надеюсь, что все это пройдет и что моя несомненно здоровая, хотя и чересчур нервная натура скоро опять свое возьмет. Но придется поневоле умерить себя в работе. Несколько раз в эти дни передо мной восставал роковой и ужасный вопрос: “Ну, а что если здоровье расстроится до того, что совсем работать нельзя будет?” А я жизнь без работы не могу себе представить! Впрочем, повторяю, милый друг мой, не придавайте всему, что я Вам сегодня пишу, слишком большого значения. Всякую напасть я всегда склонен видеть в преувеличенном виде.

Всё ждем зимы, а зима не приходит; погода стоит унылая,, серая и содействует, вероятно, ненормальному состоянию моей нервной системы.

24 ноября.

Вот уж десять дней прошло с тех пор, как написаны предыдущие строки. После того моя головная боль дошла до ужасающей степени. Она не оставляла меня даже ночью. Я не мог ни, спать хорошо, ни работать, ни читать, ни гулять и доходил до совершенного отчаянья, как вдруг, девятнадцатого числа получаю депешу, что меня требуют в Москву для репетиций оперы. В первую минуту я хотел ответить, что при репетициях оперы присутствовать не буду и уеду за границу. Но в то же время я почувствовал, что мне от испытанного волнения или от другой причины вдруг стало гораздо лучше. Через полчаса я почувствовал желание спать; лег и, проспавши отлично ночь, встал почти здоровым и уехал в Москву, прямо в Большой театр на репетицию. С тех пор мое здоровье находится в отличном состоянии. Не правда ли, дорогая моя, что вся эта странная болезнь есть не что иное, как те же вечные нервы. Я понял теперь раз навсегда, что, когда эта боль будет появляться, нужно бросать на время работу и уезжать. Достаточно перемены обстановки, чтобы боль прошла.

Теперь ежедневно идут репетиции (пока еще с фортепиано) “Чеpевичек”. Опера будет дана, вероятно, в половине будущего месяца.

Я видел Колю, Анну и их дочку. Ребенок здоровый и очень симпатичный.

Вы не посетуете на меня, дорогой друг, что, пока будут происходить репетиции оперы, я поневоле буду неаккуратно вести свою корреспонденцию с Вами и ограничиваться лишь краткими извещениями о себе? Кроме репетиций, я все досужные часы посвящаю “Чародейке”, которую должен кончить к сроку.

Будьте здоровы, дорогой, милый, бесценный друг мой!

Ваш П. Чайковский.

Здешний адрес мой: Большая московская гостиница.

356. Мекк - Чайковскому

Висбаден,

8/20 декабря 1886 г.

Милый, дорогой друг мой! Как это печально, что Ваше здоровье так неудовлетворительно нынешнюю зиму, и как жаль, что Вы летом не поехали в Виши, это бы Вам очень поправило здоровье на зиму.. Но как наши организмы похожи, так это просто удивительно: у Вас точно такая же головная боль, как и у меня, и делается от тех же причин, как и у меня, и я именно вследствие такой головной боли и лишилась возможности читать, поэтому мне теперь и необходимы люди для чтения. Что эта головная боль есть нервная, в этом, конечно, нет сомнения. Дай господи, чтобы Ваши занятия в Москве надолго избавили Вас от этой мучительной головной боли.

Я могу похвастаться Вам, дорогой мой, что мы опередили Вас зимою: у нас со вчерашнего дня лежит снег. Ландшафт очень красивый, но всё-таки я предпочитаю видеть зеленую траву. А про Баден-Баден я слишком поторопилась заявить Вам, что там зимою нехорошо. Нет, даже и под снегом очаровательно, потому что когда мы поехали кататься и пошли гулять в горы, покрытые густым лесом, то это до того хорошо, что всё другое исчезает из воображения, а только приходишь в немой восторг от этой чудной красоты природы, гак что я уехала из Баден-Бадена опять очарованная и теперь отсюда, вероятно, через неделю уеду совсем, и в Баден-Баден на одну или две недели, а потом в Париж и, вероятно, в Ниццу, потому что меня тянет на юг неудержимо. Завтра я жду к себе своего сына Володю, и, конечно, можете себе представить, милый друг мой, с какою радостью. Он пробудет, вероятно, самое короткое время, но всё-таки свидания с ним действуют на мою душу как бальзам, после которого долго чувствуешь себя хорошо.

Я все продолжаю здесь наслаждаться музыкою. В прошлую субботу в симфоническом концерте играл пианист Grunfekl; я его знаю по Вене, и его игра мне очень нравится. Здесь также отличный оркестр и превосходный капельмейстер Louis Lustner. Теперь здесь ожидают праздника рождества, в Courhaus будет елка послезавтра, но я, к сожалению, на нее не попаду, потому что требуется быть одетою в бальный туалет, ну а до этого мы не охотницы. А в России отсутствие зимы производит много убытков и невыгод и в том числе и нам, несчастным акционерам железных дорог, так как подвоза хлеба нет: по бездорожию дороги ничего не возят, и доходы акционеров значительно уменьшаются. Чудит эта природа невообразимо: в России вдруг нет зимы, - где же ей быть после этого!

Будьте здоровы, мой милый, бесценный друг. Прошу Вас усердно совсем не писать мне, пока Вы заняты репетициями, тем более, что я буду менять места теперь, и письма могут затеряться, а это было бы очень неприятно. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

357. Чайковский - Мекк

Москва,

9 декабря 1886 г.

Милый, дорогой друг мой!

Жизнь моя в Москве продолжает быть преисполненной заботами о постановке “Черевичек” и параллельно с этим усиленной. работой над другой оперой, “Чародейкой”. Если прибавить к этому неизбежные обеды, вечера, концерты, спектакли и т. д. и т. д., то понятно, что в результате - постоянное утомление, подчас доходящее до изнеможения. Однако ж, несмотря на всё это, я, слава богу, совершенно здоров. Первое представление “Черевичек” отложено до десятых чисел января, не потому, чтобы времени не было поставить оперу в декабре, а потому, что декабрь есть глухое предпразничное время, для театра неблагоприятное. Оркестровая репетиция была покамест только одна, и я на ней дирижировал. Мне хотелось попытаться побороть свою болезненную застенчивость; я пересилил волнение и страх, был восторженно приветствуем музыкантами и, в конце концов, репетицию провел недурно. Посмотрим, что будет дальше и в состоянии ли я буду дирижировать и на представлении.

Вчера по случаю дня рождения Анны я у них обедал. У них было довольно много гостей. Кира чрезвычайно милый, здоровый, симпатичный ребенок, и теперь общее впечатление, производимое молодыми супругами, их взаимной любовью и счастием, в самом деле очень приятно. Сделавшись матерью, Анна стала вдруг как-то гораздо мягче. Шероховатости ее характера сгладились, можно надеяться, что в конце концов все то, что в ней и в ее воздействии на мужа огорчало как Вас, так и меня, останется навсегда в области прошедшего.

Милый друг! Вчера только я узнал, что граф. Беннигсен не обитает в Вашем Мясницком доме. У меня была в начале осени мысль просить Вас позволить мне поселиться на всё время пребывания моего в Москве в нижних комнатах этого дома (где мне бесконечно покойнее и удобнее, чем в гостинице), но я не посмел заговорить с Вами об этом, ибо думал, что Алекс[андра] Карловна всю зиму проживет в Москве. Перед праздниками я уеду в Майданово и в начале января снова возвращусь в Москву. Простите за смелость, но мне хочется попроситься к Вам в жильцы недели на две или на три на Мясницкую. Возможно ли это? Я решаюсь, на, эту просьбу совсем не в видах экономии, а потому, что я там могу гораздо покойнее жить и вернее уединяться. Здесь отбою нет от посетителей.

Засим позвольте пожелать Вам, дорогой, милый друг, всяческих благ и, главное, здоровья.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

358. Мекк - Чайковскому

Висбаден.

14 декабря 1886 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Я в восторге от Вашего желания пожить у меня в Мясницком доме. Я уже так давно не пользовалась самым величайшим для меня удовольствием иметь Вас своим дорогим гостем, что считала уже это мечтою, и тем более теперь я бесконечно рада, что мои комнаты осветятся Вашим присутствием. В доме уже давно никого нет; Саша приезжала только к своему разрешению и через три недели уехала обратно в Гурьево. Прошу Вас, дорогой мой, занять комнаты, какие найдете удобнее, и распоряжаться и пользоваться всем, как у себя дома. У меня все по-прежнему maitre d'hotel'eм [дворецким] Иван Васильев, которого Вы знаете давно, милый друг мой, и который перед Вами благоговеет. Затем там есть только швейцар, хороший малый, при нем жена, и старинный мой дворник с рождественского дома также с семейством. Ведь Иван Васильев теперь тоже женат и имеет маленькую дочку, лет пяти, которую любит без ума.

В Москве, кажется, наконец пришла зима. У нас лежит снега так много, что железные дороги прекращали свое движение на некоторое время. На днях мы ездили кататься в горы на санях; это доставило мне огромное удовольствие, потому что погода была чудесная, дорога гладкая, как стол, лошади фыркали и летели, как стрела. Горы здесь очаровательные, потому что сплошь покрыты лесом, - словом, прогулка была прелестная. Володя еще у меня, но сегодня уезжает. Владислава Альбертовича я послала опять в Belair, так что мы остаемся опять одни женщины. Это очень неприятно и неудобно в гостинице, но что делать, - в Belair мне необходимо переменить fermier, - этот уж очень заворовался, но уходить не хочет и поэтому придумывает мне всякие chicaneries [дрязги].

Я ужасно рада, что опять пойдут Ваши оперы, дорогой мой, но как мне жаль Вас, что Вам приходится так насиловать себя; пошли Вам господи сил и здоровья. Скажите, дорогой мой, откуда Вы взяли сюжет Вашей “Чародейки”?

Я адресую это письмо в Майданово, думаю, что там оно вернее попадет к Вам, милый друг мой. Не пишу больше, потому что это время мне приходится писать до изнеможения сил, и глаза уже совсем отказываются от такой непосильной работы. Будьте здоровы, милый, бесценный друг мой. Всею душою Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Здешний капельмейстер исполнял со своим оркестром две увертюры Глинки “Жизнь за царя” и “Руслан и Людмилу”, и превосходно исполнил.

359. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

26 декабря 1886 г.

Милый, дорогой друг!

Не зная наверное, где Вы теперь, я всё-таки адресую в Висбаден, в надежде, что письмо перешлют к Вам. Во-первых, поздравляю Вас, дорогой, бесценный друг, с наступающим Новым годом, при пожеланиях Вам всяческого счастия и благополучия. Во-вторых, от глубины души благодарю Вас за дозволение пожить в Мясницком доме, в котором я появляюсь седьмого числа и останусь до тех пор, пока не состоится первое представление “Чеpевичек”. Теперь уже решено, что, если здоровье позволит, я буду сам дирижировать на первом представлении. Было уже семь репетиций. Вы, дорогая моя, не одобряли моего намеренья подвергнуть себя всем волнениям и страхам дебютанта-дирижера. Будущее покажет, хорошо ли я сделал, что не послушался Вас. Очень может быть, что тяжелая борьба, которой я подверг себя самого с своей собственной застенчивостью, отразится впоследствии неблагоприятным образом на моем здоровье и отнимет у меня несколько дней и месяцев жизни. Но каким-то роковым образом обстоятельства сложились так, что я не мог не попытаться переломить себя и в последний раз испытать себя на дирижерском месте. Этому способствовали и настояния друзей, и сознание, что если я выйду победителем из мучительной борьбы с самим собой, то могут из этого проистечь неисчислимые выгодные последствия для успеха моей музыки, и, наконец, какое-то непреодолимое желание доказать самому себе неосновательность моего убеждения в полной моей неспособности к капельмейстерству. А кто знает, может быть всё обойдется так, что и здоровье мое нисколько не пострадает. По крайней мере, всё последнее время оно было превосходно, несмотря на невероятное утомление и напряженность нервов. Я очень доволен отношением ко мне всех участвующих и искренним сочувствием, высказываемым на каждом шагу как певцами, так и артистами оркестра, обставлена опера будет очень хорошо. Декорации превосходны, костюмы тоже. Всем этим я обязан прежнему директору, который еще два года тому назад распорядился о роскошной обстановке “Черевичек”. Теперешняя московская дирекция не благоволит ко мне.

Теперь я чрезвычайно рад, что могу несколько дней отдохнуть у себя в деревне. Ко мне приехал гостить на все праздники брат Модест. С завтрашнего дня принимаюсь за “Чародейку”, которой в Москве я мог отдавать лишь немногие свободные минуты. Будьте здоровы, дорогая моя! Дай Вам бог хорошо встретить Новый год!!!

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

1887

360. Чайковский - Мекк

Майданово,

5 января 1887 г.

Милый, дорогой, бесценный друг мой!

Сегодня Коля переслал мне Вашу телеграмму, которая очень обрадовала и тронула меня. Но мне очень совестно, что я, с своей стороны, не поздравил Вас депешей с Новым годом. Это произошло оттого, милый друг, что Вы мне писали, что находитесь на отъезде и адрес своп сообщите позднее. Теперь я вижу из телеграммы, что Вы еще в Висбадене, и поспешаю поблагодарить Вас от всей души за телеграмму Вашу.

Я провел у себя праздники с величайшим удовольствием; я очень нуждался в отдыхе, и эти двенадцать дней, проведенных в деревенской тишине, очень освежили меня. Тем не менее, работал я с величайшим усердием, т. е. всё продолжал писать свою “Чародейку”, которую к великому посту уже требуют в Петербург, чтобы немедленно начать разучивать хоры.

У меня гостили всё это время брат мой Модест и Ларош. Последний, как Вам небезызвестно, страдает болезнью Обломова. Он обленился и опустился до того, что принужден был оставить консерваторию, а статьи пишет, только если его заставляют, т. е. не дают ему спать, а он спать может безостановочно целыми сутками. Каждый день я посвящал полтора часа на то, что заставлял его диктовать статью о “Каменном госте” Даргомыжского, и в результате вышла очень хорошая статья,, которую Вы прочтете в следующем нумере “Русского вестника” . Модест тоже приводил в порядок свою комедию, так что мы все трое работали и сходились только к вечеру все вместе и занимались музыкой и чтением. Я сохраню об этом деревенском отдыхе самое приятное воспоминание. Послезавтра, седьмого числа, мы все едем в Москву. Модест останется до первого представления “Черевичек”. Сегодня я телеграфировал Коле, чтобы он разрешил Модесту остановиться вместе со мной в Вашем Мясницком доме. Хотел об этом просить Вашего позволения, но не знал, куда адресовать депешу. Надеюсь, дорогая моя, что Вы простите мне, что я помещу Модеста в Вашем доме, прежде нежели придет ответ на позволение, которое я испрашиваю у Вас в этом письме.

С седьмого числа у меня ежедневные репетиции. Много придется испытать волнений, страхов и всякого рода тревог и беспокойств. После того приеду в Майданово и снова примусь за “Чародейку”. Часто я жалуюсь на то, что мне приходится без отдыха работать. Но что бы я делал, если бы не было работы!!! В сущности, я без нее и дня прожить не могу.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

361. Мекк - Чайковскому

Париж,

6 января 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Поздравляю Вас с наступившим Новым годом и от души желаю Вам совершенного здоровья, полного спокойствии и успеха во всех Ваших желаниях и делах. Вы первый, которому я пишу в этом году, и я считаю это для себя хорошим предзнаменованием. Я надеюсь, дорогой мой, что это письмо найдет уже Вас в моем доме, и потому адресую туда. Очень, очень желаю, чтобы Вам было уютно и тепло в моем доме, дорогой гость мой, и прошу Вас устроиться как только можно удобнее и требовать всего, что Вам может понадобиться. Иван Васильев - очень преданный Вам слуга, и с удовольствием будет исполнять всё, что Вам угодно. Жалею очень, что не могу сама приготовить всё для Вас.

Я нахожусь наконец в Париже и, как всегда, браню его беспощадно, но люблю очень, а терпеть не могу всех его порядков или, вернее сказать, беспорядков, потому что эта беспорядочная жизнь и эти грубые. злые натуры здешнего населения совсем не годятся для меня. Но, впрочем, в эту минуту я злюсь на Париж за холод, который у них царствует в комнатах, потому что в таком холодном климате, какой здесь они пробавляются одними каминчиками, и потому холодно так, что я едва перо держу в руках.

Прошу Вас, дорогой мой, если у Вас найдется свободная минутка. чтобы написать мне, то адресовать в Ниццу, poste restante, но больше всего прошу усердно никак не принуждаться писать мне, потому что ведь я же знаю, как Вы будете заняты при постановке Вашей оперы.

Меня ужасно радует, что “Черевички” будут так хорошо поставлены, но бесит меня, что нынешняя дирекция к Вам не благоволит, как Вы выражаетесь, милый друг мой. Вот уже надо сознаться, что нет нации на свете менее патриотичной, как Россия: именно того и не любят, что свое; и того, что составляет гордость и радость за свое отечество, у нас очень мало ценят. Противно это!

Лай бог чтобы Вы не очень утомились, дорогой мой, и остались бы довольны всем, чего надо для творца таких чудных произведений, как Ваши. Откуда Вы взяли сюжет “Чародейки”, дорогой мой? Вероятно, она уже теперь кончена?

От Коли с Анною я имею довольно часто известия. Очень меня радует, милый друг мой. Ваш отзыв об нашей общей внучке Кирочке. Как это смешно, что у Вас есть внучка, и не первая даже. У меня это первая из фамилии фон-Мекк. До сих пор был один внук я теперь первая внучка. Мне очень бы хотелось увидеть мордочку этого милого созданьица, и Коля с Анною меня ужасно обрадовали обещанием приехать в мае ко мне в Belair. Дай бог, чтобы это исполнилось.

Вероятно, в четверг я уеду отсюда, но не прямо в Ниццу, а остановлюсь в Cannes, пока в Ницце мне будет приготовлено помещение. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Пошли Вам бог здоровья и всяких успехов. Всею душою Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

362. Чайковский - Мекк

Москва,

14 января 1887 г.

Милый, дорогой, бесценный друг мой!

Вот уже неделя, что я пользуюсь Вашим гостеприимством. Живу у Вас, как у Христа за пазухой. Не могу достаточно нахвалиться заботливостью о моем благополучии, оказываемою мне Колей, Анной, Александром Филаретовичем, Иваном Васильевым и проч. К сожалению, мне очень мало приходится быть дома: репетиции идут ежедневно. Каждое утро я отправляюсь погулять пешком, а в одиннадцать часов уже сижу в оркестре за дирижерским пюпитром. Кончается репетиция около четырех часов, после чего я нахожусь в столь утомленном состоянии, что, возвратившись домой, могу только лежать и слегка дремать в одиночестве. Затем, к вечеру силы возвращаются, и я только тут в состоянии принимать пищу. Чаще всего я обедаю у Коли и Анны; иногда бываю в театре.

Дирижерство дается мне, конечно, с некоторым трудом и требует сильного напряжения всей нервной системы. Но я не могу не признаться, что оно доставляет мне и значительную отраду. Во-первых, мне приятно сознание, что я поборол свою природную болезненную застенчивость. Во-вторых, автору новой оперы чрезвычайно приятно управлять самому ходом своего сочинения и не быть принужденным беспрестанно подходить к дирижеру, прося его исправить ту или другую ошибку. В-третьих, я вижу такие нелицемерные изъявления сочувствия к себе на каждом шагу от всех участвующих, что это глубоко трогает и умиляет меня. Знаете ли, милый друг, что я гораздо меньше волнуюсь перед новой оперой теперь, чем бывало прежде, когда я при репетициях бездействовал. Мне кажется, что если всё обойдется благополучно, то в результате получится не расстройство моих больных нервов, а, скорее, благоприятное на них воздействие. О результатах первого представления я буду Вам телеграфировать. А пока будьте здоровы, дорогой, милый друг мой!

Беспредельно благодарный и любящий Вас

П. Чайковский.

363. Мекк - Чайковскому

Cannes,

15/27 Januar 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Приехавши в Cannes, я имела удовольствие получить Ваше письмо, адресованное в Висбаден, и спешу отвечать Вам, дорогой мой, что мне доставляет величайшее удовольствие то, что Модест Ильич находится также с Вами у меня в доме. Soyez les bienvenus [Добро пожаловать], мои дорогие гости, ведь мы теперь не чужие, у нас есть общие близкие и дорогие люди, а следовательно, и общие интересы чувств. Как бы я желала, чтобы Ваше время в моем доме прошло приятно, хорошо, чтобы Вы не имели ни малейших неприятностей извне. Очень, очень мне будет интересно знать, как пройдет Представление “Чеpевичек”, т. е., вернее сказать. Ваше дирижирование оркестром. Мне Вас очень, очень жаль, дорогой мой, я понимаю, какое терзание Вы должны перейти; пошли Вам бог силы и здоровья. А после того на отдых приезжайте на юг, милый друг мой. Как здесь хорошо, как хорошо, боже мой, какие чудные уголки есть на земном шаре! Я наслаждаюсь невыразимо: эта теплота, эта зелень, розы приводят меня в упоение. Мы еще пока в Cannes, а в Ницце приискиваем дачу, но прошу Вас, дорогой мой, адресовать письма в Ниццу, poste restante, мне оттуда пересылают всю корреспонденцию. А что, Модест Ильич также поставит свою комедию? Вышло ли это сочинение в печати; если вышло, то не могу ли я, милый друг мой, побеспокоить Вас просьбою приказать моему Ивану Васильеву выслать мне сейчас эту книгу в Ниццу? Он знает, как это надо делать, потому что часто присылает мне книги и ноты, но только ему надо написать на бумажке название сочинений. Простите, дорогой мой, что беспокою Вас, но мне очень бы хотелось прочитать это сочинение, - я говорю о том, где барышня полюбила мужика; а быть может, после этой уже и другая написана?

Я стараюсь писать с воздержанием, потому что глаза всё никак не могу поправить. Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный друг, и не забывайте всею душою Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Прошу Вас, дорогой мои, передать мой искренний, сердечный поклон Модесту Ильичу.

364. Чайковский - Мекк

Москва,

22 января 1887 г.

Милый, дорогой друг!

На другой день после первого представления “Чеpевичек” мы получили здесь известие о неожиданной смерти бедной моей племянницы Тани. Хотя мне, в сущности, часто приходило в голову, что для этой несчастной самый лучший и желанный исход был - смерть, но, тем не менее, я был глубоко потрясен известием. Она умерла в Петербурге, в зале Дворянского собрания, на bal-masque [маскараде]. Из того, что она была на балу, Вы видите, что она была на ногах и даже пыталась пользоваться общественными удовольствиями, но организм ее уже давно был подточен. Это была тень прежней Тани, морфин сгубил ее, и, так или иначе, трагический исход был неизбежен. С ума схожу при мысли о том, как перенесут это горе бедная сестра и зять... За Анну я тоже беспокоился, но, кажется, она перенесет его твердо. Любовь к ребенку поглотила ее всецело, и другим чувствам мало места...

Теперь скажу Вам, дорогая моя, несколько слов про “Чеpeвички”. В день представления я чувствовал себя совершенно больным и думал, что не в состоянии буду выдержать предстоявших волнений. Уж не знаю, как я дожил до вечера. В первую минуту, когда я появился в оркестре, мое волнение достигло крайних пределов. Но единодушная овация, сделанная мне артистами и публикой, ободрила меня. Увертюра вызвала шумные рукоплескания. Тут я мало-помалу начал успокаиваться и чем дальше, тем лучше исполнял свое дирижерское дело. Мне поднесли несметную массу венков, и вообще всякого рода оваций было более чем достаточно. Шло представление хорошо, хотя были кое-какие недочеты, вследствие страха, испытываемого в первое представление всеми исполнителями. Опера обставлена роскошно, и некоторые декорации привели публику в восторг. Говорят, милый друг мой, что будто бы я не лишен дирижерского таланта. Если это правда, то не странно ли, что, дожив почти до старости, я не только никогда не подозревал в себе подобного таланта, но был именно убежден в противном, т. е. в полной неспособности своей к дирижерству. Так как Вы получаете московские газеты, то я не буду входить в дальнейшие подробности об опере. Да мне и трудно отвлекать свои мысли от трагедии, происшедшей в Петербурге. Брат Модест телеграфирует мне, что племянник Володя, за которого я очень боялся, так как он болезненно впечатлителен и нервен, слава богу, здоров. Но Каменка, Каменка!!! Боже мой, что там должно происходить. Ведь родители тем более любили свою несчастную, больную дочь, чем менее она доставляла им радостей!

Милый друг мой! Брат Модест еще не кончил до сих пор переделки и поправки в своей комедии. Вероятно, она будет напечатана, и тогда, конечно, я пришлю ее Вам.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг!!!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

365. Мекк - Чайковскому

Ницца,

28 января 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Как ужасно поражена. я несчастьем, постигшим Александру Ильиничну. Бедная, бедная мать, сама такая слабая, так много страдает, а тут еще такое страшное горе; пошли ей господи сил перенести его. Бедная и Татьяна Львовна. Слишком рано рассчиталась с жизнью, хотя, с другой стороны, ей бог послал самую лучшую форму смерти, быструю; я всегда говорю, что так умирать могут только праведники, чти это награда, которую бог дает им за безобидную жизнь.

Я сама совсем расклеилась это время и, между прочим, от говорения на воздухе, на ветру, охрипла так, что с трудом говорю, и это очень раздражает нервы. У нас второй день холодно, т. е. в шесть часов утра два градуса тепла только, но солнце каждый день, и на солнце двадцать градусов по Реомюру. Я переехала в Ниццу прямо на дачу, и, как всегда, с начала переезда много невзгод и беспорядков, а это особенно некстати при моем нездоровье.

Как Вы скоро покинули мой дом, милый друг мой. Я надеялась, что Вы погостите подольше, а Вы уже и уехали. Как горячо я радуюсь успеху Вашей новой деятельности на поприще дирижирования оркестром. Я нисколько не сомневалась, что это выйдет очень хорошо, по мне было ужасно жаль Ваших нервов, но слава богу, что всё это вышло хорошо. Когда же Вы за границу, милый друг мой?

А у меня теперь, в бытность мою в Париже, были также тяжелые душевные ощущения: у меня там умер родной племянник. Воронец, от чахотки, которую он носил в себе пятнадцать лет, и только благодаря теплому климату он мог просуществовать так долго, но вот последние года два он стал зимою засиживаться в Париже и вот не вынес этого.

Я посылаю, дорогой мой, как всегда, перевод отдельно и прошу Вас не отказать сообщить мне, дойдет ли он до Вас. Не пишу больше, потому что нездоровится. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

366. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

2 февраля 1887 г.

Милый, дорогой, бесценный друг!

После моего последнего письма к Вам я был так опечален. смертью племянницы Тани, так утомлен всем предшествовавшим, что, право, не знаю, как у меня хватило силы продирижировать еще два раза своей оперой. Мысль, что я скоро буду в деревне,. у себя, один, поддерживала меня. И зато нет слов, чтобы описать мою радость, когда, наконец, двадцать девятого числа утром я поехал домой. Здесь я должен остановиться и выразить Вам, дорогой друг, самую горячую благодарность за то, что Вы меня приютили. в Вашем Мясницком доме. Мне во всех отношениях было там и приятно и удобно. Иваном Васильевым и остальной прислугой не могу достаточно нахвалиться.

Здесь я уже пятый день, но, увы, не отдыхаю, а напротив, с лихорадочной торопливостью работаю над “Чародейкой” и опять устаю, устаю и устаю, иногда до безумия. Правда, что без работы я скучаю и положительно жить не могу, но зачем обстоятельства так складываются, что мне всегда нужно торопиться, напрягать все свои силы и никогда почти не отдыхать настоящим образом? Теперь передо мной такая бесконечная вереница всяких. задуманных, обещанных работ, что страшно и заглянуть в будущее. Как наша жизнь коротка! Теперь, когда я дошел, вероятно, до последней степени того совершенства, на какое способен, - поневоле уже приходится оглядываться назад и, видя, как много годов прожито, робко смотреть на дальнейший путь и спрашивать себя: успею ли, стоит ли?.. А между тем, только теперь, может быть, я могу писать так, чтобы не сомневаться в себе, верить в свои силы и свою умелость.

Слухи о том, что я не только могу дирижировать оркестром, но даже и порядочно дирижировать, перешли за пределы Москвы. Из Петербурга я получил приглашение от дирекции Филармонического общества дирижировать их годовым концертом, имеющим быть в посту и посвященным исключительно моим сочинениям. Просят они очень усиленно. Мне и страшно и, вместе, хочется (ибо... как я писал Вам, в этом есть своего рода сильное наслаждение), и жаль времени, которого потребуют приготовления и репетиции. Не знаю, решиться ли. А из Парижа меня зовет поскорее приехать мой издатель Mасkаr, который устраивает какую-то audition из моих сочинений. И туда тоже хочется, и нужно бы. Когда-нибудь я Вам расскажу, милый друг, что за коварный человек: г. Colonne. У меня с ним очень курьезные сношения...

Дорогая моя! В Москве приходил ко мне скрипач Литвинов и обратился с просьбой, которую мне совестно передавать Вам, но, Вы простите меня, не передать ее я тоже не могу. Он желает купить скрипку; денег у него нет, и он почему-то питает слабую надежду, что Вы, если я Вас о том попрошу, поможете ему скрипку купить или же подарите одну из. превосходных скрипок, которые у Вас есть. Я отвечал, что попросить - попрошу, но не обнадежил его, что просьба будет исполнена. Скрипач он очень талантливый; только оттого я и не мог ему отказать в посредничестве. Но, ради бога, не стесняйтесь нисколько моим посредничеством. Я ведь отлично знаю, что нет возможности удовлетворять все бесчисленные просьбы, Вам приносимые.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

Анна и Коля очень обо мне заботились в Москве. Кира все милее и милее.

367. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

9 февраля 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Простите, ради бога, что я до сих пор еще не поблагодарил Вас за бюджетную сумму, полученную мной в банке пять дней тому назад. Я уведомил Вас депешей о получении ее, но до сих пор не удосужился письменно поблагодарить Вас. Простите, ради бога! Я до того заработался, до того утомлен лихорадочно-торопливой работой, что у меня голова не на месте, и иногда мне кажется, что я с ума схожу. И отчего это я обречен вечно спешить и напрягаться до последней степени, когда другие работают, когда им бог на душу положит? В настоящее время, как я уже писал Вам, мне совершенно необходимо к первой неделе поста окончить переложение оперы “Чародейка”, сделать корректуры ее и доставить оттиски в Петербург. А между тем, “Чеpeвички” отняли у меня-так много времени и так утомили меня!!! Впрочем, не буду жаловаться на судьбу, да и грешно жаловаться. Представьте себе, дорогой друг мой, что меня убедительно просят продирижировать. в Петербурге на третьей неделе поста большой концерт, составленный исключительно из моих сочинений и что мне хочется испытать себя в качестве симфонического дирижера. Уж раз я начал, то отчего же не продолжать? Если, бог даст, и концерт сойдет так же благополучно, как опера, то значит, что я буду иметь возможность при всяком удобном случае личным участием содействовать успеху своих сочинений, а это очень важно, и если б я имел смелость в давно прошедшее время появляться в качестве капельмейстера, то кто знает, насколько решительнее и быстрее установилась бы моя репутация порядочного композитора? Я уж начинаю мечтать об устройстве, со временем, концертов за границей, да мало ли еще какие мечты у меня!.. О, если б мне теперь быть на двадцать лет моложе!!!

Одно несомненно, это то, что мои нервы изумительно окрепли и что то, об чем: я и думать не мог прежде, теперь стало возможным.

Само собою разумеется, что этим я обязан свободной и обеспеченной от забот о средствах жизни. И кто, как не Вы, дорогая моя, виновница всего хорошего, что судьба мне посылает!..

Концерт, о котором я писал, состоится в Петербурге 5 марта. Я мечтаю после того уехать за границу или на Кавказ.

Милый друг мой! Бывши в Москве, я опять у Вас останавливался, и если позволите, и впредь буду пользоваться Вашим гостеприимством. Не далее, как в конце этой недели, придется опять ехать в Москву.

Будьте здоровы, дорогая!

Ваш П. Чайковский.

368. Мекк - Чайковскому

Париж,

19 февраля/3 марта 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Вам, вероятно, уже известно из газет. что по берегам Средиземного моря было землетрясение, и потому Вас не удивит, что я пишу это письмо из Парижа, куда мы убежали, так же как и почти все иностранцы, проживающие в Ницце, но только другие, несчастные, так были поражены ужасом и испугом, что бежали в одном белье, как были в кроватях, и так доехали и до Парижа. Мы же выждали, пока суматоха на железной дороге несколько улеглась, и тогда уехали, а те три дня, которые пробыли в Ницце, проводили на воздухе и ночевали на улице и в саду соседнего propriete [владения], - то в омнибусе, то в палатке, а последнюю ночь в фургоне для перевозки мебели. Половина населения Ниццы также устроилась бивуаком на площадях, на улицах и горах. Зрелище это было бы очень живописно, если бы можно было спокойно им любоваться.

Вчера я прочла в “Figaro” маленькое сообщение об audition, которую устроил Mackar из Вашей музыки, милый друг мой, и посылаю Вам эту вырезку. Меня радует видеть, что Вас умеют ценить. А что сделал Colonne? Напишите мне об этом, дорогой мой.

По поводу просьбы г-на Литвинова о том, чтобы я подарила ему скрипку, мне очень, очень жаль, дорогой мой, что я не могу исполнить ее, и жаль потому, что эта просьба передана через Вас. Но простите, милый, хороший друг мой, исполнить не могу, потому что это было бы совершенно против моих принципов и навлекло бы мне очень много неприятных последствий. Не знаю, как бы объяснить Вам это, но попытаюсь. В деле подарков я никак не могу предоставить инициативу их тем, которым они делаются, потому что иначе у меня не хватило бы предметов для подарков, так как человечество слабо и очень многим хочется получать их; следовательно, как побуждение, так и исполнение в деле подарков я предоставляю только себе. Сама же я руководствуюсь очень простым и логичным чувством, чувством, так сказать, благодарности за художественное наслаждение, которое мне доставят. Я раздарила несколько скрипок, виолончель, арфу (которую специально выписала из Лондона), но это всё тем людям, которых я слушала и знала, г-на же Литвинова я никогда не слышала и совершенно не знаю. Я удивляюсь только тому, зачем он беспокоил Вас своею просьбою, тогда как он очень хорошо знаком в доме у моего брата Александра, и уже если хотел, то мог обратиться через него. Простите, дорогой мой, но это жидовский расчет, потому что ведь он жид. Но не стоит об этом говорить так много. Пожалуйста, милый, дорогой, только не сердитесь на меня.

Я здесь не слышала никакой музыки и не была ни в одном театре; мы все простужены, и время идет очень скучно. Я сижу здесь, пока приготовят и нагреют мой Chateau Belair. К тому же, я жду здесь приезда моего Володи и после свидания с ним уеду в Befair, где л останусь всё время до возвращения в Россию. Прошу Вас, дорогой мой, туда и адресовать мне, т. е. France, Mettray, Chateau Belair. Не пишу больше, потому что и в голове еще сумбур от ниццких волнений и от простуды трудно дышать. Будьте здоровы, мой милый, бесценный друг, и не забывайте безгранично Вас любящую

H. ф.-Мекк.

369. Чайковский - Мекк

Москва,

20 февраля 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

В тот же день, когда была получена здесь Ваша телеграмма, содержание ее и мне сделалось известно, ибо по моей просьбе Анна тотчас же сообщила мне его. Мы знаем и радуемся, что Вы здоровы и что всё благополучно, но как хочется узнать подробности о всем испытанном Вами в ужасные два дня между катастрофой и отъездом. Надеюсь, что Коля и Анна вскоре будут иметь об этом точные сведения.

Я знаю, милый друг мой, что у Вас теперь деловые заботы, отнимающие всё Ваше время, и потому пишу Вам не для того, чтобы вызвать на ответ, а чтобы выразить мою радость о благополучном исходе ниццкой трагедии и чтобы сообщить кое-что о себе.

Вчера я приехал в Москву. В последнее время, в деревне, от усталости и напряжения в работе у меня опять начались головные боли и опять прошли, как только я переменил место и обстановку. Я поглощен теперь корректурами “Чародейки”, которую отвезу в воскресенье в Петербург. Там останусь я две недели. 5 марта состоится концерт Филармонического общества, посвященный исключительно моим сочинениям и которым я сам буду дирижировать. Как и перед дирижированием “Чеpевичек”, я и волнуюсь и в то же время в глубине души желаю еще раз испытать себя в качестве капельмейстера.

За несколько дней до Вашего приезда в Париж там состоялся концерт из моих сочинений, устроенный г. Mасkаr'ом, моим парижским издателем. Мне пишут, что концерт этот очень удался. Я весьма доволен энергическим образом действий Mасkar'a. Он много делает для упрочения моей музыки во Франции.

Колю и Анну я нашел здоровыми и счастливыми. Девочка их процветает.

Милый, дорогой мой друг! Желаю Вам от глубины души успеха в делах Ваших и всяческого благополучия.

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

370. Мекк - Чайковскому

Belair,

2 марта 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Вот я и опять в своем Belair, в своем маленьком уголке, в котором всё устроено по моим потребностям и привычкам, но, несмотря на то, что необыкновенно приятно иметь великолепные сливки и масло, чудесного Erard'a, свой биллиард, крокет и проч. и проч., я всё-таки не перестаю вздыхать об этом чудном юге, солнце и цветах, к которым я так стремилась и от которых так безжалостно и навсегда оторвала меня судьба, а между тем, мое здоровье пришло уже в такое состояние, что я только на крайнем юге и могу существовать без опасности для своей жизни. Теперь, как только мы перебрались на север, я сейчас же простудилась, и в настоящее время грудное состояние мое отвратительно, а погода делается все хуже и хуже, и наконец вчера выпал снег, а сегодня два с половиной градуса мороза. Жестоко, безжалостно!

Но мой Веlair'чик всё такой же миленький, кокетливый, как всегда, только музыки недостает и вообще по части развлечений очень schwach; вообще ведь во французских провинциях жизнь гораздо скучнее, чем в немецких. В Германии в самых маленьких местечках и: городках Вы можете иметь и хорошую музыку и хороших музыкантов, а во Франции они очень много разглагольствуют о музыке, но эта страна совсем не музыкальная, и музыка у них только профессия, средство наживы. Я не люблю французов: их самопоклонение, самообожание мне до крайности противны.

А на бедном юге опять повторилось землетрясение, но был легкий удар, а, по наблюдениям ученых, должен опять быть в марте. Далее же предсказывают, что в сентябре опять будут землетрясения в разных местах и даже в России. Теперь уже нельзя и знать, куда бежать.

У меня был мой Володя в Париже, по делам. Он пробыл у меня только два дня, но на меня всегда освежающе действует его пребывание у меня. Его безграничная снисходительность ко всем и ко всему и его беззаветная, бесконтрольная любовь ко мне мирят меня с жизнью и на долгое время служат мне утешением. Сашок и Макс все еще находятся в Америке, Сашок в Южной, а Макс в Нью-Йорке; должно быть, в марте вернутся в Россию. Меня очень радуют Ваши отзывы, дорогой мой, о нашей маленькой Кирушечке. Они так дороги мне, эти милые, невинные существа, пошли им господи счастья в жизни.

Очень мне интересно знать, как пройдет Вам новое дирижирование Вашего концерта в Петербурге. Конечно, я убеждена, что вполне хорошо, но всегда хочется знать как можно подробнее. А когда пойдет “Чародейка” и какой будет персонал?

Слышали Вы, милый друг мой, что этот мальчик, хотя и великолепный пианист, Зилоти, женился, но, говорят, блестящую партию сделал в смысле состояния: четыреста тысяч приданого получает; женился он или на Боткиной или на Третьяковой, в Москве, - не помню хорошенько.

Будьте здоровы, мой милый, дорогой друг. Всею душою Вас безгранично любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Я сейчас вспомнила, что Вы еще нескоро вернетесь в Майданово, поэтому подожду отсылать это письмо.

371. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

10 марта 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Не стану начинать письма моего с извинений в том, что давно не писал. Все эти две недели, проведенные мной в Петербурге, были так переполнены всякого рода делами, вечно державшими меня вдали от дома и письменного стола, что даже Вам до сих пор не удалось написать хоть странички. Но я знаю, дорогой друг, что Вы поймете и простите мою невольную вину.

Дебютировать в качестве дирижера в Петербурге мне, как я, вероятно, писал Вам, и хотелось и в то же время было очень страшно. Иногда этот страх доходил до того, что я решался отказаться и уехать, считая себя неспособным победить свою робость. Всего ужаснее была для меня первая репетиция; ночь, предшествующую ей, я провел очень мучительную и беспокойную, и явился на репетицию в состоянии почти больного человека. Но, странное дело, стоило взойти на эстраду, взять палочку в руки (причем артисты оркестра восторженно приветствовали меня), как весь страх мгновенно прошел, и, по отзыву всех, я исполнил свое дело хорошо. На следующих репетициях уверенность была полная. В самом концерте я, конечно, перед выходом волновался сильно, но это уже не был страх, а скорее предвкушение того глубокого художественного восторга, которое испытывает автор, стоящий во главе превосходного оркестра, с любовью и увлечением исполняющего его произведения. Наслаждение этого рода до последнего времени было мне неизвестно; оно так сильно и так необычайно, что выразить его словами невозможно. И если мне стоили громадной, тяжелой борьбы с самим собой мои попытки дирижированья, если они отняли от меня несколько лет жизни, то я о том не сожалею. Я испытал минуты безусловного счастия и блаженства. Публика и артисты во время концерта многократно выражали мне теплое сочувствие, и вообще вечер 5 марта будет на всегда самым сладким для меня воспоминанием.

Опера моя уже сдана в театр, и хоры репетируют ее; между тем, мне еще много нужно над ней поработать, ибо три действия еще не инструментованы. Завтра я отправляюсь в деревню и примусь энергически за работу. Опера пойдет в будущем октябре. Относительно персонала я еще хорошенько не решил, кому поручить главные роли; об этом у меня будет совещание с дирекцией.

Своих родных здешних я нашел, слава богу, здоровыми. Мой любимец Володя до сих пор еще, однако ж, не оправился от впечатления, которое произвела на него смерть племянницы Тани. Моя горячая любовь к этому чудному мальчику всё растет. Трудно высказать, до чего у него чудная, тонкая, богатая симпатичностью натура. Но он до такой степени непохож на других мальчиков его возраста, он так болезненно впечатлителен, что иногда я боюсь за него.

Какой-то художник снял с мертвой Тани превосходный портрет. Теперь этот портрет фотографирован, и я хочу спросить Вас, милый друг, не прикажете ли доставить Вам один экземпляр. Портрет вышел и удивительно похож и в то же время изящен и художественно прекрасен.

3илоти женился на дочери известного коллекционера картин, Третьяковой. В качестве свойственника (она двоюродная сестра жены моего брата Анатолия) я присутствовал на свадьбе. Не знаю, хорошо ли для будущих успехов Зилоти, что у него теперь в руках целое богатство?

Милый друг мой! Мне ни на секунду и в голову не приходило посетовать на Вас за неисполнение просьбы скрипача Литвинова. Ваш взгляд на его поступок совершенно правилен, и, когда я обращался к Вам с просьбой от его имени, я смутно чувствовал то, что Вы пишете по поводу этого случая, но ввиду его действительной талантливости решился всё-таки обеспокоить Вас просьбой.

Радуюсь, дорогая моя, что после всего, испытанного Вами в Ницце, Вы достигли, наконец, уютного уголка своего. Дай бог, чтобы здоровье Ваше укрепилось поскорее.

Очень тяжелое впечатление испытала теперь вся Россия по поводу задержанных политических преступников и их, к счастью, неудавшейся попытки. Не знаешь, чему больше удивляться: их Возмутительной жестокости и злобе или их бессмысленности?

Завтра еду в Майданово. Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг мой.

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

372. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

12 марта 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я опять к Вам с просьбой, а в чем она, Вы узнаете из прилагаемого письма. Письмо это пишет сестра покойного Котека. Я очень желал бы помочь ей, т. е. достать какое-нибудь место для ее мужа. Единственная моя надежда в том, что если Вы напишете словечко Владимиру Карловичу или Коле, то они найдут возможным поместить куда-нибудь г. Чистякова. Всё, что пишет сестра Котека, совершенно верно. Они действительно в крайности.

Я вырвался, наконец, из Петербурга и с сегодняшнего утра нахожусь в Майданове. Господи боже мой, что за счастье быть, наконец, себе полным господином своего времени, а не мячиком каким-то, который перескакивает из рук в руки...

В день моего отъезда из Петербурга я испытал очень грустное впечатление при прощании с моим другом Н. Д. Кондратьевым. Вот уже второй месяц, что он болен очень серьезно (у него водяная), и мне кажется, что мы виделись в последний раз. Он сам это чувствует, и, прощаясь со мной, горько плакал. Доктора не теряют, впрочем, надежды и говорят, что он еще может поправиться; но он так ужасно изменился, на лице его до того резко начертаны признаки приближающейся смерти, что мне трудно надеяться на выздоровление.

До сих пор еще не определилось, где и как я проведу весну и лето. Во всяком случае, до святой я не тронусь отсюда. Лето же, вероятно, проведу на Кавказе у брата Анатолия.

Императрица прислала мне на днях свой портрет с подписью, в роскошной раме. Я был очень тронут этим вниманием, особенно в такое время, когда государю и ей не до того, что [бы] обо мне думать.

Погода стоит весенняя, чудная!

Будьте здоровы, дорогая моя.

Ваш до гроба

П. Чайковский.

373. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

16 марта 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Теперь Вас можно вполне поздравить с новым поприщем и новою славою на этом поприще. Вы дирижировали в двух столицах, самых развитых в музыкальном отношении во всей Европе, двумя оркестрами из самых лучших в Европе и стяжали себе новые триумфы, новые восторги. Поздравляю Вас с этою победою над самим собою и с теми успехами, которые были результатом этих побед. Я радуюсь бесконечно и жалею только о том, что не могла быть участницею тех восторгов, которые ощущала публика. Благодарю Вас горячо, дорогой друг мой, за предложение мне портрета Татьяны Львовны. Я буду Вам несказанно благодарна, если Вы пришлете мне его, и Вы этим доставите мне особенное удовольствие, и вот почему: на меня произвела ужасное, неотвязное впечатление одна фраза Коли по поводу смерти Татьяны Львовны, который, рассказывая в письме мне этот случай, говорит, что она умерла с улыбкою на губах. Это произвело на меня такое впечатление, у меня так сжалось сердце, мне стало так бесконечно жаль эту молодую жизнь, которая была так изуродована и исковеркана, что она даже смерть встретила с улыбкою. Боже мой, боже мой, сколько драматизма в этом, и какую жгучую тоску и сожаление поднимает это со дна души. Бедное, бедное создание, как мне невыразимо жаль ее; я до сих пор не могу освободиться от представления ее лица с улыбкою смерти на устах! И вдруг Вы предлагаете мне ее изображение именно в том виде, в каком она стоит неотступно перед моими глазами. Благодарю Вас, благодарю, мой милый, добрый друг, и прошу усердно прислать как можно скорее, но покорнейше прошу прислать в Москву, и не откажите, дорогой мой, на пакете выставить : оставить до приезда, потому что я боюсь, чтобы Иван Васильев, из аккуратности, не послал мне сюда, а я 7 апреля уезжаю из Belair и буду в Москве около 22 апреля, потому что по дороге заеду к дочери Лидии Левис-оф-Менар, которая живет в Риге. Я из ее восьми детей знаю только двоих, а шестерых совсем не видала и хочу посмотреть этих маленьких зверьков.

У нас погода никуда негодная, солнца видим очень мало, и потому растительность идет очень туго. Я надеюсь, что ко мне скоро приедут мои американцы, но я в большой тревоге теперь, зная, что они находятся на океане и Сашок должен ехать целый месяц. В настоящее время у меня находится Соня. У нее, бедненькой, также горе: она потеряла маленькую девочку семи месяцев и, конечно, очень горюет; сама еще ребенок, а уже испытала несчастье лишиться своего ребенка.

До свидания, милый, дорогой друг мой. Будьте здоровы и счастливы и не забывайте всею душою всегда горячо Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

374. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

19 марта 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Я в совершенном отчаянии, что опять должна отказаться исполнить Ваше желание по предмету места для г-на Чистякова. Но, дорогой мой, Вам, вероятно, неизвестно, что в прошлом году я продала и последнюю железную дорогу, Моршанскую, которая принадлежала почти вполне мне и моим детям, и поэтому теперь ни у меня, ни у моих сыновей нет никаких мест, которые бы могли дать кому-либо. Если Вы имели в виду Рязанскую дорогу, то ведь там я только одна десятая всех акционеров, и к тому же там постоянно ведут такие интриги против меня, что я с трудом могу поддерживать своих двух сыновей и уже никак не могу раздавать места. Для большей наглядности и доказательности моих слов я расскажу Вам следующее. Есть на свете человек, не чужой и Вам, к которому я чувствую большую симпатию, человек этот - Николай Римский-Корсаков. Он несколько лет находился на службе в Моршанском обществе, но в прошлом году вследствие продажи дороги лишился этого занятия и жалованья и должен был, как Вам известно, поехать на целый почти год в кругосветное плаванье, оставив жену и детей. Как я уже сказала Вам, я имею к нему большую и основательную симпатию и горячо желала бы устроить его положение так, чтобы ему не надо было покидать свое семейство на такое долгое время, и между тем я не могу исполнить своего собственного желания. Вот почти год, что я и Володя думаем и придумываем, как бы его устроить на Рязанской дороге, но понятно, что при тех интригах и борьбе, которую против меня там ведут, стали бы преследовать и подвергли бы гонению того человека, который был бы поставлен мною, потому что так и делают теперь, и вот я сама при своем собственном желании устроить человека, вполне этого заслуживающего, не могу еще достигнуть этого. Надеюсь, дорогой мой, что для Вас теперь ясно, что ни я, ни мои сыновья не имеем никакой возможности доставлять места. Очень жаль, что г-н Чистяков вышел в отставку из той службы, на которой находился, - всегда лучше держаться хотя плохого, но верного, чем рассчитывать на сомнительное.

От души поздравляю Вас, милый друг мой, с царскою милостью и радуюсь ей от всего сердца; а какая милая наша императрица.

Ужасно тяжело подействовало это разбойничье покушение не только на русских, но и здесь, во Франции; здешняя пресса приписывает это проискам князя Бисмарка и, вероятно, основательно. Тяжелые времена, когда-то они просветлятся. А наш курс какой убийственный. Пора бы придумать что-нибудь, чтобы поправить его; ведь Италия придумала же лет пять назад.

У нас всё еще холодно, хотя всё зеленеет. Будьте здоровы, мой милый, дорогой друг. Всею душою всегда горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

375. Чайковский - Мекк

Майданово,

23 марта 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сегодня получил письмо Ваше. Вы ничего не пишете в нем про свое здоровье, но так как в предыдущих письмах Вы на него жаловались, то из Вашего умолчания заключаю, что теперь Вы хорошо себя чувствуете, чему от души радуюсь. А я должен немножко пожаловаться на свое здоровье. Не то чтобы я был всё это время болен, но та головная боль, о которой я Вам несколько раз писал зимой, сделалась у меня постоянной, как только я живу в деревне и работаю. Как только я уезжаю на один или два дня в Москву и бросаю работу, так боль эта проходит. Из этого несомненно вытекает то заключение, что мне бы следовало несколько месяцев предаться полнейшему бездействию. Но в том-то и дело, что жить без работы я решительно не могу, ибо на меня тотчас же нападает хандра и тоска, а эта болезнь хуже всякой головной боли. Притом же теперь, например, я не могу не работать усиленно. Опера моя разучивается уже; она пойдет в начале октября, и инструментовку необходимо окончить к лету. Впрочем, я надеюсь, что поездка на Кавказ, которую я предприму на фоминой неделе и благодаря которой поневоле несколько дней буду отдыхать от работы, хорошо подействует на меня.

Я провел два дня в Москве по своим делам и возвратился сегодня под очень грустным впечатлением. Мой бедный друг Ларош, в довершение всяких бед, сломал себе вчера утром руку. Перелом очень серьезный, и он очень страдает. Целый день вчера прошел в устройстве гипсовой перевязки, что сопровождалось большими для него мучениями. Я провел у него весь почти день и вследствие этого не успел побывать у Анны и Коли, у которых хотел вчера обедать.

Я немедленно сделаю распоряжение о доставлении Вам в Мясницкий дом портрета бедной Тани.

Вы правы, говоря, что судьба этой девушки полна драматизма. Боже мой, сколько горестей она и сама перенесла и причинила своим близким, а между тем судьба озаботилась, по-видимому, особенно усердно о том, чтобы она была счастлива и [была] источником счастия для других! Есть о чем призадуматься по поводу Тани.

О несчастии, постигшем бедненькую Софью Карловну, я знал уже, ибо это случилось, когда я был в Петербурге.

До свиданья, дорогая моя!

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

376. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

24 апреля 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Вы, вероятно, очень удивитесь, узнав, что до сих пор я еще в Майданове. Уж около месяца тому назад я должен был уехать и вот всё еще здесь. Меня задержала моя работа, т. е. инструментовка оперы. Работа эта, в сущности, не особенно трудная, но очень кропотливая. И странно: чем я делаюсь старше, тем больше затрудняюсь в работе, становлюсь строже к себе, осторожнее, разборчивее в выборе красок и оттенков. Между тем, оказалось, что мне необходимо сдать до отъезда, по крайней мере, три четверти всей оперы (иначе она к сроку не может быть расписана на партии), и вот я решился сидеть у рабочего стола до тех пор, пока не сделаю, что требуется. Прошла страстная, святая недели, прошла и фоминая и следующая за ней, а я всё еще сижу за работой. Вот для подобных случаев житье в деревне есть сущее благодеяние. Ничто и никто меня не стесняет. Теперь, с наступлением весны, и здоровье мое стало превосходно. Чем ближе подвигаешься к старости, тем живее чувствуешь наслаждения от близости к природе. Никогда еще я так не упивался прелестью весны, просыпающихся произрастений, прилетающих птичек и всего вообще, что приносит русская весна, которая у нас, в самом деле, как-то особенно Прекрасна и радостна. Между прочим, весне и тому подъему духа,. который она причиняет, я приписываю то, что я почти перестал страдать от крайнего утомления и напряжения всех сил своих, которое сказывалось очень сильно и болезненно несколько недель. тому назад. Уже более месяца я не выезжал из Майданова. Сен-Санс очень звал меня приехать в Москву, чтобы присутствовать на его двух концертах, но я учтивым образом отклонил это приглашение. Дело в том, что бедному Сен-Сансу пришлось играть в пустой зале. Я знал наперед, что это так будет, знал также, что-это болезненно подействует на бедного француза, и мне не хотелось быть свидетелем его огорчения. К тому же, не хотелось отрываться от работы.

Я имею почти ежедневно очень грустные известия о моем приятеле Кондратьеве, о котором, вероятно, не раз в своих письмах я говорил Вам, милый друг мой. Вот уж третий месяц, что он очень серьезно болен. В марте, когда я был в Петербурге, я ежедневно навещал его и с грустью видел, как болезнь мало-помалу подтачивает здоровый организм его. В последнее время болезнь усложнилась; пришлось устроить консультацию, на которой присутствовал Боткин. Результат ее печальный. Болезнь эта есть так называемая болезнь Бpайта, и она совершенно неизлечима, хотя больной может еще несколько времени и протянуть.

Послезавтра я отправляюсь на несколько дней в Москву, оттуда на время (дней на семь) в Каменку и потом на Кавказ, где и пробуду, вероятно, все лето. Прошу Вас, дорогой друг, если будете писать мне, адресовать в г. Тифлис, Окружной суд, А. И. Чайковскому, для передачи мне. Из Тифлиса мы в июне переедем в Боржом, и впоследствии я сообщу Вам свой боржомский адрес.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой! Дай бог Вам всякого благополучия.

Беспредельно Вам преданный и благодарный

П. Чайковский.

Завтра мне минет сорок семь лет.

377. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

30 апреля 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Прежде всего позвольте Вас поздравить с недавним днем Вашего рожденья и пожелать Вам от всего сердца прежде всего здоровья, а затем успехов во всех Ваших планах, желаниях и намерениях. Дай Вам господи жить еще сто лет и доставлять человечеству то высокое наслаждение и отдохновение от жизни, которое они теперь получают в Вашей музыке.

Я приехала в Москву еще двадцать второго, но решительно была не в состоянии писать Вам, потому что находилась под гнетом таких душевных волнений, таких тяжелых ощущений, что могла бы выражать только свое возмущение и раздражение. Дело в том, что я приехала за неделю до рязанского собрания акционеров, на котором, как всегда, выбирается один из директоров, и по этому случаю здесь повели такую интригу и употребляли такие грязные, недостойные никакого порядочного человека средства, что становилось гадко и тошно. И запевалою во всех этих подлостях есть человек, который уже несколько лет пользуется большим благосостоянием, благодаря моему значению в Обществе, которое я употребляла на его пользу. Такая черная неблагодарность и такие низкие средства, которые употреблялись, чтобы сделать зло семейству фон-Мекк, до того возмущали меня, что я хотела бы убежать на край света. И только сегодня, час назад, я почувствовала облегчение, потому что получила телеграмму из Москвы, что в Собрании акционеров всё-таки восторжествовала справедливость, т. е. прошел наш директор. А мне тем более были неприятны эти интриги, что человек, которого мы выбирали, обременен огромным семейством и не имеет никакого состояния, но, слава богу, по крайней мере, в конце концов он не лишен средств к жизни.

Сейчас, прочитавши Ваше письмо, милый друг мой, я вижу, что мое едва ли дойдет до Вас, и потому кончаю его. Я адресую на имя Коли, потому что не знаю Вашего московского адреса. Благодарю Вас от всей души, дорогой мой, за портрет Татьяны Львовны, который я от Коли получила; он очень хорош. Бедное юное создание!

Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Крепко жму Вам руку. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

378. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

5 мая 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я еще зимой от Коли узнал, что против Вас в Общ[естве] Ряз[анской] жел[езной] дор[оги] была интрига, и очень интересовался узнать, чем всё это кончится. На днях, прочитав в газетах, что выбран в директоры г. Вилинбахов и кандидатом Коля, я написал последнему, прося его ответить мне, хорош ли этот результат, победа ли это Ваша или поражение. Тотчас после того я получил письмо Ваше, из которого узнал, что всё кончилось согласно Вашему желанию. От всей души радуюсь и поздравляю Вас.

После того, как я отправил Вам последнее письмо, я успел кончить оркестровку того действия, по окончании которого хотел уехать. Но мне показалось так неприятно ехать в дальний путь, имея на душе еще неконченную вполне оперу, а с другой стороны, я получил такие убедительные просьбы из Петербурга о том, чтобы поскорее представлена была вся инструментовка, что решился еще остаться в Майданове до тех пор, пока всё не будет сделано. Работаю упорнее и усерднее, чем когда-либо, но, благодаря правильному режиму и движению, чувствую себя хорошо, хотя по временам и испытываю сильную усталость и желание поскорее заслужить право ровно ничего не делать и беззаботно отдыхать.

Бедный мой приятель Кондратьев, о болезни коего я Вам писал, слабеет и близится к трагическому исходу с каждым часом. Я решился, прежде чем поеду в свое дальнее путешествие, побывать у него в Петербурге, ибо он очень желает меня видеть, да и мне хочется исполнить долг многолетней дружбы и, несмотря ни на что, навестить его. Я покидаю Майданово в субботу девятого числа, еду в Петербург и, пробывши там несколько, не заезжая к себе, уеду дальше по направлению к югу. Если будете писать мне, дорогой друг, адресуйте, пожалуйста, в г. Тифлис, Окружной суд, А. И. Чайковскому, для передачи П. И. Ч.

Желаю Вам, милый, дорогой друг мой, всякого благополучия и, главное, здоровья. Дни здесь стоят чудные; я радуюсь за Вас. Из Петербурга, вероятно, еще буду писать Вам.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

379. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

14 мая 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я нашел своего больного друга Кондратьева в отчаянном положении. Вид его произвел на меня невыразимо тяжелое впечатление, в два месяца он до того изменился, что осталась только какая-то-тень прежнего. Дни его сочтены, и надежды нет, по словам доктора, никакой, хотя болезнь может еще тянуться довольно долго. Он страшно обрадовался моему приезду, и почти плачет, когда я говорю, что скоро нужно уехать. Так как мое присутствие ему очень приятно (хотя и не нужно), то я теперь колеблюсь насчет назначения дня моего выезда. Однако ж надеюсь в скором времени уехать, Если бы я остался здесь очень долго, то эта жертва дружбе была бы просто не по силам мне. На меня так сильно и болезненно действует всё это, что я чувствую себя совершенно расстроенным, плохо сплю и испытываю вообще сильное нервное расстройство.

Про здешнюю погоду ничего не буду говорить Вам, так как, вероятно, у Вас она так же хороша, как и здесь.

Большое для меня счастие, что я успел, наконец, кончить свою оперу; чувствую, что если бы еще неделя, и чаша была бы переполнена. В настоящую минуту у меня, разумеется, еще никакого помышления нет о будущих каких-нибудь сочинениях. С Майдановым (где мне этой весной было очень хорошо) я расстался без всякого сожаления, ибо в последние дни там появились дачники, и очарование разом исчезло. По всей вероятности, я уже туда не возвращусь, ибо будущую первую половину зимы мечтаю прожить за границей, а после того искать другого местопребывания.

Будьте здоровы, милый, дорогой друг мой! Дай бог, чтобы теплые дни продолжались, - я радуюсь за Вас.

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

380. Чайковский - Мекк

Москва,

20 мая 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Два дня тому назад я приехал в Москву, оставив моего больного приятеля в состоянии безнадежном, но таком, что печальный исход может случиться еще нескоро. Здесь я всё время недомогал чем-то вроде желудочной лихорадки, а может быть, это просто нервы мои дают себя чувствовать. Вчера я принял вечером сильный прием хинины, и утром мне было гораздо лучше, но теперь (четыре часа дня) опять чувствую лихорадку. Тем не менее, сегодня я уезжаю в дальнее путешествие, полагая, что рассеяние и развлечение будут для моей, впрочем очень невинной, болезни самым целительным средством. Еду я в Нижний-Новгород, оттуда по Волге до Астрахани, отсюда в Баку и по железной дороге в Тифлис. Я выбрал этот путь потому, что уже давно мечтал проехать пароходом по Волге. Мне придется ехать на пароходе “Александр II”, который считается лучшим волжским пароходом.

Сегодня утром меня посетил Генрих Пахульский, от которого я узнал, что брат его болен и остался во Франции. Мне очень жаль его, и притом я думаю, что Вам, по привычке к услугам преданного и любящего Вас человека, очень недостает его. Что касается Генриха, то полчаса тому назад я говорил о нем с С. И. Танеевым. Последний несовсем доволен результатами его класса, но зато я с удовольствием узнал, что Танеев считает Пахульского очень способным к сочинению. Меня очень заинтересовало это, и приятно было видеть, что Танеев очень дорожит им. Но желательно, чтобы и класс его в будущем году шел совсем хорошо.

Дай Вам бог, бесценный друг мой, всяческого счастия и благополучия. Если будете писать мне, потрудитесь адресовать: Тифлис, Окружной суд, А. И. Чайковскому, для передачи П. И. Ч.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

381. Чайковский - Мекк

Каспийское море

28 мая 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Расскажу Вам вкратце про свое путешествие. Вот уже восемь суток я всё еду и лишь через два дня надеюсь добраться до Тифлиса. Нисколько не раскаиваюсь, что избрал столь отдаленный путь, ибо видел много нового и интересного.

Выехал я из Москвы двадцатого числа по Нижегородской дороге. С трудом достал место второго класса на переполненном пассажирами пароходе “Александр II”. Пароход этот считается наилучшим ходоком, и оттого на нем всегда едет очень много народа. Мне было очень неудобно и тесно, но, в общем, я остался всё-таки совершенно доволен своей волжской поездкой. Река теперь в полном разливе; местами берега так удалены один от другого, что река делается похожа на море. Действительно “Волга-матушка” есть нечто грандиозное, величаво-поэтическое. Правый берег горист и представляет часто очень красивые ландшафты, но, конечно, в этом отношении невозможно и сравнивать Волгу с Рейном или даже Дунаем, Роной и т. п. Не в берегах красота, а в этой безграничной шири, в этой массе вод, неторопливо, без всякого бурления, а спокойно катящихся к морю. Мы достаточно долго останавливались в разных попутных городах, чтобы составить себе о них понятие. Больше всего мне понравилась Самара и еще маленький городок Вольск, в котором имеется один из лучших садов, когда-либо мной виденных. На пятые сутки мы пришли в Астрахань. Здесь мы пересели на маленький пароходик, идущий до того места, где устье Волги начинает уже быть морем, и тут снова перешли на шхуну, на которой вот уже двое суток я плыву. Каспийское море оказалось очень коварным. Ночью поднялась такая качка, что мне сделалось страшно. Каждую минуту казалось, что потрясаемый волнами пароход разобьется в мелкие дребезги, шум был такой, что во всю ночь нельзя было глаз сомкнуть. Однако морской болезни у меня не было, зато мой бедный Алексей был ее жертвою. Сегодня мы приедем в Баку, и, невидимому, волнение совсем стихло. Только завтра можно будет сесть в вагон и ехать в Тифлис, ибо сегодня мы уже к поезду не поспеем.

Вот Вам, бесценный друг мой, краткое описание моего путешествия. Оно несомненно имело благотворное влияние на здоровье мое, ибо развлекло и освежило меня. Будьте здоровы, дорогая!

Ваш П. Чайковский.

Мы идем теперь вдоль правого берега. Он живописен. Лунная ночь была вчера великолепна.

382. Чайковский - Мекк

Тифлис,

30 мая 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сегодня я наконец приехал в Тифлис после десятидневного путешествия. Вы, вероятно, получили или почти в одно время с этим получите письмо мое, писанное на пароходе. После того, как я его написал, путешествие мое продолжалось самым благополучным образом до Баку. Этот город совершенно для меня неожиданно оказался прелестным во всех отношениях, т. е. правильно и красиво обстроенным, чистым и при всём этом необычайно характерным, ибо восточный (а именно персидский) элемент так сильно там преобладает, что точно находишься где-нибудь по той стороне Каспийского моря. Одно только бедствие, это, что слишком мало зелени. Вечная засуха и каменистая почва делают то, что даже содержимый правительством чудесно распланированный Михайловский сад представляет грустное зрелище высохших деревьев и совершенно пожелтевшей травы. Купанье великолепное. На другой день по приезде я ездил осматривать местность, где добывается нефть и где несколько сот нефтяных колодцев и фонтанов выпускают ежеминутно сотни тысяч пудов нефти. Это грандиозное, хотя и мрачное зрелище. На мое счастье, накануне моего посещения огромный новый нефтяной фонтан стал бить на одном из участков, принадлежащих Ротшильду. (Немцы, евреи и армяне преобладают в среде нефтепромышленников.)

Дорога от Баку до Тифлиса идет по каменистой, пустынной местности.

Я нашел здесь письмо Ваше. Благодарю Вас за него, милый друг мой! Вы спрашиваете, как мне прислать бюджетную сумму? Прошу Вас, милый друг, поступить, как Вы найдете более удобным. Я еще несколько времени останусь в Тифлисе. Банки здесь имеются. Или, быть может, Вы найдете более удобным отложить бюджетную сумму до сентября, т. е. до моего возвращения в Москву? Ради бога, поступите так, как Вам покажется более подходящим.

Через несколько времени мы переедем в Боржом. Своих я нашел совершенно здоровыми. Племянница моя Таня очень поправилась и выросла.

Жара здесь стоит очень сильная.

Будьте здоровы и счастливы.

Ваш П. Чайковский.

Адресовать покорнейше прошу: Тифлис, Окружной суд, Анат. Ильичу Чайковскому, для передачи П. И. Ч.

383. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

11 июня 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Наконец-то я получила от Вас ответ на мой вопрос. Вообразите, что Ваше письмо только на восьмой день до меня дошло, тогда как с юга Франции, от Владислава Альбертовича, я получаю их на пятый день; а Ваше письмо с парохода я получила еще дня через три после второго Вашего письма. Благодарю Вас за них, дорогой мой; очень мне было интересно читать Ваше описание путешествия, но очень больно видеть имя Ротшильда в богатом царстве Кавказа. Я всё еще думала, что это утки насчет того, что он купил нефтяные заводы, так не хотелось верить этому, но из Вашего письма увидела, что это уже совершившийся факт. Печально за нашу русскую лень, недостаток предприимчивости, которая господствует снизу доверху, и, главное, за всё неблагоустройство, всю неурядицу, которая царствует у нас и при которой письма из Тифлиса идут почти вдвое дольше, чем из Montpellier.

Насчет бюджетной суммы, дорогой мой, я всё-таки лучше пошлю Вам прямо деньгами, потому что мне очень неудобно теперь брать перевод, но мне надо знать, сколько времени Вы пробудете в Тифлисе, чтобы мой пакет не затерялся, поэтому я посылаю Вам вопрос, а денежный пакет, как всегда, пошлю отдельно. А я вижу, дорогой мой, что Вы одного моего письма, писанного раньше в Тифлис же, вовсе не получили. Как это неприятно такая неисправность почты.

У нас погода отвратительная, холод, дождливо, так что и в комнатах совсем сыро. Я пробуду в России до возвращения дочери моей Саши, которая в настоящее время находится в Ессентуках, на Кавказе, с мужем и четырьмя своими сыновьями, и все они пьют воды и берут ванны, а двух самых младших девочек она оставила у меня до своего возвращения, которое, вероятно, последует в конце июля. Неужели я Вам не писала, дорогой мой, что Владислав Альбертович не приехал со мною, а остался во Франции, чтобы употребить курс вод на юге Франции, которые ему назначил доктор? И Вы совершенно верно предполагаете, милый друг мой, что мне ужасно трудно без него. И как секретарь исполнял все мои дела и всё знал и изучил в совершенстве, и, кроме того, он был моим постоянным товарищем для игры на биллиарде, в крокет, для чтения мне, прогулок и проч. Он знал все мои привычки, вкусы, был очень внимателен ко мне и очень берег меня, и мне теперь без него очень, очень тяжело, тем более что большая часть его работы падает теперь на Юлю, а у нее и так масса дела по хозяйству и по занятиям при мне, которые она и всегда имеет. Но в настоящее время она, бедная, так завалена работою, что не имеет времени ничего для себя сделать, ни почитать, ни поработать, ни даже гулять вдоволь. Вот вследствие этого положения мне был необходим человек, который бы хотя малую часть мог исполнять того, что делает обыкновенно Владислав Альбертович. И по этому поводу у меня было маленькое [столкновение?] с Танеевым, на которого я, милый друг мой, и хочу Вам пожаловаться как на Вашего protege. Он держит себя таким китайским императором, таким недоступным божеством, каким никогда не был Николай Григорьевич Рубинштейн, человек, который сделал огромные и несомненные услуги и Москве и музыкальному искусству: он. не только устроил в Москве консерваторию, основал Музыкальное общество, но он развил вкус публики к музыке, дал ей превосходное направление, сам трудился неутомимо и держал знамя искусства всегда высоко и, тем не менее, был доступен всегда и для всех, кто к нему обращался по делу, а с другой стороны, всегда заботился о том, чтобы доставить заработок бедному музыканту. Теперь же г-ну Танееву дела, наверно, не больше, чем было у Николая Григорьевича, потому что ведь по проложенной и превосходно устроенной дороге идти-то нетрудно, так же, как и вербовать богатых протекторов (как С. П. фон-Дервиз) также нетрудно, в особенности когда сеть люди, так падкие на почеты и звания покровителей, а к тому же для Дервиза это даже было существенно полезно, потому что в последнем собрании акционеров, где вели такую недостойную интригу против меня, Дервиз и Ададуров выставили всю консерваторию против меня, и кто-то сострил, заметивши, что “наконец-то консерватория с голосами”. И боже мой, какая на свете бывает неблагодарность! Главным предводителем всей консерваторской ватаги был Зверев, это тот человек, и котором мой сын Володя прошлое лето так заботился, хлопотал о его здоровье, поселил у себя на даче (на моей даче) в отдельном флигеле, потому что доктора ему предписали быть на чистом воздухе, был с ним внимателен, ласков, платил ему хорошее жалованье за ничтожные занятия с его десятилетним сыном, и этот господин за смешную ошибку, недогляд со стороны моей невестки Лизы разобиделся и разошелся. Но это все ничего, - как ему угодно, но добро-то ведь всё-таки осталось добром, и было уж очень гадко привести всю консерваторию с голосами миллионера Дервиза, для того [чтобы] помогать его интриге против нас.

Но я отдалилась от главного героя. Так вот: так как мне был необходим человек для товарищества мне, то я и хотела соединить эту службу с музыкою, т. е. взять музыканта-пианиста, который бы читал мне вслух и играл со мною в крокет; жалованье сто рублей в месяц на всём готовом и поездка за границу, что должно же быть интересно каждому развитому человеку. Для этого я просила брата моего Александра съездить к Танееву, просить его, не может ли он указать кого-нибудь (в прежнее время я таким способом обыкновенно получала). Брат едет к нему, говорят: нет дома; едет еще несколько раз - его не принимают; наконец получает ответ, чтобы обратился к секретарю (?). Не правда ли, что это весьма странно или, вернее сказать, весьма невежливо, потому что мой брат - старик, который прожил всю свою жизнь так, что каждый порядочный человек его уважает, а г. Танеев - молодой человек, о котором еще неизвестно, как он проживет свою жизнь. Но, тем не менее, брат мой идет к секретарю, тот выслушивает просьбу очень небрежно и делает какое-то замечание о ничтожности жалованья, а, между тем, я знаю, что первый виолончель в театральном оркестре получает сто рублей в месяц и должен жить на них. Ну, после таких приемов я уже ничего не ждала со стороны Танеева и просила продолжать поиски как-нибудь иначе, но в один прекрасный день получаю от брата уведомление, что Танеев прислал какого-то пианиста, по имени Завадского, который согласен на все мои условия, и брат спрашивает, взять ли его прямо для меня или прислать сперва в Плещеево, чтобы мне самой поговорить с ним. Я просила прислать. Приехал сейчас же. Я сказала ему, что в моих условиях написано больше, чем я буду требовать, как чтение и игра в крокет, но что это на всякий случай, и я желаю, чтобы это было обязательно для него. Всё хорошо, на всё согласен, за границу ехать очень желает. Спрашивает только, может ли он сам заниматься, есть ли инструмент и место, где бы он мог, никого не беспокоя, упражняться. Я говорю, что да, указываю ему павильон, где стоит рояль Беккера для этой именно цели. Как видите, дорогой мой, всё оговорено, во всём согласие, и на мой вопрос, когда же поступит на службу совсем, отвечает: через два или три дня, а быть может, и раньше. А через два дня присылает брату письмо, что Сергей Иванович Танеев не советует ему принять место у меня, потому что это очень скучно делать то, чего не хочешь, и не всегда иметь возможность делать то, что хочешь. Скажите, дорогой мой, видали Вы когда-нибудь такую службу, на которой никогда не приходилось бы делать то чего не хочешь, и не делать того, чего хочешь? Я никогда не видала Служба и есть принуждение и лишение абсолютной свободы, а между тем, службы ищут и часто дорожат ею, и взгляд г-на Танеева на музыкантов как на какую-то божественную касту, с которою все должны нянчиться и беречь как фарфоровых куколок, по меньшей мере смешон. Во-первых, божественно искусство музыкальное, но не служители его, которые, наоборот, чаще оскверняют его чем возвышают. Во-вторых, в музыкальном искусстве, как и во всяком другом, как и в ученом мире, есть единицы, которым человечество поклоняется, восхищается, заботится и бережет, но они очень редки, эти единицы, большинство же музыкантов составляет такую массу, которою хоть пруды запруживать можно и которым человечество ничем не обязано, и нянчиться с ними не за что.

Да, я думаю, едва ли г-н Танеев оказал добрую услугу бедному человеку тем, что лишил его места, и, уверяю Вас, дорогой мой, хорошего места. У меня служащие очень свободны, хорошо обставлены и пользуются всякими общественными удовольствиями на мой счет, et j'ai tout bien de croire [и я вправе думать], что этому молодому человеку не было бы дурно у меня, и было бы добрее со стороны г-на Танеева посоветовать ему хотя бы попробовать места и тогда решать, так как я и говорила, что первоначально я приглашаю на лето, а потом если сойдемся, то возьму и за границу. Ну вот, милый друг мой, как от человечества можно мало порядочного получить.

Будьте здоровы, милый, несравненный друг. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

384. Чайковский - Мекк

Боржом,

13 июня 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Третьего дня я приехал в Боржом. В Тифлисе стояли такие несносные жары, и вообще в такое жаркое время пребывание в городе до того несносно, что я очень рад был уехать. Дорога до Боржома очень удобна и живописна. Самый же Боржом в первые часы после приезда показался мне мрачным и наводящим уныние. Я думаю, что всякий русский человек, привыкший к простору и широким горизонтам, должен почувствовать то же, что и я, когда он попадет в тесную долину, со всех сторон окруженную огромными горами. Но это ощущение жуткости прошло у меня на другое утро после первой же прогулки. Для любителя пеших прогулок здесь сущее раздолье. Парки великолепные и все они непосредственно переходят в густые, тенистые леса. Я в первое же утро до того увлекся чудной прогулкой по тропинке, приведшей меня в лес, а потом на открытое место, с которого открылся невообразимо прекрасный ландшафт, что уж навсегда влюбился в Боржом. Разнообразие прогулок необычайное, и нигде почти не встречаешь людей, что мне в особенности и нравится. Кроме удивительных красот природы, здесь имеются и минеральные источники, из коих один совершенно подобен воде Виши, а так как я давно уже собирался попить воды, то и решился здесь выдержать курс лечения. Сегодня утром был у доктора, заведующего водами. Он очень обстоятельно осмотрел меня, долго постукивал и выслушивал и наконец пришел к заключению, что у меня печень несколько не в порядке, т. е. что вследствие давления желудка она попала куда-то, куда ей не следует. Я буду в течение шести недель пить по два раза в день воду и брать ежедневно теплые минеральные ванны. И то и другое я уже сегодня начал. Вода очень напоминает Виши; она щелочная, пропитана углекислотой и очень приятна на вкус. Чувствую я себя вообще очень хорошо, но часто грущу по поводу печальных вестей из Петербурга. Умер муж моей двоюродной сестры, с которою я всегда был особенно дружен, и всё продолжает умирать мой бедный приятель Кондратьев. Бедный брат мой Модест должен был в одно и то же время быть постоянно и при Кондратьеве и при двоюродной сестре, и бог знает еще, когда он освободится и попадет в Боржом, куда он собирается на лето вместе с своим воспитанником.

Как-то Вы здоровы, милый друг мой? Желаю Вам от души всяческого благополучия. Будьте счастливы!

Ваш П. Чайковский.

Я ровно ничего не делаю и намерен все лето не принуждать себя к работе.

385. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

15 июня 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Премного благодарю Вас за Вашу телеграмму, в ответ на мою, и так как Вы в ней повторяете, что для Вас безразлично, когда получить бюджетную сумму, а я боюсь неисправности наших русских почт, то, если позволите, я оставлю заклеенный наглухо пакет Ивану Васильеву Бойкову у меня в доме на Мясницкой, в Москве, и попрошу Вас, дорогой мой, по Вашем приезде в Москву, зайти ко мне в дом и получить этот пакет от Ивана Васильева. Письма в пакете не будет, потому что он, вероятно, дойдет до Вас нескоро, так как я предполагаю уехать из России в конце июля, а Вы вернетесь в сентябре.

Простите мне, мой несравненный друг, если Вам было неприятно то, что я Вам написала про Танеева, но, знаете, так много набирается на душе тяжелого от всего злого и нелепого, что творится на свете, что иногда происходит взрыв и вырывается крик отчаяния, когда спрашиваешь судьбу, где же найти, наконец, добро, справедливость, неподкупность, наконец, даже хотя бы простую приличность. Я когда приезжаю в Россию, то только и испытываю впечатления от этой людской злобы, мелочных преследований, зависти, какого-то змеиного шипения, которое слышится, хотя не всегда даже видишь, откуда оно идет. И за что это? Уверяю Вас, дорогой мой, что я никому зла не делаю, а в то же время видишь, как ищут милостей другого, вполне ничтожного и бессердечного человека. Почему это? Конечно, он гораздо богаче меня, но разве он от этого лучше меня?

Природа также восстала против меня, погода такая ужасная, что я также прихожу в отчаяние: дождь и холод как в глубокую осень, в комнатах сыро, у меня начинается опять ревматизм и, на несчастье, в правой руке. Совсем плохо, и я с нетерпеньем жду, когда уеду из России.

Петр Ильич, где это Боржом? Я не имею никакого понятия об атом месте. Что это, не у моря, хорошие там дачи, каменные или деревянные, всё можно иметь для жизни, живут ли там зимою? А каков Тифлис для жизни? Большой этот город, хороши там магазины, есть театр, бывают хорошие концерты? Извините, дорогой мой, за такую кучу вопросов, но если Вы ответите только на половину, то я в претензии не буду. А из Ессентуков Саша очень жалуется, что устроено всё очень дурно, ванн очень мало, в гостинице хозяйка несносная: кормит гадко и сама придирчива, и они переезжают в Кисловодск.

Будьте здоровы, дорогой мой, несравненный друг, и не забывайте всею душою Вас беспредельно любящую

Н. ф.-Мекк.

386. Чайковский - Мекк

Боржом,

22 июня [1887 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Письмо Ваше и извещение о том, что бюджетная сумма находится у Ивана Васильева, я получил. Благодарю Вас от всего сердца!!!

Мне грустно, дорогая моя, что Вы испытываете огорчения и от людей и от природы. Припоминаю, что каждый раз, когда Вы на лето возвращаетесь на родину, она приносит Вам только неприятности как нравственные, так и физические. И я сегодня должен посетовать на некоторые темные стороны строя русской жизни. Ну, вот хоть бы почтовые беспорядки!!! Сколько писем пропадает! Сколько вследствие этого приходится терпеть неприятных сюрпризов и непоправимых недоразумений. В письме Вашем есть одно место, которого я совершенно не понимаю, вероятно, потому, что предыдущее письмо Ваше не дошло до меня. Вы изъявляете, милый друг мой, сожаление, что написали что-то про Танеева. Между тем я не получал от Вас письма, в котором Вы упоминали про Танеева. Так как мне в высшей степени любопытно знать, в чем заключается разгадка, то убедительно прошу Вас, дорогой, милый друг мой (если это не слишком неприятно Вам), вкратце объяснить мне, каким образом Танеев мог навлечь на себя Ваше неудовольствие. Дело в том, что я о Танееве самого лучшего мнения как об человеке; я считаю его безусловно хорошим и честным человеком, и мне было бы чрезвычайно грустно, если бы Вы возымели о нем нехорошее мнение. Не могу выразить Вам, до чего мне досадно на нашу почтовую неурядицу!

Вы спрашиваете про Боржом. Это есть маленький летний городок, еще очень недавно обстроившийся. Находится он среди необычайно живописной местности и принадлежит вел. кн. Михаилу Николаевичу, у которого здесь великолепный дворец. Составляющие самый городок здания суть дачи и виллы, из коих некоторые - каменные (например, наша дача). Больших и роскошных дач, впрочем, нет. Гостиниц несколько, но только одна из них сносная; остальные плохи. Местность боржомская есть ущелье речки Боржомки, впадающей здесь в р. Куру. Красота прогулок, их обилие и разнообразие превосходит всё, что можно вообразить. Главная прелесть всех прогулок есть обилие тени и чудный, пропитанный смолистыми испарениями воздух. Кроме всевозможных красот, есть в Боржоме минеральные воды, отлично организованные, а ванны так даже просто роскошные. Один из источников близко подходит к Виши, и я, по совету здешнего доктора, пью его два раза в день по два стакана. Воды эти покамест действуют на меня очень хорошо. Впрочем, я о Боржоме не буду много распространяться, ибо высылаю Вам сегодня же книжечку, специально посвященную его описанию. О, как бы я желал, чтобы, читая эту книжечку. Вам захотелось бы побывать на Кавказе и чтобы в будущем году Вы совершили сюда поездку. Мне кажется, дорогая моя, что это путешествие, благодаря новизне впечатлений и невообразимой красоте Кавказа, имело бы на Вас самое благодетельное влияние. Удобств и комфорта при Ваших средствах Вы можете иметь сколько угодно.

Что касается Тифлиса, то это вполне европейский город, отлично устроенный, чистенький, с превосходным климатом, роскошными магазинами, отличной оперой (в прошлом году я слышал здесь образцовое исполнение “Мазепы”), одним словом, город, вполне отвечающий потребностям цивилизованного европейца. Но в то же время в Тифлисе рядом с европейскою частью города есть и настоящий, вполне характерный азиатский город. И это соединение Азии с Европой и составляет его главную прелесть. Про климат нужно еще заметить, что лето в Тифлисе слишком знойно, даже до того, что почти жить нельзя, зато зима совсем итальянская, а самая лучшая часть года есть осень, т. е. октябрь и ноябрь. Я дал слово тифлисской дирекции театров приехать в ноябре дирижировать первым представлением “Чародейки” и радуюсь, что благодаря этому случаю увижу Тифлис в лучшее время года.

Возвращаясь к тому письму Вашему, которое до меня не дошло, я скажу, что в неполучении письма виновата почта, а не я, ибо, уезжая из Майданова, из Петербурга, из Москвы, из Тифлиса, я везде оставлял распоряжения о пересылке писем.

Будьте здоровы, дорогой, милый, бесценный друг. Еще раз благодарю Вас за бюджетную сумму от всего моего сердца. Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

387. Чайковский - Мекк

Боржом,

26 июня 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

В прошлом письме я сообщил Вам, что то письмо Ваше, где Вы говорите о Танееве, до меня не дошло. Сегодня оно получено мной, а почему так долго оно пролежало на тифлисской почте, я не понимаю. Читая подробности дела о приглашении Вами 3авадского и о том, как Танеев поступил в этом случае, я глубоко сожалел, что не имею в настоящее время возможности разъяснить недоразумение и принужден отложить это до осени. Но за одно Вам ручаюсь. Танеев мог ошибиться, мог вследствие непонятной мне причины оказаться недостаточно вежливым относительно Александра Филаретовича, но того, что Вы в нем предполагаете, т. е. чванства, гордости, недоступности, нежелания оказать пользу ближнему и нуждающемуся, в нем нет. Мне очень жаль подумать, что, быть может. Вам никогда не придется иметь случай ближе узнать и оценить Танеева, но верьте, милый друг мой, что без преувеличения можно сказать, что в нравственном отношении эта личность есть безусловное совершенство. И превосходнейшие качества его тем более трудно оценить большинству людей, что он их не старается выказать, и только близкие ему люди знают, сколько бесконечной доброты, какой-то идеальной честности и, можно сказать, душевной красоты в этом невзрачном на вид, скромном человеке. Я не знаю ни одного случая за многие годы моего знакомства с ним, который бы указал на что-нибудь вроде эгоизма, тщеславия, желания выставить себя напоказ с выгодной стороны, словом, на один из тех маленьких недостатков, которые свойственны огромному большинству людей, хотя бы и очень хороших. Одно только можно заметить про него неблагоприятного для впечатления, производимого им на людей. Он чрезвычайно тверд в своих правилах и даже несколько слишком прямолинеен в своих убеждениях. Не раз мне приходилось на него дуться (и не далее, как в нынешнем году мы разошлись с ним вследствие различных взглядов на один вопрос, касающийся благосостояния консерватории), но это происходит оттого, что он совершенно неспособен отступить от раз установившегося у него мнения о том, где в данном случае правда и справедливость. Вероятно, и в деле о Завадском он вследствие какого-нибудь неизвестного мне обстоятельства вообразил, что следует поступить так, как он поступил, и, конечно, вообразить это он мог неосновательно. В таком случае, - это недоразумение, которое я в начале осени разъясню.

Вот что касается Зверева, то за него особенно заступаться не буду. В сущности, он добрый человек, но очень ничтожный, мелочно самолюбивый и склонный к дрязгам, сплетням и мелочным пререканиям. Мне было больно узнать, что он и его приятели так недостойно вели себя в общем собрании Ваших акционеров. Это ужасно мне обидно.

Будьте здоровы, дорогая мая, и, ради бога, не слишком огорчайтесь этим делом. Я непременно разъясню его в свое время. Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

Меня ужасно поразила смерть бедного И. Г. фон-Дервиза.

388. Чайковский - Мекк

Боржом,

27 июня 1887 г.

Милый, дорогой друг!

Я сгоряча и забыл вчера коснуться той роли, которую, по словам Вашим, играла консерватория в интриге, устроенной против Вас Дервизом и Ададуровым. Я не был в Москве, когда всё это происходило, и потому ранее осени не узнаю точных подробностей дела, но уже и теперь могу совершенно точно определить размеры преувеличения, которыми украсили люди, почему-то враждебные консерватории, рассказ, который был доведен до Вашего сведения. По-видимому, Вы предполагаете на основании этих рассказов, что консерватория была завербована г. фон-Дервизом под его знамена и что как она, так и г. фон-Дервиз нашли в этой неблаговидной стачке обоюдную пользу. Вам, по-видимому, доложили, что именно Танеев добивался счастия иметь г. Дервиза в качестве покровителя консерватории. Насчет этого позвольте разъяснить Вам следующее. В начале прошлого сезона на заседании дирекции Муз[ыкального] общ[ества], в коем; и я присутствовал, директор Третьяков сообщил нам, что на случай выбытия одного из директоров у него есть готовый кандидат, г. фон-Деpвиз. В январе один из директоров, г. Барановский, вышел из состава дирекции, и в следующем общем собрании, состоявшемся в конце февраля, был директором избран Деpвиз, о чем он был немедленно извещен. Совершенно неожиданно г. Дервиз ответил на это извещение, что за честь благодарит, но по обстоятельствам отказывается от нее. Что мы все желали иметь г. Дервиза директором, - это очень просто. Так как этот богач пожертвовал Петербургской консерватории двести тысяч, то мы надеялись, что, сделавшись директором, он такое же пожертвование сделает и Московской, а ведь эта бедная Московская консерватория страшно нуждается! Но этим все и ограничивается. Никто из нас, кроме г. Третьякова, и в глаза не видал никогда Дервиза, никто из нас к нему не относился с просьбой о вступлении к нам в число директоров, и выбор его состоялся только потому, что он сам, в частном разговоре с Третьяковым, изъявил желание войти в состав дирекции.

Совершенно напрасно люди, недоброжелательные к консерватории (Господи! За что? Почему?), какие-то Зверевские дрязги раздули в дело всей консерватории. Повторяю, я еще не имею в руках фактов, но знаю очень хорошо, что только один Зверев с какими-нибудь своими учениками и собутыльниками и мог принять участие в интриге.

Ах, милый друг мой! Как всё это грустно и больно! Много бы я мог по этому поводу высказать, но пришлось бы войти, в свою очередь, в мелочные сплетни и личности. О Москва, Москва! Я начинаю иногда глубоко ненавидеть этот город, и есть за что.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

389. Чайковский - Мекк

Боржом,

1 июля 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я неожиданным образом должен покинуть Боржом. Вам известно, в каком печальном состоянии находился мой друг Кондратьев в мае и июне. В конце прошлого месяца его, полуживого, с невероятною трудностью, перевезли в Ахен. Консилиум докторов нашел, что воды Ахена могут продлить его жизнь на несколько месяцев. Вчера пришла от него телеграмма, в которой он умоляет меня, если есть малейшая возможность, ехать к нему. Я не могу не исполнить воли умирающего человека и поэтому принял решение бросить свое лечение и с первым пароходом отправиться в Батум, Одессу, Дрезден, Ахен. Это неожиданное путешествие заставляет меня прибегнуть к Вам, дорогой друг, с нижеследующей просьбой. У меня нет денег на это путешествие, и потому я очень хотел бы получить бюджетную сумму. Вместе со мной до Одессы поедет Алексей, а оттуда он отправится в Москву и явится в Плещееве с письмецом от меня. Если это не слишком обеспокоит Вас, будьте столь добры, вручите ему сумму, а он уже распорядится отсылкой ее мне в Ахен и уплатою долга, который я здесь должен сделать вследствие неожиданно предпринятого дальнего путешествия. Ради бога, простите за беспокойство, но вследствие различных обстоятельств я принужден обратиться к Вам. Заранее благодарю Вас, дорогой друг мой.

Именины свои я отпраздновал невесело. У меня уже были в руках такие известия, из которых я заранее предвидел, что моему бедному больному в одиночестве и на чужбине нужно будет мое присутствие. Мне очень, очень, очень жаль покидать Боржом, но мысль, что я исполняю долг дружбы, мирит меня с необходимостью покинуть столь очаровательное место и столь милое моему сердцу общество.

Телеграмму Вашу я получил тоже вчера. Не отвечал Вам депешей, ибо рассчитал, что теперь уже Вы если не получили, то с часу на час должны получить мое письмо, из коего узнаете, что хотя не в свое время, но Ваше письмо; с рассказом о столкновении с Танеевым дошло до меня.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой!

Ваш П. Чайковский.

Мой будущий адрес: Deutchland, Aachen, poste restante.

390. Чайковский - Мекк

Боржом,

5 июля [1887 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Вероятно, Вы получили письмо мое, в котором я уведомлял Вас, что вследствие телеграммы от больного друга моего Кондратьева из Ахена я принужден покинуть Боржом и ехать в Ахен. Если письмо это не затерялось, то, вероятно, Вы уже простили меня за беспокойство, которое я принужден причинить Вам покорнейшей просьбой вручить подателю сего письма, Алексею, бюджетную сумму, в коей неожиданным образом я стал теперь очень нуждаться. Итак, дорогая моя, умоляю Вас извинить меня и исполнить мою просьбу! Алексею я дал инструкцию, как распорядиться этими деньгами. В понедельник 6 июля я еду в Батум, пароходом в Одессу, оттуда в Ахен. Адрес мой пока: Aachen, poste restante. С дороги и из Ахена буду писать Вам. Я очень, очень расстроен и печален. Но делать нечего, нужно расстаться с восхитительным, симпатичнейшим Боржомом.

Дай Вам бог всякого благополучия, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

391. Мекк - Чайковскому

1887 г. июля середина. Плещеево.

Милый, дорогой друг мой! Пишу Вам под самым тяжелым впечатлением: вчера совершенно неожиданно явился Владислав Альбертович, и в таком ужасном нервном состоянии, что я не могу без слез смотреть на него. Он всё боится, ему все кажется, что против него все что-то замышляют, что его арестуют; равнодушен и безучастен ко всему, тих, молчалив, словом, неузнаваем, и смотреть на него мне надрывает душу. Он оставался во Франции, чтобы пользоваться водами внутрь и ваннами в LamaIou-les-Bains, это на юге Франции, около Montpellier. Взял там двадцать ванн, но брал их каждый день, без отдыха. Воды очень сильные, и это произвело ему такую ужасную excitation thermale [возбуждение от теплых ванн], как называет это его доктор во Франции, что и привело его в такое состояние, о котором я сказала выше. Как судьба жестока ко мне; она не только отнимает у меня человека, который берег меня и заботился обо мне как родной сын, но еще об нем теперь надо заботиться, и на него смотреть ужасно. Его болезнь вообще давно готовилась, потому что при врожденной нервности судьба еще его толкнула на музыку, а это искусство убийственно для нервов.

Милый, дорогой мой друг, от всей души благодарю Вас за Ваше участие ко всем моим невзгодам, но прошу Вас нисколько не беспокоиться моею жалобою на Танеева и ничего ему не высказывать и осенью об этом предмете. Ведь я вовсе не для того писала Вам об этом, а просто делилась с Вами своею обидою, своим горем как с моим лучшим, добрым другом и как я привыкла уже много лет делиться с Вами всем, что меня и радует и печалит. А говорить ему ведь и бесполезно, так как Вы сами говорите, что он очень упорен в своих мнениях, а следовательно, и непоправим. У меня всё никого еще нет, а теперь мне еще более необходимо иметь кого-нибудь ввиду болезненного состояния Владислава Альбертовича. Невозможно рисковать ехать женщинам одним или хуже, чем одним, - с больным человеком на руках. Я, вероятно, возьму к себе одного виолончелиста Московской консерватории, который прежде у меня жил много раз летом и был со мною за границею, Данильченко. Он, конечно, мне мало может быть полезен, потому что не знает ни одного иностранного языка; но где же взять другого; другого такого, как Владислав Альбертович, я не найду, потому что этот у меня же и воспитывался, у меня изучил всю систему путешествий и иностранные языки и финансовые знания, и так как он очень способен ко всему, всё очень быстро понимает и усваивает себе вполне, то из него выработался такой образцовый секретарь, что заменить его невозможно.

Погода у нас невыносимая, дожди доводят до отчаяния и температура очень низкая. Благодарю Вас тысячу раз, милый друг мой, за присылку мне описания Боржома; это очень интересно прочитать. Меня вообще Кавказ очень интересует, и я очень желала бы, чтобы им занялись и доставили ему европейское благоустройство, а то вот Вы пишете, что в Боржоме ванны устроены очень хорошо, то ведь это большая редкость на Кавказе, потому что на других водах, как в Ессентуках, Кисловодске, Пятигорске и проч., ванны устроены отвратительно, а между тем, какие целебные воды. Саша пишет мне теперь из Кисловодска об удивительном действии нарзана; она пользуется теперь этим источником и чувствует большую пользу. Она, вероятно, вернется семнадцатого, а я хочу уехать двадцать пятого этого месяца и, вероятно, прямо в Baden-Baden, a зиму желала бы провести в Wiesbaden, но я так боюсь вперед что-нибудь считать верным: злая судьба одним взмахом какой-то магической палочки всё опрокидывает, всё разрушает и ничего не дает взамен. Вот как этот несчастный Верный, - больше месяца всё продолжается землетрясение. Это ужасно. А в “Lug” читали Вы, друг мой, что тридцать пять домов обрушились в озеро? Нынешний год такой ужасный, тяжелый и не высокосный. По Апокалипсису, эти бедствия означают, что скоро конец мира будет. Сегодня должен приехать ко мне Коля, а Анна с Кирочкою находятся в Каменке; они убежали из Копылова, потому что там появился коклюш.

Будьте здоровы, мой милый, бесценный друг. Благодарю Вас очень, очень за Ваши дорогие письма. Всею душою безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

392. Мекк - Чайковскому

[Плещеево]

17 июля 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Простите, ради бога, что пишу Вам карандашом, но моя голова в таком ужасном состоянии, что я не могу наклонить ее, чтобы писать чернилами, а карандашом пишу стоя. Вчера был у меня в Плещееве Ваш Алексей, и я вручила ему пакет с двумя тысячами рублей. Дай бог, чтобы Вы за ту огромную жертву, которую Вы приносите Вашему другу, нашли его поправившимся и с надеждами на выздоровление. Есть ли у него жена и семейство, т. е. я знаю, что он семейный человек, но при нем ли его семейство? Моему больному, Влад[иславу] Альб[ертовичу], слава богу, гораздо лучше благодаря заботливости и участия моего доброго Володи, но он всё-таки еще на руках у докторов.

Простите еще раз, дорогой мой, за мое неудовольствие на Вашего любимца Танеева, я беру его совершенно назад и отношу всю несостоятельность поступка только к самому г-ну Завадскому, по отзывам, которые я об нем слышала. Я взяла теперь виолончелиста Данильченко, как и писала Вам, и вчера уже имела удовольствие слушать музыку. Я собираюсь за границу очень усердно, но боюсь, что мое здоровье не позволит мне уехать; хочу взять с собою доктора.

Простите, дорогой мой, писать больше не могу. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг, и не забывайте всею душою Вас любящую

Надежду фон-Мекк.

393. Чайковский - Мекк

Аахен,

20 июля 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Прежде всего позвольте Вас от души поблагодарить за бюджетную сумму, которую уже дня три тому назад я получил по телеграфу. Очень, очень благодарю Вас!

Расскажу Вам про свое путешествие и про впечатления, испытываемые здесь.

6 июля я выехал из Боржома. Седьмого сел на пароход и приехал в Одессу на пятые сутки. Из Одессы выехал двенадцатого числа, в Вене остановился лишь на несколько часов и пятнадцатого числа, в среду, вечером приехал сюда. Всю дорогу я страшно тосковал и решительно не мог думать без слез об столь неожиданно покинутом Боржоме, где мне так хорошо жилось во всех отношениях. Здесь тоска моя прошла, ибо не до того. Мне приходится так много и постоянно быть при очень трудном больном, которому присутствие мое оказалось не только приятно, но просто необходимо, что некогда отвлекаться от забот и терзать себя воспоминаниями или сожалением о прошлом. Сознание исполненного долга дружбы мирит меня со всеми печальными сторонами моего здешнего пребывания. Я нашел своего больного в относительно хорошем состоянии; незадолго до моего приезда произошел в болезни неожиданный поворот, который дает возможность надеяться на выздоровление. Надежда эта шаткая, но доктор утверждает, что весьма возможно ее осуществление. Серные, самой высокой температуры ванны имели очень благодетельное влияние на больного. Он стал бодрее, появился аппетит и сон, силы прибавилось. Тем не менее, его положение всё-таки очень серьезно. Не могу Вам выразить, до чего сильна была радость моего приятеля, когда я приехал. Несмотря на отличный уход, на прекрасного доктора, высказывающего ему самое дружеское сочувствие, он был одинок и очень страдал, не имея около себя близкого человека. Доктор говорит, что уже одно известие о моем приезде способствовало благоприятному повороту в ходе болезни.

Ахен - город, лишенный всякого интереса и всякой прелести. Нет ни реки, ни садов, ни роскошных улиц; очень мало исторических достопримечательностей и еще меньше живописных окрестностей. Но в качестве европейского города Ахен обладает комфортабельными гостиницами и всем тем, что в материальном отношении делает жизнь удобной и приятной.

Относительно будущего ничего еще не предвижу определенного. Очень бы хотелось в конце августа хоть ненадолго в Каменку попасть, но бог знает! Думаю, дорогая моя, что письмо это еще застанет Вас в Плещееве; если же нет. Вам, наверно, перешлют его. Желаю Вам всякого счастия и благополучия!!! Беспредельно преданный

П. Чайковский.

394. Чайковский - Мекк

[Аахен]

29 июля 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сомневаюсь, что это письмо еще застанет Вас в Плещееве, но на всякий случай пишу Вам, чтобы дать о себе кое-какие известия. Ничего веселого сообщить Вам не имею. Положение больного всё то же, т. е. ежедневно по нескольку раз приходится от розовых надежд переходить к отчаянию в выздоровлении его. Доктор не теряет надежды и всячески поддерживает падающий дух больного. Сегодня исполнилось две недели с тех пор, как я здесь, и я должен признаться, что не только не замечаю улучшения, но, скорее, - упадок сил, а худоба увеличилась до того, что страшно смотреть на моего бедного приятеля.

Вы спрашиваете, почему жена Кондратьева не приехала с ним. Это произошло оттого, что, во-первых, она не из тех женщин, которые умеют самоотверженно ухаживать за больными; во-вторых, она сама больная; в-третьих, пришлось бы тогда всем семейством ехать за границу, а в настоящее время курс таков, что приходится даже и состоятельным людям принимать его в расчет.

Я скучаю ужасно. Бывают минуты, когда, казалось бы, всё отдал, чтобы вырваться из этой ужасной скуки, но, с другой стороны, больной так бесконечно ценит мое присутствие, так счастлив, что я около него, что об отъезде я пока и речь не завожу. Мне кажется, что если бы я жил при тех же обстоятельствах в каком-нибудь уездном городке в России или во Франции, то менее тяготился бы этой жизнью. Я очень не люблю немцев, и все немецкое мне как-то не по нутру, хотя нельзя не признать, что условия жизни здесь очень комфортабельные и удобные. Еще оттого мне здесь так жутко, что Ахен совершенно лишен каких бы то ни было красот природы.

Недавно только получил я письмо Ваше, адресованное в Боржом. Из него я узнал, что бедный Вл. Альб. Пахульский болен серьезно. Бедный друг мой! Я отлично понимаю, какую бездну неприятных минут Вы претерпели по этому поводу. Но я надеюсь, что, если только причина его болезни - одни нервы, он в более или менее отдаленном будущем совсем поправится. Пожалуйста, потрудитесь передать ему мое живейшее участие.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Ваш П. Чайковский.

395. Чайковский - Мекк

Майданово,

31 августа 1887 г.

1887 г. августа 31 сентября 9. Майданово

Милый, дорогой друг мой!

Очень, очень давно не имею я никаких известий о Вас. Сколько раз собирался я писать Вам, но куда адресовать письмо, не знал. Мне известно только, что в конце июля Вы уехали за границу. Вероятно, одно мое ахенское письмо пришло в Плещееве, когда Вас уже не было, но надеюсь, что оно дошло до Вас. После этого письма я остался в Ахене еще более месяца и только двадцать пятого числа уехал. Шесть недель, проведенных в Ахене в постоянном сообществе сильно страждущего человека, обреченного на смерть, но никак не могущего умереть, были для меня невыразимо мучительны. Это одна из самых мрачных полос моей жизни. Я очень постарел и похудел за это время. У меня какая-то усталость от жизни, какая-то печальная апатия, такое чувство, как будто и мне скоро умереть нужно, и ввиду этой близости всё, что составляло важное и существенное в моей личной жизни, представляется мне мелким, ничтожным и совершенно бесцельным. Вероятно, все это скоро пройдет, и я снова войду в свою колею работающего и стремящегося к идеалу музыканта. Дай бог, чтобы так! Собственно, мне бы уже следовало быть в Петербурге, ибо там уже начали разучивать “Чародейку”, но я испытывал такую потребность в отдыхе и в одиночестве, что решился неделю провести в Майданове. На мое несчастие, погода мрачная, серая, располагающая к печальным помышлениям.

Очень хотелось бы знать, что Вы делаете, каково здоровье Ваше. Что бедный Владислав Пахульский? Прошу Вас, дорогой друг, передайте ему выражения искреннейшего моего сочувствия.

5 сентября.

Ах, милый друг мой! Как мне обидно, что я не знаю, где Вы и, главное, что Вы. Адрес Ваш узнать хоть сейчас можно: стоиг только съездить в Москву и спросить Ивана Васильева. Но мне гораздо важнее знать, здоровы ли Вы, благополучно ли всё у Вас. Дело в том, что я сейчас буду излагать Вам слезную мою просьбу и между тем боюсь, что она придет к Вам в такое время, когда Вам не до меня. Милый друг! Вы когда-то не советовали мне делаться собственником. Между тем, чем далее, тем более я убеждаюсь, что для меня было бы полнейшим благополучием и величайшим счастием обладать маленьким курком земли и своим домиком. Ведь только в деревне я бываю счастлив и спокоен, а жить в нанятом доме, на чужой земле не есть и никогда не может быть полным удовлетворением моих желаний, ибо свободным и вполне покойным я могу быть только у себя. Старость приближается, и я всё более и более лелею сладкую мечту сделаться собственником. В настоящее время я имею возможность приобрести за двенадцать тысяч рублей прелестный участок леса, и в нем есть местечко, где бы я мог выстроить на необычайно живописном пригорке домик. Шесть тысяч я могу сейчас без затруднения достать, но остальные шесть мне хочется попросить у Вас, т. е. я желал бы в настоящее время, приблизительно около 1 октября, получить бюджетную сумму за целый год!!! Возможно ли это? Деликатно ли я поступаю, беспокоя Вас этой просьбой? Простите ли Вы, что ставлю Вас в неловкое, быть может, положение, ибо отказывать Вы не умеете, а исполнить просьбу почему-либо Вам в эту минуту неудобно? Не знаю, но только страстное желание не упустить этого случая дает мне смелость беспокоить Вас. Вы так много, так бесконечно много для меня уже сделали, я Вам обязан целым десятилетием полнейшего благополучия! Дорогая моя, довершите мое безусловное счастие, дав мне возможность иметь свой собственный угол. Мне ужасно совестно писать эти строки. Боже мой, когда-то они дойдут до Вас!!!

9 сентября.

Милый, дорогой друг!

Я только что вернулся из Петербурга. Дорогой туда я ехал в одном вагоне с А. А. Римским-Корсаковым. От него я узнал, что Вы в Женеве и что можно писать Вам poste restante. Хотя адрес этот я узнал не прямо от Вас, но всё-таки решаюсь послать настоящее письмо, ввиду того, что от Вашего ответа будет зависеть вопрос о покупке мной земли и постройке дома. Последняя, в случае, если покупка состоится, должна начаться сейчас же, дабы весною дом мог быть готов. Вообще, не позже как недели через две, мне необходимо решить этот важный для меня вопрос. Тысяча сомнений терзают меня. Быть может, Вас неприятно поразит моя просьба; быть может, я злоупотребляю Вашей дружбой и поступаю неделикатно! Но, тем не менее, решаюсь; простите меня!

Я ездил в Петербург ради двух причин. Нужно было присутствовать на первой спевке “Чародейки” и сделать разнородные указания насчет музыки и текста, и нужно было вчера, 8 сентября, присутствовать на праздновании двадцатипятилетия Петербургской консерватории. Теперь я буду иметь возможность остаться еще недели две в Майданове. Тем не менее, меня в каждую минуту по непредвиденным обстоятельствам могут вызвать в Петербург, а потому убедительно прошу Вас, дорогой друг мой, адресовать Ваше письмо в Москву, в магазин Юргенсона, куда во всяком случае я должен буду отправиться около двадцатых чисел для разных дел перед отъездом в Петербург на продолжительное время.

Будьте здоровы, дорогая! Еще и еще раз прошу простить меня!

Ваш П. Чайковский.

396. Мекк - Чайковскому

Женева,

15 сентября 1887 г.

Дорогой, несравненный друг мой! С величайшим удовольствием готова я служить Вам своими средствами, чтобы устроить уютный и симпатичный Вам уголок. Никто больше меня не может понять, как в известном возрасте необходимо иметь свой угол, свой приют, и дай Вам господи устроить его себе как можно уютнее и приятнее для Вас. Прошу Вас, дорогой мой, сказать мне без всякого стеснения, если, быть может, Вам еще удобнее получить бюджетную сумму за два года вперед, так как Вы будете делать постройки, и деньги нужны, а мне, уверяю Вас, милый друг мой, это никакого неудобства не составит. Еще прошу, мой дорогой, сообщить мне телеграммою, чтобы не терять времени, куда, по какому адресу и на чье имя могу я послать всю сумму, которую Вы назначите, и также не откажите помянуть в телеграмме, не прислать ли за два года.

Простите, мой милый друг, что пишу опять карандашом, но мои головные нервы в таком ужасном состоянии, что я не только писать, но даже говорить могу с большим трудом. Моему больному теперь, слава богу, лучше, потому что мы находимся в полном уединении на даче. Адрес мой : Suisse., Geneve. Pregny, villa le Bocage.

Какой я несчастный человек, что не могу писать Вам как прежде, и как хотелось бы и теперь, но, увы, нервы, нервы мои совсем в отчаянном положении. Будьте здоровы, мой милый, драгоценный друг. Всею душою Ваша

Н. фон-Мекк.

397. Мекк - Чайковскому

Женева,

23 сентября/5 октября 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! С величайшим удовольствием препровождаю Вам здесь чек № 121424 на шесть тысяч (6000) рублей и горячо желаю, чтобы бог дал Вам устроить себе уголок как можно более по Вашему вкусу и желаниям. Я буду бесконечно рада, если узнаю, что Вы довольны и покойны в своем домике, в своем саду. В Вашей телеграмме сказано: pour une annee [за один год]; я не смею переступить Вашего желания и потому посылаю только шесть тысяч. Номер чека я оговариваю здесь для того, что если бы в случае чек пропал, то я попрошу Вас заявить банку Взаимного кредита, что Вам был послан чек № 121424 с моим подписом и что он пропал, то чтобы они не выдавали никому другому по этому чеку. Я посылаю его, как всегда, отдельно.

Простите, дорогой мой, что пишу так дурно, но Вы знаете, в каком • плачевном состоянии находится моя голова, а тут еще из России беспокоящие меня известия: у моей бедной Саши трое детей больны и из них старший сын - воспалением в легких, и я так боюсь за нее, она такая безгранично любящая мать и готова пожертвовать собою, ухаживая за детьми. Ах, наш русский климат, какой он убийственный!

У нас также очень холодно и серо, дует женевская bise [северный ветер], вообще здесь климат дурной, но всё-таки это не то, что у нас в России. Я отсюда, вероятно, поеду к себе в Belair, но еще нескоро и пока прошу Вас, милый друг, адресовать всё сюда.

Не откажите написать мне, где Вы хотите приобрести себе собственность. Будьте здоровы, мой милый, дорогой мой друг. Всею душою безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

398. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

1887 г. сентября 21 - 25. Майданово.

21 сентября 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Телеграмму Вашу я получил третьего дня. Очень хотелось тотчас же выразить Вам благодарность мою депешей, но здесь иностранных депеш не принимают. Поэтому я буду уже Вам телеграфировать из Москвы, когда дело окончательно решится в том или другом смысле. Бесконечно благодарен Вам за готовность помочь мне в моем деле. Я, впрочем, и не сомневался в Вашей поддержке, но тяготился и до сих пор тягощусь мыслью о том, что злоупотребляю Вашей добротой. Завтра я еду в Москву и, согласно Вашему желанию, остановлюсь у Вас, о чем я уже известил телеграммой Ивана Васильева.

Мне хочется, милый друг, рассказать Вам, каким образом у меня явилась мысль сделаться здешним землевладельцем. Уже очень давно я постоянно помышлял о том, чтобы обзавестись на старость лет клочком земли и домом. Но до сих пор, особенно при моек крайней непрактичности, мысль эта представлялась мне недостижимой. Между тем прошлою весной случилось следующее обстоятельство. Некто В. М. Соболевский (редактор газеты “Русские ведомости”) очень удачно и выгодно купил у владелицы Майданова, г-жи Новиковой, четыреста десятин леса, в мае начал строить на очаровательном местечке дом, и когда я приехал из-за границы, то очень близко от себя увидел прелестный домик, уже вполне готовый и обитаемый. Вид этого домика, около реки, около леса, с чудесным видом на даль, возбудил во мне жгучее чувство зависти. В самом деле, вес то, что с такой быстротой и ловкостью сделал Соболевский (во всяком случае не обладающий большими средствами, чем я), было полнейшим воплощением моих самых идеальных мечтаний. Меня невыносимо раздражало то чувство зависти или, лучше сказать, ревности, о котором я упомянул выше. Почему то, что сделал Соболевский, не сделал я? Почему мне недоступно то счастье, которое выпало ему на долю? Почему я так ребячески непрактичен, что, будучи нисколько не беднее Соболевского, не могу, подобно ему, устроить себе желанный приют? И без того мрачное, настроение моего духа сделалось еще мрачнее, и я целые дни только о том и думал, как бы и мне сделаться обладателем участка земли и дома. В это время явилась ко мне г-жа Новикова и предложила купить участок леса, тоже около реки и тоже с местечком, удобным для постройки дома. Мы осмотрели этот участок, и я немедленно увлекся до самозабвения желанием купить его. Цену Новикова назначила двенадцать тысяч. Прежде всего, я написал брату Анатолию, прося его устроить, чтобы жена его могла мне дать из своего стотысячного капитала шесть тысяч взаймы, а затем написал Вам. Будучи совершенно несведущ по части цен на землю и всей процедуры покупки, измерения, наконец постройки дома, я попросил Юргенсона приехать ко мне и поговорить о деле. Юргенсон побывал у меня, осмотрел землю, переговорил с Новиковой и постарался охладить мое увлечение, доказывая, что цена слишком велика, что за Подобную цену можно найти лучше и т. д. Я, однако ж, стоял на том, что я к Клину привык и что мне хочется основаться именно здесь. Через несколько дней Юргенсон прислал ко мне специалиста по делу о покупках и продажах земель, некоего г. Соколова, которому он предложил взять на себя ведение дела. Соколов тоже доказывал мне, что цена слишком дорога, и просил меня дать ему полномочие вести вес дело так, чтобы я не вмешивался вовсе, и обещаясь устроить всё как можно для меня выгоднее. Не буду Вас утомлять подробностями о бесконечных переговорах и спорах между Юргенсоном и Соколовым с одной стороны, и г-жей Новиковой с другой. Я дал Юргенсону полную доверенность распоряжаться моими интересами, а он, с своей стороны, дал передоверие Соколову. Новикова поехала в Москву, дело шло там, а я ожидал здесь решения. Третьего дня вечером Юргенсон телеграфировал мне, что Новикова уступила три тысячи из двенадцати и что дело покончено. Я был очень обрадован, тем более, что в тот же вечер получил и Ваше согласие помочь мне. Но вчера Юргенсон телеграфировал мне, что встретились новые препятствия. Всё именно Новиковой заложено у некоей г-жи Голиковой. Эта госпожа требует огромной суммы наличными деньгами за то, чтобы разрешить продажу части имения. А так как расчет мой был в том, что долг будет переведен на меня и из двенадцати тысяч, имеющихся в моем распоряжении, я буду иметь возможность уделить значительную часть на постройку дома, то препятствие это оказалось очень серьезно. К тому же, архитектор (Альбрехт, сын консерваторского инспектора) привез мне вчера план дома. Оказалось, что постройка дома, достаточно просторного для меня, будет стоит бесконечно дороже, чем я предполагал. Затем в пылу увлечения я совершенно забыл, что нужно, покупая землю и строя дом, всё-таки не только жить, но и ездить этой зимой по Европе (я ниже объясню Вам мои планы), что, следовательно, я могу страшно запутаться в своих денежных делах и вместо удовольствия найти во всём этом деле лишь источник всяческих затруднений и беспокойств.

Всё это теперь только я, как следует, сообразил, и в настоящее время положение дел такое. Для того, чтобы исполнить мое намерение и впоследствии не раскаяться в нем, нужна громадная сумма денег. Если б я и мог ее достать, то лишь ценою или страшных материальных затруднений или же нравственных терзаний. Таким образом, я перестал относиться к этому делу по-детски, с каким-то ребяческим увлечением. Завтра еду в Москву. Переговорю с Юргенсоном, с Соколовым, узнаю, возможно ли уговорить г-жу Голикову уступить в ее требованиях, узнаю, какой суммой денег могу распоряжаться, никого не отягощая и не наживая самому себе будущих затруднений, узнаю в точности, что может стоить постройка и устройство дома, и затем, основательно всё сообразивши и обдумавши, приму решение, о котором и извещу Вас, дорогая моя, телеграммой.

Планы мои насчет зимы такие. “Чародейка” пойдет в Петербурге в конце октября. Вскоре после того я должен ехать в Тифлис, где дал слово присутствовать на первом представлении той же оперы. В январе я приглашен дирижировать двумя концертами из моих сочинений в Вене и Гамбурге. Февраль и март я предполагал провести в Париже, где мой издатель Маккар собирается устраивать концерты с моим дирижерством. Лишь весной я вернусь домой.

25 сентября.

Был в Москве, останавливался в Вашем доме и спешу поблагодарить за оказанное гостеприимство.

После долгих бесед с моими поверенными и спокойного обсуждения дела, я решил не покупать у г-жи Новиковой земли и не строить дома. Я ясно увидел, что это повлекло бы меня к громадным финансовым затруднениям. Теперь у меня является новая надежда. Продается прелестное имение на берегу Москвы-реки, с парком, лесом и т. д. Принадлежит оно богачу Хлудову. Если Юргенсону удастся уговорить его продать мне это имение в рассрочку, то, быть может, мое желание быть собственником осуществится. Вчера я получил, уже тотчас по приезде, депешу от Юргенсона, что Хлудов соглашается на рассрочку, но всё-таки очень для меня отяготительную. Но надежда еще не потеряна. На случай, что это дело состоится, я и решился воспользоваться Вашим позволением попросить у Вас бюджетную сумму вперед и телеграфировал Вам о том. Умоляю Вас не сердиться за то, что я утомляю и беспокою Вас своими делами. Даю Вам слово, что, если дело с Хлудовым не состоится, я перестаю хлопотать и мечтать о приобретении земли.

Ваше нездоровье больно огорчает меня; мне очень совестно, что я беспокоил и утруждал Вас.

21 сентября бедный мой друг Н. Д. Кондратьев скончался. Двадцать пятого начнутся в Петербурге репетиции. Будьте здоровы, дорогой друг, и простите меня, ради бога.

Ваш П. Чайковский.

Мне ужасно как-то стыдно и совестно перед Вами. И без того Вам тяжела, a я еще пристаю, с моими просьбами.

399. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

1 октября [1887 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Третьего дня я приехал в Петербург, а сегодня получил письмо Ваше и в одно время с ним письмо Юргенсона. Последний извещает меня, что Александр Филаретович был у него, расспрашивал о моих делах и затем обещал принести чек, о коем Вы пишете. Таким образом, я уже могу теперь известить Вас о получении чека и затем без конца благодарить, благодарить и благодарить Вас. Но вместе с тем я снова прошу у Вас прощения за беспокойство. Только теперь я вижу и понял всю значительность причиненных Вам тревог. Вы нездоровы, Вы обеспокоены Вашими семейными делами, Вы озабочены состоянием бедного Влад. Пахульского, наконец, Вы за границей, а не в России, - и я в такое время являюсь с моей просьбой, в исполнении которой я заранее бы мог предвидеть неудобства и формальные затруднения. И досаднее всего, что вся моя грандиозная затея оказалась пуфом. Судя по всему, и с Хлудовым дело не устроится. Я отрезвел от увлечения, но надолго у меня осталось чувство некоторого стыда и недовольства самим собою; я глубоко раскаиваюсь в ребячливой непрактичности, которую проявил в данном случае столь осязательно. Еще и еще прошу Вас извинить меня.

Вчера у меня была первая оркестровая репетиция. Я, как водится, очень волновался, но обошлось всё очень благополучно. Артистами и, особенно, заботливостью, с которой отнесся Направник к разучению оперы, я очень, очень доволен. Усталость от петербургской суеты уже начинает давать себя чувствовать.

Я буду от времени до времени писать Вам, дорогой друг, о ходе постановки моей оперы и после первого представления буду телеграфировать Вам. Вас же прошу и умоляю не давать себе труда писать до тех пор, пока, бог даст, здоровье Ваше совсем окрепнет.

Будьте, ради бога, здоровы! Мне очень горько думать о том, что нервы Ваши так расстроены. Благодарю Вас бесконечно за всё!

Ваш П. Чайковский.

В прошлом письме я, кажется, известил Вас, что мой друг Кондратьев скончался. Он умер покойно, без агонии.

400. Мекк - Чайковскому

Женева,

17/29 октября 1887 г.

Милый, дорогой друг мой! Мне очень хотелось написать Вам, но я не знаю Вашего петербургского адреса и потому поручаю сыну Максу доставить Вам это письмо через Модеста Ильича. Меня ужасно радуют все приглашения, которые Вы получили за границу, и мне очень хотелось бы знать, каким Обществом Вы приглашены в Вену, так как там их есть несколько. Не откажите, дорогой мой, написать мне это, а также и какие из Ваших сочинений предполагается исполнять. Мы очень, боимся, - я говорю мы, потому что и Владислав Альбертович очень беспокоится о том, что Вам придется много выстрадать в Париже за исполнение Ваших произведений, потому что эти французы уж такой немузыкальный народ и при этом самовлюблены и самообольщены до бесконечности. Дай бог, чтобы везде было хорошо и приятно для Вас, а я ужасно рада, что Ваши сочинения делаются неё более и более известными за границею. Жду с большим нетерпением известия от Вас о первом представлении “Чародейки” и благодарю горячо, милый, добрый друг мой, за обещание дать известие.

Насчет покупки собственности я всеми силами души желаю, чтобы Вы устроили себе уголок, и скажу, что очень, очень одобряю то, что Вы не решились сами строиться, потому что это Вас замучило бы: нет более неопределенного и неизвестного расхода, как постройки, и более раздражающего нервы занятия, как возня с ними. Если я приеду еще в Россию весною, то, быть может, я Вам укажу именьице, а теперь ведь всё равно к зиме Вам и бесполезно. Будьте здоровы и покойны, берегите Ваши нервы, мой милый, горячо любимый друг. Влад[ислав] Альб[ертович] часто мне играет “Евгения Онегина” и “Орлеанскую Деву”, и что это за прелесть, в каком я бываю восторге, этого и выразить нельзя. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

401. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

19 [В подлиннике опечатка: 18.] октября [1887 г.]

Милый, дорогой, бесценный друг мой!

Простите, ради бога, что я столь долго не писал Вам. Причиною этого слишком долгого молчания - репетиции моей оперы, продолжавшиеся без перерыва от первого дня моего приезда до сегодняшнего дня. Первое представление “Чародейки” состоится завтра, двадцатого числа. Я буду телеграфировать Вам о результатах его. Утомление мое чрезвычайное. Бывали дни, когда я возвращался домой с репетиции до того изнеможенный, что отказывался от обеда, какого бы то ни было сообщества и прямо до утра ложился в постель. Тем не менее, как и в прошлом году во время репетиций “Черевичек”, я чувствую себя несравненно более спокойным и довольным, чем при прежних постановках моих опер, когда я сам еще не дирижировал. Положение автора разучиваемой оперы, когда он прямого участия в общих трудах не имеет, очень неловкое и странное; другое дело теперь, когда на дирижерском месте я сознаю себя настоящим хозяином и главой всего, что делается в театре. Исполнением оперы, в общем, я доволен, но, к сожалению, у меня очень неудачная главная исполнительница, г-жа Павловская. Она потеряла совершенно голос, и ее едва слышно. Между тем, еще два года тому назад, когда она была гораздо лучше, я дал ей обещание, что роль Чародейки будет ее, и нарушить слова не могу. Декорации, костюмы, вся mise en sсenс [обстановка на сцене] великолепны.

Дело о моем переселении из Майданова находится в следующем положении. Я писал Вам, кажется, что богач Хлудов предложил мне купить его имение близ станции Воскресенск, Рязанской дороги. Усадьба эта, по отзыву Юргенсона, который ездил смотреть ее, очень хороша. Дом большой, каменный, на высоком берегу Москвы-реки, парк с громадными деревьями и т. д.! Хлудов предложил мне следующие условия: десять тысяч теперь, остальные двадцать с рассрочкой на десять лет и проценты. Так как это для меня слишком трудно, то я отказался. Тогда Хлудов предложил мне взять Кривякино (так называется это имение) в аренду на двенадцать лет с платой тысяча пятьсот рублей в год и с правом в течение этого срока во всякое время купить именье. Юргенсон находит, что это слишком дорого, ибо дом требует ремонта и.полной меблировки и устройства. Он предложил Хлудову уступить мне Кривякино за тысячу рублей в год. Весьма возможно, что Хлудов, уехавший теперь на Кавказ и обещавшийся до ноября дать ответ, согласится на мое предложение, и тогда я немедленно приступлю к перестройке и меблированию дома. Всю эту зиму я буду странствовать за границей и вернусь только к весне; к тому времени все будет готово.

Сюда съехались многие мои московские друзья; приехал также брат Анатолий с женой.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

402. Чайковский - Мекк

Москва,

13 ноября [1887 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Простите, ради бога, простите, что так редко пишу Вам! Я переживаю очень бурную эпоху своей жизни и нахожусь постоянно в таком возбужденном состоянии, что не имею возможности даже с Вами по душе побеседовать. Продирижировавши четыре раза своей оперой, я приехал пять дней тому назад сюда в состоянии духа очень меланхолическом. Несмотря на овации, сделанные мне на том представлении, опера моя мало нравится публике и, в сущности, успеха не имела. Со стороны же петербургской прессы я встретил такую злобу, такое недоброжелательство, что до сих пор не могу опомниться и объяснить себе, - за что и почему. Ни над какой другой оперой я так не трудился и не старался и, между тем, никогда еще я не был предметом такого преследования со стороны прессы.

Здесь я ежедневно имею репетиции большого симфонического концерта, которым буду дирижировать завтра, четырнадцатого числа. Устаю ужасно и иногда боюсь, что гублю свое здоровье всеми этими волнениями и тревогами. От поездки в Тифлис я отказался, но едва ли успею хоть немножко отдохнуть у себя в Майданове, ибо 2 января (нов. стиля) должен дирижировать в Лейпциге, затем в Дрездене, Гамбурге, Копенгагене, Берлине, Праге. Затем в марте в Париже дам свой концерт, оттуда приглашен в Лондон на концерт Филармонического общества. Словом, предстоит бездна новых и сильных впечатлений. Вероятно, известность моя сильно возрастет после всех этих путешествий, но не лучше ли бы сидеть дома и работать? Бог знает. Одно скажу, что сожалею о тех временах, когда меня спокойно оставляли жить в деревенском уединении.

Надеюсь, что Вы здоровы, милый, добрый друг мой! Где бы я ни был и что бы со мной ни случилось, везде и всегда останусь верен до гроба в моей любви и благодарности к Вам.

Ваш П. Чайковский.

403. Мекк - Чайковскому

Женева,

21 ноября/3 декабря 1887 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Я получила Ваше последнее письмо в ту минуту, когда была переполнена восторгом от Вашей музыки; мне играли и пели Ваши романсы. Из дуэтов, я прихожу в неописанный восторг от Вашего “Рассвета”; я не могу передать, что я чувствую при первых звуках этого чудного, поэтического изображения природы! Потом “Вечер”, что это за прелесть! Из романсов solo я обожаю “Благословляю вас, леса” из “Иоанна Дамаскина”. Слушая всё это, я хочу плакать, хочу броситься на колена, хочу исчезнуть с лица земли! Боже мой, как велика эта природа, которая создает людей, доставляющих такое невыразимое наслаждение! Как я благодарна Вам за него.

Милый, дорогой мой, как мне больно, что Вы огорчаетесь холодностью публики и злостью прессы, а ведь [это] не стоит ни; одного мгновения Вашего горя. Первая, т. е. публика, никогда сразу не может оценить Ваших сочинений, потому что Вы не Верди и не Беллини, но она всё-таки оценит и будет восхищаться. А пресса, ведь это цепная собака, которая злится и сама не понимает - на что и за что; но, кроме того, Вас ведь всегда петербургская журналистика преследует, потому что считает Вас москвичей. Поэтому, дорогой мой, ради бога, не сокрушайтесь ни одной минуты. Я бесконечно счастлива, что слава Ваша растет с каждым днем, и думаю, что и для здоровья Вашего эта деятельность будет скорее полезна, чем вредна. Пошли Вам господи сил и энергии на наслаждение человечества и на гордость нашей родины!

Я предполагаю уехать отсюда 1 декабря в мой Belair и прошу Вас, дорогой мой, теперь туда уже и адресовать письма, - так: France, Indre et Loire, Mettray, Chateau Belair.

Чем кончились Ваши переговоры о найме дачи у Гучкова, кажется? Мне очень интересно знать, когда и как Вы устроитесь, милый друг мой. Мне кажется, что до Вас не дошло мое письмо, которое я писала Вам в Петербург, через моего Макса? Прошу Вас убедительно, дорогой мой, по возможности сообщать мне Ваш адрес. Здоровье мое всё плохо. Пишу с большим трудом. Будьте здоровы, мой дорогой, бесподобный друг. Крепко жму Вашу руку. Всею душою всегда Вас горячо любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. И теперь я не знаю, куда адресовать Вам. Посылаю эта письмо через моего брата Александра.

404. Чайковский - Мекк

С. Майданово,

25 ноября 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я стосковался по Вас. Обстоятельства складываются так, что я всё последнее время пишу Вам очень редко, общение между нами не так постоянно, и по временам мне кажется, как будто я стал несколько чужд Вам. Между тем, никогда я так часто и много не вспоминал о Вас, как в эти самые последние дни. Я удалился для кратковременного отдыха в Майданово; работать вследствие ненормального состояния духа и тела не могу, но зато много и часто размышляю и вспоминаю. Десять лет тому назад я переживал в это именно время самый трагический период моей жизни, и бог знает, что бы со мной сталось, если бы Вы не явились ко мне с нравственной и материальной помощью. Как живо и ясно сохранились в моей памяти малейшие подробности этого уже далекого прошлого! Как я до глубины души проникаюсь чувством благодарности и благоговения к Вам! Сколько нравственной силы я почерпнул в Ваших тогдашних письмах, в бесчисленных выражениях участия и дружбы Вашей!

С тех пор много воды утекло и многое переменилось. Много и работал я в эти десять лет и, сколько мне кажется, шел постоянно вперед в своем деле, хотя, увы, и теперь приходится, как в прежнее время, встречать со стороны так называемой толпы неправильную и несправедливую оценку своей артистической деятельности. Два года работал я над “Чародейкой”, напрягал все свои силы, чтобы опера моя вышла капитальным моим трудом, - и что же? Оказывается, что эта несчастная “Чародейка” потерпела настоящее фиаско, вес более и более делающееся несомненным печальным фактом. Я, вероятно, писал Вам, как холодно относилась ко мне публика на втором, третьем и четвертом представлении. На пятом (я уже не дирижировал) театр был не полон, а теперь мне пишут, что на седьмом представлении театр был наполовину пуст. В прежнее время случалось, что суждения публики и прессы были ко мне неблагоприятны, но не глубоко оскорбляли меня, ибо смутно я сознавал причину неуспеха. Теперь этого нет; я непоколебимо убежден, что “Чародейка” - лучшая моя опера, а, между тем, ее скоро сдадут в архив! И всего обиднее, что в прессе на меня напустились с такой злобой, как будто я всю свою жизнь был бездарным писакой, незаслуженно поднявшимся выше, чем бы следовало, и не нашлось никого, кто бы за меня заступился. Ни одной горячей, сочувственной статьи во всей петербургской печати не появилось, напротив: всеобщее злорадство и торжествующий тон, точно будто все они сговорились вредить мне самым жестоким образом и видят во мне лютого врага, заслужившего мщение. Не далее, как сегодня, мне пришлось прочитать статью, написанную в газете “Новости” и проникнутую необычайно сильной злобой и ненавистью. За что? - Совершенно непонятно. Никогда я никому я не наносил сознательно никакого зла!

Про мои московские концерты я уже писал Вам; они имели огромный успех, и я был невыразимо тронут выражениями сочувствия московской публики, а между тем, в большинстве петербургских газет я встречаю глумления и попытки скрыть от читателей степень успеха, так что иной подумает, что успех был дутый, результат интриги, подкупа или я не знаю чего. Ужасно это огорчает и оскорбляет меня, и, если бы не предстоящее заграничное путешествие, я бы глубоко пал духом.

5 января (нового стиля) я уже должен дирижировать в Лейпциге, затем в Дрездене, 20 января в Гамбурге, 24-го в Копенгагене, 8 февраля в Берлине, 19-го в Праге. Затем в Париже я с помощью моего тамошнего издателя сам устраиваю концерт и оттуда сделаю экскурсию в Лондон, из коего имею приглашение от тамошнего Филармонического общества.

В Петербурге я дирижирую своей сюитой “Моцартиана” 12-го числа; оттуда и поеду прямо в Лейпциг. Если будете писать мне, дорогой друг, адресуйте пока в Москву, Юргенсону. Впоследствии я буду извещать Вас о переменах своего местопребывания.

Ездил на два дня в Москву для свидания с братом Анатолием и его бедной женой, которая лежит в тифе. Вот уже двадцать четыре дня, что она в жару, но теперь, слава богу, ей лучше!

Здоровы ли Вы, дорогая? Дай бог Вам всякого благополучия.

Ваш П. Чайковский.

405. Чайковский - Мекк

Москва,

30 ноября 1887 г.

Милый, дорогой друг мой!

Дня три или четыре тому назад я писал Вам из Майданова и адресовал письмо в Женеву. Надеюсь, что Вам перешлют его. Здесь я получил вчера Ваше письмо и был чрезвычайно обрадован им. По-видимому, Вы были в хорошем настроении, когда писали это письмо; из этого я заключаю, что здоровье Ваше, слава богу, лучше, чем было несколько недель тому назад. Вообще, мне было как-то особенно приятно увидеть Ваш почерк, читать Ваши теплые слова о моей музыке, словом, быть в общении с Вами.

В последнее время я не могу особенно хвалиться состоянием своего здоровья. У меня часто бывают прежде никогда со мной не случавшиеся припадки как бы удушья или астмы с биением сердца и сильным расстройством нервов. Мне кажется, что тут ничего серьезного нет и что это опять-таки всё те же нервы, с присовокуплением капризного и не всегда повинующегося мне желудка. Этот орган у меня именно капризен, ибо нельзя быть более строгим и воздержным в гигиене, чем я, а между тем, беспрестанно я бываю нездоров. В ту минуту, как нишу Вам, мне нехорошо: бьется сердце и дыхание стеснено.

Я приехал проститься с Москвой и устроить дела мои. На будущей неделе, как я писал Вам, еду в Петербург, а около пятнадцатого числа - за границу. Разумеется, милый друг мой, я буду постоянно уведомлять Вас о всём со мной происходящем. Писать же, если случится, впредь до более точных указаний попрошу Вас в Москву, Юргенсону, с передачей мне.

Письмо Ваше, адресованное в Петербург, я получил.

Дело о найме или, лучше, о взятии в аренду имения купца Хлудова находится в следующем положении. Он требует двенадцатилетнего срока и полторы тысячи арендной платы. Так как, в случае найма, я должен буду истратить много денег на ремонт и меблировку дома и так как впоследствии содержание усадьбы будет мне тоже стоить денег, то я нахожу, что Хлудов требует слишком много. Юргенсон писал ему на Кавказ (где он теперь находится) о моих условиях, и Хлудов отвечал, что даст ответ по возвращении, которое скоро состоится.

Таким образом, вопрос об аренде Кривякина будет решен уже после моего отъезда. Я очень желаю, чтобы дело состоялось, ибо имение это очень живописно и во многих отношениях удобно.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг! Теперь буду Вам писать из Петербурга.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

406. Мекк - Чайковскому

Belair,

7/19 декабря 1887 г.

Дорогой, несравненный друг мой! На днях я получила Ваше милое письмо, адресованное в Женеву. Как могли Вы подумать, дорогой мой, чтобы Вы стали мне более чужды, чем были прежде? Напротив, чем больше уходит времени, чем больше я испытываю разочарований и горя, тем более Вы мне близки и дороги. В Вашей неизменной дружбе и в Вашей неизменно божественной музыке я имею единственное наслаждение и утешение в жизни. Всё, что идет от Вас, всегда доставляет мне только счастье и радость. Когда мне невыносимо тяжело и горько, я прошу сыграть мне дуэт Дюнуа и короля из “Орлеанской Девы” или сцену дуэли из “Евгения Онегина”, и я забываю все тяжелое земное, я уношусь в тот неведомый, неразгаданный мир, в который нас манит музыка. Эти две вещи, о которых я сказала, это - предметы моего обожания и поклонения. Вообще из Ваших опер, дорогой мой, я больше всех люблю “Орлеанскую Деву” и “Евгения Онегина”. Из симфоний - больше всех люблю Четвертую, квартеты все три обожаю страстно. Из сюит люблю ужасно Первую, из романсов боготворю так многие, что и перечислить нельзя. Потом боготворю невыразимо Славянский марш; в особенности, - там есть одно место, где скрипки играют мотив, а духовые аккомпанируют триолями, при котором я и выразить не могу, что со мною делается. И Вам огорчаться злостью какой-нибудь петербургской своры, Вам, который стоит так неизмеримо выше всей этой толпы, Вам - солнцу, которое освещает и согревает лучами своей музыки бедное человечество, - боже правый, да ведь Вы должны только презирать их.

Простите, дорогой мой, за все эти восторги, но когда я только думаю о Вашей музыке, так я прихожу в экстаз.

Я устроилась в своем маленьком Belair и теперь хочу как можно больше наслаждаться музыкою. Погода очень дурная: то дождь, то страшный ветер. Я всё мечтаю о юге, но в нынешнем году нельзя и думать поехать туда, потому что ученые предсказывают, что будет опять землетрясение в Ницце. Будьте здоровы, милый, бесконечно дорогой мне друг. От всего сердца жму Вам руку. Всею душою всегда Ваша

Н. ф.-Мекк.

Р. S. А наша молодая парочка опять в ожидании прибавления семейства и в восторге от этого. Пошли господи всякое благополучие и счастливую развязку. Меня ужасно радует их семейная жизнь.

407. Чайковский - Мекк

Берлин,

28 [В подленнике ошибка : 29] декабря 1887 г./9 января 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Буду Вам вкратце рассказывать всё, что со мной происходит на чужбине. Выехал я из Петербурга во вторник 15 декабря. В дороге и в Берлине, где я оставался два дня, мной овладела такая безумная тоска по отчизне, такой страх и отчаяние, что я колебался, не вернуться ли мне, отказавшись от всех предстоявших мне подвигов. В довершение ужаса, ко мне приставал и как тень ходил за мной некий г. Дмитрий Фридрих, выдающий себя за русского, а в сущности какой [-то] еврейский проходимец, концертный агент, уже давно преследовавший меня своими письмами. В Берлине я провел ужасных два дня и уехал в Лейпциг, где меня встретили на вокзале Бродский и Зилоти. Они и их жены оказали мне самый теплый и радушный прием, и, если б не они, я бы не выдержал всех тягостных и мучительных тревог, через которые пришлось пройти. Первая репетиция концерта Гевандгауза, в коем я должен был дирижировать своей сюитой, прошла удачно. Оркестр, которому Рейнеке представил меня, оказался первоклассным; артисты отнеслись ко мне очень сочувственно. Брамс, находившийся в Лейпциге в то время, сидел во время репетиции и внимательно слушал. Следующая репетиция была публичная, с платой. Тут мой успех был очень велик. Что касается самого концерта, то меня предупреждали, что лейпцигская публика очень суха и холодна, и в качестве русского я ожидал самых серьезных неприятностей. Меня встретили с ледяной холодностью, но после первой же части рукоплескания были очень горячие, и так было до самого конца. Это был настоящий большой успех, хотя нечего и сравнивать его с теми восторженными овациями, которые бывают у нас n России. Только в следующие дни я из газет узнал, что у спех был большой и действительный. Тотчас после концерта я в этом не был уверен, оттого и не телеграфировал Вам. На другой день было в Liszt-Verein большое торжество в мою честь. Играли мой квартет, мое трио и мелкие пьесы. Тут уж делали овации на русский лад и поднесли венок с необычайно лестной надписью на ленте.

В тот же день я выехал сюда. Вчера имел совещание с директорами здешнего Филармонического общества. Концерт мой назначен на 8 февраля нового стиля. Завтра утром еду в Гамбург, где мне хочется слышать концерт под управлением Бюлова. Там же состоится мой концерт 20/8 января. В промежутке я хочу уехать в какой-нибудь город, где меня никто не знает, чтобы несколько дней пробыть в одиночестве и молчании. Нет сил описать Вам, до чего я устал и как я жажду отдыха!

Надеюсь, дорогая моя, что Вы простите меня за то, что пишу Вам теперь так редко и мало. Зато часто, очень часто думаю о Вас и завидую тишине и миру, которые царят вокруг Вас в Вelair.

Будьте здоровы, дорогой, милый, бесценный друг!!! Всем Вашим поклон.

Ваш П. Чайковский.

408. Чайковский - Мекк

Любек,

30 декабря 1887 г./11 января 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Не правда ли, удивительно, что я попал в Любек? Не знаю, сказал ли я Вам в последнем письме моем, что намеревался скрыться куда-нибудь на несколько дней, чтобы свободно вздохнуть в одиночестве, собраться с мыслями и вооружиться терпением для будущих моих страданий! Да, именно страданий! Конечно, моя авторская амбиция удовлетворена тем, что я делаю известной свою музыку в Западной Европе, но чего мне это стоит. Ведь я создан для того, чтобы работать в тиши уединения, а совсем не для публичного выставления своей персоны напоказ. Но делать нечего, постараюсь до конца нести добровольно наложенный на себя крест, и зато если доживу, что это будет за счастие вернуться домой и надолго!

Итак, третьего дня вечером я выехал вместе с Бродским в Гамбург. Почти прямо с железной дороги мы попали на репетицию концерта, в коем Бродский должен был играть, а Бюлов дирижировать. Бюлов отнесся ко мне очень любезно и внимательно. После репетиции я посетил особ, находящихся во главе Управления Филармонического общества, в коем двадцатого состоится мой концерт. Программа, дни и часы репетиций, всё это теперь вполне улажено. Вечером я был в концерте. Бюлов гениальный дирижер; нельзя более совершенно исполнить героическую симфонию, чем это было сделано вчера, несмотря на то, что оркестр у него по составу не первоклассный. Сегодня утром я выехал в Любек. Гостиница здесь отличная, и я устроился на несколько дней самым комфортабельным образом. С завтрашнего дня начну подготовлять вещи, которыми буду дирижировать в Гамбуpге и Беpлине.

Поздравляю Вас с Новым годом, дорогой, милый друг! Посылаю Вам самые горячие пожелания счастия и здоровья; всем, с Вами находящимся, передайте, пожалуйста, искреннейшие поздравления мои.

Если будете писать мне, прошу адресовать: Вerlin, Leipzigerstrassе, 37. Bote u. Bock. Pour remettre a M. P. T.

Будьте здоровы, дорогая! Дай Вам бог всякого счастия.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

Главное, будьте здоровы! Надеюсь, что Вам хорошо в Belair.

1888

409. Чайковский - Мекк

Любек,

1888 г. января 2-10. Любек-Гамбург.

2/14 января 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я стал до того беспамятлив, что решительно не могу припомнить, писал ли я Вам, почему и для чего попаду в Любек. Я приехал сюда отдохнуть и насладиться хоть несколькими днями одиночества. Вот уже четвертый день, что я здесь. Первые три дня были для меня самыми приятными и счастливыми, насколько при подобных обстоятельствах может быть приятность и счастие. Я невыразимо наслаждался возможностью молчать, никого не видеть, кроме встречных на улице незнакомцев, быть, одним словом, свободным от всякого напряжения и насилия над собой. Успел позаняться, т. е. приготовить к гамбургскому концерту вещи, которые вновь буду дирижировать; успел вообще собраться с мыслями, придти в себя. Даже тоска по родине меня на время оставила, и Новый год я встретил одиноко, в своем номере, нисколько не предаваясь унынию. Увы! Вчера вечером всё испортилось. Я пошел в оперу, меня узнали, в антракте масса каких-то господ пришла со мной знакомиться, я был измучен вопросами: как, почему, зачем? - и т. д. Приставали, чтобы я пошел в какой-то клуб, чтобы на другой день, т. е. сегодня, я завтракал там-то, обедал там-то, и, между прочим, особенно был назойлив какой-то русский, Огарев, рассказывавший про свои сочинения, желавший мне их показать и доведший меня до полного отчаяния. Я сказался больным, уверил всех, что уезжаю сейчас же, и сегодня весь день не выходил из комнаты. Раз что нужно скрываться, - удовольствие прошло.

Сегодня, милый друг мой, я получил очень важное и радостное известие. Государь назначил мне пожизненную пенсию в три тысячи рублей серебром. Меня это не столько еще обрадовало, сколько глубоко тронуло. В самом деле, нельзя не быть бесконечно благодарным царю, который придает значение не только военной и чиновничьей деятельности, но и артистической.

Я думаю, что при теперешних обстоятельствах Вам интересно будет постоянно следить за моими композиторскими и дирижерскими подвигами, и я решил писать Вам понемножку большие письма, в которых буду отмечать всё, могущее быть Вам интересным.

10/22 января. Гамбург.

Дорогой друг мой! Я благополучно отделался от моего здешнего концерта. Было три репетиции. Музыканты относились ко мне, как и в Лейпциге, с величайшей симпатией и даже восторгом. Концерт прошел вполне благополучно. Я исполнил: 1) Серенаду, 2) фортепианный концерт (играл пианист Сапельников, и играл отлично) и 3) вариации из Третьей сюиты. Успех был большой. После того был большой раут с ужином у директора Филармонического общества, Бернута. Я говорил ответную речь по-немецки!!! Вчера было торжество в мою честь в Tonkunstler-Vеrеin. Бесконечное число знакомств, посещений, визитов. Я утомлен до безумия. В газетах читаю о себе похвальные отзывы; хотя, конечно, есть и очень странные суждения, но, в общем, пресса ко мне так же симпатична,, как и музыканты и публика. Посылаю Вам, дорогой друг, одну из статей.

Простите, ради бога, что пишу мало и недостаточно обстоятельно, но я с ума схожу от усталости. Буду продолжать понемногу сообщать Вам о всём со мной происходящем.

Будьте здоровы, дорогая моя!

Здоровы ли Вы? Как давно я не имею известий об Вас! Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

410. Мекк - Чайковскому

Belair,

19/31 января 1888 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Как я Вам благодарна, что Вы сообщили мне Ваш адрес и тем дали возможность поздравить Вас с наступившим Новым годом и пожелать Вам в него всего, всего, что есть наилучшего в жизни человека, а главное, здоровья, потому что при нем только и можно пользоваться другими благами жизни. От всего сердца поздравляю Вас также, дорогой мой, с монаршею милостью и горячо радуюсь, что Вы имеете такого покровителя и поклонника; пошли господь и ему здоровья за то, что он умеет ценить и награждать таланты. Скажите, кстати, дорогой мой, правда ли это, что Вы со времени коронации имеете звание придворного композитора за которое также получаете по три тысячи рублей в год? Мне это говорил Данильченко, но я ему мало верю.

Мне очень часто играют Ваши сочинения на скрипке, на виолончели и в четыре руки на фортепиано, и тогда я наслаждаюсь, всё тяжелое, всё дурное в жизни отлетает далеко, и я только счастлива этими звуками, этим божественным значением их.

Я бесконечно рада, милый друг мой, что Ваша слава растет не по дням, а по часам, но вместе с тем мне ужасно жаль Вас, что Вам приходится делать себе такую ломку, но что делать, - хорошее даром не достается. С Вами ли, по крайней мере, Ваш Алеша? А то ведь без него Вы были бы лишены даже простого комфорта.

Из России я не получаю ничего радостного, а, напротив, печальные вести о том, что все больны и больны: у бедной моей Саши все дети больны разными болезнями легких. Старший мальчик, Маня, только что поступил в Училище правоведения, отлично учился, как вторично заболел воспалением легких и теперь опять не выходит. Мой любимец, сын Володи, Воличка также всю зиму болен, и другие тоже всё хворают. Но парочка, Коля и Анна, должны уже быть теперь в Москве; Вы, вероятно, знаете, дорогой мой, что Анна опять ожидает разрешения, и вот к этому-то случаю они и приехали в Москву. Они так пристрастились к своему Копылову, что совсем несчастные люди, когда им надо уезжать оттуда, но зато бесконечно счастливы от ожидания нового члена семейства. Сашок с женою живут в Москве, в моем доме. Сашок всё сидит за книгами, всё учится - это его страсть; теперь берет уроки бухгалтерии, потому что я очень желаю, чтобы он поступил в какой-нибудь банк на службу. Я надеюсь, что ко мне скоро приедет ”мой Володя с семейством; я буду ужасно рада.

У меня здесь тихо, однообразно, но хорошо. Моя жизнь в настоящее время есть диаметральная противоположность Вашей, милый друг мой. Насколько Ваша разнообразна и богата всякими дарами, настолько моя монотонна, неинтересна и бездарна, но, конечно, каждому то, на что он имеет право. У нас в настоящее время лежит снег и пять градусов мороза по Реомюру, но это всё-таки не мешает нам играть в крокет на воздухе. Очень, очень благодарю Вас, дорогой мой, за присылку мне газетной статьи о Вашем концерте; мы уже и раньше читали в немецких журналах отзывы об нем. Конечно, Вашу музыку очень хвалят, но мне всё-таки не нравятся эти немецкие критики: я понимаю один отзыв о Вашей музыке, это - восторг, тем более, что Вы исполняли Первую сюиту; она такая чудная, а восторга-то у них никогда и не найдешь, - амфибии!

Будьте здоровы, мой милый, безгранично дорогой мне друг. Если можно, не откажите сообщить мне и далее Ваш адрес, да, пожалуйста, милый друг мой, напишите мне о звании придворного композитора. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

411. Чайковский - Мекк

[Берлин]

23 января/4 февраля 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я очень обрадовался, приехавши в Берлин, когда в числе писем оказалось Ваше. Я уж, было, хотел телеграфировать Вам вопрос о здоровье. С тех пор, как я писал Вам в последний раз, я провел два дня в Магдебурге, небольшом, но очень красивом городке, где я искал отдохновения и одиночества. Затем провел несколько дней в Лейпциге. Там надеялся я прожить тихо и покойно в обществе семейств Бродского и Зилоти, но оказалось, что сохранить инкогнито было невозможно, и вследствие того я постоянно получал приглашения и проводил время в многолюдных обществах, вследствие чего очень устал и приехал в Берлин вовсе не освеженный, а, напротив, более чем когда-либо тоскующий и мечтающий о России и уединенной жизни. Иногда я с ужасом спрашиваю себя: зачем я добровольно терзаюсь, для чего гоняюсь за заграничной славой, когда эта последняя и без того должна придти, если я ее достоин? Очень часто под наитием таких мыслей я прихожу в отчаяние, плачу, глубоко страдаю, а потом, когда сошла удачная репетиция или самый концерт, совсем противоположное настроение овладевает мной, даже является жажда и на будущее время иметь возможность заставлять иностранцев слушать мою музыку... Словом, подобно всем слабым и нерешительным характерам, я беспрестанно перехожу от одной крайности к другой, а время тянется, тянется бесконечно... Ужасаюсь при мысли, что не ранее апреля или даже мая попаду в Россию.

Писал ли я Вам, дорогая моя, что я буду в двадцатых числах февраля в Париже и что четвертого и одиннадцатого я буду дирижировать своими сочинениями у Соlоnn'а? Оттого ли, что теперь всё русское в моде или Colonne вспомнил обо мне независимо от того, русский ли я или нет, но только он пригласил меня участвовать в двух его концертах, и это для меня оттого особенно приятно, что у Соlоnn'а своя публика, готовое устройство, чудесный оркестр, и всё это даром! А ведь я хотел по совету M-r Felix Mackar рискнуть [дать] свой собственный концерт, и кто знает, сколько бы это стоило убытков и хлопот.

В том, что Вам говорил Данильченко, нет ни единого слова правды. Но, действительно, уж года три тому назад носились слухи о тех трех тысячах, которые теперь я получил.

Алексея я с собой не взял, ибо при постоянных переездах в стране, языка которой он не знает, он бы не был мне утешением и помощью, а, скорее, стеснил бы меня, ибо я по опыту знаю как он тоскует по России, если не живет, как бывало в Риме, на одном месте.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг мой!

Ваш П. Чайковский.

Вчера была первая репетиция моего здешнего концерта. Оркестр принял меня восторженно. Это, конечно, очень приятно, но, боже, как мне грустно здесь!..

412. Чайковский - Мекк

1888 г. января 30/февраля 11. Лейпциг.

Лейпциг,

11 февраля

Дорогой, милый друг мой!

Концерт мой в Берлине был очень удачен. Я имел дело с превосходнейшим оркестром и с музыкантами, которые с первой же репетиции выказали в отношении меня величайшее сочувствие.

Программа была следующая:

1 ) Увертюра “Ромео и Юлия”.

2) Фортепианный концерт. Играл Зилоти.

3) Интродукция и фуга из Первой сюиты.

4) Andante из Первого квартета.

5) Романсы. Пела г-жа Фриде.

6) Увертюра “1812 г.”.

Публика принимала меня восторженно. Само собой разумеется, что это очень приятно, но я всё более и более чувствую себя утомленным и просто не понимаю, как буду в состоянии выдержать всё предстоящее. Жизнь моя в Берлине была просто мученичеством. Не было ни единой минуты для себя, с утра до вечера приходилось или принимать гостей или быть в гостях. Узнаете ли Вы в этом путешествующем по Европе русском музыканте того человека, который еще немного лет тому назад прятался от жизни в обществе и пребывал в уединении за границей или в деревне!!!

В Праге меня ожидает целое торжество. На все восемь дней, которые я там проведу, уже составлена и прислана мне программа бесчисленных оваций и торжественных приемов. Они хотят придать этому концерту характер патриотической антинемецкой демонстрации. Это меня тем более смущает, что я в Германии был принят самым дружелюбным образом.

Несмотря на всё мое утомление, я остаюсь совершенно здоров, и в этом отношении приходится удивляться выносливости моей натуры.

В Париже мои концерты состоятся 4-го и 11-го марта. Как я буду близко от Вас! Эта мысль радует меня.

Милый, бесценный друг мой, будьте здоровы и счастливы! Адрес мой теперь: Paris, 14, Rue Richepanse. Буду в Париже ожидать от Вас весточки.

Беспредельно преданный и любящий Вас

П. Чайковский.

413. Чайковский - Мекк

Прага,

10/22 февраля [1888 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Я провел в Праге десять дней и буквально ни одного письма не написал, ибо как это ни невероятно Вам покажется, но я не имел к тому никакой возможности. От первой минуты моего приезда и до сегодняшнего дня это был целый бесконечный ряд всяческих торжеств и празднеств, репетиций, осмотров достопримечательностей и т. п. Меня принимали здесь так, как будто я явился представителем не русской музыки, а вообще всей России. Положение мое было несколько неловкое, ибо почести, оказанные мне, относились вовсе не ко мне, а к России. Я и не подозревал, до какой степени чехи преданы России и как они глубоко ненавидят немцев. Быть может, Вы из газет узнаете кое-какие подробности о моем здешнем пребывании и о политическом характере их. Что касается самых концертов, то их было два: один в воскресенье 19/7, другой вчера вечером, 21/9. Успех был громадный. После первого концерта был многолюдный банкет, на коем я сказал или, лучше, прочел речь по-чешски. Это ужасно тронуло чехов, и успех речи был неописанный. Вчерашний концерт в театре был очень приятен для меня, ибо оркестр играл как-то особенно хорошо.

Усталость моя за всё это время превосходит всякие вероятия, и я просто не понимаю, откуда у меня берутся силы перенести все мои волнения.

Простите, дорогой, добрый друг, что так мало и редко пишу. Клянусь Вам, что как бы я того ни желал, но, ей-богу, не нахожу времени. Будьте здоровы и не забывайте меня. Сегодня еду в Париж (14, Rue Richepanse).

Бесконечно любящий Вас

П. Чайковский.

414. Мекк - Чайковскому

Belair,

14/26 февраля 1888 г.

Милый, несравненный друг мой! Вчера я получила Ваше дорогое письмо и спешу усердно просить Вас не стеснять себя нисколько перепискою со мною, ведь я же знаю и понимаю, как Вы теперь заняты и как Вас осаждают. Вы есть теперь l'interet du jour [злоба дня] в Европе; каждому хочется и увидать, а еще того более - поговорить с знаменитым человеком. Только теперь, дорогой мой, я попрошу, если возможно без большого неудобства, сообщить мне телеграммою в двух словах: Ваши концерты в Париже будут 10-го и 12 марта - по новому стилю или по старому? И я прошу буквально ответить мне: nouveau style или vieux style. Я имею очень мало надежды на то, чтобы могла приехать даже в Париж, чтобы доставить себе такое невыразимое и такое редкое счастье услышать Ваши сочинения под Вашим руководством. Но я теперь такой несчастный человек, что я накануне никогда не могу сказать с уверенностью, что я сделаю завтра. Нервы мои в таком ужасном состоянии: болезнь бедного Владислава Альбертовича окончательно подорвала и мои нервы, и теперь хотя ему и лучше, но я-то уже поправиться не могу; в мои лета не поправляются. К этому же, у меня теперь гостит belle-fille [невестка] Лиза, жена сына Володи, который сегодня уезжает в Лондон, а жену и сына оставляет у меня на время своей поездки. Эта бедная молодая женщина также постоянно больна, потому что, к несчастью, морфинистка, поэтому нервна страшно и всё чем-нибудь страдает; теперь ей делают электричество, то и ее оставить невозможно. Но я всё-таки хотела бы знать, в какие дни будут эти концерты, для того, чтобы хотя здесь помечтать об них.

Какой ужасный, невиданный холод на Западе. Я очень страдаю от него, у нас всё покрыто снегом, точно Псковская губерния, и это так тяжело, мертво. В настоящее время я очень счастлива пребыванием у меня моего доброго Володи и его чудесного ребенка Волички.

В газетах я читаю постоянно о Вашем триумфальном шествии в Европе и радуюсь до слез, что, наконец, Ваше имя приобретает европейскую известность и полную оценку. Пошли Вам господи сил и здоровья, а их много надо, но я надеюсь, что Вы выдержите всё хорошо, потому что триумф не нанесет вреда. Я очень хотела бы сделать Вам несколько вопросов, но отказываюсь от них, чтобы не затруднять ответом, и прошу опять, мой несравненный друг, не беспокоиться писать мне, а, самое большое, телеграммою сообщить “adresse est telle” [адрес такой.].

Вчера поехал в Париж Данильченко и, вероятно, от Брандукова узнает Ваш адрес и явится к Вам. Я очень рада, дорогой мой, что всё, что он мне рассказал про Вас, - неправда, а почему рада, объяснять не буду, чтобы не дискредитировать этого хохла. Знаете ли Вы, милый друг мой, что Брандуков женится на Мазуриной, пианистке? Это поправит его материальное положение, но в смысле семейного счастья его нельзя поздравить, потому что она, говорят, ужасного характера и самодурка.

Как мне радостно подумать, что Вы так близко от меня, мой милый, драгоценный друг, и какое наслаждение для меня читать все похвалы Вам. Ужасно меня интересует знать, какие из Ваших сочинений будут исполняться у Colonn'a, как бы я хотела сама их слышать; боже, какой я несчастный человек! Будьте здоровы, сильны, веселы, мой дорогой, несравненный друг. Всею душою безмерно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Как это ужасно, что с Вами Алексея- нет; как Вам должно быть неудобно.

415. Чайковский - Мекк

Париж,

15/27 февраля 1888 г.

Дорогой, милый друг мой!

Я ужасно был обрадован сегодня письмом Вашим, а также продолжительным свиданием с Петром Антоновичем, который со мной и Брандуковым обедал и многое сообщил мне относительно Вас. Этот хохол был мне всегда очень симпатичен, и я с тем большим удовольствием увидался с ним, что он Ваш, и мы с ним про Вас говорили. Это был единственный час дня, когда я сегодня мог отдохнуть. Всё утро я провел у г-жи Бенардаки, богатой русской дамы, имеющей в здешнем свете большое значение и -дающей завтра в своем великолепном доме большой музыкальный вечер. У нее будут участвовать первостепенные здешние артисты и оркестр Colonn'a, которым я буду дирижировать. Репетиция продолжалась очень долго. Потом я был у M-me Conneau, певицы, которая в воскресенье 4 марта будет петь в концерте и с которой я прошел ее нумера. Засим я был у пианиста Диэмера и проигрывал с ним мою фантазию, которую он играет в том же концерте. Засим был с визитом у двух лиц из музыкального мира (Marmontel и Faure [В подлиннике: Foray]). Засим у меня было свидание с делегатами Societe Franco-Russe [Франко-Русского общества], устраивающей концерт и приглашающей меня дирижировать, и т. д. и т. д.!!!! Вы усматриваете из этого, милый друг, какова моя жизнь. Colonne из человека, в прежнее время очень свысока ко мне относившегося, стал совсем другим, заискивающим и до крайности любезным. Он надеется, по-видимому, нажить мной деньги. Дай бог, чтобы он не ошибался, ибо, если концерт мой будет пуст, я буду весьма огорчен. Деньгами я нимало не интересуюсь, но успех, интерес публики нужен мне.

Не смею и мечтать о том, что Вы будете четвертого в Chatelet. Но, боже, как я бы рад был, если б знал, что Вы в числе слушателей.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг!

П. Чайковский.

416. Мекк - Чайковскому

Belair,

18 февраля/1 марта 1888 г.

Милый, несравненный друг мой! Бессчетно раз от всего сердца благодарю Вас за присылку мне Вашего дорогого изображения. Вы не знаете, сколько наслаждения для меня смотреть в Ваши чудные глаза и думать Вашими звуками; а что это за звуки, что за божественные звуки! Когда я слышу дуэт Дюнуа с королем, например, я содрогаюсь от восторга. Ваших героев не только слышишь, но их видишь, с ними чувствуешь, - вот где драматическая правда. Но, боже мой, если об этом говорить, то не хватит слов, чтобы выразить весь восторг, не хватит одной жизни, чтобы перечувствовать его, потому что сотни последующих жизней восхищаются и, пока мир стоит, все будут восхищаться. А кстати, по поводу мира: читали Вы, милый друг мой, что в этом году должна явиться Вифлеемская звезда и поэтому ожидают, что будет конец мира? А интересно знать, как кончится мир. Я ожидаю, что все замерзнут, а как Вы думаете, дорогой мой? Но, впрочем. Вам теперь вовсе не до этого. А что бы Вам написать, дорогой мой, ораторию к картине Микель-Анджело “Le dernier jugement” [“Страшный суд”.], которая, помните, стоит в Сикстинской капелле, - сделать, так сказать, музыкальный комментарий к ней? Но всё теперь дело не в этом, а вот если бы я могла, не собираясь, не заказывая купе, не оставляя никаких распоряжений дома, вечером лечь в свою кровать, а на утро, в воскресенье в два часа дня очутиться в Chatelet, - о, как бы я была счастлива! Но, к несчастью, в жизни людей всё идет наперекор их желаниям и мечтам. Вот тоже несчастный человек Владислав Альбертович, как ему ужасно хочется поехать, но его болезнь состоит именно в том, что он боится людей: как бывает болезнь водобоязнь, так у него - людобоязнь. Несчастный человек, с этих пор уже такая ненормальная жизнь.

Юля и Милочка горячо благодарят Вас, дорогой мой, что Вы вспомнили об них; и послали им Ваши портреты; это страстные Ваши поклонницы. Владислав Альбертович просит меня также передать Вам его глубочайшую благодарность за Вашу доброту к нему; в его состоянии ему в особенности ценно внимание к нему, потому что ему всё кажется, что его все ненавидят. Он хочет сам писать Вам (если соберет мысли). Еще и еще благодарю Вас, мой дорогой, несравненный друг. Пошли Вам бог здоровья и сил. Всею душою безгранично любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

417. Чайковский - Мекк

Лондон,

11/23 марта 1888 г.

Милый, дорогой, бесценный друг!

Вчера состоялся мой лондонский концерт. Успех был очень большой, и особенно Струнная серенада вызвала очень шумные одобрения и троекратный вызов, что для сдержанной лондонской публики значит очень много. Вариации из Третьей сюиты понравились меньше, но всё-таки аплодировали очень дружно. Таким образом, вчера вечером кончились мои мучения, страхи, волнения, но, нужно сказать правду, и радости. Дело в том, что если бы путешествие мое состояло бы только в репетициях и концертах, то я бы, несмотря на напряжение нервов, испытывал бы скорее удовольствие, чем томительные ощущения. Успех, коим я везде пользовался, очень приятен. Но что ужасно, невыносимо, это знакомства, приглашения на обеды и вечера, необходимость то делать, то принимать визиты, обязанность постоянно говорить или слушать других и полная невозможность уединиться, отдыхать, читать, вообще что бы то ни было делать, кроме несносного служения общественности. В Париже в последнее время дошло до того, что я едва с ума не сошел и как ребенок был рад, когда очутился в вагоне и мог, наконец, молчать и думать.

Переезд из Парижа сюда был ужасен: снежная вьюга заставила наш поезд стоять очень долго в поле и мерзнуть. На пароходе было не только ужасно, но и страшно, ибо это была настоящая буря, и каждую минуту казалось, что мы погибнем. Кроме меня не было ни одного человека, который бы не был болен. Я же окончательно убедился, что морской болезни не подвержен. Вместо семи часов вечера, мы приехали в Лондон в двенадцать часов. Я провел здесь всего трое суток и сегодня вечером уезжаю. Мечты посетить Италию пришлось оставить; я должен торопиться домой, но так как ни в Петербурге, ни в Москве теперь быть мне невозможно, ибо вместо отдыха я должен был бы опять-таки попасть в круговорот общественной жизни, а с другой стороны, деревенского убежища у меня нет, - то я и решился ехать прямо на Кавказ, в Тифлис, где меня с большим нетерпением ожидают. Еду я на Кельн, Берлин, Варшаву, Воронеж, Ростов, Владикавказ. Путешествие будет очень-длинное, но это меня мало пугает. Прошу Вас, дорогой, милый друг, дать о себе весточку в Тифлис, адресуя прокурору Чайковскому, для передачи П. И. Ч. Надеюсь, что Вы здоровы, слава богу. Прошу Вас написать мне в Тифлис, когда Вы собираетесь в Россию. Всем Вашим (в том числе Влад[иславу] Альбертовичу и Данильченко) шлю поклоны и приветствия.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

418. Мекк - Чайковскому

Belair,

16/28 марта 1888 г.

Дорогой мой, несравненный друг! Ваше триумфальное путешествие по Европе приводило меня в восторг и вполне удовлетворило в моем давнем горячем желании сделать Вашу музыку известною за границею; теперь она не только известна, но и известна как бесспорно первоклассная музыка в Европе. Я так счастлива, что моя заветная мечта осуществилась и что Вы можете теперь отдыхать на лаврах. Дай Вам бог отдохнуть как можно скорее и как можно полнее, и я надеюсь, что это так и будет, потому что Вы находитесь и в месте и с людьми, которых так много любите. Как я завидую Вам, дорогой друг мой, что Вы находитесь на юге. Я в нынешнем году совсем стосковалась об юге, солнце и цветах; у нас всё пасмурно, дождь льет по целым неделям и хотя зелено, но грустно. Одно утешение, одно наслаждение - это музыка. Впрочем, я должна покаяться перед Вами, что у меня под конец жизни явилась страсть к собакам, я их приобретаю во всех концах Европы.

Но если вникнуть в мою жизнь, то это становится извинительным. Я человек, который всю жизнь живет сердцем; мне надо всегда кого-нибудь любить, кого-нибудь баловать, о ком-нибудь заботиться, но теперь мне не к кому применить своей потребности. Дети так велики, что баловать их нельзя, а заботливость моя им надоедает, внуков мне не дают, вот я и перенесла свою нежность и потребность любви на маленьких собачек: им очень приятно, когда я их балую, против моей заботливости они не восстают, потому что вполне признают мой авторитет, и сами очень любят меня, - вот и объяснение моей страсти к собачкам.

Из России я постоянно получаю какие-нибудь неприятности. Теперь приближается обыкновенное рязанское собрание акционеров, и, как обыкновенно, разгуливаются человеческие страсти, желание на чужой счет или, вернее сказать, на счет чужого благосостояния устраивать свое положение, приобретать величие, даже уважение. Козни и подлости в полном ходу, и вот я опять волнуюсь, возмущаюсь. Но что делать: это всё неизбежно, пока живешь.

Из всех газетных отзывов, которых я так много перечитала о Вашей музыке, милый друг мой, больше всех я осталась довольна отзывом из Праги. Это есть то настоящее отношение, о котором я говорила и которое должно быть к Вашей музыке: критиковать ее в музыкальном отношении даже смешно, потому что она выше всякой критики, следовательно, может говорить только каждый о своем личном впечатлении, о своем чувстве, вызванном этою музыкою. Так и сделал автор статьи из Праги; он и не критикует, он только восхищается всем в этой музыке. Это как критика Белинского Пушкину. И я тем более довольна этим отзывом, что он идет из Праги, города самого музыкального и серьезного в Европе. Другие же, немцы, слишком много резонерствуют над Вашею музыкою, именно берутся критиковать и говорят вздор. Французы нахальничают, по обыкновению, больше хотят заставить Вас восхищаться ими, чем сами восхищаются Вами, ну, да эти в музыке - дурни, и вот только из Праги соответственный отзыв; это потому, что они славяне и истинные музыканты.

Будьте здоровы, покойны, веселы, милый, всегда дорогой друг мой. От всего сердца жму Вам руку и прошу не забывать безгранично любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Анна, слава богу, поправляется; мальчишечку окрестили.

419. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

18/30 марта 1888 г.

Милый, дорогой друг мой! В прошлом своем письме я забыла сказать Вам, что уезжаю отсюда 7 апреля, и если бог даст благополучный путь, то тринадцатого должна быть в Москве. Поэтому, дорогой мой, прошу Вас писать мне в Москву к тринадцатому, а то я боюсь, чтобы Ваше письмо не затерялось, если не найдет меня уже здесь. Не пишу больше, потому что надо написать еще два письма. Будьте здоровы, дорогой, несравненный друг. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

420. Чайковский - Мекк

Таганрог,

22 марта 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

После бесконечно долгого пути я наконец приехал в Таганрог. Шесть ночей я провел в вагоне, и Вы можете себе представить, до чего дошло мое утомление. Как нарочно, погода всё время была великолепная, и я очень сожалел, что у меня не хватило смелости ехать морем. Насколько я предпочитаю морское путешествие железной дороге, и вообще как сильно я начинаю любить море. Даже о переезде через канал из Дувра в Кале я припоминаю с наслаждением, хотя погода была скверная. Мечтаю о каком-нибудь отдаленном морском путешествии и буду стараться, чтобы меня в будущем году или года через два пригласили для дирижированья концертов в Америку. Не странно ли, что после утомительного более чем трехмесячного странствования по чужбине я уже снова мечтаю о путешествии? Но таков человек. Как только мое возвращение в Россию, о чем я мечтал как об величайшем благе, стало фактом, так немедленно я уже начинаю желать, чтобы в будущем году пришлось опять поездить!.. Впрочем, это нисколько не мешает мне радоваться при мысли, что через месяц. я буду жить у себя, где-нибудь в деревенской глуши. В настоящее время мой Алексей (который, между прочим, в конце февраля женился) занят поисками за дачей для лета, а если возможно, и для постоянного жилья. Очень трудно найти что-нибудь вполне подходящее к моим требованиям. В течение всей зимы Алексей и Юргенсон заботились о приискании для меня деревенского убежища и до сих пор еще ничего не нашли.

Здесь я гощу у брата Ипполита, которого не видал два года, так же как и жены его. Они оба несколько состарились за это время, и брат мой жалуется на разные недуги.

Погода стоит удивительная. Завтра я еду в Ростов, Владикавказ, Тифлис, где надеюсь получить от Вас известие. Там я намерен пробыть от двух до трех недель.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой! Дай Вам бог счастливо и вполне благополучно совершить Ваше путешествие в Россию. Беспредельно преданный

П. Чайковский.

421. Чайковский - Мекк

Тифлис,

29 марта 1888 г.

Вот я наконец и в Тифлисе, дорогой, милый друг мой! Переваливши через хребет, я попал прямо в жаркое, даже слишком жаркое лето, так как солнце обожгло мне дорогой лицо, и я вот уже три дня хожу с совершенно красным носом и левой половиной лица. Фруктовые деревья отцветают, все остальные уже покрыты весенней листвой, и мне теперь как-то дико подумать, что ровно три недели тому назад я мерз в вагоне по дороге в Англию и снежный занос остановил наш поезд где-то в поле на целых два часа.

Своих я нашел вполне здоровыми и благополучными, но зато из Петербурга меня ожидали грустные известия о болезни бедной сестры моей. У ней опять невыносимые страдания вследствие камня в печени. Брат Модест пишет, что она ужасно страдала и кричала от боли несколько дней; потом ей стало несколько лучше. Жду с нетерпением известий оттуда.

От Алексея получил известие, что он нанял для меня небольшую усадьбу около Клина, но дальше, чем Майданово. Я знаю эту усадьбу; она в очень живописном месте, лесу много и вид прелестный. Очень радуюсь, что у меня уж есть пристанище, в которое я надеюсь попасть недели через три. Я уеду отсюда на шестой неделе поста и на страстной буду уже в с. Фроловском (так называется мой новый уголок), хотя не надолго, ибо необходимо будет побывать на несколько времени в Петербурге.

Дорогое письмо Ваше от 16 марта я получил. Вы пишете о дурной погоде, преследующей Вас, и о том, что Вы стосковались об юге. По этому поводу я опять, как однажды в прошлом году, не могу удержаться, чтобы не попытаться соблазнить Вас поездкой на Кавказ. Что это за чудная страна! Сколько в ней разнообразной красоты и какое наслаждение находиться в местах, не опошленных английскими туристами, почти девственных и неистощимо богатых впечатлениями. К сожалению, ехать сюда для Вас слишком далеко, хотя путешествие можно обставить самым комфортабельным образом.

Весьма сочувствую Вашей страсти к собакам, которых я сам ужасно люблю; но я думаю, что я единственный в своем роде любитель псов. Во-первых, больше всего я люблю простых дворняжек, а во-вторых, я терпеть не могу держать собак у себя в доме и во всю мою жизнь имел только одну комнатную собачку когда-то давно, в Москве. Не люблю же я держать их потому, что вечно страдаю за них; мне всё кажется, что они голодны, что им чего-то нужно, чего выразить они не могут, что они больны и т. д. и т. д. Да кроме того, мой Алексей их не любит, а раз что прислуга недостаточно заботлива и терпелива к животному, ему не может быть хорошо. Давно уже я собираюсь завести говорящего серого попугая. Эти птицы мне ужасно симпатичны, особенно когда они так кротки и умны, как Ваш старый попугай, который теперь у Коли. Осенью непременно приобрету себе попку.

Всей душой желаю, чтобы дела по Рязанской железной дороге кончились для Вас так же хорошо, как в прошлом году.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой! Теперь уже я буду просить Вас иметь в виду мой будущий адрес: г. Клин, Московской губ., село Фроловское (название, которое Вам нетрудно запомнить, не правда ли?).

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

422. Чайковский - Мекк

Г. Тифлис,

13 апреля 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Поздравляю Вас с благополучным возвращением домой. Теперь буду с нетерпением ожидать известия о том, как решатся в нынешний раз Ваши железнодорожные дела, и успокоюсь вполне за Вас, когда узнаю, что всё совершилось согласно с Вашими желаниями и что Вы водворились в Плещееве. Не знаю, дошло ли до Вас письмо мое, посланное отсюда в Веlair, как раз в утро того дня, когда я получил от Вас известие, что седьмого числа Вы уезжаете и что больше в Веlair писать не нужно. Надеюсь, что Вам его переслали. Я застал в Тифлисе совершенно июльский зной, фруктовые деревья в цвету и даже несколько слишком душные ночи. После ужасной парижской и лондонской погоды чрезвычайно приятно было очутиться на благословенном юге, и под волшебным впечатлением роскошной кавказской природы я помню, что в предыдущем письме моем вздумал опять советовать Вам посетить Кавказ. Конечно, это путешествие, в конце концов, слишком утомительно, и вряд ли Вы решитесь на него, но, когда я вижу здешние красоты, мне всегда ужасно хочется, чтобы и Вы их видели.

Своих я нашел совершенно здоровыми. Маленькая племянница моя Таня очень выросла, стала очаровательно болтать по-французски, и во всех отношениях она очень развилась и изменилась к лучшему. Брат Анатолий и жена его всё более и более привязываются к Кавказу и не хотят и слышать о переезде на север. И в самом деле, всё как-то сложилось для них здесь необыкновенно благоприятно, ибо даже и люди здесь какие-то особенно милые, и я сам, находясь здесь, смутно сознаю, что человек настоящим образом может наслаждаться жизнью лишь в таких странах, где солнце всегда греет и где, куда ни взглянешь, всё - красота. Однако ж привычка делает то, что без моего туманного, холодного севера я обойтись не могу. Не знаю, дорогой друг, писал ли я Вам, что новое мое убежище будет опять около Клина, но в местности, гораздо более живописной и красивой, чем Майданово. Притом же там всего один дом, одна усадьба, и я не буду видеть ненавистных дачников, гуляющих под моими окнами, как это было в Майданове. Называется это место селом Фроловским, а адрес мой будет тот же, т. е. г. Клин, куда и прошу Вас, дорогая моя, адресовать мне Ваши письма. Я ужасно рад, что к моему приезду всё уже будет готово, перевезено и устроено. Уезжаю я на этих днях. По всей вероятности, мне придется на несколько дней съездить в Петербург, ибо говорят, что мне необходимо представиться государю. Таким образом, не скоро еще я дождусь окончательного водворения в моем новом уголке. Но зато я хочу безвыездно провести всё лето и всю осень в Фроловском и много работать. В последний год я ведь ровно ничего не делал и только слонялся по Европе и России! Теперь я ровно ничего не делаю, даже не пытаюсь начать какую-нибудь работу, ибо до сих пор еще не пришел в себя, и мне кажется, что только дома, в Фроловском, я снова получу охоту к труду. Мечтаю о новой симфонии, о струнном секстете, о ряде небольших фортепианных пьес... Многие советуют мне заняться подробным описанием моего концертного путешествия и поместить это в каком-нибудь журнале, но мне как-то совестно трубить о своих успехах. Сообщите мне, милый друг, Ваше мнение насчет этого. Советуете ли Вы мне составить исторический очерк моей поездки или нет? Будьте здоровы, драгоценный друг мой!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

Всем Вашим посылаю поклоны и приветствия.

423. Мекк - Чайковскому

Москва,

21 апреля 1888 г.

Милый, несравненный друг мой! На днях я получила Ваше дорогое письмо, адресованное сюда, а раньше получила и то, которое было послано еще в Belair, и хочу написать Вам несколько слов, хотя сомневаюсь, чтобы мое письмо нашло Вас в Фроловском, а, вероятно, судя по Вашему письму, Вы будете в Петербурге. Очень и очень благодарю Вас, милый и дорогой мой друг, за Ваше внимание к моим интересам, В нынешнем году, благодаря богу, мы имели опять успех в рязанских выборах, но именно только с божьею помощью, потому что мы имеем против себя людей, которые не останавливаются ни перед какими средствами, пускают в ход сплетни, выдумки, клеветы, подкуп, обман, воровство. Вообразите, что они нанимали чужие акции и платили по шесть рублей за акцию, чтобы иметь голоса, так что, говорят, они издержали 112000 (сто двенадцать тысяч [Пишу прописью для того, чтобы Вы не подумали, милый друг мой, что я ошиблась в нулях. (Примечание фон-Мекк.)]) на нынешнее собрание и выставили больше полутора тысяч голосов наемными акциями. Но что возмутительно, это то, что все эти расходы делаются на счет этого несчастного Сергея Дервиза и что его тот господин, который устраивается на его счет доводит до разорения; это гадко и подло!

Я по обыкновению, плачу дань возвращению в Россию: совсем больна, простуда страшная, болит горло, голова, мучит кашель, совсем потеряла голос, так что говорила шепотом, что весьма неудобно при том условии, что я должна говорить целый день без умолку. Но что всего ужаснее для меня, это то, что я не пользуюсь воздухом, тогда как за границею я привыкла целые дни быть на воздухе; бедная наша Россия, какая она суровая и жесткая! А по части Кавказа, дорогой друг мой, я до бесконечности благодарна Вам за Ваше желание показать мне его, и меня самое ужасно тянет туда, но ведь там, так же как и в Крыму, бывают эпидемические лихорадки. Вспомните, дорогой мой, в прошлом году они так свирепствовали, что на железной дороге некому было сторожить пути: вся железнодорожная прислуга была больна лихорадками. К тому же, я сомневаюсь, чтобы можно было достать хорошее, удобное помещение. А очень жаль, по природе - чудный край!

Не пишу больше, потому что голова болит, и к тому же меня парализует мысль, что письмо это не дойдет до Вас. До свидания, мой милый, драгоценный друг. Будьте здоровы и покойны. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Вы пишете, милый друг мой, что ничего не делаете, а мне говорили, что Вы сочиняете теперь балет “Ундина” для Петипа, - правда ли это? Когда Вы были в Лондоне, и сын мой Володя был там; и он разыскивал Вас, хотел пригласить Вас к себе на обед, на котором у него было несколько друзей и наш русский посланник, но он не мог Вас найти. Он обращался за Вашим адресом туда, где исполнялись Ваши концерты, но там отвечали, что Вы живете на частной квартире и что она им неизвестна. Володя очень жалел, что не мог найти Вас.

Чуть было не забыла ответить Вам, дорогой мой, на Ваш вопрос по поводу того, что Вам советуют издать описание Вашего путешествия. О да, милый друг мой, конечно, это было бы очень интересным и дорогим произведением для истории музыки и для литературы вообще; поэтому я буду ужасно рада, если Вы возьметесь за этот труд. Я давно очень жалею, что Вы больше ничего не пишете литературного. Вы так хорошо писали; я никогда не забуду одной Вашей статьи, в которой Вы отвечали на отзыв одной барышни или барыни о Вашей музыке. Что это была за прелесть! Пишите, дорогой мой, пожалуйста пишите.

424. Чайковский - Мекк

С. Фроловское, г. Клин,

24 апреля 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я в своем новом жилище. Оно мне очень по душе; дом стоит на горе, вид чудесный, сад переходит прямо в лес, дачников никаких нет, комнаты высокие, меблированы старинной мебелью, и, одним словом, я совершенно доволен своей новой обстановкой. Алексей в один месяц из необитаемого, заброшенного дома сделал очень приятный, симпатичный приют для усталого от всевозможных волнений и впечатлений странника! Кстати, об Алексее. Не помню, писал ли я Вам, что во время моего отсутствия он женился и, кажется, очень удачно, ибо жена его на вид чрезвычайно симпатична.

Я посетил в Москве Колю с Анной и рад был видеть как их, так и детей их. Девочка изумительно выросла и развилась с тех пор, как я не видал ее.

Радуюсь всем сердцем, что Вы восторжествовали на рязанских выборах. Дорогой, из газет узнал я об избрании г. Алехина (которого, кстати, я отлично знал в детстве), и первое, что я спросил при свидании с Колей, это то: Ваш ли кандидат был Алехин? Поздравляю Вас, дорогая моя, с этой удачей.

Относительно Кавказа скажу Вам, что знаменитые кавказские лихорадки свирепствуют далеко не повсеместно и что, например, в божественной Алазанской долине (в Кахетии), где Вам бы следовало приобрести себе именье, об них и помину нет. Лихорадки бывают на Черноморском берегу, например в Сухуме, но и то их жестокость очень преувеличивают. Что касается помещения, то в Кахетии можно, наверно, достать именья с богато устроенными усадьбами. В больших городах гостиницы хороши, а в Тифлисе гостиница “Лондон” превосходна.

Всё, что пишут в газетах относительно моих новых работ, есть ложь. Я, действительно, иногда помышлял и помышляю до сих пор об опере на сюжет “Капитанской дочки”; я, действительно, помышлял также о принятии сделанного мне дирекцией театров предложения написать музыку к балету “Ундина”, но всё это только одна возможность, а вовсе не действительность. После поездки в Петербург и нескольких посещений Москвы по поводу консерваторских экзаменов, я намерен приняться прежде всего за сочинение симфонии, а там что бог даст.

Как я был обрадован, приехавши сюда, получить Ваше дорогое письмо. Оно было первым письмом, полученным мною на новом пепелище, и это, надеюсь, принесет мне счастие.

Примите, дорогой друг, мои поздравления с праздником и всяческие пожелания счастия и благополучия!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

425. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

9 мая 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Простите, что я из Петербурга не писал Вам. По обыкновению, мне пришлось там выносить адскую жизнь человека, не принадлежащего себе и каждый час которого занят другими. Зато трудно изобразить с достаточной силой, как я рад, что всё это кончилось и что, наконец, я у себя дома, в деревне, сознавая свою безусловную свободу и имея перед собой несколько месяцев пребывания в одиночестве. Жаль только, что погоду здесь я застал сырую, холодную, неприветную. Вы еще более меня должны страдать от нее, если Вы уже в Плещееве.

В Петербурге я провел десять дней и вернулся только сегодня утром. После двух лет увиделся, наконец, с сестрой Сашей, но, увы, ничего особенно утешительного это свидание не принесло. Она очень постарела, поседела и всё время, пока я был в Петербурге, была больна. Несчастная страдалица! Нужен огромный запас жизненной силы, чтобы переносить всё, что выпадает на ее долю. Представьте, милый друг, что кроме невероятных болей печени, которые после месячного перерыва снова появились, у нее еще образовалось два громадных нарыва, которые пришлось резать. Нарывы эти суть следствие уколов от морфинных вспрыскиваний, и время от времени они терзают ее, но, кажется, таких глубоких и болезненных еще никогда не было. Собиралась она выехать на этой неделе в Карлсбад, но теперь об отъезде и думать нечего. Тася тоже постоянно нездорова; об Вере неутешительные известия из Парижа; мальчики болеют постоянно один за другим, а у моего любимца Володи появилась какая-то неестественно чудовищная тучность болезненного характера. Только одна Анна из всей семьи обладает, слава богу, хорошим здоровьем.

Я представлялся в Петербурге государю. Он был, как и прежде, очень милостив и внимателен ко мне, но на сей раз куда-то спешил и говорил со мной очень недолго. Мне очень хотелось рассказать ему в подробности про руссофильские демонстрации в Праге, но я имел возможность только упомянуть о них.

В мое отсутствие Алексей окончательно привел в порядок мой дом; он сделался необычайно симпатичен и уютен. Сад в эти несколько дней сильно позеленел, и вообще я очень, очень доволен моим новым помещением.

Письмо это адресую в Москву, надеясь, что, в случае Вашего отъезда в Плещееве, оно немедленно будет Вам доставлено. Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

426. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

17 мая 1888 г.

Милый, несравненный друг мой! На днях я получила Ваше дорогое письмо и очень желала бы отвечать на него сейчас же, но мое здоровье теперь в таком отчаянном состоянии, что я с трудом нахожу минуту, в которую могу подписать только свое имя, что мне очень часто бывает необходимо делать, как, например, подписывать чеки или какие-либо акты, как доверенности и т. п. Я давно уже стала дорого платить за каждое возвращение в Россию, но так, как в нынешнем году, мне еще не было ни разу плохо; конечно, это потому, что и холод такой, какой редко бывает, а это ведь мой самый злейший враг.

Я ужасно рада, что Вы довольны Вашим новым помещением. Дай бог, чтобы и Ваше здоровье и все обстоятельства жизни способствовали самому приятному, мирному наслаждению.

Меня очень радует, что Вы теперь постоянно представляетесь государю и что он так ценит Вас. А читали Вы, дорогой мой, что он пожаловал какой-то орден, не помню, Alphonce Daudet? Как это хорошо, что он так неравнодушен к великим талантам.

Сегодня у меня день рождения Милочки, ей кончается шестнадцать лет, невеста уже и по летам и по виду, ло по характеру такой ребенок, что я даже боюсь за нее. Я не помню, милый друг мой, передавала ли я Вам горячую благодарность моих барышень за Ваши фотографии, которые Вы им прислали через Данильченко. Если нет, то примите теперь, дорогой мой, их глубочайшую благодарность за память об них и дорогое внимание. Прилагаю Вам здесь, милый друг мой, фотографии Юли, Милочки и еще Милочки в парке с ее племянником Манею Беннигсеном, который теперь держит экзамен в Петербурге на переход в старший класс приготовительного отделения Училища правоведения. Это большой друг Милочки. А об ее фотографии я могу сказать без всякого хвастовства, что она хуже натуры, хотя вообще портрет вышел очень хорош, но в натуре Милочка лучше. Я скоро Вам пришлю, дорогой мой, ее фотографию еще, раскрашенную акварелью.

Завтра у меня опять праздник: именины двух дочерей, Саши и Юли. Саша также у меня еще, с детьми. Простите, дорогой мой, что пишу так мало, но голова совсем слабая. Будьте здоровы, милый, драгоценный друг мой. Дай Вам бог полного отдыха от всех тревог и волнений нынешнего года. Всею душою безмерно любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

427. Чайковский - Мекк

С. Фроловское, близ Клина,

18 мая 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

От глубины сердца благодарю Вас за портреты Юлии и Людмилы Карловен, а. также прошу Вас и им самим передать мою искреннейшую признательность. Итак, та Милочка, которая, кажется, еще так недавно была симпатичной и бойкой маленькой девочкой, успела превратиться в взрослую барышню!! Я очень давно не видел ее портретов и потому привык воображать ее всё еще девочкой, и мое удивление было очень велико, когда в изображенной на фотографии красивой большой барышне узнал Вашу младшую дочку. Поздравляю ее и Вас с минувшим шестнадцатилетием. Маленький Беннигсен на фотографии вышел удивительно похожим на сына Вашего Макса; вероятно, и в. действительности сходство большое. Подобно Вам, милый друг мой, я заплатил и теперь плачу еще дань русской весне. Несколько дней я был совсем нездоров и даже боялся, как бы нездоровье это не было началом серьезной болезни, но теперь, слава богу, гораздо лучше, и я уже выхожу гулять. Гулять здесь раздолье. Хочу серьезно заняться в это лето цветами; всё у меня уже приготовлено к посеву и к сажанию, но холод мешает. Надеюсь, что теперь, наконец, установится хорошая погода; сегодня у нас здесь день чудный, хотя всё еще недостаточно теплый для того, чтобы начать мои садовнические подвиги.

В последние дни по поводу печатания оркестровых голосов моей Четвертой (нашей) симфонии я возобновил с пей знакомство, а то, было, начал уже немножко позабывать ее. Для меня было большим и очень приятным сюрпризом, что я, оказывается, не только не охладел к ней, как охладеваю к большей части старых своих сочинений, но, напротив, проникся к этому своему чаду очень сильной и живой симпатией. Не знаю, как впоследствии будет, а теперь мне кажется, что это лучшее мое симфоническое произведение. Оно достойно того человека, которому посвящено.

Ради бога, дорогая моя, не утруждайте себя ответами на мои письма. Будьте здоровы; дай бог, чтобы тепло скорей пришло.

Ваш П. Чайковский.

428. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

20 мая 1888 г.

Милый, дорогой друг мой! Будьте так добры, не откажите сообщить мне, если Вам известно, каков климат в Тифлисе зимою. Какая бывает средняя температура в самое холодное время и много ли бывает ветров и сильны ли они? Еще не известно ли Вам, дорогой мой, бывали ли землетрясения в Тифлисе и когда было последнее? Если Вам не известны самому все эти вопросы, то не будете ли Вы так добры спросить в письме Анатолия Ильича. Я в последнее время очень часто попадаю на мысль, вследствие Ваших отзывов о Кавказе и рассказов об нем моего сына Володи, перенести туда свою зимнюю жизнь, но для этого, конечно, необходимо точно знать климатические условия той местности, а описаний Кавказа у нас так мало, что я никогда не держала в руках ни одного, и только теперь мне Володя сказал, что есть русское, составленное Марковым, и два французские, сделанные двумя французами; теперь я хлопочу достать их, но не знаю, найду ли.

Ваш отзыв, дорогой мой, о нашей симфонии мне ужасно приятен, потому что и у меня это есть самое любимое, самое дорогое мне сочинение Ваше, и не только по его связи со мною, но как музыку я боготворю его: каждый такт в этой симфонии меня чарует и удивляет.

Как мне больно узнать, что Вы также хвораете, милый друг мой, но неудивительно: после теплоты Тифлиса попасть в этот медвежий холод. Я простужена всё время, что мы находимся в России, кашляю целый день, и вот почему еще больше мечтаю о Грузии, о горячем солнце, о пальмах, о виноградниках. А читали Вы, милый друг мой, что в Нахичевани было теперь землетрясение? Это меня ужасно пугает.

Будьте здоровы, мой милый, бесконечно дорогой мне друг. Всею душою Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Что, Ваш Алексей доволен своею женатою жизнью, какова его жена?

429. Чайковский - Мекк

Москва,

24 мая [1888 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Извините, что я не сейчас по получении письма в с. Фроловском ответил на вопросы Ваши. Письмо Ваше пришло туда, когда я только что уехал в Москву, и лишь сегодня мне его прислали оттуда.

Климат в Тифлисе зимой очень теплый; это мне известно самым положительным образом. Ветры периодически бывают, но от них страдает лишь часть города, называемая Куки. Это нечто вроде сквозного ветра из горных ущелий. Степень теплоты зимнего климата такова, что в Новый год очень часто ходят в одних платьях. Самыми лучшими месяцами считаются апрель и май и потом сентябрь, октябрь, ноябрь. Самым худшим - март, который дождлив. Июнь, июль и август слишком жарки, до того, что на день все запираются и живут только вечером и ночью. Землетрясения в Тифлисе бывали, но, во-первых, очень слабые, во-вторых, очень давно. Более подробные сведения я сообщу Вам из Фроловского, а также пришлю книги, касающиеся Кавказа, если таковые имеются. Впрочем, теперь же могу Вам указать на книгу Владыкина “Путеводитель по Кавказу”, из коей Вы можете почерпнуть много интересных сведений. Отлично помню, что в этой книге есть очень подробное описание тифлисского климата. Как я желал бы, чтобы мысль Ваша пожить зимой на Кавказе осуществилась! Вы могли бы, мне кажется, купить имение в Кахетии, в Алазанской долине, и устроить себе там подходящее к Вашим требованиям и привычкам местожительство. Если прикажете, я попрошу брата Анатолия собрать сведения о продающихся имениях, а также подробности насчет того, где бы Вам можно было найти помещение в самом Тифлисе.

Я здесь по разным делам Русского музыкального общества, а также для присутствования на некоторых особенно интересных экзаменах консерватории. Останусь здесь еще дня три.

Будьте здоровы, дорогой друг! Кажется, хорошая погода устанавливается.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Р. S. Жена Алексея - очень кроткая, симпатичная женщина. Лицом очень недурна. Была мастерицей в модном магазине. У меня исполняет должность прачки.

430. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

1 июня [1888 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Я надеюсь, что Вы получили мое письмо, адресованное из Москвы. В письме этом по поводу Ваших вопросов о Кавказе я написал Вам, что поищу у себя книг, способных разъяснить подробности о кавказском климате и о всём, что Вам может быть интересно насчет Кавказа, Тифлиса и т. д. Но у меня не нашлось ничего, кроме книги Владыкина, о которой я упомянул уже Вам в прошлом письме, “Очерков” Маркова, уже Вам известных, и “Военной Истории Кавказа”, составленной г. Потто. Из этих трех книг всего обстоятельнее познакомит Вас с Кавказом Владыкин. Вероятно, Вы уже приобрели ее; если же оказалось, что ее в продаже нет, то, как только вы прикажете, я немедленно пошлю Вам ее.

Чрезвычайно было приятно вернуться в деревню из Москвы, но, к несчастию, я немедленно простудился и чувствую себя нездоровым. Брат Модест со своим воспитанником посетили меня по пути на Кавказ и уже уехали. Я очень озабочен в настоящее время вопросами о цветах и цветоводстве; хотелось бы иметь как можно больше цветов в саду своем, а знаний и опытности никакой нет. Но усердия очень много, и, должно быть, именно роясь и копаясь в сырой земле, я простудился. Слава богу, наступило тепло. Я радуюсь и за Вас, и за себя, и за милые цветы мои, которых я насеял в грунт огромное множество, и очень боялся холодных ночей. Надеюсь, что ничего не погибнет.

Консерваторские экзамены оставили во мне самое приятное впечатление. Благодаря энергии, добросовестности и любви к делу Танеева, всё идет очень хорошо. Плохи только финансовые дела консерватории, и в нынешнем году опять большой дефицит. Но мы решили с будущего года держаться строжайшей экономии и сократили в смете будущего учебного года всё, без чего можно без особенного ущерба обойтись.

Как только здоровье мое совершенно восстановится (у меня флюс и лихорадочное состояние), примусь за работу. Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

431. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

2 июня 1888 г.

Простите, ради бога, милый, дорогой друг мой, что до сих пор не отвечала на Ваше письмо и не благодарила еще за Вашу всегдашнюю готовность оказать мне помощь и сделать добро, но меня так мучила головная боль целую неделю, что я думала, что с ума сойду. Только теперь стало немножко легче, и я спешу от всего сердца благодарить Вас, милый, добрый друг мой, за все сведения, которые Вы мне даете насчет Тифлиса, и за Ваше доброе предложение обратиться с просьбою к Анатолию Ильичу, но, видно, уж мне не судьба попасть на Кавказ. Я в то же время, как обратилась с вопросами к Вам, спрашивала мнения моего доктора, который, в свою очередь, обратился к другому доктору, кавказскому уроженцу, которого семейство прожило прошлую зиму в Тифлисе, и они определили так климат Тифлиса: что это как они выражаются, не санаторная станция, потому что климат зимою очень неровный - то тепло, то мороз доходит до семнадцати градусов. А тут, как нарочно, чтобы дразнить меня, Володя получил сведения из Тифлиса, что можно нанять большую квартиру, которую занимал Шереметев (это хороший знакомый моего Володи), но я боюсь решиться на такой для меня трудный путь, как переезд двое суток в экипаже от Владикавказа до Тифлиса и рисковать найти несовсем подходящий для меня климат, и поэтому я с величайшею грустью и величайшим раздражением за то, что у нас в России нет железных дорог там, где они непременно должны бы быть, отказалась от мечты пожить на Кавказе. Тем не менее, много и много благодарю Вас, мой милый, несравненный друг. Скажите, милый друг мой, Анатолий Ильич товарищ прокурора или сам прокурор? Я недавно спорила об этом; я утверждала, что он прокурор, а мне говорили, что товарищ прокурора.

Ко мне вчера приехала Соня, а Саша уже уехала к себе в Гурьево: ее Маня выдержал экзамен и переходит третьим учеником. Для начала это очень хорошо.

Не пишу больше, потому что боюсь, чтобы голова опять не заболела. Будьте здоровы, мой милый, бесконечно дорогой мне друг. Всею душою Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

432. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

4 июня 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я никак не могу, чтобы от времени до времени не беспокоить Вас денежными просьбами. Конечно, Вам покажется удивительным, что теперь, когда я сделал концертное путешествие по Европе и получил пенсию от царя, я могу всё-таки нуждаться в деньгах. Но дело в том, что путешествие имело в результате, кроме утомления и увеличения известности, страшные, невероятные денежные расходы. Только с будущего года я могу предпринимать поездки за границу для участия в концертах, не иначе как с платой. В нынешний же раз я получил ничтожную плату только в Гамбурге и Лондоне. Это была капля в море в сравнении с тем, что я истратил. Случились и разные другие обстоятельства, весьма невыгодно отозвавшиеся на моих финансах: например, неуспех “Чародейки”, устройство моего нового жилища, ради которого пришлось обзаводиться всем, ибо тут ровно ничего не было и дом был в состоянии необитаемости; ввиду пенсии, о которой все знают, удесятерились обращения ко мне за денежною помощью, и многое, многое другое. В настоящее время истощились на довольно долгий срок все мои ресурсы, и после долгих колебаний я решаюсь, если возможно это, просить Вас вместо 1 октября прислать мне бюджетную третную сумму в настоящее время. Вы оказали бы мне этим огромное удовольствие и облегчение в моем временном стесненном положении. Пожалуйста простите меня, дорогая моя, и, если возможно, в той или другой форме, как Вам удобнее, исполните мою просьбу. Очень совестно и стыдно беспокоить Вас, особенно ввиду того, что теперь, казалось бы, меньше чем когда-либо я имел бы повод беспокоить Вас и злоупотреблять добротой Вашей.

Я уже несколько дней не выхожу вследствие нездоровья. Жестоко страдал я от зубной боли.

Сегодня получил письмо Ваше. Глубоко сожалею, что Вы отказались от мысли о Кавказе. Ради бога, когда я, как в данном случае, вызываю Вас письмом на ответ, не отвечайте мне иначе, как двумя словами, и, во всяком случае, выждав такого момента, когда Вы совсем хорошо себя чувствуете.

Будьте здоровы и, ради бога, простите меня.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

Р. S. Брат Анатолий - прокурор.

433. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

8 июня 1888 г.

Дорогой, милый друг мой! Спешу написать Вам только несколько. слов (потому что голова опять угрожает болеть) о том, что посылаю отдельным пакетом третную сумму от срока 1 октября.

Кажется, теперь наступило наконец лето, хотя никак нельзя еще жаловаться на жар, но, бог даст, придет же он наконец.

Как мне жаль бедного германского императора . Так страдал, терпел такие лишения и не выстрадал себе даже и нескольких лет жизни, а в последний год еще имел так много тяжелого горя и разочарования от самых близких людей. Боже мои, от этого никто не избавлен, даже императоры.

Я думаю, теперь Ваши цветы поправятся, милый друг мой. У мен;г в Плещееве также много сделано перемен: цветник переделан, оранжереи расширены и прелестно устроены, вес это сделал мой сын Володя, которому я поручала Плещееве на время моего отсутствия; но так же все растения очень малы и еще не цветут от холода.

Вчера уехала и Соня, а в субботу поедут Юля и Милочка к Саше в Гурьево на несколько дней. У Саши теперь очень оживленно: у нее гостит моя родная племянница, княгиня Урусова, с дочерью лет четырнадцати, а еще товарищ по Училищу и друг моего Макса, князь Ширинский-Шихматов, и все очень живые и веселые люди, и поэтому дом очень оживлен, хотя и хозяин в отсутствии; он, т. е. граф Беннигсен, поехал по моим делам в Берлин.

У нас по-прежнему много музыки. Соня теперь много пела, у нее роскошный голос, глубокий contralto, но еще нет уменья петь; она недавно начала учиться, и всё с перерывами.

Будьте здоровы, мой дорогой, несравненный друг. От всего сердца жму Вашу руку. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

434. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

10 июня 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сейчас получил я письмо Ваше и повестку. Спешу от всей души поблагодарить Вас и еще раз извиниться за беспокойство. Мне очень совестно перед Вами, и хотя я очень рад выйти из временного стеснения, но никак не могу заглушить глухих укоров совести и какого-то неопределенного чувства своей виновности перед Вами. Буду теперь усиленно работать; мне ужасно хочется доказать не только другим, но и самому себе, что я еще не выдохся. Частенько находит на меня сомнение в себе и является вопрос: не пора ли остановиться, не слишком ли напрягал я всегда свою фантазию, не иссяк ли источник? Ведь когда-нибудь должно же это случиться, если мне суждено еще десяток-другой лет прожить, и почему знать, что не пришло уже время слагать оружие? Не знаю, писал ли я Вам, что решился симфонию писать? Сначала шло довольно туго, теперь вдохновение как будто снизошло. Увидим.

Все эти дни я был в состоянии выздоравливанья, и, надеюсь, что теперь, наконец, здоровье совсем восстановилось. Но вообще мое здоровье летом всегда хуже, чем зимой.

Часть моих цветов погибла, а именно все резеды и почти все левкои. Почему это, не знаю; вероятно, от излишней влаги. Очень жаль!

Еще раз благодарю Вас от всей души. Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Ваш П. Чайковский.

435. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

22 июня 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я так заработался, и притом жизнь моя здесь так однообразна, что сейчас, надписывая наверху число и месяц, я пришел в большое удивление. Уже конец июня! Как быстро пролетел этот месяц! Как скоро кончится лето! А между тем, мои несчастные цветы, за немногими исключениями, идут чрезвычайно тихо и плохо, и вряд ли придется дождаться расцвета. Всё это время я хорошо занимался, у меня готовы уже вчерне симфония и увертюра к трагедии “Гамлет”, которую я давно уже собирался написать. На будущей неделе примусь за инструментовку того и другого. На здоровье должен пожаловаться, т. е. я стал ужасно часто простужаться и, в сущности, уже целый месяц почти не перестаю находиться в болезненном состоянии, однако ж не настолько, чтобы недомогание мешало работе. Трудно сказать теперь, какова вышла моя симфония сравнительно с предыдущими и особенно сравнительно с “нашей”. Как будто бы прежней легкости и постоянной готовности материала нет; припоминается, что прежде утомление бывало к концу дня не так сильно. Теперь я так устаю по вечерам, что даже читать не в состоянии. Про печальную погоду писать Вам не буду, так как у Вас в Плещееве она, наверно, не лучше. Я не помню более ужасного лета, и думаю, что в последний раз в жизни провожу лето на севере. Когда вспомню, какие божественно-чудные дни были в прошлом году в это время на Кавказе, то у меня является страстное стремление к югу. Модест, брат мой, пишет, что в Тифлисе, где он прожил неделю, было изумительно хорошо.

Всё это время я находился в очень оживленной переписке с вел. кн. Конст[антином] Константиновичем, который прислал мне недели три тому назад свою поэму “Св. Севастьян” с просьбой высказать ему свое мнение. Я похвалил в общем, по откровенно раскритиковал некоторые частности. Это ему очень понравилось, но он заступился за себя, и, таким образом, вышла целая переписка, которая рисует этого человека с необычайно симпатичной стороны. Он не только талантлив и умен, но удивительно скромен, полон беззаветной преданности искусству и благородного честолюбия отличиться не по службе, что было бы так легко, а в художественной сфере. Он же и музыкант прекрасный, - вообще, редкостно симпатичная натура.

Весьма приятно, что на политическом горизонте стало светлее и чище, и если правда, что новый германский император собирается в Россию, то можно с уверенностью сказать, что ненавистной войны в течение еще долгих лет не будет.

Не без некоторого ужаса я помышляю о том, что зимой мне придется опять ездить по Европе. Немножко уж не по летам мне подобные многомесячные странствования, сопряженные с множеством волнений и с постоянной тоской по родине. Надеюсь, дорогой друг, что Вы, несмотря на ужасную погоду, слава богу, здоровы! Дай бог Вам всякого благополучия.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

436. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

29 июня 1888 г.

Милый, дорогой друг мой! Прежде всего позвольте поздравить Вас со днем Вашего ангела и пожелать Вам от всего горячо Вас любящего сердца здоровья, спокойствия, счастья, возможных радостей и удовлетворения во всех Ваших желаниях.

Как жаль, что и нынешнее лето так неприветливо, так жестоко к нам, бедным жителям Московской губернии, что и Вы повторяете то же, что и я, что никогда больше лето не будете проводить в России. Я совсем прихожу в отчаяние и теперь уже даже впадаю в апатию. Вы всё-таки много счастливее меня: Вы имеете с собою свое творчество, и какое богатое. Как изумительно быстро Вы работаете, милый друг мой: уже симфония и увертюра готовы, - бог мой, какой неизмеримо глубокий источник мыслей! Увертюра к “Гамлету” очень интересна; мне очень хотелось бы знать, какими звуками Вы изобразите Офелию. Это очень трудный субъект; проживя так долго на свете, я не встретила девушки, о которой можно было бы сказать, что она олицетворяет Офелию. Вероятно, нынешнюю зиму в симфонических концертах Музыкального общества уже будут исполнять оба эти Ваши произведения? Одно, чего я жалею в России, это возможности слышать Ваши произведения, дорогой друг мой, и такими, как Вы их написали, потому что уже нигде их лучше не исполнят, как в России и, в особенности, в Москве.

Думаете Вы проехаться на Парижскую выставку в мае, милый друг мой, и предполагаются ли опять русские концерты или нет? Не откажите сообщить мне об этом, дорогой мой.

Из моих путешественников Юля вернулась из Гурьева, а Милочка еще нет, но в субботу ее привезут также. Саша приедет сама с мужем и с Манею, - у меня опять несколько оживится.

А в Петербурге идут приготовления для встречи нового императора, Вильгельма; интересно очень было бы узнать, зачем это он приедет? Мне несимпатичен этот молодой человек, я не могу ему простить его отношений к родителям; дурной сын - дурной человек. Как это Бисмарк его отпускает без себя; должно быть, уж очень уверен в его покорности. А наш курс, слава богу, поправляется, я только боюсь, что не надолго.

Из Копылова я имею хорошие известия; большие и малые дети мои, слава богу, здоровы, только погода также испортилась. А у меня в настоящею минуту наводнение у реки, - знаете, дорогой мой, где купальня; всё под водою: павильон, диваны и вся площадка. Я мысленно называю всегда это место Bruhlische Terrasse, знаете, в Дрездене, над Эльбою, - ну, так вот моя Bruhlische Terrasse исчезла, а еще на днях мы там обедали. Бедные Ваши цветочки, что они пропали, а у меня теперь масса цветов, аромат на балконе чудесный.

У меня по-прежнему каждую неделю два раза концерты, составленные из своих домашних артистов, Пахульского и Данильченко, но я ими вполне довольна и наслаждаюсь безмерно. Недавно у меня была Соня и много пела. У нее чудный голос, глубокий контральто и того timbr'a, который проходит дрожью по нервам. Но петь она еще совсем не умеет, недавно начала учиться и с своим голосом даже еще справиться не может, но, тем не менее, я с восторгом ее слушаю. Этот голос, голос - это дар божий!

Будьте здоровы, милый, несравненный друг мой. От всего сердца жму Вам руку. Всею душою безмерно Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

437. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

1 июля 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

От души благодарю Вас и за дорогое письмо Ваше и за телеграмму. Потрудитесь также передать мою благодарность за их милое внимание Влад[иславу] Альберт[овичу] и Петру Антоновичу. Я не знал, что последний всё еще находится у Вас. Очень радуюсь этому.

Именины мои отняли у меня много времени от работы, ибо еще накануне съехались мои гости и лишь вчера вечером все до последнего уехали. Гостями моими были: Ларош с женой, Юргенсон, Альбрехт, Зилоти и, кроме того, еще неожиданно приехал из Петербурга некто г. Цет. Этот г. Цет (которого со всех сторон мне рекомендуют наилучшим образом) уже с мая месяца взялся быть моим концертным агентом, т. е., в случае приглашений меня на концерты, предъявлять мои условия, заключить контракты и т. д. Г. Цет - горячий любитель моих сочинений и делает всё это не ради выгод, а ради стремления к наибольшему распространению моей известности по Европе; и даже в Америке. Теперь он приезжал специально, чтобы переговорить, принимаю ли я приглашение какого-то американского антрепренера, который предлагает мне цзлую серию концертов в Америке в течение трех месяцев. Денежное вознаграждение, которое он предлагает, кажется мне несколько фантастично: двадцать пять тысяч долларов!!! Или г. Цет слишком увлекается, или американец ошибается в своих расчетах, и мне трудно поверить, чтобы подобные деньги можно было выручить. Но если это состоится, то я буду очень рад, ибо, благодаря американскому путешествию, наконец, без всякого затруднения, осуществится моя мечта быть землевладельцем. Условие такое, что я отправляюсь в путь, получивши за неделю до отъезда, в виде задатка, несколько тысяч долларов; следовательно, я ничем не рискую, и потому я объявил г. Цету, что с своей стороны охотно принимаю предложение. Окончательно дело это решится месяца через два. Кроме того, я уже подписал через посредство Цета условие с некиим г. Германом, устраивающим мне концертное путешествие по Швеции и Норвегии, тоже на выгодных условиях, из коих главное то, что третья часть гонорара уплачивается за неделю до отъезда и служит ручательством серьезности предприятия. Всему этому я и очень рад, и в то же время сердце болезненно сжимается при мысли о предстоящих бесчисленных нравственных страданиях.

Оба мои новые сочинения, конечно, будут исполнены в Москве, но, увы, вероятно, в такое время года, когда Вы уже будете за границей!!!

В бытность мою в Париже мне говорили, что желалось бы устроить русский музыкальный отдел, но ввиду того, что Россия не примет официального участия в выставке, я не знаю, каким образом всё это состоится. Какой-то господин, чиновник в мундире, приходил ко мне в Париже и спрашивал, соглашусь ли я быть представителем русского музыкального отдела. Я отвечал, что, быть может, и не откажусь, но только в таком случае, если дело будет поставлено так, что я не навлеку на себя неудовольствие государя. Он сказал в ответ, чтобы я не беспокоился и что само правительство неофициально уполномочит меня быть русским музыкальным делегатом. Не знаю, что из всего этого выйдет, но знаю, что мне было бы неизмеримо приятнее оставаться летом дома [Я мечтаю о Кавказе!! (Примечание Чайковского.)] и работать, а не торчать в Париже среди невероятной сутолоки, которая будет царить там целых четыре месяца.

Цветы мои все или почти все частью пропали, частью больны, а частью так лениво и туго растут, что надеяться на них нечего.

Очень приятно слышать, что у Софьи Карловны такой прекрасный голос. Дай бог, чтобы она попала в руки хорошего учителя.

Засим будьте здоровы, милый, дорогой друг мой! Дай бог, чтобы погода установилась хорошая, хоть не надолго. Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

438. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

5 июля 1888 г.

.Милый, дорогой друг мой! Я хочу поделиться с Вами моей семейною новостью: третьего дня моя Милочка помолвлена за князя Андрея Ширинского-Шихматова. Это очень еще молодой человек (в декабре ему будет двадцать один год), товарищ Макса по Училищу правоведения, но кончать курса, конечно, не будет: это слишком деятельная, подвижная натура для того, чтобы быть в состоянии высидеть на одном месте семь-восемь лет. Хотя он очень молод, но очень практичен и смышлен, пишет статьи в “Новом времени” и в других журналах, изъездил всю Россию вдоль и поперек, охотился в Сибири на медведей, в деревне у матери занимается хозяйством, всегда веселый, всегда чем-нибудь занят и при всём этом необыкновенно религиозен. Вот Вам; милый друг мой, легкий портрет этого юноши. Пожелайте счастья моей Милочке, этому ребенку-невесте. Юная парочка влюблена друг в друга невыразимо и теперь пока счастливы до бесконечности, а что будет дальше, то находится в руках божьих. Молодой человек есть сын того князя Шихматова, который умер товарищем министра народного просвещения, а раньше был попечителем учебного округа в Москве. У отца его осталось много друзей, и поэтому он надеется получить место. Мать жива и очень уважаема всеми, кто ее знает; братьев и сестер, считая и Андрея, всех восемь человек. Старший брат был также товарищ по Правоведению и друг моего Коли и также уже женат.

Как я радуюсь, милый, дорогой друг мой, всем приглашениям, которые Вы получаете. Как Ваша слава быстро выросла, но оно и неудивительно: она существовала уже давно и только и ждала возможности пронестись по всему земному шару. Вы выступили перед публикою, Вы, так сказать, этим выпустили Вашу славу на волю, как птичку из клетки, вот она и облетает весь мир. Вы не верите в сумму двадцать пять тысяч долларов? Да ведь это очень мало для такого лица, как Вы, дорогой мой, Вы необыкновенно скромны и уже слишком мало требовательны. Вам следовало бы иметь теперь при себе смышленого и добросовестного секретаря, который бы вел теперь все переговоры за Вас и отстаивал бы Ваши интересы, а то Вас очень эксплуатируют, милый друг мой.

Не пишу больше, потому что теперь приходится много писать, а голова всё болит или хочет болеть. Будьте здоровы, мой милый, драгоценный друг. Всею душою Ваша

Н. ф.-Мекк.

439. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

12 июля 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

На прошлой неделе, пятого числа, мне пришлось ехать по делу в Москву, а оттуда я прямо проехал в Петербург, где провел четверо суток, и лишь теперь, вернувшись, нашел письмо Ваше, в коем Вы сообщаете приятное известие о помолвке Людмилы Карловны. Очень жалею, что Алексей не догадался отправить письма в Петербург и что вследствие этого я так не вовремя приношу Вам и Людмиле Карловне свои поздравления. Я очень радуюсь, что она выходит замуж за столь симпатичного Вам человека, даже, признаться, и тому радуюсь, что Милочка будет княгиней, но всё-таки у меня при мысли о Вас сжалось сердце. Отсутствие Вашей младшей дочки будет, я думаю, очень тягостно для Вас, особенно в первое время. Она вносила так много оживления и прелести в семейную жизнь Вашу! Впрочем, свадьба состоится, вероятно, не ранее начала будущего года, так что до Вашей разлуки с Людмилой Карловной еще много времени осталось. Как бы то ни было, но нельзя не радоваться, что она выходит замуж по любви я за такого чудесного юношу.

Ездил я в Петербург почти единственно для того, чтобы исполнить давно уже данное обещание. В Павловске играет теперь оркестр г. Лаубе. Этого Лаубе взяли туда по моей рекомендации (я познакомился с ним зимой в Гамбурге), и он много раз убедительно просил приехать послушать его исполнение. Так как, кроме того, мне нужно было повидаться теперь с человеком, ведущим переговоры относительно моей поездки в Америку, то я и предпринял поездку в Петербург. Она оставила во мне приятное воспоминание. Благодаря чудесной погоде и экскурсиям в Царское, Павловск и Петергоф, я провел время очень приятно. Теперь с удвоенным усердием примусь за работу. Мне приятно было послушать в Петербурге хорошей музыки: ее там летом очень много. В этом отношении Москва ужасно отстала от своего соперника. Оркестр Лаубе в Павловске превосходен.

Еще раз от души поздравляю Вас, дорогой друг мой!!! Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

440. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

21 июля 1888 г.

Милый, дорогой друг мой! От всего сердца благодарю Вас за доорые Ваши пожелания моей Милочке к предстоящей ей новой жизни и вес теплые чувства, выраженные в письме Вашем. Ваша дружба мне бесконечно дорога.

У меня в настоящее время порядочная суета, и это дурно влияет на моего бедного душевнобольного Владислава Альбертовича, так что мне приходится всё возиться с докторами. Но вот, слава богу, пришло, наконец, теплое время, даже жаркие дни, хотя вечера большею частью свежие. Я в нынешнем году поздно уеду за границу, по случаю Милочкиной свадьбы, которая, вероятно, будет в октябре. Это зависит от разрешения моей Саши, которая, бедная, опять в таком положении, и я теперь каждый раз ужасно беспокоюсь за нее: она сделалась так страшно нервна, что ей очень опасны такие разделки. Сашок также ожидает первого ребенка; у меня, слава богу, внуки прибывают успешно, дал бы бог только, чтобы были здоровы.

Я нынешнюю зиму хотела бы провести во Флоренции, я так измучилась от годового холода, что хотелось бы погреться, где потеплее. Милочка со своим будущим мужем также поедут со мною и пробудут, вероятно, вместе до февраля, а тогда ему надо отбывать воинскую повинность, и они вернутся в Россию. От всего сердца благодарю Вас, дорогой мой, за Ваше участие к моему положению от разлуки с моею bebe, как мы недавно еще ее называли. Вы, конечно, совершенно верно понимаете, как тоскливо мне будет расстаться с нею, но, тем не менее, я сама желала ее пристроить при своей жизни и радуюсь, что это исполняется, потому что ей было бы очень тяжело остаться без меня: она, как Вениамин семейства [Образное выражение. Вениамин - младший сын библейского патриарха Иакова, “сын его старости”.], очень избалована дома, и ей без матери трудно было бы мириться с жизнью. Теперь же, хотя, конечно, ее никто больше не будет так баловать, как родная мать, но у нее является другое чувство, которое заменяет ей это .баловство, и сознание обязанности и самой заботиться о другом человеке, - и потребность баловства сама собою исчезает. Но в настоящее время это такая парочка детей, что смешно смотреть на них.

Как идут Ваши переговоры об Америке, милый друг мой? Меня очень интересует этот ангажемент Ваш. Дай бог, чтобы это состоялось, чтобы Вы получили как можно больший гонорар и устроили себе как можно роскошнее свой собственный уголок. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

441. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

25 июля 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Благодарю Вас от души за дорогое письмо Ваше. В ту минуту, как пишу Вам, дождь льет как из ведра, и я думаю о том, какое уныние это наводит на Вас. К счастию, у Вас теперь есть чем развлечь себя, ибо я понимаю, как отрадно смотреть на юную парочку жениха и невесты, которые теперь перед Вами.

Недолго простояла настоящая летняя погода, но зато сколько наслаждения она мне доставила! Между прочим, цветы мои, из коих многие я считал погибшими, все или почти все поправились, а иные даже роскошно расцвели, и я не могу Вам выразить удовольствия, которое я испытывал, следя за их ростом и видя, как ежедневно, даже ежечасно появлялись новые и новые цветы. Теперь их у меня вполне достаточно. Думаю, что, когда совсем состареюсь и писать уже будеть нельзя, займусь цветоводством.

Я очень успешно теперь работал и больше половины симфоний уже инструментовал. Но года мои хотя еще и не очень старые, но уже дают себя чувствовать. Я стал очень уставать и по вечерам неспособен уже ни читать, ни играть, как прежде. Вообще, с некоторых пор я стал сожалеть, что по вечерам не имею возможности составлять у себя партию в винт; это единственное препровождение вечернего времени, которое могло бы быть для меня полезным развлечением и отдыхом.

Относительно дела о поездке в Америку: дело остановилось на том что в принципе я изъявил полное согласие, но прёдложил явиться в Америку не только как автор, но и как вообще представитель русской музыки, т. е. я хочу, чтобы мои концерты там были составлены из произведений не одного меня, а всех русских композиторов. Кроме того я просил в точности назначить, в каких городах и с каким оркестром; я буду иметь дело. Мой представитель г. Цет обо всем этом написал, и теперь ожидается ответ. Но откровенно Вам скажу, что сильно сомневаюсь, чтобы всё это устроилось. Мне кажется, что г. Цет в пылу увлечения зашел слишком далеко и что я не могу возбуждать среди американской публики большого интереса.

Очень печально слышать, что бедный В. А. Пах[ульский] всё еще болен. Что это с ним? Передайте ему, пожалуйста, мое дружеское приветствие, а также всем членам семьи Вашей и П. А. Данильченко.

Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Ваш П. Чайковский.

442. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

7 августа 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Пишу Вам, только что оправившись от болезни. Дом, в коем я живу, оказывается возможным для обитания только в сухую и жаркую погоду. В начале лета, когда шли непрерывные дожди, я постоянно простужался, теперь же, когда стало близко к осени, по ночам в комнатах невообразимая сырость, следствием которой и была моя простуда, а к ней присоединилась еще усталость от чрезмерных усилий поскорее кончить партитуру новой симфонии. У меня был сильный жар, бред, полное отсутствие аппетита, и несколько времени; я думал, что начинается тиф или другая серьезная болезнь. Слава богу, всё обошлось благополучно, и сегодня я принимаюсь за работу.

Как редко в течение этого лета приходилось радоваться за Вас по случаю настоящей теплой, летней погоды! Воображаю, как несносно Вам терпеть эту нескончаемую скверную погоду! Но надеюсь, что здоровье Ваше не пострадало от нее.

В конце этого месяца, кончивши симфонию, я собираюсь съездить на несколько дней в Каменку, где не был ровно три года. Сестра и Лев Васильевич очень сокрушаются, что я так отдалился от них; старушка Александра Ивановна Давыдова тоже очень желает меня видеть, и вот я решился оторваться от своих работ (после симфонии мне предстоит еще бездна работы) и съездить повидаться с Каменскими родными.

Я приютил у себя на время моего старого приятеля Лароша и жену его. Они находятся в отчаянном материальном положении, до того, что буквально есть нечего, и бог знает, когда удастся выйти из этого кризиса. Оба виноваты сами. Он впал в болезненную праздность, а она, имея хорошие средства, запуталась до того, что почти нет надежды выпутаться.

Теперь, когда симфония подходит к концу, я отношусь к ней объективнее, чем в разгар работы, и могу сказать, что она, слава богу, не хуже прежних. Это сознание очень для меня сладостно!

Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Ваш, беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Простите мой скверный сегодняшний почерк. У меня всё еще маленький жар, и писать немного трудно.

443. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

11 августа 1888 г.

Милый, дорогой друг мой! Как это ужасно, что Вы опять были больны; какая неудача с этими дачами. Вот, если бог даст, Вы приобретете себе свой собственный уголок, тогда будет лучше и покойнее для Вас, хотя у меня, например, в Плещееве ужасно сыро, и в нынешнем году не может и просушиться даже, потому что солнце вовсе не выглядывает. В настоящее время у меня лежит подкошенное сено, второй укос, и просто жалость смотреть, как оно гниет на лугу, а мне сена много надо, потому что у меня четвероногих много.

На днях мне прочли в газетах известие о том, что Вы написали еще симфонию и что она будет исполнена в нынешний сезон; а где будет исполнена, в Москве или Петербурге? Я очень рада, милый друг мой, что Вы кончаете ее, и горячо прошу Вас, отдохните хорошенько после такой большой работы. Вы должны беречь свое здоровье для человечества, которому Вы доставляете столько наслаждения. Я очень рада, что Вы собираетесь проехаться в Каменку, и Коля говорил здесь, что Вас там очень желают видеть. А как Вы думаете распорядиться зимою, милый друг мой? У меня теперь очень тихо в доме; моя парочка, жених и невеста, опять гостят в Гурьеве у Саши и вернутся шестнадцатого числа вместе с Сашею, которая проедет в Москву к своему разрешению. Свадьбу я назначаю на тридцать первое этого месяца, в Москве; венчанье, вероятно, будет в церкви Архива, знаете, который на Моховой. Если Вы будете еще в Фроловском, дорогой мой, приезжайте в церковь, посмотрите мою невесту-bebe, как ее назвала ее сестра Соня. Она, действительно, совсем ребенок. На фотографии она выглядывает вдвое старше, чем есть в натуре.

Как мне жаль несчастного Лароша; такой способный человек, и одержим таким ужасным недугом - ленью. Говорят, что лень есть мать всех пороков, - я прибавлю к этому, что и источник всяких бедствий. А что же его профессура в консерватории, разве уж больше не служит?

Я очень рада, милый, дорогой друг мой, что Вы довольны Вашею симфониею, - не потому, чтобы я не была уверена в ее, конечно, великих достоинствах (Ваше творение не может быть иным), а потому, что Вы бываете часто несправедливы к Вашим произведениям, и это, конечно, для Вас тяжело.

Дай Вам бог, дорогой мой, самого полного душевного довольства и спокойствия и самого прочного здоровья. От всего сердца жму Вам руку. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

444. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

14 августа 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Благодарю Вас от всей души за письмо Ваше. А мне опять приходится жаловаться на нездоровье. Сегодня опять всю ночь не спал вследствие жара и жесточайшей зубной боли. Уж такое неудачное лето вышло: будь оно теплое, солнечное, ничего бы этого не было. Но мог ли дом, который несколько лет не топили, настолько обогреться, чтобы живущие: в нем постоянно не простужались, когда солнца все лето не было видно!

Приехал ко мне на три дня Модест, брат, и тоже болен. Впрочем, всё это болезни пустячные; я так доволен, что благополучно окончил свою симфонию, что об маленьких телесных недомоганиях и думать не стоит. Определенных планов на зиму у меня нет. Существуют, как я писал Вам, предположения концертной поездки в Скандинавию и даже в Америку, но время для первой еще не назначено, а ко второй я отношусь как к чему-то фантастическому и не могу поверить, чтобы это было серьезно. Кроме того, я обещал дирижировать в нескольких местах за границей, например в Дрездене, Берлине, Праге, но ничего еще определенного нет. Мое желание было бы до января не уезжать из России и, по возможности, проводить первые зимние месяцы до рождества здесь. Во время моей поездки в Каменку печи будут переделаны, окна вставлены, и я надеюсь, что дом будет удобообитаем. 5 ноября я буду дирижировать в Петербурге целым рядом своих сочинений и в том числе новой симфонией в концерте Филармонического общества. Очень зовут меня также в Тифлис, но не знаю, удастся ли это.

Ларош уже давно не состоит в консерватории. Он так манкировал своими классами, так запустил их, что, наконец, пришлось их отнять у него. Это человек неисправимый и окончательно отпетый как деятель. От времени до времени он может, если я его заставлю диктовать себе, написать блестящую статейку, но к постоянному и ровному труду он решительно утратил способность.

Я еду в Каменку в двадцатых числах и вряд ли успею вернуться к тридцать первому, но если буду здесь, то, конечно, отправлюсь посмотреть на симпатичную Людмилу Карловну под венцом.

Будьте здоровы, дорогой, бесценный друг мой!

Ваш П. Чайковский.

445. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

14 августа 1888 г.

Милый, дорогой друг мой! Посылаю Вам еще самые последние фотографии Милочки, и одной и с ее женихом.

Как я рада хорошей погоде. Вы не можете себе Представить, дорогой мой, какое счастье для меня солнце, теплота и свет; я вся расцветаю душою. Ну, вот и эти [дни] блаженствую невыразимо, и только дрожу от страха, как бы опять не пошел дождь. Теперь и у Вас в доме будет менее сыро, и Ваше здоровье, бог даст, поправится. Я всё продолжаю слушать музыку, между которою меня постоянно приводит в неописанный восторг дуэт Дюнуа с королем из “Орлеанской”. Боже мой, какое это чудо совершенства! Пошли Вам бог здоровья и счастья за то наслаждение, какое Вы доставляете другим. Бесконечно и безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

446. Чайковский - Мекк

Москва,

22 августа [В подлиннике описка: сентября] 1888 г.

Вы не можете себе представить, дорогой, милый друг мой, с каким мучительным чувством стыда и недовольства самим собою я принимаюсь за письмо это. Ведь я опять обращаюсь к Вам с денежной просьбой. Мне кажется, что Вы должны немножко сердиться на меня за мою непостижимую расточительность, за мое ребяческое неумение устраивать дела свои. Как бы то ни было, но давно я не находился в таком скверном денежном положении, и мне невозможно обойтись или без крупного займа или без того, чтобы вновь не утрудить Вас просьбой о помощи. В течение зимы дела мои, несомненно, поправятся, и я, как Вам известно, могу даже, может быть, серьезно разбогатеть. Теперь же обстоятельства так сложились, что я принужден убедительно, горячо просить Вас прислать мне остающиеся две трети всей бюджетной суммы за будущий год, т. е. четыре тысячи рублей серебром. Если это возможно, убедительнейше прошу Вас прислать эту сумму приблизительно ко 2 сентября или в Москву, адресуя в магазин Юргенсона (в случае, если это чек на какой-нибудь банк) или же в Клин (в случае, если это будут прямо деньги). Завтра я еду в Каменку, а 2 сентября на один день приеду в Москву.

Ради бога, если будете в скором времени писать мне, скажите, сердитесь ли Вы на меня. Я не знаю, чего бы я ни дал, чтобы не беспокоить Вас, не надоедать Вам, но, видно, горбатого могила исправит, и от времени до времени я утруждаю Вас подобными несносными просьбами.

Если же Вам угодно знать, почему я в последнее время совсем сбился с бюджетной колеи, то я скажу Вам, что меня временно совершенно разорило прошлогоднее заграничное путешествие, да кроме того и масса других мелких причин есть. Как бы то ни было, но могу Вам дать честное слово, что в последний раз обращаюсь [к] Вам с таким ходатайством. Мне необходимо теперь освободиться от одолевших меня долгов, и после того я принял безусловно твердое намерение не выходить из бюджета.

Тысячу благодарностей за превосходные портреты Людмилы Карловны и ее жениха. Я получил их, садясь в вагон, чтобы ехать в Москву.

Простите, ради бога.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

447. Чайковский - Мекк

Москва,

3 сентября 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я получил сейчас письмо Ваше и чек. Тем более благодарен Вам, дорогая моя, что мне пришлось Вас беспокоить в такое время, когда у Вас так много забот и всяческой суеты и хлопотни! Кроме того, в Каменке я от Коли узнал, что Вы всё лето особенно нехорошо себя чувствовали, и мне трудно Вам передать, как я стыдился и мучился! Но уверяю Вас, что, как всегда прежде в подобных случаях, Вы оказали мне настоящее благодеяние и что без Вас, ей богу, я не знаю, как бы я теперь извернулся. Бесконечно благодарен Вам, милый друг мой!

Вы уже слышали, вероятно, дорогая моя, об отчаянном положении племянницы моей Веры. Это повергает меня в невыразимое огорчение. И жаль этой симпатичнейшей молодой женщины, и страшно за сестру и за Льва Васильевича! Я не постигаю, как у них хватит сил перенести столь ужасное новое горе! Нужно правду сказать, что если эти родители в воспитании своих детей сделали многие ошибки, если они грешили чрезмерною гордостью и преувеличенным преклонением перед качествами своих детей, то бог посылает им наказание не по силам. Я всё это время нахожусь под подавляющим впечатлением известий из Парижа и не помню, чтобы когда-нибудь так много плакал. Надежды очень мало или, лучше сказать, нет вовсе!

Поздравляю Вас, дорогой друг мой, с совершившимся бракосочетанием и прошу Вас поздравить от меня юную княгиню. Дай бог Вам и им всяческого блага.

Завтра утром еду в деревню, увы, не надолго! Мне предстоит в Петербурге 18 сентября большой концерт!

Еще раз глубоко благодарю Вас, дорогой друг мой.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

448. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

14 сентября 1888 г.

Милый, дорогой друг!

Надеюсь, что Вы получили письмо мое, писанное дней десять тому назад из Москвы, в коем я докладывал Вам о получении присланных Вами денег. Вы не можете себе и представить, какое неизмеримое благо доставили Вы мне исполнением просьбы моей!!!

Вот уже около десяти дней, что я живу у себя в деревне. В мое отсутствие дом был подвергнут некоторому исправлению, а именно везде вставлены новые рамы и в кабинете сделан камин. Благодаря этому я не страдаю от холода и чувствовал бы себя отлично, если бы, по обыкновению, не переутомлял себя работой. Не знаю, писал ли я Вам, милый друг мой, что я взялся, согласно давно данному обещанию, инструментовать уже давно, сочиненную моим старым приятелем Ларошем увертюру, которую он сам отчасти от отвычки, отчасти от болезненной лени инструментовать не в состоянии. Вещь необычайно талантливая и доказывающая, как много музыка потеряла от того, что этот гениально одаренный человек страдает болезнью воли, совершенно парализующей его творческую деятельность. Увертюра эта стоила мне большого усидчивого труда, но едва, я кончил ее, как мне пришлось тотчас же приняться за партитуру своей собственной увертюры-фантазии “Гамлет”. Да кроме того, я с лихорадочною поспешностью делаю корректуры Пятой симфонии. Усталость страшная, я работаю как каторжник, с какой-то страстною усидчивостью, происходящей оттого, что мне всё кажется, что нужно торопиться, а то время уйдет!.. Но слава богу! Работа есть для меня величайшее и ни с чем несравнимое благо, ибо, не будь ее, чувствую, что печаль и тоска угнетали бы меня до чрезвычайности. А есть о чем потосковать и попечалиться. Умирает моя бедная племянница Вера, умирает мой старый друг Губерт! Доходили ли до Вас слухи о его болезни? У него какая-то странная болезнь: жар без конца вот уж полтора месяца, и при этом полная потеря памяти, хотя сознание всего происходящего в данную минуту сохранилось. Ужасно тяжело было видеть его в этом положении! Говорят, что это•злокачественная возвратная горячка. Надежды очень мало.

Милый друг, все московские музыкальные друзья в восторге от моей новой симфонии, особенно Танеев, мнением которого я ужасно дорожу. Это мне очень приятно, ибо я почему-то воображал, что симфония неудачна.

Письмо это будет в Плещееве как раз перед Вашими именинами. Приношу Вам, дорогой друг мой, мои самые усердные поздравления.

Концерт, которым я должен был дирижировать 18 сентября в Петербурге, отменен. Я очень рад.

Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

449. Мекк - Чайковскому

Москва,

22 сентября 1888 г.

Милый, дорогой друг мой! Пишу Вам из Москвы, куда приехала повидаться с докторами, потому что здоровье мое очень плохо. Сегодня еду обратно в Плещееве. Вчера со мною приехали мои молодые, Шихматовы, и вчера же; с курьерским поездом уехали в Крым. Очень жутко мне было прощаться с Милочкою: она такой ребенок, да и оба они такие дети, что страшно и отпускать их одних, но за границу не было никакой возможности их взять, потому что Андрей Александрович с 1 ноября должен отбывать воинскую повинность и не мог бы успеть вернуться. Кроме этой тяжелой разлуки, у меня вообще расстройство в моей обстановке: Владислав Альбертович уже больше недели уехал за границу и находится в Дрездене, хочет позаняться музыкою, но, конечно, это не главный мотив его отъезда, а есть другая причина, которую я Вам, как моему единственному другу, скажу: мне готовится большое горе, - моя Юля хочет выйти замуж за Владислава Альбертовича, и ввиду этого он поехал поправить свои нервы. Я говорю, что это большое горе для меня не потому, чтобы я имела что-нибудь против выбора Юли, - нет, Владислав Альбертович прекрасный человек, но для меня это доставляет огромную и незаменимую потерю, я теряю мою дочь, которая мне необходима и без которой мое существование невозможно. Конечно, она жаждет и просит меня об одном, чтобы я позволила ей остаться при мне, но ведь это будет не то, не то, - и ей, быть может, самой окажется слишком трудным иметь двоих на своем попечении. Это очень давний роман, он тянется уже семь лет с разными перипетиями, при которых я надеялась, что при моей жизни эта чаша не коснется моих уст, но, однако, вышло иначе, и это-то одна из главных причин моего нервного расстройства. В настоящее время я хлопотала найти доктора, чтобы взять с собою за границу, потому что боюсь в таком душевном состоянии отправиться в дорогу. Доктора нашла, теперь хлопочу ужасно найти пианиста, чтобы также взять с собою, потому что при такой тоске, какую я чувствую, только музыка может мне облегчать ее, и хотя у меня есть Данильченко, но без аккомпанемента и он не может играть. До сих пор я еще ничего не нашла и никого не имею в виду, и это меня очень расстраивает. Написала вчера в Петербург, - не знаю, что будет, а тут и ехать пора за границу. Погода ужасная, а тоска еще хуже; пожалейте меня, дорогой мой, - Вы, который так умеете изобразить безысходную тоску и глубокое горе, а мне очень тяжело. Судьба преследует меня во всём, не дает мне хоть кое-как дотянуть до могилы, и эти удары падают на меня тогда, когда и здоровье, и энергия, и силы, всё подорвано под конец жизни, когда так нужен покой. Простите, дорогой мой, что изливаю перед Вами свои жалобы, но поверите ли Вы, что Вы - единственный человек, которому я их выражаю, и то потому, что чаша уже переполнилась.

Прощайте, милый, добрый друг мой, будьте здоровы и не забывайте горячо любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Я хочу уехать 2 октября.

450. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

24 сентября [1888 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Верьте, что если Вы под влиянием горести испытываете потребность высказаться мне, то более сочувствующего и, мне кажется, более способного понять сущность Вашей скорби человека нет на свете. Между мной и Вами существует духовное родство, проявляющееся решительно во всём, и есть бездна случаев, где Вы и я для остальных людей являемся странными или чудаками, но каждый из нас в этих случаях отлично понимает один другого.

Ваша дочь Юлия Карловна выходит замуж за человека, уже более десяти лет постоянно живущего около Вас, они оба при Вас останутся, и, тем не менее, Вы тоскуете и предаетесь почти отчаянию. Дело в том, что оба эти столь необходимые и привычные человека, соединившись узами брака, делаются другими; отношение Ваше к ним принимает другое значение. Освещение, обстановка - другие, и этого достаточно, чтобы Вам, живущей так давно в тесной домашней сфере, было больно и жутко. А тут еще лучшее украшение Вашей жизни, Людмила Карловна, тоже сделалась другая! И всё это ушло в бездну прошлого! А прошлое так безвозвратно, и эта безвозвратность так печальна и горестна!

Но у меня есть надежда, что всё, что теперь так убийственно действует на Вас, со временем установится, уложится в новую рамку, к которой Вы привыкнете, и кто знает? - быть может, еще и что-нибудь неожиданно хорошее и радостное из всего этого выйдет.

Вчера и сегодня я всё старался вспомнить какого-нибудь пианиста, которого бы можно было рекомендовать Вам, но безуспешно. А что если Генрих Пахульский возьмет годовой отпуск? Я берусь устроить, что годовое отсутствие не помешает его дальнейшему пребыванию в консерватории в качестве учителя.

Не знаю, милый друг, получили ли Вы последнее письмо мое, где я Вам писал про отчаянную болезнь моего старого друга Губерта. Я имею об нем ежедневно известия, и они очень печальны: он никого не узнает, с каждым днем делается слабее, и надежды по-прежнему нет никакой.

Я очень много работаю и, как водится, очень устаю, - но нисколько не жалуюсь. Слава богу, что еще есть охота работать. А охота, чем дальше, тем больше делается, планы мои растут, и, право, двух жизней мало, чтобы всё исполнить, что бы хотелось! Наша жизнь возмутительно коротка!!!

Будьте здоровы, дорогой друг мой! Если вскоре уедете, то дай Вам бог счастливого пути и всяких радостей и утешения.

Ваш П. Чайковский.

Потрудитесь перед отъездом дать знать, куда писать Вам.

451. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

27 октября 1888 г.

Милый, дорогой друг мой! Надеюсь, что Вы уже на берегах желтого Арно, что Вам тепло, хорошо и что здоровье Ваше вполне восстановилось. Я всегда радуюсь за Вас, когда Вы в Италии, климат которой, по-моему, вполне удовлетворяет потребностям Вашего организма. У нас теперь стоят сильные морозы без снегу, но дни солнечные, чудесные, и я с грустью помышляю о том, что скоро придется расстаться со своим тихим убежищем, с правильно и ровно распределенной жизнью, с ежедневными моими большими прогулками, с моим уединением. Через три дня я еду в Петербург, где 5 ноября состоится мой концерт. 12-го числа там же я участвую в концерте Музыкального общества, а на другой день должен уехать в Прагу на репетиции моего “Онегина”. Я страшно много работал в последнее время. Кончил инструментовку своей увертюры к “Гамлету”, сделал бесчисленное множество корректур симфонии, а теперь занят приготовлением к дирижированию всего того, что пойдет в предстоящих мне концертах. В моем концерте (я называю его “мой”, ибо программа состоит исключительно из моих произведений, но концерт дает Филармоническое общество) будут исполнены следующие вещи: 1) Новая симфония; 2) Второй фортепианный концерт; 3) Итальянское каприччио и 4) Увертюра Лароша, мной инструментованная летом. В Музыкальном же обществе я буду исполнять своего “Гамлета”.

В Москве у нас начался сезон симфонических концертов. Число членов опять уменьшилось, и это очень печальное явление; с каждым годом их становится меньше, и финансовое положение консерватории, которая главнейшим образом поддерживается доходами с концертов, становится более критическим. Трудно понять причину охлаждения московской публики к Музыкальному обществу. После смерти Николая Григорьевича можно было ожидать, что наше Музыкальное общество потеряет весь свой престиж, однако ж этого не случилось, а напротив, число посетителей концертов даже увеличилось. Но года четыре тому назад оно стало уменьшаться, и следует думать, что уменьшение это будет прогрессивно. Страшно за консерваторию, которую, быть может, придется закрыть, если не удастся придумать средства к привлечению публики в наши концерты. Первый концерт был очень удачен по программе и исполнению.

В консерватории был недавно вечер, в коем исполнялись сочинения консерваторских преподавателей и в том числе были сыграны два сочинения Генриха Пахульского. Они мне понравились; у него положительный талант.

Декабрь я надеюсь провести здесь, т. е. мечтаю из Праги прямо проехать в Москву, где в одном из концертов Муз[ыкального] общества буду дирижировать новой симфонией, а засим скроюсь в своем убежище. Ввиду моих скитаний прошу Вас, дорогой друг мой, адресовать мне дорогие письма Ваши в Москву на имя Юргенсона, которому я поручу высылать их во время моего отсутствия.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

452. Чайковский - Мекк

[Петербург]

13 ноября 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Пишу Вам эти несколько строк за час до выезда из Петербурга в Прагу. Я провел здесь две недели среди такой лихорадочной суеты, что неудивительно, если даже Вам я не имел возможности писать подробно и обстоятельно.

В субботу 5 ноября состоялся мой концерт в Филармоническом обществе, a вчера, 12-го, я дирижировал в Музыкальном обществе двумя новыми своими вещами: “Гамлетом” и Симфонией . И то и другое было принято публикой хорошо. Вообще я не могу не признать, что в Петербурге меня, т. е. музыку мою, любят больше, чем где-либо, не исключая Москвы, и повсюду я встречаю здесь сочувственное, теплое к себе отношение. На прошлой неделе, тотчас после первого концерта, я сильно захворал и два дня пролежал в постели; вероятно, причиной нездоровья было крайнее утомление. Теперь хорошо бы было уехать к себе и предаваться отдыху...

Но, увы! Нужно стремиться в Прагу и там снова переживать мучительные волнения!.. В Праге останусь недолго, ибо 6 декабря нужно уже быть в Москве.

Милый, дорогой друг мой! Дойдет ли до Вас это письмо? Я про Вас давно не имею никаких известий. Надеюсь, что Вы хорошо устроились, что Вы здоровы и что Италия живительно влияет на Вас!

Простите, ради бога, мое редкое писание! Из Праги уведомлю Вас о себе!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

453. Мекк - Чайковскому

St.-Jean,

21 ноября/3 декабря 1888 г.

Villa Vial.

Милый, дорогой друг мой! Я очень давно не писала Вам, но так как я знаю, что Вы не находитесь на месте, то эта мысль, что мое письмо не скоро дойдет до Вас, а быть может, и совсем не дойдет, парализует мое всегдашнее желание побеседовать с Вами. Ваши письма, дорогой мой, я все получаю исправно. Теперь прошу Вас адресовать мне так: Nice, St.-Jean, Villa Vial, Alpes Maritimes. В настоящую минуту мои нервы опять совсем взволнованы смертью Веры Львовны; мне так невыразимо жаль и этой молодой женщины, и бедных родителей, и маленьких детей, и, в особенности, несчастного мужа. После нескольких лет семейной жизни очутиться опять одиноким или хуже, чем одиноким - с двумя маленькими детьми на руках, о которых он не может и заботиться, как хотел бы, потому что он мужчина, у него служба, общественные обязанности на руках. У родителей остаются другие дети, а у мужа уж никого не остается; бедный, бедный человек. Как это ужасно, как бесчеловечно! Сегодня ее хоронят в Ницце, Юля поедет на погребение, а вчера она была на выносе тела в восемь часов вечера из гостиницы в Beaulieu, это шагов сто от нашей дачи. Коля только что был здесь, он привез Тасю и пробыл три дня, и в тот же день, как он уехал (в шесть часов утра), Вера Львовна скончалась в половине шестого вечера. Так ужасно, так тяжело это событие, что трудно оторвать мысли от него.

У нас никак не может установиться хорошая ниццкая погода, всё часто дожди.

О Ваших концертах я с жадностью читаю в русских газетах, и сверх того мне Саша пишет отзывы о них из Петербурга, конечно, самые восторженные. Теперь Вы будете опять пожинать лавры и за границею; меня это несказанно радует, потому что я давно так желала распространять Вашу музыку за границею. Что бы Вам, дорогой мой, вспомнить о Ницце и подарить Вашею музыкою, под Вашим управлением; какое бы это было счастье для меня, но, конечно, это только мечта.

Я на даче совсем устроилась. Вообще здесь прелестно, сад совсем зеленый, пальмы, померанцевые деревья, бананы, розы окружают вас, и в конце сада, под самою террасою, это чудное голубое море, - восхитительно!

Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Пошли Вам бог здоровья и сил для всех Ваших трудов. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Александра Ильинична осталась у Коли в Копылове после его отъезда.

454. Чайковский - Мекк

Вена,

26 ноября/8 декабря 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я уже нахожусь на возвратном пути в Петербург. В Праге я был до того поглощен репетициями, а по вечерам приглашениями в гости, что ни разу пера не взял в руки. Началось с того, что в самый день приезда у меня уже была репетиция к концерту. Нужно Вам припомнить, что в прошлом году я дирижировал безвозмездно двумя громадными концертами с патриотическою целью. В нынешний раз дирекция пражского театра, в благодарность за прошлые заслуги и за то, что я теперь приехал к постановке оперы, устроила концерт, половина сбора с которого должна была поступить в мою пользу. Но концерт был назначен в такой неподходящий день и вообще устроен так несвоевременно и неумело, что доходу он принес всего триста гульденов. После того, что в прошлом году меня встречали как какого-нибудь могущественного властителя, причем энтузиазм доходил до беснования, мне показалось обидным получить такую жалкую подачку от пражской публики. Поэтому я денег не принял и пожертвовал их в пенсионный фонд артистов. Обстоятельство это быстро сделалось известным, на дирекцию театра посыпались обвинения, вся пресса восстала на нее, и благодаря всему этому состоявшееся третьего дня представление “Онегина”, которым я дирижировал, было бесконечным рядом самых восторженных оваций. Исполнение было очень хорошее, и особенно певица, исполнявшая роль Татьяны, мне очень понравилась. Вчера я выехал из Праги снабженный обильными лаврами, но только лаврами. Не умею я соблюдать свои денежные интересы.

Здесь вчера из газеты “Новое время” я узнал, что Вера, племянница моя, скончалась. Хотя я уже давно потерял всякую надежду на ее выздоровление, но известие это очень потрясло меня. Всю ночь и весь сегодняшний день чувствую себя совершенно больным. Завтра, однако ж, выезжаю в Петербург, где узнаю все подробности о последних днях Веры и о том, что с бедной сестрой моей!

Дорогая моя! Я очень томлюсь, что не имею известий о Вас. Дай бог, чтобы Вы были здоровы и благополучны! До свиданья!

Ваш П. Чайковский.

455. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

2 декабря 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Не знаю, получили ли Вы письмо мое, адресованное из Вены во Флоренцию, poste restante. Я писал Вам в нем о Праге, о полученном в Вене известии о смерти Веры и о моем нездоровье. Не вполне оправившись, я выехал в Петербург и дорогой, благодаря превосходным спальным вагонам, оправился совсем. В Петербурге я узнал все подробности о последних днях бедной нашей Веры. Она с необыкновенной покорностью переносила свои страдания и совершенно сознавала близость конца. Лев Васильевич пишет, что в самое последнее время она от слабости не могла уже говорить, а только улыбалась, смотря на отца, мужа и детей. Нельзя без глубокого и умилительного чувства читать письмо это. Вера была необыкновенно симпатичное, кроткое, милое существо. Вы пишете, дорогая моя, что Вам более всего жаль мужа. Мне же гораздо больше жаль отца и мать, ибо я не видал в жизни родителей, более страстно привязанных к детям, как они. Слепая любовь эта заставила их сделать относительно воспитания детей много ошибок, но наказание слишком ужасно! Потерять одну за другой двух взрослых дочерей, которым всё сулило одни только радости и счастье, - это ужасно!

В Петербурге я провел всего один день и теперь приехал не надолго отдохнуть в одиночестве. Здесь нашел; я письмо Ваше от 21 ноября. Состояние моего духа, независимо от семейной горести, довольно мрачно еще по одной причине. Сыграв мою новую симфонию два раза в Петербурге и раз в Праге, я пришел к убеждению, что симфония эта неудачна. Есть в ней что-то такое отталкивающее, какой-то излишек пестроты и неискренность, деланность. И публика инстинктивно сознает это. Мне было очень ясно, что овации, коих я был предметом, относились к моей предыдущей деятельности, а самая симфония неспособна увлекать или, по крайней мере, нравиться. Сознание всего этого причиняет мне острое, мучительное чувство недовольства самим собою. Неужели я уже, как говорится, исписался, и теперь могу только повторяться и подделываться под свою прежнюю манеру? Вчера вечером я просматривал Четвертую симфонию, нашу! Какая разница, насколько она выше и лучше! Да, это очень, очень печально!

Ваша мысль, дорогая моя, чтобы я попал в Ниццу, едва ли осуществима. Ведь для этого нужно, чтобы кто-нибудь занялся устройством этого концерта и нашел бы в этом выгоду! А я, разумеется, рад бы!

Будьте здоровы, дорогой друг!

П. Чайковский.

456. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

26 декабря 1888 г.

Милый, дорогой друг мой!

Меня мучит мысль, что приходится теперь так редко писать Вам и что, быть может, Вы усматриваете в этом недостаток к Вам внимания, любви и благодарности. Но я надеюсь, дорогая моя, что ни; в том, ни в другом, ни третьем Вы не сомневаетесь. Жизнь моя теперь складывается совсем не так, как прежде! Ну, вот хоть бы теперь. С тех пор, как я в последний раз писал Вам, пришлось ехать в Москву, где репетиции, два концерта, заседания Дирекции и всяческая городская суета решительно не давали возможности браться за перо. То же самое было и в Петербурге, где, как Вы, быть может, знаете из газет, я появился в концерте так называемом русском симфоническом. Кроме того, я имел там частые совещания с директором театров и балетмейстером Петипа по поводу балета, который я буду писать (“La Belle au bois dormant”) [(“Спящая красавица”)], и вообще вел жизнь, полную движения и суеты. Как бы то ни было, но всегда и везде я преисполнен к Вам чувств пламенной любви и благодарности, и если иногда подолгу не пишу, то потому, что буквально возможности нет найти несколько минут для письменной беседы. Итак, прошу Вас, милый друг, простить меня за редкое писанье и верить, что я до последней минуты жизни буду беспредельно любить и чтить Вас.

Московские два концерта (один обыкновенный симфонический, другой общедоступный с тою же программой) прошли благополучно, но, тем не менее, оставили во мне печальное воспоминание. С каждым разом я все больше и больше убеждаюсь, что последняя симфония моя - произведение неудачное, и это сознание случайной неудачи (а может быть, и падения моих способностей) очень огорчает меня. Симфония оказалась слишком пестрой, массивной, неискренней, растянутой, вообще очень несимпатичной. За исключением Танеева, упорно стоящего на том, что Пятая симфония - лучшее мое сочинение, все честные и искренние доброжелатели мои невысокого мнения о ней. Неужели я, как говорится, исписался? Неужели уже началось le commencement de la fin? [начало конца?] Если так, то это ужасно. Будущее покажет, ошибаюсь я в своих опасениях или нет, но, во всяком случае, жаль, что симфония, написанная в 1888 г., хуже написанной в 1877 г. А что наша симфония бесконечно лучше последней, в этом я совершенно убежден.

Мое участие врусском симфоническом концерте произвело в петербургском музыкальном мире некоторую сенсацию. Концерты эти устраиваются некиим купцом Беляевым, страстным поклонником той нашей музыкальной партии, которая называет себя “новой русской школой” и во главе которой стоят Балакирев и Римский-Коpсаков. До сих пор партия эта в лице лучших своих представителей выказывала мне сочувствие, но не считала своим. Я же всегда старался поставить себя вне всяких партий и всячески высказывать, что уважаю и люблю всякого честного и даровитого музыкального деятеля, какого бы он ни был направления. Для меня одинаково симпатичны и Балакирев, и Корсаков, и А. Рубинштейн, и Направник, ибо всё это люди талантливые и добросовестные. Всякая бездарность, всякая посредственность, претендующая быть талантом и не пренебрегающая никакими средствами для того, чтобы о себе рекламировать, для меня ненавистна. Поэтому личности вроде гг. Кюи, Соловьева и tutti quanti всегда будут мне чужды и антипатичны. Итак, я очень рад был воспользоваться случаем публично высказать, что хотя к школе, называемой “новой русской” или “могучей кучкой”, принадлежит глубоко ненавистная мне личность г. Кюи, но это нисколько мне не мешает уважать и любить таких представителей школы, как Балакирев, Римский-Корсаков, Лядов, Глазунов, и считать для себя лестным появиться на концертной эстраде рядом с ними. Я сыграл там “Бурю” и имел огромный успех.

Теперь, дорогая моя, я приехал отдохнуть у себя в деревне и поработать над балетом. В конце января поеду за границу. Я приглашен дирижировать в Кельне, Франкфурте, Дрездене, Гамбурге, Лондоне и т. д. По всей вероятности, я побываю в каком-нибудь антракте между двумя концертами в Ницце.

Поздравляю Вас, дорогой друг мой, с наступающим Новым годом. Дай бог Вам всякого благополучия. Будьте, главное, здоровы!!!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

457. Мекк - Чайковскому

St.-Jean,

26 декабря 1888 г./7 января 1889 г.

Villa Vial.

Дорогой, несравненный друг мой! Я совсем в отчаянии, что так редко могу писать Вам, но здоровье мое так ухудшается с каждым годом, головные боли появляются всё чаще и продолжаются всё дольше, нервы в ужасном состоянии, так что я всё больше и больше теряю возможность писать что-либо. Теперь пью Виши, но они больше не помогают.

Поздравляю Вас, дорогой мой, с наступившим праздником рождества и наступающим Новым годом; от всего сердца желаю Вам полного здоровья и полного удовлетворения жизнью. Мы уже живем в новом году, я и рада, что високосный кончился; говорят, это несчастливые года. Простите, дорогой мой, что чернила такие бледные, но я не знаю, что с ними поделать; были отличные и вдруг стали совсем белесые.

Про исполнение Вашей новой симфонии, милый друг мой, я только читаю в газетах и сокрушаюсь, что лишена наслаждения слышать ее.

Зачем я не Людвиг Баварский, который мог приказывать исполнять оперы для него одного! А я бы не затрудняла операми, а требовала бы только оркестровых сочинений и камерной музыки, Ваших божественных квартетов! Ваше недовольство новою симфониею, дорогой. мой я приписываю только Вашей всегдашней излишней строгости к себе и имею в этом поддержку и в газетных отзывах и в мнении Танеева, который же в восторге от Вашей Пятой симфонии, и, конечно, иначе и быть не может. В будущее воскресенье будет в Monte-Karlo русский концерт, в котором будут исполнять Вашу Первую сюиту; мне очень хочется поехать. Я не помню, сообщала ли я Вам, милый друг мой, что у меня теперь в доме превосходный пианист Петербургской консерватории Б. Р. Доманевский. Он замечательный виртуоз, техника у него поразительная и хорошая передача сочинений, но я как-то мало могу пользоваться его талантом, - такой уж у него характер. Он поляк, и его портрет находится в издании “Celebrites Musicales”, наружность самая некрасивая, какую только природа могла придумать, но талант огромный. Данильченко по-прежнему у меня, попрежнему ленив и теперь только увлекается рулеткою. Так как Monte-Carlo от меня всего девять километров, то он ездит беспрестанно и проигрывает все свое жалование, а получает по двести рублей в месяц, и всё отыскивает систему, чтобы выиграть, а советов не слушает; упрям, как хохол. Есть еще у меня в доме доктор из Москвы, бесцветная личность, но с претензиями на значение. Я очень мало имею удовольствия от своего персонала, но что делать: хороших людей надо искать днем с огнем, и то не найдешь.

Из Вашего письма, милый друг мой, я вижу, что Вы получили только одно мое письмо через Юргенсона, а я послала два. Мне очень обидно, если мои письма пропадают, и я очень прошу Вас, дорогой мой, дать мне теперь Ваш адрес.

Я езжу иногда на могилу Веры Львовны и всегда с болью в сердце смотрю на эту преждевременную могилу, хотя она очень красива, вся убрана цветами; на середине крест из белых цветов. Недавно я отвезла венок по поручению дочери моей, Сони Корсаковой. А ей, т. е. моей Соне, бог дал сына на днях, которого назовут Дмитрием. А моя бедненькая Милочка также попала в такое положение; сама только что вышла из bebe, а уже будет возиться со своим bebe. Она рада, а я очень боюсь, ей ведь только шестнадцать с половиною лет, и, к несчастью, она не может себя держать так, как следует, т. е. делать побольше движения, быть на воздухе и т. п., потому что в Москве это невозможно, в особенности ей, которая не привыкла ни к русскому холоду, ни к московскому неблагоустройству.

Но, однако, я всё Вам жалуюсь на что-нибудь; видно, уже по свойству старости. Но вот скажу теперь, что у нас чудно хорошо: солнце, розы, море упоительны, восхитительны! Нельзя и поверить, что в России люди замерзают в сугробах. Будьте здоровы, мой милый, драгоценный друг, и не забывайте горячо любящую. Вас

Н. ф.-Мекк.

1889

458. Мекк - Чайковскому

St.-Jean,

2/14 января 1889 г.

Villa Vial.

Милый, несравненный друг мой! Получила Ваше дорогое письмо и усердно прошу Вас нисколько не беспокоиться о том, что Вы редко пишете теперь, ведь я же знаю, как у Вас много хлопот, и вполне понимаю, что при такой деятельности и массе ощущений Вам необходим бывает отдых и писать писем невозможно, и если Вы несколько раз в году напишете мне, то я и буду счастлива и довольна. Я вчера для Нового года получила очень печальное известие от Коли с Анною: их маленький Андрюша умер в последний день старого года. Мне так жаль их, они так горячо любят своих детей, и теперь опять одна Кируша осталась; бедные, бедные молодые родители.

Я встретила и провожу праздники так тихо, как никогда. Вчера, в день Нового года, чтобы несколько веселее провести день, мы поехали в Monte-Carlo, в русский концерт. Я хотела слышать Ваше сочинение, потому что было назначено оркестровое, но не сказано что, но оказалось, что они сыграли Ваш Andante из Первого квартета, и играли квартетом, а мы не могли найти места впереди и стояли совсем назади, в тамбуре входа, и я ни одной ноты не слышала. Вообще, эти концерты - безобразие; они даровые, и поэтому публики так много, что невозможно места достать и даже не пускают входить, потому что всё полно.

Дорогой друг мой, будьте так добры, не откажите сообщить мне, в каком положении дело о русских концертах на Парижской выставке, будете ли Вы ими распоряжаться или нет, и если нет, то не известно ли Вам, кто будет заведывать. У меня Данильченко жаждет играть на этих концертах, и я обещала ему просить Вас дать мне сведения о них.

У нас сегодня ясная погода, а барометр стоит совсем дурно, и меня это беспокоит, потому что так было перед землетрясением, что при ясной, чудесной погоде барометр несколько дней стоял дурно, и разразилось это землетрясение.

При всем желании писать много, много, - не могу, должна идти пить Виши. Будьте здоровы, мой милый, дорогой друг. Всею душою безгранично любящая Вас

Надежда фон-Мекк.

P. S. А насчет Пятой симфонии я еще прочла самый восторженный о ней отзыв в московской газете, и, конечно, дорогой мой, Вы совершенно напрасно сокрушаетесь, и я совершенно уверена, что через некоторое время Вы и сами согласитесь с другими, что она превосходна. Не откажите сообщить мне Ваш дальнейший адрес.

Откуда Вы взяли, милый друг мой, сюжет для нового балета?

459. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

8 января 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

Безгранично благодарен Вам за дорогие два письма Ваших, полученных на этих днях. Жаль только читать в этих письмах, что здоровье Ваше далеко не так хорошо, как бы хотелось этого нам, любящим Вас! Признаюсь, что мне при таком состоянии здоровья Вашего чрезвычайно приятно думать, что Вы находитесь на Riviera Ponente, а не в Вашем Веlaiг. Помню, что в прошлом году мне жутко было воображать Вас зимой в Вашем замке, лишенной солнца и воздуха и слишком одинокой.

Пианиста Доманевского я немножко знаю; помню, что он был у меня давно когда-то в Москве, но игры его не знаю, хотя слышал о нем много лестного. Данильченко - большой чудак, и его пристрастие к рулетке меня не удивляет. В прошлом году в Париже он нередко удивлял меня странностью своих фантазий, речей и суждений. Но, тем не менее, в этом хохле для меня всегда было что-то очень симпатичное. По поводу русских симфонических концертов произошло следующее. В прошлом году в Париже ко мне явился какой-то украшенный ленточкой Legion d'hоnnеur [ордена Почетного легиона] господин и спросил, соглашусь ли я быть музыкальным делегатом от России на выставке. Я ответил, что хотя мне это и очень тягостно, но готов принести себя в жертву ради русской музыки, если хотят, чтобы именно я был представителем ее. При этом я сказал, что, ввиду неучастия (в официальном смысле) русского правительства в выставке, дело это будет частным концертным предприятием и что я только тогда могу дирижировать на этих концертах, если кто-нибудь, имеющий денежные средства на предварительные расходы, возьмет на себя их устройство. Словом, я согласился лишь быть дирижером предположенных концертов, а не устроителем их, ибо не имею ни времени, ни охоты, ни, наконец, таких капиталов, чтобы взять на себя административную часть предприятия. С тех пор ко мне письменно обращались с вопросом, кого я могу рекомендовать в качестве устроителя концертов. Я рекомендовал Юргенсона. Последний в ответ на сделанное ему предложение отвечал, что концерты будут возможны, если Комитет выставки гарантирует убытки, весьма возможные в таком большом предприятии. С тех пор никакого ответа и вообще никакого разъяснения дела не воспоследовало. Таким образом, я решительно не знаю еще до сих пор, состоятся ли русские концерты, и скорее склонен думать, что нет, ибо ни наше, ни французское правительство не дадут ни субсидии, ни гарантии, а без этого невозможно начинать столь сложное и рискованное дело.

Я работал в последнее время с таким упорством и старанием, что написал уже целых два действия балета. Ездил на два дня в Москву по делам Музык[ального] общества и теперь опять принимаюсь за работу. Сюжет балета, который я пишу, обработан самим директором театров Всеволожским. Он взят из знаменитой сказки Perrault “La Belle au bois dоrmant”. Сюжет чрезвычайно симпатичный и поэтический.

Уезжаю я отсюда 19 января в Петербург, а из Петербурга за границу 22-го. Прежде всего еду прямо в Кельн, где концерт с моим участием состоится 12 февраля/31 января, оттуда во Франкфурт, Дрезден, Берлин, Гамбург, Женеву, Лондон. Очень может быть, что перед поездкой в Лондон я успею съездить в Ниццу, чтобы посетить могилу бедной Веры и чтобы повидать бедную сестру мою.

Прошу Вас, дорогая моя, на случай, что Вы обрадуете меня известиями от себя, адресовать мне в течение всего моего трехмесячного путешествия - в Берлин, а именно: Berlin W. am Carlsbad, 19, Hermann W o Iff, pour remettre a P. T.

Разумеется, в свое время, в случае, если; я поеду в Ваши страны, я извещу Вас и вообще буду извещать Вас об успехах или неуспехах концертов.

Будьте здоровы, милый, бесценный друг!

Ваш П. Чайковский.

460. Чайковский - Мекк

Берлин,

11/23 февраля 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

Вчера после необычайно утомительного путешествия приехал я на несколько дней в Берлин. В продолжение восьми дней я имел три концерта и девять репетиций! А именно, в воскресенье 10 февраля/29 января я выехал из Берлина в Кельн. На другой день у меня были репетиции утром и вечером, а на следующий день репетиция и концерт. На следующий день я выехал во Франкфурт, и там опять пришлось выдержать в один день две репетиции и потом репетицию и концерт, затем в Дрездене опять то же. Решительно не понимаю, откуда у меня сил хватает на все это. Что-нибудь одно: или подобное столь новое для меня напряжение сил отзовется на мне очень вредно, или же, наоборот, как противоядие против моих сочинительских трудов, сопряженных с постоянным сидением, такого рода безумно кипучая деятельность мне здорова. Середины быть [не] может, т. е., другими словами, я должен вернуться в Россию “иль со щитом, иль на щите”. Но скорее я думаю, что, несмотря на трудные минуты и на постоянную борьбу с самим собой, всё это мне здорово! Успех во всех трех городах был большой, но особенно сильный в Кельне и Франкфурте. В Дрездене я играл нашу симфонию, и, к сожалению, выбор этот был неудачный, ибо я не знал, что оркестр, с которым я буду иметь дело, очень плохой, и эта трудная симфония была ему не по силам. Тем не менее, и тут меня принимали очень хорошо.

Теперь мне предстоит концерт в Берлине в среду 27/15 февраля, а через два дня в Гамбурге. Затем я еду в Швейцарию и хочу неделю там отдохнуть перед большим женевским концертом, который назначен на 11 [марта]/27 февраля. Что дальше будет и успею ли я согласно моему желанию побывать в Ницце у сестры, не знаю. Надеюсь, что Вы простите меня, дорогой, милый друг мой, за редкое писание. Поневоле я принужден почти вовсе отказываться от корреспонденции.

Будьте, ради бога, здоровы!!

Весь Ваш П. Чайковский.

461. Чайковский - Мекк

Женева,

21 февраля/5 марта 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

После того, как я писал Вам из Дрездена, там состоялся мой концерт, в.коем я играл нашу симфонию (впрочем, кажется, я уже об этом писал Вам). Она сыграна была старательно, но, по недостаточности сил оркестра, не особенно блестяще. Однако ж, судя по статьям, посланным мне уже по отъезде в Берлин, произвела большую сенсацию. Что касается приема публики, то он был далеко не столь восторженный, как в Кельне и Франкфурте. Затем я провел неделю в Берлине. Концерт мой состоялся во вторник 26/14 числа. Я играл только две вещи: Струнную серенаду и “Франческа да-Римини”. Струнная серенада очень понравилась публике, “Франческа” вызвала громкие рукоплескания большей части публики и весьма явственные свистки меньшей. К этому обстоятельству я совершенно равнодушен. Пусть шикают, лишь бы интересовались; а что интересовались, доказывается тем, что зал был совершенно полон. Концерт этот устраивал известный концертный устроитель Герман Вольф. Когда-нибудь я расскажу Вам, как этот еврей бесцеремонно эксплуатировал меня и в прошлом и в этом году. Только еврей может так беззастенчиво злоупотреблять бесхарактерностью и наивностью людей вроде меня.

Из Берлина я проехал прямо сюда. Я приглашен дирижировать в здешнем великолепном новом театре целым концертом из моих сочинений. Он состоится в субботу 9 марта/25 февраля. Вчера состоялась уже первая репетиция. Оказалось, что оркестр в Женеве - ничтожный по составу и состоящий из третьестепенных оркестровых музыкантов. Если б я знал это, то ни за что бы не приехал, но директор театра, сделавший мне приглашение (вовсе не музыкант), вероятно, думал, что качество оркестра и количество музыкантов, его составляющих, не имеет никакого значения для приезжего композитора-дирижера. Как я справлюсь с этим провинциальным оркестриком, решительно не знаю. Впрочем, нужно сказать, что они проявили удивительную старательность и -усердие на вчерашней репетиции.

Продолжаю неописанно скучать, тосковать и с болезненным нетерпением ожидать конца моих странствований.

Отсюда должен ехать в Гамбург, потом в Лондон (но побываю и в Париже). Рад бы был, дорогая моя, узнать о Вашем здоровье. Уж очень давно не получал от Вас известий. Беспредельно преданный

П. Чайковский.

462. Мекк - Чайковскому

[St.-Jean]

27 февраля/11 марта 1889 г.

Villa Vial.

Милый, дорогой друг мой! Уж очень давно я Вам не писала, но при Ваших передвижениях это было и невозможно. Благодарю Вас от всего сердца, дорогой мой, за то, что Вы при Ваших неустанных занятиях даете мне о себе весточку время от времени, но прошу Вас усердно не принуждать себя к этому никогда. Ведь я же более, чем кто-либо, понимаю, как необходим отдых при таких нервных утомлениях, какие выносите Вы в настоящее время, а Вы так мало имеете минут для какого-нибудь отдыха. Прошу бога подкрепить Ваши силы и здоровье на триумфальном шествии, которое Вы совершаете на славу Вашей родины.

Мое здоровье плохо, головные боли доводят до отчаяния. Несмотря на то, что я нахожусь в таком божественном климате, здоровье становится всё хуже и хуже, да и не удивительно: забот и горя у меня много- Вот и теперь грызет меня и днем и ночью участь моей бедной Милочки. Замужество ее оказалось очень неудачно (конечно, я говорю это только Вам, дорогой мой), муж ее с таким неспокойным характером, что ссорится со всеми ее родными, отдалил и развел ее со всеми, ревнив, груб, эгоист и в довершение всего мот, который проматывает состояние своей жены. Этот бедный ребенок, Милочка, любит его всеми силами души, и ей, конечно, кажется, что к нему все несправедливы, ей это больно, она страдает, но не знает, что ей делать, как помочь этому. А больше всех, конечно, страдаю я; буквально ни днем, ни ночью не знаю покоя от тоски и беспокойств за участь этого несчастного ребенка.

В настоящее время Коля и Анна здесь, они живут в Ницце с Давыдовыми, но прожили полторы недели и у меня. Кируша - прелестный ребенок, необыкновенно умна и развита, и при этом ласковый, любящий детеныш; такая славная. Семейная жизнь их меня продолжает радовать, дай, господи, не сглазить.

На карнавале все много веселились. Дети Веры Львовны у Александры Ильиничны; Рину взяла на свое попечение Тася, дети и останутся у бабушки. Николай Александрович также здесь. В настоящее время здесь находится русский корвет “Рында”, и вот Коля, Ник[олай] Алекс[андрович] часто ездят туда и приглашают к себе офицеров. Коля уезжает послезавтра, а Анна остается здесь до мая или июня, т. е. здесь за границею, но не в Ницце, а поедет со мною в Belair.

Данильченко отказался от службы у меня и сделал это в очень нехорошей форме: завел сплетни у меня в доме, перессорился с доктором, который у меня в доме, и в конце концов заявил мне, что он не хочет читать для меня. Он совсем неотесанный мужик, любит только деньги, а нравственных понятий не имеет никаких. Я им очень недовольна; завтра он уезжает. Владислав Альбертович с декабря месяца находится в Париже, лечится у нервного доктора, пишет, что ему гораздо лучше. Юлина свадьба будет, вероятно, в апреле месяце здесь, в Ницце.

Как мне жаль, что Вы так много вытерпели в Женеве. Я знала, что там музыкальные средства очень плохи, но, тем не менее, они постоянно приглашают французских композиторов, и те всегда охотно приезжают. Будьте здоровы, милый, дорогой друг мой, и по возможности не забывайте всею душою безгранично любящую Вас

Н. ф.-Мекк.

463. Чайковский - Мекк

Ганновер,

5/17 марта 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я был бесконечно обрадован письмом Вашим, полученным мной в Гамбурге. Разумеется, очень печально было прочесть, что Вы по-прежнему нехорошо себя чувствуете и что причиною Вашего расстройства неудачное замужество Милочки! Очень, очень грустно, но я теперь в таком постоянном состоянии тоски, хандры и скуки, что мне и печальные письма радостны, лишь бы был отзыв от людей, которых горячо я люблю. Уже одно то, что я вновь увидел письмо с Вашим столь знакомым и Милым мне почерком, было для меня большой радостью. Удивительно странно, что я так страшно и мучительно хандрю, когда жаловаться решительно не на что и поездка моя есть ряд полных и безусловных успехов. В Гамбурге новая симфония моя имела огромный успех, и принимали меня там все как старого и любимого друга. Но всё это мне приятно только в данную минуту; как только кончилась репетиция или прошел концерт, я снова впадаю в уныние и тоску по родине до отчаяния.

В Ганновер я приехал на несколько часов, чтобы в совершенно незнакомом городе провести в одиночестве дня два или три, собраться с мыслями, отдохнуть и привести в порядок свою корреспонденцию.

То, что Вы пишете о Данильченко, очень удивило меня. Я был о нем бесконечно лучшего мнения. Слава богу, что Коля. и Анна радуют Вас. Мне очень хотелось бы Анне рассказать разные подробности про Женеву, да не имею времени. Скажите ей, милый друг, что место, где они когда-то жили, неузнаваемо.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой! Из Парижа снова напишу Вам.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

Адрес мой: 14, Rue Riсhepanse, Paris.

464. Мекк - Чайковскому

[St.-Jean]

9/21 марта 1889 г.

Villa Vial.

Милый, дорогой друг мой! Для меня совершенный сюрприз Ваш приезд в Париж, и я так рада, что Вы так близко от меня и в той же стране, где я. Через неделю я также предполагаю выехать из Ниццы сперва в Париж дня на два, а потом в мой милый Belair. Я так устала жить в наемной даче, где не только всё чужое, но и так многого недостает для самого обыкновенного комфорта, что я с наслаждением думаю о том, чтобы перенестись в свое, где всё так уютно и где всё есть, что мне надо, хотя еще и боюсь немного холода.

Анна приедет ко мне в Belair через несколько дней после меня, для того чтобы я могла успеть приготовить для нее комнаты. Я отпускаю также и других господ из своего штата, доктора и пианиста, и тут опять претензия за то, что отпускаю. Я такой несчастный человек, что, раз взявши в дом кого-нибудь, я уже не могу потом отделаться от таких людей: непременно претензии и обиды. Коля уехал, Анна и Кируша слава богу здоровы. Ваши хотели уехать восемнадцатого, но, быть может, уедут позже. Мне и Юле приходится ехать совсем одним, т. е. не имея никакого кавалера, который бы охранял нас в пути, и, конечно, обеим нам немножко жутко; слава богу еще, что недалекий переезд. Сегодня светит солнце - чудно хорошо.

Долго ли Вы пробудете в Париже, дорогой мой? Если Вы захотите обрадовать меня Вашим письмом, то до среды прошу адресовать на Villa Vial, а потом в Belair. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

465. Чайковский - Мекк

Париж,

13/25 марта [1889 г.]

Милый, дорогой друг мой!

Не посчастливилось мне в Париже; приехал, я сюда совсем больной, и до сих пор не могу вполне поправиться. Нездоровье мое простудного свойства и теперь приняло характер периодической лихорадки. Каждое утро просыпаюсь здоровый, но около двух часов наступает жар, зубная боль, сопливость и продолжается это состояние до вечера. Я стал теперь принимать хинин. До сих пор я, по возможности, старался избегать встреч с знакомыми, но вчера уже пришлось провести вечер в большом обществе у М-r Сolоnn'a. Это очень утомило меня. Вообще и в Париже меня мучительно преследует вес та же idee fixe, т. е. сознание, что я бесплодно трачу время, а может быть, и подтачиваю свое здоровье, делая над собой усилие свыше меры. Жить в деревенском уединении, работать, много ходить и дышать чистым воздухом - вот условия, необходимые для моего благосостояния. Не скоро, однако, попаду я в свое милое с. Фроловское. Из Лондона, где мой концерт состоится 11 апреля/30 марта, вероятно придется ехать на Кавказ, где меня ожидает с нетерпением брат Анатолий и жена его. Как ни люблю я Кавказ и брата своего, но на сей раз предпочел бы ехать прямо к себе. В Париже проведу я еще около двух недель. Мне очень хочется повидать своих в Ницце, но как это сделать, не знаю. Сейчас напишу по этому поводу письмо к Анне. Меня очень беспокоит мысль, что Вы едете из Ниццы одни с Юлией Карловной; с непривычки это будет очень тяжело Вам.

Будьте здоровы, бесценный друг мой!..

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

466. Чайковский - Мекк

Лондон,

30 марта 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

Пишу Вам из мрачного, антипатичного Лондона. Представьте себе, что когда я вышел сегодня из репетиции в двенадцать с половиной часов дня, то на улице была ночь, совсем настоящая, безлунная, темная ночь. Много слышал я о лондонских туманах, но этого не мог вообразить себе! Но, впрочем, сами лондонцы поражены сегодняшним туманом, особенно потому, что в апреле здесь их никогда не бывает. В Париже я, как водится, очень утомился от обедов и вечеров, особенно в последнее время. Colonne на одном из последних концертов, по случаю моего пребывания в Париже, исполнил мои оркестровые вариации, и успех был большой. От русских концертов в Париже я отказался. Ни Комитет выставки, ни французское правительство не соглашаются гарантировать расходы, а рискнуть на свой собственный страх давать концерты я и не могу и не хочу. Впрочем, русские концерты в Париже всё-таки состоятся. Богатый купец Беляев, поклонник Глазунова, Римского-Корсакова, Бородина и т. д., устраивает еn grand [в большом масштабе] в Тrосaderо два концерта из их сочинений.

Сегодня была первая репетиция здешнего концерта, завтра утром вторая, вечером концерт, а на другой день рано утром я выезжаю отсюда прямо в Марсель и в суботу 13/1 апреля сажусь на пароход, который в четыре часа отправляется прямо в Батум. Недели через две с половиной я уже буду в Тифлисе.

Здесь со мной находится русский пианист Сапельников, который на концерте завтра будет играть мой Первый фортепианный концерт. Благодаря его присутствию я уже не так тоскую и скучаю, как в начале путешествия. Впрочем, теперь моим треволнениям наступает конец. Буду писать Вам, дорогой мой друг, уже из Тифлиса.

Будьте, ради бога, здоровы!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

Всем Вашим, т. с. Юлии Карловне и Влад[иславу] Альбертовичу, кланяюсь.

467. Чайковский - Мекк

Г. Тифлис,

20 апреля 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

Пишу Вам это письмо в Веlair, предполагая, что Вы всё еще там, и в надежде, что, в случае Вашего отсутствия, Вам перешлют его. Надеюсь, что Вы получили письмо мое, посланное из Константинополя. Дальнейшее мое плавание совершилось вполне благополучно, и вот уже неделя, что я в Тифлисе. Здесь нашел я весну вполне установившейся. Что за чудная страна этот Кавказ! Нельзя описать, например, до чего роскошна, красива, богата растительностью Рионская долина, по которой идет железная дорога сюда из Батума. Представьте себе, дорогая моя, широкую долину, окаймленную с двух сторон причудливой формы горами и скалами, на которых растут рододендроны и другие весенние цветы, а в самой долине деревья с яркой, свежей зеленью листьев, и, наконец, многоводный, шумный, извилистый Рион. Уверяю Вас, что ради одного этого стоит посетить Кавказ. В Тифлисе теперь тоже чудесно: все фруктовые деревья в цвету; благодаря ясной погоде виднеются дальние снежные вершины, и в воздухе что-то весеннее, живительное и благоуханное. После лондонских туманов, оставивших во мне воспоминание какого-то тяжелого кошмара, всё это до того прекрасно, что нет слов выразить.

Тем не менее, я не могу сказать, чтобы особенно хорошо себя чувствовал. Какая-то усталость, апатия, неопределенная тоска часто нападают на меня. Работать нет ни малейшей охоты, даже читать как-то мало хочется. Думаю, что это результат трехмесячного напряжения всех сил, и надеюсь, что, когда возвращусь домой и начну жить тихой, правильной деревенской жизнью, всё это бесследно пройдет.

Своих я нашел совершенно здоровыми. Брат мой Анатолий (перешедший из судебного ведомства в администрацию) очень доволен своим новым положением. Племянница выросла и очень развилась в умственном отношении. Я останусь здесь до второго мая. В этот день собираюсь выехать в Москву и Клин. Прошу Вас, дорогая моя, отныне адресовать мне, в случае, если захотите обрадовать письмецом, в г. Клин.

Будьте здоровы и вполне благополучны!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

468. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

5/17 мая 1889 г.

Милый, несравненный друг мой! На днях я получила дорогое Ваше письмо и с большим горем увидела из него, что одно из Ваших писем не дошло до меня, а именно то, которое, как Вы говорите, Вы послали из Константинополя. Это мне ужасно досадно, и из этого видно, что почты в Турции не очень исправны. Расскажите мне, дорогой мой, что-нибудь про Константинополь. Это очень интересный город, по он вообще мне всегда представляется каким-то мифом, так мне очень интересно услышать об нем действительное описание: каковы там гостиницы, на каком языке говорит прислуга, как можно объясняться в магазинах, каковы мостовые? Простите, дорогой мой, что надоедаю Вам этими вопросами, но мне так интересно знать всё это.

Из Вашего письма, милый друг мой, я вижу, что мы с Вами страдаем одними и теми же недугами. Я также постоянно чувствую какую-то безнадежную тоску, апатию, неудовольствие, и мне тем более ужасно жаль Вас, что и Вы страдаете тем же. Дай бог, чтобы это оказалось только следствием утомления и слишком продолжительного напряжения нервов и чтобы, отдохнувши в Вашем уголке, Вы опять оживились бы и почувствовали все Ваши обычные симпатии.

В позапрошлое воскресенье, 16 апреля, была свадьба Юли в Париже. К этому дню приезжали Коля, Сашок, граф Беннигсен с братом и брат Владислава Альбертовича. Молодые, как водится, блаженствуют; здоровье Владислава Альбертовича совсем поправилось. Анна еще гостит у меня и, вероятно, со мною же и доедет в Россию, так как Коля хочет окончить дом и тогда перевезти семью в Копылово. Кира по-прежнему прелестна и удивляет всех своим развитием.

Погода у нас теплая, по редко бывает солнце, а мне от этого жутко; я ведь всю жизнь ищу света и теплоты и в нравственном и в физическом мирах. Мой любимец Воличка еще у меня, по на днях я ожидаю приезда Володи, который возьмет его с собою. Около пятнадцатого я перееду в Париж, где для меня уже нанята дача и где я пробуду приблизительно месяц, чтобы осмотреть выставку. А русские концерты все-таки будут на выставке; кажется, Римский-Корсаков распорядитель.

Не пишу Вам много, дорогой мой: боюсь, чтобы голова -не разболелась, она у меня ужасно часто стала болеть. Будьте здоровы, мой милый, дорогой друг, и не забывайте всею душою безмерно Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

469. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

19 мая 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сегодня я наконец возвратился домой после четырехмесячного отсутствия. В Москве я провел неделю и занят был исключительно консерваторскими делами, а также делами Музыкального общества. В консерватории произошла крупная перемена: Танеев отказался от директорства и место его занял Сафонов. Отказ Танеева объясняется его крайним утомлением и желанием заниматься сочинением и игрой. Он уже давно тяготился своей должностью, а в нынешнем году, вследствие смерти матери, к которой он питал глубокую привязанность, состояние духа его крайне подавленное, и я очень хорошо понимаю, что он нуждается в отдыхе. Можно предполагать, что Сафонов будет дельный и хороший директор. Как человек он бесконечно менее симпатичен, чем Танеев, но зато по положению в обществе, светскости, практичности более отвечает требованиям консерваторского директорства. Инспектор Альбрехт вышел в отставку. Между нами сказать, эта отставка вынужденная, ибо Сафонов согласился принять на себя директорство под условием, чтобы Альбрехт был удален. Я был посредником между дирекциею и Альбрехтом, и всё устроилось хорошо и мирно. Не могу и никогда не мог понять, почему Альбрехт, которого я считаю человеком хорошим, возбуждает против себя всеобщую враждебность! Это какая-то загадка.

Вы спрашиваете, милый друг мой, про Константинополь. Нужно в этом городе различать европейскую часть, называемую Пера, от турецкой - Стамбула. Последний грязен, отвратительно мощен, переполнен стаями одичалых, отвратительных собак; Пера же есть во всех отношениях прекрасный европейский город с отличными гостиницами, магазинами, театрами, конными железными дорогами и всякими удобствами. В общем, Константинополь очень интересен, а Босфор с его дворцами, виллами, садами изумительно хорош и живописен. Французский язык понимается в Пеpe везде. Из древних памятников наиболее грандиозное впечатление производит Св. София, но и кроме нее очень много интересного в Константинополе. Очень сожалею, что константинопольское письмо мое пропало.

После Москвы я ездил на несколько дней в Петербург. Погода все время и в Москве и в Петербурге стояла небывало жаркая. Здесь тоже превосходно, и мне очень жаль, что в этом году Вы так поздно приедете в Россию. Кто знает, может быть, лето опять будет такое же холодное, как в прошлом году.

Позвольте поздравить Вас с совершившимся бракосочетанием Юлии Карловны с Вл[адиславом] Альбертовичем. Я питаю надежду, что эта коренная перемена в Вашей семейной обстановке не нарушит Вашего благополучия.

Не зная Вашего теперешнего адреса, посылаю это письмо на Mясницкую, в надежде, что Вам перешлют его.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

470. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair, 29 мая/10 июня 1889 г.

Милый, несравненный друг мой! Перед самым отъездом из Belair хочу написать Вам несколько слов, чтобы сообщить о перемене адреса. Уезжаю я теперь в Париж смотреть выставку; пробуду там дней десять и тогда - в Россию, в Москву, где надеюсь быть около 20 июня, и прошу Вас, дорогой мой, Ваши письма адресовать теперь a Mоскву, Сокольники, на Ширяево поле, в собственную дачу. Я буду жить нынешнее лето в Сокольниках, потому что мне удобнее для моих дел.

На днях я получила Ваше дорогое письмо, пересланное мне из Москвы, и премного благодарю Вас за него. Как я завидую Вам, что Вы побывали в Константинополе; если бы я имела еще прежние силы и прежнее здоровье, я бы сейчас поехала туда, - так интересно видеть этот город.

У меня не всё в порядке. Анна немножко нездорова и лежит в кровати несколько дней, вследствие маленькой неурядицы при предполагаемой беременности, но теперь ей, слава богу, лучше. Сегодня приезжает Коля, и мы все вместе двинемся в Париж, а затем и в Россию, но на полдороге разъединимся: они направятся в Киев, а я в Москву. Кися такой прелестный ребенок, что я ужасно жалею, что Вы не можете ее видеть, милый друг мой.

Теперь в Москве меня ожидает много тяжелого и много неприятного по отношению к Милочкиному мужу и се делам; этому бедному ребенку так не повезло в жизни. Будьте здоровы, мой милый, бесценный друг. Крепко жму Вашу руку и прошу не забывать всею душою безгранично Вас любящую

Н. ф.-Мекк.

471. Чайковский - Мекк

С. Фроловское.

26 нюня 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

Теперь уже Вы, вероятно, отдохнули от Вашего путешествия, освоились с новой обстановкой, и письмо мое не будет несвоевременно. Если я не ошибаюсь. Вы уже очень давно не жили на своей сокольницкой даче и должны испытывать удовольствие некоторой новизны, водворившись в ней. От всей души желаю, чтобы Вам хорошо жилось этим летом, и главнейшим образом, чтобы столь беспокоящее Вас положение бедненькой Людмилы Карловны изменилось к лучшему.

Я все это время безвыездно жил в деревне и только третьего [дня] ездил в Москву по делу. Работал я, по обыкновению, очень напряженно и усиленно, ибо я связан сроком, и нужно употребить все усилия, чтобы представить партитуру вовремя. (Пишу я, как уже, кажется, прежде сообщал Вам, балет “Спящая красавица”). Благодаря прохладной погоде, стоявшей во всё продолжение июня, полному спокойствию и симпатичности сюжета работа не особенно утомляла меня, и вообще всё это последнее время .я чувствовал себя очень хорошо.

Я уже писал Вам, вероятно, милый друг мой, что у нас в консерватории совершился coup d'etat [государственный переворот]. С. И. Танеев, давно уже просивший отпустить его, теперь решительно отказался быть директором, и мы просили Сафонова принять на себя его наследие. Есть полнейшее основание надеяться, что Сафонов будет хорошим директором. Это очень деятельный, энергический человек, если не ошибаюсь, немножко честолюбивый (следовательно, находящий удовольствие не только в исполнении своего дела, но и в относительной высоте своего положения) и при всём этом прекрасный музыкант. Танеев остался в консерватории в качестве преподавателя в контрапунктном классе. Инспектором назначена и уже утверждена в должности вдова покойного Губерта. Что касается Альбрехта, то он покидает свою должность, и дирекция назначила ему очень большую пенсию. Словом, всё было бы благополучно, если бы только финансы нашего Муз[ыкального] общ[ества] были хороши. К сожалению, они в самом критическом положении, и величайших трудов стоит сводить концы с концами.

Я решился, милый друг мой, на зиму искать квартиры в Москве. Во-первых, потому что мне очень много будет там дела по устройству наших концертов, а во-вторых, потому что, живя в деревне зимой, я в последние годы стал сильно страдать головными болями. Проработав целый день, вечером необходимо какое-нибудь рассеяние, например небольшая партия в винт или хотя прогулка, чего в деревне сделать невозможно. И вот я решил попробовать основаться в Москве. Ищу небольшой отдельный дом или флигель в окраинах города и, вероятно, в конце сентября перееду. В Фролове к ом же всё равно я остаться не могу, ибо моя хозяйка вырубила все леса, и вся прелесть моей здешней обстановки исчезла.

Будьте здоровы, дорогой друг мой!

Ваш П. Чайковский.

Убедительно прошу Вас не стесняться ответами на мои письма и писать лишь, когда полнейший досуг.

472. Мекк - Чайковскому

Сокольники,

1/13 июля 1889 г.

Милый, несравненный друг мой! Получила Ваше дорогое письмо, за которое бесконечно благодарю Вас, но сама с трудом нашла одну минуту, чтобы написать Вам несколько слов, потому что я так завалена делами и, в особенности, так удручена горем и неприятностями, что мне трудно собрать мысли, чтобы говорить о чем-нибудь кроме того, о чем ноет сердце, чем занята голова с утра до вечера.

Ваше доброе желание по поводу моей Милочки не сбывается, напротив: ее супруг довел меня до того, что я заявила ему, что больше видеть его у себя не желаю. А это вызвалось тем, что он на другой день моего приезда в Москву объявил мне, что он сейчас подает прошение в опеку, чтобы его назначили попечителем Милочки, так как ей исполнилось семнадцать лет. На это я ответила ему, что он может делать, что хочет, но что при этом я считаю наши отношения поконченными и видеть его больше никогда не желаю. Он так обрадовался (потому что ведь он этого и добивался, чтобы Милочку совершенно отдалить от меня), что подхватил бедную Милочку в двенадцать часов ночи, в ее положении - на последнем месяце беременности, и повез ее за двадцать верст от Сокольников на дачу, где они живут. Печальнее всего то, что все эти подлости делаются ведь из-за денег; ему хочется захватить Милочкино состояние в руки и распоряжаться им бесконтрольно. Для этого и надо было отдалить Милочку от меня и всего ее семейства и сделать себя ее попечителем. Теперь он и достиг этого, потому что закон не дает мне никакой возможности отстранить это злоупотребление, и вот теперь я сдаю опеку и имею ещё удовольствие получать от этого князя грубые требования. Он ведь груб как животное, лжет на каждом слове невообразимо, нахален, как самый неотесанный лакей, - словом, у этого человека нет никаких нравственных понятий, а природные инстинкты отвратительные. Теперь он увозит Милочку в деревню к своей матери, и я лишаюсь, возможности даже знать что-нибудь об ней. Вы спросите, быть может, как же Милочка сама относится ко всему этому, - то она такой ребенок, который сама ничего не может разобрать. Он совершенно завладел ею, и она верит всему, что он говорит. Хочу при этом случае, дорогой мой, сообщить Вам, какое состояние получила моя дочь, которое он захватил теперь в руки, и прошу Вас делать это как можно более известным, потому что я уверена, что этот лжец будет рассказывать, что он получил пятьдесят тысяч за моею дочерью, - то вот Вам истина: он получил за Милочкою полмиллиона рублей. Как видите, было из-за чего так добиваться попечительства над этим состоянием, тем более, что у него уже готовы расходы для этого капитала: он покупает имение, строит каменный дом, устраивает охоту в имении и т. д., и при всех своих мотовствах он имеет похвальную привычку уверять всех, что это Милочка требует всего этого; конечно, это ложь, как всё, что он говорит. Но тяжело невыносимо и говорить об этом.

Будьте здоровы, мой добрый, дорогой мой друг. Я предполагаю пробыть в России до 1 сентября и в это время съезжу к дочери Саше в Гурьево. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

473. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

12 июля 1889 г.

Дорогой, милый друг мой!

Последнее письмо Ваше я уже давно получил и не отвечал сейчас же, ибо очень боюсь, что своими частыми письмами вызываю Вас как бы на ответ, а ведь я знаю, что теперь Вам вовсе не до переписки со мной. Очень возмутительно и печально то, что Вы пишете о кн. Шир[инском-Шихматове]! Я живо сочувствую Вам и понимаю, как Вы должны страдать от столь наглого и оскорбительного поведения человека, связанного с Вами столь близкими узами. Рассчитываю, что только время загладит понемногу Ваши раны. Дай бог, чтобы это время пришло скорее.

Я продолжаю жить тихой, трудовой, деревенской жизнью. Балет понемногу подвигается, но именно понемногу: теперь я уже не могу с такой быстротой работать, как в прежнее время. Хорошо то, что я доволен своим новым трудом и сознаю, что в отношении упадка изобретательной способности, который в более или менее близком будущем мне угрожает, я еще пока могу быть спокойным. Чувствую, что период упадка еще не наступил, и это сознание, что я еще не инвалид, радует меня. Знаю, что годы мои вовсе не такие, когда способности тупеют, но я в молодости слишком много работал, слишком часто переутомлял себя, и можно бояться, что упадок наступит ранее, чем бы следовало.

Я ездил в Москву, чтобы посмотреть квартиру, которую мне приискали, и уже нанял ее. Она находится в очень тихом переулке, в конце Остоженки, и очень мне нравится, главное тем, что это крошечный дом-особняк, где ни сверху, ни снизу меня не будут отравлять игрой на фортепиано и где вообще мне будет покойно, насколько в городе может быть покойно. Я Вам писал, кажется, что решился, против желания, попытаться жить в городе, потому что в последнее время у меня по вечерам, если нет возможности развлечь себя от усталости после работы, являются несноснейшие головные боли, а живя зимой в деревне, кроме чтения, я не нахожу способов развлечь себя. Чтение же, в конце концов, есть тоже головная работа и причиняет эти ужасные нервные головные боли. Теперь здесь гостят у меня брат Модест и Ларош, и вечера я провожу очень приятно.

Если вел. князь Конст[антин] Никол[аевич] скончается, а это очень вероятно, мне придется в качестве директора Муз[ыкального] общества ехать в Петербург. Едва ли можно ожидать, что он выздоровеет.

Будьте здоровы, бесценный, милый друг! Дай Вам бог всякого благополучия.

Ваш П. Чайковский.

Если Юлия Карл[овна] и Влад[ислав] Альберт[ович] с Вами, потрудитесь передать им мои приветствия.

474. Мекк - Чайковскому

[Москва]

24 июля 1889 г.

Сокольники.

Милый, дорогой друг мой! На днях я вернулась из Гурьева от дочери Саши и нашла в Сокольниках Ваше письмо, за которое премного благодарю Вас. В Гурьеве я бы вполне отдохнула душой, если бы и туда не доходили до меня тяжелые, тревожные известия о моей бедной Милочке. Она родила дочь, и вообразите, дорогой мой, что на третий или на четвертый день по ее разрешении на даче у них делается пожар, правда в службах, не на самой даче, но такой сильный, что у них сгорели две лошади и все экипажи, словом, все надворные строения. Милочку ночью перенесли на чужую дачу, но, к счастью, она нисколько не испугалась, но зато я за нее измучилась, пока убедилась, что этот случай не принес ей вреда. Неизвестно, от чего произошел пожар, но, конечно, от неосторожности прислуги, потому что Шихматов набрал такой штат, при котором только пожары и воровства и возможны.

Теперь Милочка встала, но я ее, конечно, не вижу, потому что не поеду туда, где могу встретить ее супруга. Уеду я из Москвы около 15 августа, потому что пребывание здесь только окончательно расстраивает мне здоровье, к тому же холодно, неприветно. Поехать я хочу сперва на Рейн, потом в Belair, а на зиму в Ниццу. Сашок с женою вернулись из Лондона и вчера были у меня с своим мальчиком; он такой молодец, Христос с ним, - я ужасно боюсь хвалить, тем более, что у меня глаз очень дурной, должно быть потому, что черный. Коля и Анна приехали в Копылов в новый дом, оба довольны и Кисечка тоже; такой прелестный ребенок эта девочка.

Теперь в Гурьеве я немножко слушала музыку: играли в четыре руки Саша и Владислав Альбертович, и я наслаждалась звуками нашей симфонии, Второго и Третьего квартета, Славянского марша и других Ваших сочинений, которые меня приводят в такой восторг, что я перестаю сознавать всё окружающее и уношусь в какой-то другой мир, который мне создают эти чудные звуки. Слушая их, я каждый раз благословляю Вас за то благо, которое Вы доставляете человечеству, за то облегчение, какое Вы доставляете в жизни - в моей, например, так бедной радостями и счастьем. Я только и нахожу счастье и восторги в музыке, только при ней я становлюсь полным человеком, становлюсь сама собою. Очень мне хотелось бы узнать Ваш новый балет, милый друг мой; быть может, он выйдет для фортепиано?

Милый, дорогой друг мой, я хочу просить Вас, не позволите ли Вы мне послать Вам теперь чек на бюджетную сумму от 1 октября 1889 г. до 1 июля 1890 г., т. е. четыре тысячи пятьсот рублей, потому что мне было бы удобнее перейти к сроку посылки Вам на 1 июля, так как в это время я обыкновенно бываю в России. Если Вы мне это разрешите, дорогой мой, то нельзя ли Вам, будучи в. Москве, зайти ко мне в дом и получить от Ивана Васильева пакет с чеком, который я бы ему и дала для передачи Вам? Если так можно, то не откажите сообщить мне, милый друг мой.

Будьте здоровы, несравненный, дорогой мой. Всегда и везде всею душою горячо Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Юля и Владислав Альбертович у меня; от души благодарят Вас за память об них и сами свидетельствуют Вам свое глубочайшее уважение.

475. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

25 июля 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

Предложение Ваше выдать мне теперь чек на бюджетную сумму до 1 июля 1890 г. принимаю с глубочайшей благодарностью. Это тем более для меня приятно, что именно в самом непродолжительном времени я должен приняться за устройство своей московской квартиры, и в деньгах буду, сильно нуждаться. Да и вообще, я бываю в некотором финансовом кризисе именно всегда в конце лета, и потому Ваше предложение является для меня удивительно кстати! Благодарю Вас, милый, добрый, дорогой друг мой! Итак, если позволите, около 7 или [8?] августа я поеду в Москву и тогда зайду в Ваш дом к Ивану Васильеву. Еще, еще и еще благодарю Вас!

Балет мой появится в печати в ноябре или декабре. Переложение для фортепиано делает Зилоти. Мне кажется, милый друг мой, что музыка этого балета будет одним из лучших моих произведений. Сюжет так поэтичен, так благодарен для музыки, что я сочинением его был очень увлечен и писал с той теплотой и охотой, которые всегда обусловливают достоинства произведения. Инструментовка дается мне, как я, кажется, уже писал Вам, значительно туже, чем в былое время, и работа идет гораздо медленнее, но, быть может, это и хорошо. Многие прежние мои вещи отзываются поспешностью и недостаточною обдуманностью.

Удивительное счастье, что пожарный случай с Людмилой Карловной не отозвался на ее здоровье. Радуюсь за нее и за Вас, милый друг мой!

Думаю, что Вы прекрасно делаете, уезжая из России ранее, чем предполагали. Путешествие, наверное, рассеет и успокоит Вас. Мне очень хочется по окончании моей утомительной работы в конце августа на несколько дней съездить в Каменку, и тогда я, вероятно, заеду и к Коле в Копылово.

Будьте здоровы, милый, дорогой друг мой! Еще раз приношу Вам бесконечную мою благодарность.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

476. Чайковский - Мекк

Москва,

7 августа 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сегодня, приехавши в Москву, я зашел в дом Ваш к Ивану Васильеву и получил от него пакет с четырьмя тысячами пятьсот рублями серебром и с фотографическими снимками Гурьева. Поспешаю уведомить Вас о том и выразить бесконечную мою благодарность. Мне удалось пожать руку Юлии Карловны, и это доставило мне большое удовольствие. Я рад был также увидеть Макса, которого нахожу весьма симпатичным.

Если поспею устроить все дела свои, то завтра утром уеду в деревню доканчивать работу свою. Потрудитесь, дорогой друг, уведомить меня перед Вашим отъездом, куда адресовать Вам письма мои.

Будьте здоровы! Желаю Вам всяческого благополучия и еще раз от глубины души благодарю Вас.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

477. Мекк - Чайковскому

[Москва,]

9 августа 1889 г.

Сокольники.

Милый, дорогой друг мой! Простите мне, ради бога, что я не написала Вам седьмого числа, когда Вы были в моем доме, но меня накануне схватил такой сильный желудочный припадок, что я едва только теперь в состоянии взять перо в руки. Простите также, милый друг мой, что я послала Вам не чек, как говорила раньше, а прямо деньгами, но я подумала, что для Вас это удобнее. Я послала Вам также фотографии, работы моей дочери Саши; не правда ли, что для любительской фотографии это очень хорошая работа; она, т. е. Саша, занимается этим делом со страстью, с увлечением. Я просила ее прислать мне несколько снимков, чтобы послать Вам; она отвечала мне, что для нее очень лестно, чтобы ее работа была у Вас. Обратите внимание, дорогой мой, на имение и дом Макса; не правда ли, очень красиво? Имение это лежит в полутора верстах от Саши, и в прошлом году я его подарила Максу, а дом построен уже на его доходы. Вот и этот последний в январе месяце сделается совершеннолетним (двадцать один год) и получает всё свое состояние в свои руки. Относительно себя я очень рада, что все мои опеки кончились, но их благосостояние становится шатким; всем им более или менее хочется распоряжаться своими капиталами и распоряжаются не совсем удачно. Вот и за Колю у меня сердце болит. Нажил себе очень много долгов, потому что пришлось делать все постройки, а на это всегда приходится тратить целые капиталы, и его состояние очень запуталось от покупки этого имения. Моему сердцу никогда нет покоя.

Какое ужасное лето, какой несвоевременный холод! Я очень боюсь, если и на Рейне будет такая же погода, то всякое удовольствие для меня пропадет. У меня теперь есть три маленькие детеныша от моей любимой собачки Blenette, и они мне доставляют огромное удовольствие.

Теперь до семнадцатого прошу Вас, дорогой мой, адресовать мне is Москву, а позже я уведомлю Вас, куда адресовать. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг. Всею душою неизменно и неограниченно любящая Вас

Н. ф.-Мекк.

Р. S. Юля также очень обрадована тем, что познакомилась с Вами, дорогой друг мой, а Владислав Альбертович два раза был у Вас, но ни разу не застал Вас дома. А великий князь Константин Николаевич, должно быть, выздоровеет.

478. Чайковский - Мекк

[Фроловское]

13 августа 1889 г.

Милый, дорогой друг мой!

Радуюсь, что нездоровье Ваше прошло, и от души благодарю за дорогое письмо Ваше. Восхищаясь фотографиями Гурьева, я никак не воображал, что это работа самой графини. Потрудитесь, дорогая моя, выразить ей мою живейшую благодарность! Я догадался, что Хрустлово и недостроенный дом суть принадлежность Макса. Удивительно красиво! Дай бог, чтобы Ваши опасения не оправдались и чтобы и Коля и Макс устроили свои дела вполне благополучно.

Мне очень хочется побывать у Коли, и весьма может случиться, что, окончивши свой труд, я отправлюсь в Каменку и Копылово. А труд этот приходит к концу; через несколько дней я вздохну свободно и буду ощущать необыкновенно сладостное чувство человека, доведшего до конца сложную работу. Когда выйдет переложение для фортепиано, я тотчас же пришлю Вам его, милый друг! Но мне жалко, что Вы не будете зимой в Петербурге и не услышите моего нового произведения. Я с особенною тщательностью и любовью занимался инструментовкой его и изобрел несколько совершенно новых оркестровых комбинаций, которые, надеюсь, будут очень красивы и интересны.

Весьма жаль, что не удалось повидаться с Вл. Альб. Пахульским. Я его ужасно давно не видал! Брата его в Москве я встречаю, и иногда он посещает меня. Мне нравится его любовь к труду, и я нахожу его весьма не лишенным сочинительского дарования. Он сделал, между прочим, отличное переложение квартета Аренского. Если Вы незнакомы с этим симпатичным сочинением, то не сыграют ли Вам его автор переложения с кем-нибудь из Ваших? Квартет этот очень нравится мне; особенно Andante и, финал.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой! Желаю Вам от глубины души всяческого благополучия. Всем Вашим потрудитесь передать мои приветствия.

Беспредельно преданный и благодарный Вам

П. Чайковский.

Вел. кн. Константин Николаевич, как пишут мне, может выздороветь физически, но не умственно.

479. Чайковский - Мекк

Москва,

2 октября 1889 г.

Пречистенка, Троицкий переулок, № 6.

Милый, дорогой друг мой!

Вчера я наконец приехал в свою московскую резиденцию после шестинедельного странствования. Позвольте вкратце рассказать Вам всё, что со мной в это время произошло. 20 августа я выехал из деревни в Каменку, перед тем окончив полную партитуру балета. В Каменке нашел всех здоровыми, и особенно приятно было видеть, как поправилась сестра. Увы, не надолго! Теперь, как Вы уже, вероятно, знаете, милый друг, у нее новое горе: болезнь Мити, столь ужасная, что даже страшно выговорить!

Провел я в Каменке более недели и оттуда через Киев отправился на один день к Коле и Анне. Копылово мне ужасно понравилось! Новый дом в высшей степени симпатичен; из верхнего этажа, где Коля показал мне комнату, предназначаемую, между прочим, и для меня, открывается прелестный вид совершенно деревенского характера. Молочное хозяйство и всё, что ради него устроено, очень заинтересовало меня. О своих хозяйственных неудачах Коля мне ничего не говорил, имел вид весьма веселый, из чего я заключил, что, может быть, кризис, через который он прошел, уже миновал. По крайней мере, так хотелось мне думать, и дай бог, чтобы я не ошибался. К и с я вполне заслуживает тех восторженных отзывов, которыми изобиловали все рассказы про домашний быт Коли-Анны, а также Ваши письма. Главное, мне было приятно, что она не только не дичилась меня, как прежде, а, напротив, была чрезвычайно ласкова и общительна. Я провел у Коли всего одни сутки. Возвратившись от них в Киев, я попал в театр, где шла моя опера, и неожиданно публика сделала мне очень лестную овацию. На другой день я уехал в Москву. Здесь мне предстояли очень сложные дела по Музыкальному обществу, а также репетиции “Евгения Онегина”, который был дан 18 сентября в новой, весьма роскошной обстановке. Я дирижировал на этом представлении. Успех был большой, и исполнением я остался весьма доволен. На следующий день уехал в Петербург, где прожил десять дней и чрезвычайно утомился. Мне пришлось присутствовать на нескольких репетициях моего балета, на нескольких заседаниях Комитета, устраивающего юбилейные празднества в честь Рубинштейна, и, кроме всего этого, написать для этих же юбилейных торжеств два сочинения.

Пока я ездил в Петербург, Алексей мой перебрался со всеми моими пожитками в мою московскую квартиру, которая теперь уже вполне устроена. Квартира очень маленькая, даже слишком маленькая в сравнении с моим последним деревенским домом, но очень милая и уютная. Теперь, милый друг мой, мне предстоит готовиться к дирижированию двумя московскими и тремя петербургскими концертами. В особенности меня пугают два юбилейных концерта из Pубинштейновской музыки. Программа будет очень сложная и трудная, и, ввиду исключительности этого торжественного случая, я уже теперь начинаю мучительно волноваться. Примите во внимание, что я начал дирижировать своими сочинениями два с половиной года тому назад; чужими же сочинениями никогда не дирижировал! Поэтому моя задача будет особенно трудная! Вообще, предстоящая зима очень пугает меня, и нужно в самом деле огромный запас здоровья, чтобы выйти целым и невредимым из предстоящих мне испытаний.

Я имел о Вас косвенные сведения, что Вы, слава богу, здоровы. Дай бог Вам, дорогой, милый друг мой, всяческого благополучия!!!

Весь октябрь я проведу в Москве, весь ноябрь - в Петербурге.

Всем Вашим усердно кланяюсь.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

480. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

2/14 октября 1889 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Я решительно не помню, писала ли я Вам уже из Belair или нет еще, а это потому, что по случаю моих именин мне пришлось так много написать писем в ответ на поздравления, что я и перепуталась.

С величайшим удовольствием слушаю я из газет сообщения о Ваших триумфах, милый друг мой. Я радуюсь вдвойне: и тому, что Вы оценены, и тому, что русская публика умеет, наконец, ценить свое. А я здесь, в своем доме, в своем отчуждении от мира наслаждаюсь столько, сколько вся московская публика в совокупности, Вашими произведениями, дорогой мой. Теперь у меня гостит Соня, и вот мне играют в четыре руки Ваши сочинения, и она поет Ваши романсы, а обе они - дуэт из “Евгения Онегина”. У Сони чудный голос, только надо бы поучиться, а они теперь живут в деревне и не у кого брать уроки.

Я с удовольствием нахожусь в своем милом Belair, впрочем, милом потому только, что он свой, а то жизнь здесь очень скучна, не то что в Германии, в моем любимом Wiesbaden. Я с большим сожалением оставила его, но ко мне должна была приехать Соня из Парижа, а это подогнало мой отъезд из Висбаден. Погода у нас очень дождливая, хотя и теплая, а из Ниццы мне пишут, что там отличная погода, поэтому я, вероятно, через месяц уеду в Ниццу. У меня теперь несколько больше жизни, а в Wiesbaden мы жили только втроем, так даже страшно. Я не привыкла к такому малому персоналу, а в нынешнем году я не взяла ни доктора, ни музыкантов, потому что прошлогодние истории меня уж очень напугали.

Сейчас, писавши, я вспомнила, что Вы, быть может, уже переехали в Москву, а так как мне неизвестен Ваш московский адрес, то я и посылаю это письмо на имя Юргенсона; надеюсь, что Вы его получите, но всё-таки прошу, дорогой мой, сообщить мне Ваш московский адрес. Мне прошу адресовать теперь в Belair, а о перемене я сообщу в свое время. Вы никогда не беспокоитесь, дорогой мой, о Ваших письмах ко мне; у меня это так организовано, что я всегда получаю письма из всех мест, куда они адресованы. Будьте здоровы, несравненный мой. Крепко жму Вам руку. Всею душою безгранично Вас любящая

Н. ф.-Мекк.

481. Чайковский - Мекк

Москва,

12 октября 1889 г.

Пречистенка, Троицкий переулок, № 6.

Милый, дорогой друг мой!

Вскоре после отправки к Вам моего последнего письма я получил Ваше, и премного был им обрадован. Хоть Вы ничего не пишете о том, как себя чувствуете, но я по почерку писем Ваших всегда угадываю (по крайней мере, мне так кажется), в каком Вы были состоянии здоровья, когда их писали. Судя по почерку последнего письма, Вы отлично себя чувствуете, и дай бог, чтобы я ни на волос не ошибался. Радуюсь, что Вы у себя дома, и завидую Вам. По натуре своей я очень, очень, очень склонен к тому образу жизни, который Вы ведете, т. е., подобно Вам, я пламенно желал бы жить в постоянном отчуждении от людской толпы, но обстоятельства жизни моей в последние годы складываются так, что я живу поневоле совершенно не так, как бы хотелось. Дело в том, что я считаю долгом, пока есть силы, бороться с своей судьбой, не удаляться от людей, а действовать у них на виду, пока им этого хочется. Так например, по отношению к Московскому музыкальному обществу я не могу не сознавать, что приношу ему большую пользу, продолжая быть директором и принимая в делах его деятельное участие. И бог знает, когда еще настанет время, что без вреда для столь близкого мне учреждения можно будет удалиться!

Теперь у нас идет деятельное приготовление к концертам Муз[ыкального] общ[ества]. Мы переживаем очень интересный кризис. Московская публика охладела к Муз[ыкальному] общ[еству], число членов с каждым годом уменьшается, и нужно было обставить наши нынешние концерты так, чтобы публика снова хлынула к нам. Этого мы надеемся добиться, и если предстоящий сезон будет удачный, то я буду очень гордиться, ибо я выдумал и посредством личных и письменных сношений устроил, что в каждом концерте появится авторитетный капельмейстер. Это придаст этим концертам исключительный, небывалый интерес.

Но, боже мой, сколько мне придется работать и действовать в течение этой зимы!!! Прихожу в ужас при одной мысли о всем, что мне предстоит и здесь и в Петербурге. Зато, тотчас по окончании сезона, отправлюсь для отдыха в Италию, которую не видел с 1882 г.

Дай бог Вам здоровья и всяческого благополучия, дорогой друг мой!!!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

Юлии Карловне и Владиславу] Альбертовичу усердно кланяюсь.

482. Мекк - Чайковскому

Chateau Belair,

14/26 ноября 1889 г.

Милый, дорогой друг мой! Давно я не писала Вам, по мое здоровье сделалось так дурно, головные боли почти совсем не оставляют меня, так что я часто по целым неделям собираюсь написать несколько слов о каком-нибудь деле, и всё-таки кончается тем, что продиктую Юле то, что надо написать, а сама не в состоянии. Теперь, к тому же, я нахожусь в самом тяжелом, удрученном нравственном состоянии; на этот раз дело идет о моем материальном состоянии. Вы знаете, дорогой мой, что мои средства и все состояния моих детей заключаются в акциях Рязанской железной дороги, и в настоящее время министр так притесняет все частные и, в особенности, хорошие железные дороги, что нам предстоит лишиться своих доходов, т. е., иными словами, лишиться своего состояния. Для меня это тем более ужасно, что мои дети лишаются средств к жизни, и я не могу придти им на помощь, потому что сама их теряю, а в мои лета и с моим разбитым здоровьем слишком тяжело терпеть лишения. И вот это ожидание, это положение удручает меня до изнеможения, до отчаяния. Я пробыла три недели в Ницце и купила там дачу, потому что еще не знала всей безнадежности своего положения, и теперь эта покупка, хотя она и была для меня предметом желаний нескольких лет, теперь не радует меня, напротив, пугает при предстоящей перемене моего материального положения.

Погода здесь отвратительная; я простудилась, не выхожу из комнаты, а мне очень трудно жить без воздуха. На днях у меня был сын Володя, но на этот раз даже и его приезд не доставил мне того утешения и успокоения, какое доставляет всегда, потому что от него я узнала в точности всё то, что с нами творят. В Ницце вместе со мною была и Соня; она очень часто пела для меня, и это было для меня большое наслаждение. Теперь она уехала в Рим.

Простите, дорогой мой, что больше не пишу, голова совсем готова разболеться и на душе невыносимо тяжело. Простите еще раз за эти стоны и жалобы; я понимаю, что их очень скучно слушать, но, знаете, по поговорке: у кого что болит, тот о том и говорит. Будьте здоровы, мой милый, несравненный друг, и простите мне, что так редко пишу. Всею душою безгранично любящая Вас

H. ф.-Мекк.

483. Чайковский - Мекк

Москва,

22 ноября 1889 г.

Пречистенка, Троицкий переулок, № 6.

Милый, дорогой друг мой!

Сегодня приехал из Петербурга и нашел здесь письмо Ваше. Очень печально, что Вас беспокоит теперь страх за будущее Ваше ц детей Ваших, и ужасно жаль Вас, милый друг мой! Но я всё еще надеюсь, что дела Ваши устроятся и что Вы слишком напуганы известиями о враждебности министра к Вашей железной дороге. Дай бог, чтобы Вы вскоре получили успокоительные известия! Я понимаю, как Вам будет тяжело, если средства Ваши уменьшатся; Вам нужно богатство, и Вы едва ли не единственный из всех мне известных богачей, которые заслуживают его, которым оно необходимо, для которых судьба была бы слишком несправедлива, если бы она отняла его от Вас. Буду ласкать себя надеждой, что дела Ваши не так безнадежны, как Вам в эту минуту кажется.

Вернулся я сегодня совершенно измученный трудами, которые пришлось нести по поводу юбилейных концертов Рубинштейна. Были минуты, когда у меня появлялся такой упадок сил, что я боялся за жизнь свою. Особенно трудно было разучить “Вавилонское столпотворение” с хором в семьсот человек. На концерте, бывшем третьего дня, после первой части концерта, перед тем, как надо было начинать эту ораторию, у меня сделался сильный нервный припадок, и несколько минут опасались, что я не в состоянии буду выйти на эстраду, но, может быть, благодаря именно этому кризису я мог сделать над собой усилие, и всё кончилось вполне благополучно. Не буду Вам описывать подробности празднеств, ибо Вы, вероятно, уже знаете их из газет. Скажу только, что с 1 ноября по 19-е я был настоящим мучеником и теперь удивляюсь, что мог все это перенести. Нередко мучился я мыслью, что давно не писал Вам, но писать при двух ежедневных репетициях было невозможно. Как Вы добры, что не только не упрекаете меня за долгое молчание, но еще как бы извиняетесь, что сами давно не писали! Но, дорогая моя, несмотря на всё мое утомление, я всё-таки здоров, тогда как Вы дурно себя чувствуете, К я не знаю, как и благодарить Вас за дорогие письма Ваши!!!

Завтра начинаются репетиции концерта, коим я дирижирую 25-го числа (Девятая симфония), потом опять еду в Петербург на репетиции балета. Бог знает, когда удастся наконец настоящим образом отдохнуть.

Ради бога, не падайте духом, милый, добрый, дорогой друг!

Ваш П. Чайковский.

Всем Вашим шлю сердечные приветствия.

484. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

1889 г. декабря 17 - 26. Петербург - Москва.

17/29 декабря 1889 г.

Милый, дорогой, бесценный друг мой!

Где Вы теперь? Я слышал, что Belair Вы продали; по уехали ли Вы оттуда и куда именно, - не знаю, а между тем ощущаю такую неодолимую потребность хоть немножко побеседовать с Вами, что начинаю писать, имея в виду отослать письмо, когда в Москве узнаю Ваш адрес от Алекс[андра] Карловича.

Вот уже почти три недели, что я,бездельничаю в Петербурге. Говорю: бездельничаю, ибо своим настоящим делом я считаю сочинение, а все мои труды по части дирижирования в концертах, присутствования на репетициях балета и т. п. - чем-то случайным, бесцельным и только сокращающим мой век, ибо нужно страшное усилие воли, чтобы переносить тот образ жизни, который я должен вести в Петербурге. Самое ужасное то, что я никогда [не] бываю один и вечно нахожусь в каком-то ненормально возбужденном состоянии. Это, несомненно, должно отозваться рано или поздно на моем здоровье. В эти три недели я постоянно должен был посещать репетиции моего балета, да, кроме того, пришлось дирижировать на русском симфоническом концерте. Балет, ради которого я так долго остаюсь здесь, со дня на день откладывается вследствие неготовых декораций, и теперь он назначен на 3 января. Между тем, у меня в Москве много всякого дела, и я решился завтра, восемнадцатого, туда уехать; к первому же представлению балета снова вернусь сюда. 6 января я должен опять быть в Москве, чтобы дирижировать в концерте Муз[ыкального] общ[ества], где А. Г. Рубинштейн будет играть свое новое сочинение, а четырнадцатого снова в Петербурге дирижирую в общедоступном концерте. Но затем!.. больше сил нет, я решил отказаться от всех заграничных и здешних приглашений и уехать месяца на четыре куда-нибудь в Италию отдыхать и работать над будущей моей оперой. Я выбрал сюжет для этой оперы “Пиковую Даму” Пушкина. Случилось это таким образом. Брат мой Модест три года тому назад приступил к сочинению либретто на сюжет “Пиковой Дамы” по просьбе некоего Кленовского и в течение этих трех лет понемногу сделал очень удачное либретто.

Москва, 26 декабря.

Продолжаю письмо уже более чем через неделю, в Москве. Итак, либретто для “Пиковой Дамы” сделано братом Модестом для г. Кленовского, но сей последний от сочинения музыки в Конце концов отказался, почему-то не сладив с своей задачей. Между тем, директор театров Всеволожский увлекся мыслью, чтобы я написал на этот самый сюжет оперу, и притом непременно к будущему сезону. Он высказал мне это желание, и так как это совпало с моим решением бежать из России в январе и заняться сочинением, то я согласился. Было назначено заседание целой импровизированной комиссии, на которой брат мой прочел свое либретто, причем были обстоятельно обсужены сценические достоинства и недостатки его произведения, проектированы декорации, даже распределены роли и т. д. Таким образом, уже теперь в дирекции театров идут толки о постановке оперы, ни одной ноты из которой еще не написано. Мне очень хочется работать, и, если удастся хорошо устроиться где-нибудь в уютном уголке за границей, мне кажется, что я свою задачу осилю и к маю представлю в дирекцию клавираусцуг, а летом буду инструментовать его.

Здесь я провел неделю в очень скверном состоянии духа. У меня была большая неприятность, и виновница этой неприятности - госпожа, которую в переписке с Вами я называл когда-то известной особой. Не буду об этом распространяться, ибо слишком отвратительно всё это. Уезжать, поскорее уезжать куда-нибудь! Никого не видеть, ничего не знать, работать, работать и работать... вот чего теперь жаждет душа моя. Между тем, до отъезда еще много предстоит хлопот и утомлений! Послезавтра еду в Петербург, где, наконец, балет мой пойдет 3 января; 5-го буду опять здесь, 7-го опять еду в Петербург и 15-го уезжаю за границу.

Был я на днях на концерте Г. Пахульского. Он играл очень мило, музыкально и безупречно в техническом отношении. Но ему недостает силы и огня.

Посылал Алексея к Ивану Васильеву, чтобы узнать Ваш адрес. Слышал я, что Вы Веlair продали, но не знал, где теперь находитесь.

Желаю Вам, дорогой, милый друг, всякого благополучия и спокойствия на наступающий год. Будьте, главное, здоровы!

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

Юлии Карловне и Влад[иславу] Альберт[овичу] шлю приветствия и пожелания.

1890

485. Чайковский - Мекк

Рим,

27 марта/8 апреля 1890 г.

Hotel Molaro, via Gregoriana.

Милый, дорогой друг мой!

Третьего дня я неожиданно решился переехать в Рим. В последнее время во Флоренции мне постоянно нездоровилось, и, может быть, от этого обстоятельства я стал очень враждебно относиться к городу, ни в чем не повинному. Как бы то ни было, но мне захотелось переменить местопребывание, и вот я приехал в Рим, где когда-то живал зимой при самых приятных условиях. Не знаю, что будет дальше, а покамест чувствую себя здесь гораздо лучше, и состояние духа отличное. Рим очень изменился в те восемь лет, которые прошли с тех пор, как я был здесь в последний раз. Иные улицы совсем неузнаваемы и из узких, грязных сделались широкими и роскошными, например Via del Tritone. Corso тоже очень изменился, особенно та часть, которая ближе к Piazza Venezia. Конечно, все эти перемены к лучшему, но мне жаль немножко прежнего тихого и скромного Рима.

Дорогая моя! Хоть я положил себе не писать Вам вовсе до тех пор, пока Вы совсем не оправитесь от выдержанной болезни, но уж очень захотелось по-старому непосредственно к Вам отнестись.

Скажу Вам, что я во Флоренции сочинил целую большую оперу и уже сделал полное фортепианное переложение. Завтра принимаюсь за инструментовку и надеюсь около трех недель посвятить первому действию. Затем я намерен отправиться, в Петербург, где обещал родным своим отпраздновать в среде их свое 50-летие. 25 апреля мне минет полвека. После же сего семейного празднества отправлюсь опять в с. Фроловское, которое я снова нанял, навсегда отказавшись от попыток прочно устраиваться в каком-нибудь городе. Опыт нынешней зимы доказал мне мою решительную неспособность жить в большом городе иначе, как временным гостем. Не могу без ужаса вспомнить, как мне тяжело было в Москве. Кстати, сообщу Вам, что я вышел из дирекции Муз[ыкального] общ[ества]. Причина следующая. По случаю смерти Фитценгагена вакансия профессора виолончели сделалась вакантна. Я высказал желание, чтобы ее занял Брандуков, наш ученик, прекрасный виолончелист, притом давно мечтавший навсегда пристроиться к консерватории. Нынешний директор Сафонов решительно отказался взять Брандукова (по причинам, мне непонятным) и объявил, что ничто не заставит его согласиться на мое предложение. После этого мне пришлось выбрать одно из двух: или 1) ехать в Москву, удалить Сафонова и самому сделаться директором, ибо больше некому занять теперь эту должность, или же, 2) весьма дорожа Сафоновым как очень деятельным и умным директором, самому выйти из состава дирекции и дать ему полную свободу действий. Я выбрал последнее, ибо, во-первых, не могу по характеру быть хорошим директором; во-вторых, потому, что, в таком случае, пришлось бы вовсе отказаться от композиторства и посвятить всё свое время консерватории. Такую жертву я принести не могу, ибо для меня бросить сочинение равносильно лишению себя жизни. Очень жаль, что Сафонов оказался так упорен в своем враждебном отношении к Брандукову. Это большая несправедливость. Но, в конце концов, хороший, энергический, полный амбиции директор консерватории важнее для ее благополучия, чем тот или другой виолончельный профессор. Сафонов же, не будучи мне лично особенно симпатичен, выказал превосходнейшие административные способности и большое рвение к делу. Простите, что я так распространился об этом деле, но оно в последнее время очень занимало и немного мучило меня, и я не мог умолчать о нем в беседе с Вами.

Кажется, теперь, слава богу, у Коли и Анны все благополучно. Зато маленькая Pина причиняла много беспокойства моей сестре. Теперь, впрочем, и она, кажется, совсем поправляется.

Будьте здоровы, милый, дорогой друг. Убедительно прошу Вас не отвечать мне. Передайте, пожалуйста, мой сердечный поклон Юлии Карловне и Владиславу Альбертовичу, которого прошу по-прежнему сообщать сведения о Вас.

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

Если Влад[ислав] Альберт[ович] захочет мне теперь послать на просмотр что-нибудь свое, то буду очень рад.

486. Мекк - Чайковскому

Ницца,

30 марта/И апреля 1890 г.

Дорогой, несравненный друг мой! Как давно я Вам не писала и как тяжело это для меня, но я выдержала такую ужасную болезнь, от которой едва ли оправлюсь когда-нибудь вполне, и теперь, хотя самая болезнь покончилась, но она произвела огромное разрушение на мое здоровье вообще. Но бог с нею, с этою болезнью. Нет худа без добра; благодаря ей я имела [возможность] много видеть своих детей. В январе меня навестили Саша (Беннигсен), Володя и Макс, и эта радость свидания были для меня спасительна, она послужила началом к моему выздоровлению. Теперь недавно у меня были опять Володя, жена его Лиза, мой дорогой любимец Воличка и брат Александр, а вчера приехала Соня Р[имская]-Корсакова с детьми и мужем, но она не для того, чтобы навестить меня, а, бедненькая, сама привезла больного ребенка, который выдержал сперва скарлатину, потом плеврит и теперь всё болен и болен бог знает чем. А Риночка очень тяжело больна; у нее воспаление в легких, и вчера вместе с Вашим письмом я получила от Саши Беннигсен письмо, где она говорит, что Риночка очень плоха. Николай Александрович вместе с моим Володею уехал в Петербург, вследствие известий о болезни ребенка.

Как я Вам благодарна, дорогой мой, за сообщение мне о Ваших занятиях и о консерваторских случаях. Меня интересует всё, что делается в московском музыкальном мире, а тем более всё то, что имеет какое-нибудь отношение к Вам. Мне очень интересно знать, кого же Сафонов выбрал в профессора виолончели.

Я вижу, дорогой мой, что Вы так же, как и я, не выносите долгого пребывания на одном месте, да это и вообще свойство нервных людей, и я очень рада, что Вы переменили место, это всегда бывает очень освежительно. Дай господи, чтобы это Вашему здоровью принесло облегчение. Я не могу себе и представить, чтобы Вам могло быть пятьдесят лет, да и музыка Ваша это отвергает: сколько жизни, сколько чувств в этой чудной музыке! Пошли Вам господи, по крайней мере, еще столько же лет жизни, сколько прошло, на облегчение жизни и наслаждение всему человечеству.

Саша прислала мне из Петербурга Ваш большой портрет, очень хорошо удавшийся, и я так рада его иметь.

Как интересна будет Ваша опера на такой необыкновенный сюжет. Какой я несчастный человек, что не могу их [Ваши произведения] слышать; по крайней мере, я очень рада, что скоро, вероятно, выйдет клавираусцуг. Саша прислала мне Ваши танцы из нового балета, и я надеюсь, что теперь Соня мне будет их играть.

Вот уж и не могу больше писать. Будьте здоровы, мой милый, драгоценный друг. Крепко жму Вам руку и прошу не забывать безгранично любящую Вас

Надежду фон-Мекк.

Р. S. Юля и Влад[ислав] Альб[ертович] свидетельствуют Вам их глубочайшее почтение. Влад[ислав] Альб[ертович] в восторге от переписки с Вами. Нервы его всё очень плохи; это уже нецельный человек.

487. Чайковский - Мекк

Рим,

7/19 апреля 1890 г.

Милый, дорогой друг мой!

Письмо Ваше, полученное мной на прошлой неделе, доставило мне огромное удовольствие. Так давно я не видел почерка пера Вашего! И скажу Вам, что, судя по этому почерку, Вы, кажется, напрасно придаете такое большое значение следам, оставленным болезнью. Я убежден, что они совсем изгладятся, благодаря, в особенности, весне и, несмотря на страшную нервность, необычайно крепкой натуре Вашей. Вам кажется странным, что при Ваших постоянных недугах я называю натуру Вашу крепкой. Но под крепостью я разумею выносливость, и с этой точки зрения иной здоровенный гигант, в сущности, слабее тщедушного, вечно страдающего от нервов, но богатого жизненными силами человека. Прошлым летом и осенью, помню, что на Вас убийственно влияло несовсем удачное замужество Людмилы Карловны. Надеюсь, что теперь обстоятельства несколько изменились, и, во всяком случае, пламенно желаю этого. Я думаю, что если у детей Ваших всё будет благополучно, то Вы проживете еще долгие и счастливые годы. Итак, желательнее всего для Вашего благополучия, чтобы в семье Вашей всё шло хорошо, тогда и Вы будете совершенно здоровы и я получу еще от Вас много веселых и свидетельствующих о бодром настроении писем.

Мне приходится, милый друг, бежать из Рима. Я не мог сохранить здесь своего инкогнито. Несколько русских уже посетило меня с целью пригласить на обеды, вечера и т. п. Я безусловно отклонил всякие приглашения, но свобода моя уже отравлена и удовольствие пребывать в симпатичном Риме кончилось. От этих русских здешний первый музыкант Sgambati узнал, что я в Риме, и по этому случаю поставил в программу своего квартетного утра мой Первый квартет и явился с просьбой быть на этом утре. Невозможно было оказаться неблагодарным, и вот в рабочий час мне пришлось сидеть в душной зале, слушать посредственное исполнение своего квартета и быть предметом всеобщего внимания и любопытства публики, узнавшей от Сгамбати о моем присутствии и, по-видимому, очень заинтересовавшейся внешностью русского сочинителя музыки. Это было в высшей степени несносно. Очевидно, если я останусь, то подобные неприятности возобновятся. Я решил, как только кончу инструментовку первого действия оперы, а это случится дня через три, уехать через Венецию и Вену в Россию. Таким образом, теперь я доживаю последние дни в Риме. Я успел инструментовать здесь всё первое действие и, вероятно, еще успею сделать часть второго.

Вы не можете себе представить, дорогой друг мой, как я стремлюсь в Россию и с каким ощущением блаженства думаю о моем деревенском уединении. Между тем, в России теперь что-то неладное творится. Приближенные государя втягивают его в реакцию, и это очень печально. Дух реакции доходит до того, что сочинения гр. Л. Толстого преследуются как какие-то революционные прокламации. Молодежь бунтует, и атмосфера русская, в сущности, очень мрачная. Но всё это не мешает мне любить ее какою-то страстною любовью. Удивляюсь, как я мог прежде подолгу проживать за границей, находя в этом удалении от родины даже какое-то удовольствие.

Известно ли Вам, милый друг, что Ник. Ал. Римский-Корсаков женится на племяннице Тасе? Свадьба их (на которую родители Таси сначала взирали недоброжелательно) состоится очень скоро, и сейчас же после свадьбы доктора посылают их в горы, ради здоровья Рины, которое внушает опасения. Меня очень трогает то, что H. A. P[имский]-Корсаков, находя нужным для детей жениться, избрал сестру покойной; но трогательно и со стороны Таси, что она идет за него из любви к детям сестры.

Будьте здоровы, ради бога! Покорнейше прошу Вас, дорогая моя, адресовать мне письма уже в Россию, в г. Клин.

Ваш П. Чайковский.

Усердно кланяюсь Юлии Карловне. Владислава Альбертовича прошу адресовать мне письма и рукописи в Россию.

488. Мекк - Чайковскому

Эмс,

28 мая/9 июня 1890 г.

Мой дорогой, несравненный друг! Хотя Вы находите, что и вполне справедливо, что у меня необыкновенно крепкий организм, но нет такого крепкого здоровья, которого бы жизнь и обстоятельства не разбивали впрах, так и мое здоровье и силы теперь разбиты до того, что в настоящее время я должна была отказаться от своей заветной мечты заехать к моему Коле в Копылов, ехавши теперь в Россию. По нескольким опытам маленьких поездок по железной дороге, сделанным здесь, я окончательно убедилась, что мне не по силам предпринять такое негладкое путешествие, что я могу только переезжать по главным европейским линиям, где спальные и всякие вагоны устроены, поезда корреспондируют, перемены вагонов очень мало и в местах, вполне удобных, и т. д. В Эмсе мне очень не повезло: здесь такой холод и ветер, что пребывание тут принесло мне только вред. В этот четверг, тридцать первого, я переезжаю в свой любимый Висбаден; надеюсь, что там будет лучше.

Про свою жизнь в настоящее время вообще не могу сказать ничего хорошего и потому не буду про нее совсем говорить.

Дорогой мой, у меня есть к Вам просьба. Срок высылки бюджетной суммы есть 1 июля, а я приеду в Москву только 1 июля, то не позволите ли Вы мне несколько дней опоздать высылкою чека, так как мне не хочется поручать этого кому-либо в Москве и предпочитаю сделать сама, когда вернусь. Не откажите, мой милый друг, сообщить мне Ваш ответ, и [если] моя просьба доставит Вам хотя малейшее денежное затруднение, то усердно прошу нисколько не стесняться сказать мне этого, и я тогда прикажу из Москвы сейчас выслать. Адрес мой в Висбаден будет: Hotel Bristol.

Вчера от меня уехала Соня с детьми, а муж ее уехал уже раньше, потому что он выбран предводителем дворянства и не мог дольше оставаться. Поздравляю Вас, дорогой мой, с новым браком в Вашем семействе; конечно, Тася отлично сделала, что вышла за Николая Александровича; дал бы бог только, чтобы у нее своих детей не было. С отъездом Сони я теперь опять без музыки, но, впрочем, в Висбадене отличный оркестр и такой же отличный капельмейстер.

Не откажите написать мне, дорогой мой, кого взяли профессором виолончели в Московскую консерваторию. Всею душою безгранично Вас любящая и преданная Вам

Надежда фон-Мекк.

489. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

2 июня 1890 г.

Милый, дорогой друг мой!

Поспешаю ответить на письмо Ваше, только что мной полученное. Я был до слез тронут Вашей заботливостью и памятливостью обо мне! Само собою разумеется, дорогая моя, что как Вам угодно и удобно, так пусть и будет! Дай бог, чтобы в Висбадене Вам было хорошо, чтобы путешествие в Россию было Вам не утомительно, и еще я пламенно желаю, чтобы до Вашего приезда удержалась чудная погода, которая теперь стоит у нас. Несмотря на то, что весь лес около с. Фроловского вырублен, я наслаждаюсь здешним чудным воздухом, деревенской тишиной и привольем. Работа моя идет очень успешно. Думаю, что дней через пять или шесть я кончу вполне партитуру оперы и сдам. Тогда я немедленно примусь за сочинение секстета для струнных инструментов, который давно уже собираюсь написать, согласно обещанию, данному Петербургскому квартетному обществу. Затем, в конце лета я мечтаю отправиться в Каменку и на Кавказ. Я вполне понимаю, милый друг мой, что, несмотря на всё желание, Вам утомителен переезд в Москву через Киевскую губернию. Но, может быть, в конце лета, когда Вы хорошо отдохнете, то, возвращаясь за границу, Вы и найдете возможным побывать у Коли. Я совершенно понимаю Вашу симпатию к Висбадену, который и мне очень нравится. Но я знаю Висбаден прежний, с рулеткой, когда в нем трудно было место найти. Теперь он должен быть гораздо симпатичнее и покойнее. В последний раз я был в Висбадене в 1870 г., когда Н. Г. Рубинштейн страшно проигрывал там в рулетку, и одно время дошел до отчаянного положения, из которого я, по мере сил, приезжал выручать его из Содена, где проводил тогда лето. Это было перед самой войной, и я помню, что Висбаден мне ужасно нравился, что там была чудесная, хотя и скромно обставленная опера, великолепный оркестр и всяческие удовольствия. Теперь физиономия города, вследствие запрещения рулетки, должна была очень измениться. Стало не так оживленно, но зато, вероятно, покойнее.

Вы спрашиваете, милый друг, кто назначен на профессорскую виолончельную вакансию в Московской консерватории. Приглашен некий г. фон-Глен, которого я вовсе не знаю. Он много лет жил в Харькове. В одном я уверен безусловно, — это, что он бесконечно менее Брандукова имеет прав на занятие места Фитценгагена. Сафонов проявил в деле этом какое-то непостижимое упрямство. В глубине души я думаю, что он согласен со мной, но упорствовал с дипломатическою целью — выжить меня из дирекции, чтобы быть полным хозяином всего дела. Сафонов — человек с огромной амбицией и по натуре деспот. Может быть, это и хорошо для дела.

Будьте здоровы, дорогой, милый друг мой!

От всей души желаю Вам хорошо пожить в Висбадене и столь же хорошо совершить переезд в Россию.

Безгранично преданный

П. Чайковский.

Я писал в Эмс Влад[иславу] Альбертовичу, poste restante.

490. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

30 июня 1890 г.

Милый, дорогой друг мой!

Я был очень тронут и обрадован вчерашней телеграммой Вашей. Из нее я узнал, что г Вы благополучно совершили переезд свой в Россию. Глубоко благодарен за внимание Ваше. Если лето будет далее всё такое же небывало теплое и чудесное, как было до сих пор, то я уверен, что пребывание в отечестве на этот раз будет Вам приятнее, чем в прошлые года. Такой благодати, какую бог посылает нам в это лето, я не запомню. Цветы у меня расцвели в невероятном изобилии. Я всё более и более пристращаюсь к цветоводству и утешаюсь мыслью, что если наступит старческое ослабление моих музыкальных производительных способностей, то. я всецело предамся цветоводству. А покамест пожаловаться нельзя. Едва успел я окончить вполне оперу, как принялся за новое сочинение, которое вчерне у меня уже окончено. Питаю надежду, что Вы будете довольны, дорогая моя, что я написал секстет для струнных инструментов. Знаю Ваше пристрастие к камерной музыке и радуюсь, что Вы секстет мой, наверное, услышите, ибо для этого Вам не нужно будет ехать в концерт,. а весьма нетрудно устроить хорошее исполнение секстета у Вас дома. Я надеюсь также, что эта вещь понравится Вам; я писал ее с величайшим увлечением и удовольствием, без малейшего напряжения. На днях я напишу Владиславу Альбертовичу; подробное письмо о его партитурах.

Ради бога, будьте здоровы, милый друг мой, и пусть в этом году лето продолжится такое же чудное, как было до сих пор. Думаю, что Вы на даче в Сокольниках, но письмо адресую в Москву.

Беспредельно преданный Вам

П. Чайковский.

491. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

1 июля 1890 г.

Милый, дорогой друг мой!

Сейчас приехал Иван Васильев и передал мне письмо со вложенными в него 6000 рублей серебром бюджетной суммы. Бесконечно глубоко благодарен Вам, дорогая моя!

Вчера я послал Вам письмо, адресовал его в Москву, но, вероятно, оно последовало за Вами в Плещееве.

Так как Иван Васильев решительно не хочет остаться ночевать, то я принужден ограничиться сими несколькими строками. Более обстоятельно буду писать в Плещеево.

Еще раз благодарю Вас, бесценный, милый друг!

Ваш П. Чайковский.

Дай бог, чтобы Вы хорошо отдохнули от дороги в Плещееве.

492. Чайковский - Мекк

С. Фроловское,

2 июля 1890 г.

Милый, дорогой друг!

Вчера в одно время с Иваном Васильевым ко мне неожиданно приехал композитор Аренский, и это обстоятельство помешало мне толково написать Вам. Боюсь, что я недостаточно выразил Вам благодарность свою. Да, впрочем, никакими словами я и не могу выразить, сколько я благодарен Вам, сколько тронут Вашим вниманием и заботливостью! Согласно Вашему совету, я отдам две трети бюджетной суммы на текущий счет в банк. Я твердо решился с этого года откладывать часть получаемых мной денег и со временем приобресть всё-таки какую-нибудь недвижимость, весьма может быть, Фроловское, которое мне, несмотря на вырубку леса, очень нравится.

Аренский приезжал ко мне по следующему поводу. Он написал оперу, которую Юргенсон издал. Оперу эту я внимательно проиграл, она мне очень понравилась, и я ощутил потребность высказать Аренскому мое мнение об этом действительно чудесном сочинении. Письмо мое так тронуло его, что он сейчас же поехал лично благодарить меня. Аренский — человек с огромным талантом, но какой-то странный, не установившийся, болезненно нервный и слегка, как будто, не вполне нормальный в умственном отношении. Я боюсь за его будущность.

Милый друг мой, я теперь совершенно поглощен своим секстетом, доволен собой и чувствую, что он всем, питающим к моей музыке сочувствие, будет очень нравиться. Инструментовка будет готова к августу. Быть может, его еще в Плещееве Вам сыграют?

Владиславу Альбертовичу я буду писать завтра. Еще раз благодарю Вас, дорогой друг мой!

Ваш П. Чайковский.

493. Мекк - Чайковскому

Плещеево,

22 июля 1890 г.

Милый, дорогой друг мой! Хочу написать Вам несколько слов, чтобы очень, очень поблагодарить Вас за присланный мне экземпляр “Пиковой Дамы”. У меня теперь в доме такая суета и такой хаос, что я не успела еще ознакомиться с Вашим новым творением, но как только моя жизнь войдет в свою нормальную колею, я поспешу наслаждаться Вашим произведением; еще раз много, много благодарю Вас, мой несравненный друг. Ваш новый секстет меня очень интересует, но сомневаюсь, чтобы мне удалось послушать его у себя в доме. Вы знаете, дорогой мой, какая я дикарка, а для такой музыки, как Ваша, нельзя ведь пригласить учеников, а надо профессоров, а я не в силах буду сделать им тот прием, которого они, конечно, будут ожидать. Поэтому я и бываю очень счастлива, когда Ваши сочинения аранжируются для фортепиано.

Мое здоровье всё плохо, и теперь у меня в доме так шумно, что мне это производит головную боль, и нервы натянуты до крайнего утомления. У меня в гостях Саша (дочь) со всем семейством, Лида с мужем и двумя сыновьями, Сашок (сын) с женою и сыном и мой брат Александр, так что все уголки в доме, заняты. Вы знаете, дорогой мой, что Лида прелестно поет; у нее кроме чудесного серебряного голоса есть и полное уменье владеть им и отличная школа, и вчера я наслаждалась целый вечер ее пением, так что опять-таки голова разболелась. Я никаким удовольствием не могу пользоваться безнаказанно.

Погода у нас холодная.

Не знаю, милый друг, известно ли Вам, что недавно у меня умер брат Владимир. Я не могу сказать, чтобы его смерть была большим горем для меня, потому что его жизнь была очень ненормальная и невеселая для него самого. Он очень пил, и хотя год назад женился, но всё-таки не бросил своей пагубной страсти, и она его и убила.

Вчера у меня был мой сын Володя, — это всегда большая радость для меня видеть его, но его здоровье меня очень беспокоит. У него так расстроились нервы от этой напряженной борьбы с министром и многих неприятностей в жизни, что я со страхом и тоскою смотрю в будущее. Будьте здоровы, мой милый, драгоценный друг, и не забывайте всею душою безгранично любящую Вас

Н. фон-Мекк.

494. Чайковский - Мекк

С.-Петербург,

30 июля 1890 г.

Милый, дорогой друг мой!

Пишу Вам из Петербурга, где нахожусь уже пятые сутки. Цель моего приезда главнейшим образом была та, что певец Фигнер, который будет исполнять главную роль в моей новой опере, не может петь некоторые нумера в том тоне, как они написаны. Мне пришлось транспонировать их, а эта транспонировка потребовала и новой оркестровки, а так как партитура переписывается теперь на голоса в здешней театральной нотной конторе, то пришлось и работать в Петербурге. Сегодня я эту работу кончу и завтра уезжаю к себе в Фроловское, где останусь, вероятно, всего один день. Затем мне нужно будет съездить в Рязанскую губернию к директору театров Всеволожскому для обсуждения некоторых подробностей постановки “Пиковой Дамы”, а потом я надолго покину север. В начале сентября мне хочется быть в Тифлисе, а по пути туда хочу побывать у братьев — Николая, Модеста, Ипполита, а также в Копылове и в Каменке. Мне предстоит целая Одиссея. Путешествие это очень радует меня; и будет отличным для меня отдохновением после многомесячной работы.

Мне очень бы хотелось, дорогой друг, чтобы Вы услышали мой секстет, коим я очень горжусь, ибо я превозмог большую трудность и притом, если не ошибаюсь, удачно. Владислав Альбертович говорил мне, что за границей, в Германии или в Ницце, он устроит для Вас исполнение моего секстета так, чтобы Вы не ощутили никакого беспокойства. Секстет я привез сюда; когда партии будут переписаны, он будет отдан старшине Петербургского общества камерной музыки (секстет написан по просьбе старшин Общества и посвящен ему). Во время моего пребывания на юге его будут изучать; по приезде я прослушаю, быть может кое-что исправлю, и уже после того пришлю Вам совершенно выправленные голоса, по которым Владисл[ав] Альберт[ович] с пятью товарищами и сыграет его Вам. Милый друг, Вы не слышали моих последних опер, балета, многих симфонических сочинений; по крайней мере, мне хочется, чтобы Вы познакомились с этим секстетом, и почему-то мне кажется, что он понравится Вам.

Какой Петербург, сравнительно с Москвой, музыкальный город! Я каждый день слушаю здесь музыку. Был в Аквариуме, в Петергофе, в Павловске; везде слушал хорошее исполнение хорошей музыки; сегодня буду в Озерках и опять буду наслаждаться слушанием музыки. В Москве ничего подобного нет. Кроме этого летнего преимущества северной столицы, меня еще восхищает в Петербурге чистота воздуха, сравнительно с Москвой, которая летом совершенно необитаема вследствие ужасных гигиенических и санитарных условий. И какая красавица эта Нева!

Живу я здесь у моего приятеля Лароша, который нанимает квартиру на Адмиралтейской набережной. Перед окнами Нева и вид бесподобный. Вообще, бывши прежде отчаянным москвичом, я с некоторых пор всё более и более начинаю любить Петербург и изменять Москве. Пренебрежение и обидное невнимание ко мне дирекции Московского музыкального общества нанесло, кажется, последний удар моей приверженности к Москве.

Очень меня интересуют виды, снятые Владиславом Альбертовичем во Фроловском. Я надеюсь повидаться, с ним при проезде на юг, в Подольске, о чем буду сейчас письменно просить его.

Будьте здоровы, милый, дорогой, бесценный друг мой!

Следующее письмо мое буду писать Вам уже в начале моей Одиссеи.

Будьте счастливы и покойны!

Беспредельно преданный

П. Чайковский.

495. Чайковский - Мекк

Kharkoff,

4 Septembre 1890 г. [Письмо написано на бланке гостиницы с отпечатанным в дате городом.]

Милый, дорогой друг мой!

Пишу к Вам из Харькова, где нахожусь по пути на Кавказ. Я мечтал ехать через Одессу пароходом на Батум, но меня так напугали приближающимся осенним равноденствием, во время коего Черное море всегда бушует, что я решился ехать сухим путем. Будь я один, я бы не побоялся моря и бури, ибо морской болезни совершенно не подвержен, а погибели нисколько не опасаюсь, но я не один. Со мной едет воспитанник моего брата Модеста, Конради, боящийся морской болезни. К тому же, сухим путем я попаду в Тифлис скорее, а меня ждут там с нетерпением.

Приехал я сюда почти прямо из Копылова, где провел около двух суток самым приятным образом. Копылово в этот раз понравилось мне столько же, сколько и в прошлом году, но постройки, само собой разумеется, очень подвинулись с тех пор, как я там не был. Комната, назначаемая мне на случай моих посещений, в прошлом году была еще только в виде намека, — теперь же я уже жил в ней. Она чрезвычайно симпатична, удобна и приятна, и я дал себе слово непременно погостить у Коли и Анны подольше будущим летом. Хозяин и хозяйка совершенно здоровы. Кирочка очень выросла и развилась, но несовсем была здорова. Мы с ней очень подружились. Весьма благосклонно отнесся ко мне также Марк Николаевич, чудесный, роскошный ребенок, с большим белокурым чубом на голове. Вообще копыловские жители оставляют по себе самое приятное воспоминание. Семейное счастье их полное. Я уверен, дорогой друг, что и Вы вынесете из посещения Копылова отрадное впечатление. Вас ожидают там с лихорадочным нетерпением и трепещут при мысли, что погода будет дурная и что вследствие того Вам будет у них скучно. Впрочем, о Копылове распространяться не буду, так как Коля, вероятно, будет у Вас, когда придет это письмо.

О пребывании в Каменке скажу, что вынес оттуда довольно печальные впечатления. Все там очень постарели, во всём дышит какая-то меланхолическая нотка, о прежнем веселом житье-бытье и помину нет. Старушка Александра Ивановна всё еще держится на ногах, но хилеет весьма заметно. Сестра моя очень беспокоит меня. Припадки, случающиеся теперь с ней, как объяснил мне каменский врач, очень дурного свойства. Они имеют что-то родственное с эпилепсией и, как предполагает он, суть следствие морфина и всяких других наркотиков, без которых она не обходится. Скажу Вам (прося Вас оставить это между нами), что к морфину прибавился теперь алкоголь. Сестра прибегает к этому новому для нее яду в постоянно увеличивающейся пропорции. Бог один знает, чем это всё кончится!!!

Всё это время я предаюсь безусловному отдыху и чувствую себя превосходно, но уже начинаю немного терзаться сознанием своей праздности и, вероятно, в Тифлисе чем-нибудь займусь.

Мы очень много говорили с Анной и Колей про Вас. Между прочим, Коля рассказывал мне, как Вам отяготительна бывает корреспонденция. Я давно уж знаю, что вследствие частых головных болей Вам трудно писать письма; между тем, Вы так добры, так бесконечно внимательны, что почти на каждое письмо мое отвечаете. Мысль, что из-за меня Вы утруждаете и расстраиваете себя, для меня невыносима. Умоляю Вас, добрый, милый друг, никогда не стесняться ответами на мои письма. Как ни радуюсь я, получая Ваши письма, но предпочитаю, чтобы Вы никогда ради меня не утруждали и не расстраивали себя. Известия же о Вас, я надеюсь, не откажет сообщать мне от времени до времени Владислав Альбертович. Ему и Юлии Карловне посылаю искреннейшие мои приветствия. Вам, дорогая моя, желаю всякого благополучия и, главное, здоровья.

Адрес мой: г. Тифлис, Анатолию Ильичу Чайковскому, для передачи П. И. Ч.

Беспредельно Вам преданный

П. Чайковский.

496. Мекк - Чайковскому

[Москва,]

13/25 сентября 1890 г.

Сокольники.

Милый, дорогой друг мой! Я очень рада, что Вы наконец в Тифлисе, на этом чудном Кавказе, к которому всегда стремятся мои мечты, но никак не могу попасть сама. Но в нынешнем году в России такое замечательное лето, что и здесь очень тепло, и я очень рада, что осталась еще в Сокольниках, а не переехала в грязную и вредную Москву. А в Копылов я опять не попала, и мне ужасно грустно, что меня точно какой-то рок не пускает туда, но дела мои сложились так, что я должна была отложить свой выезд из России на неопределенное время, а ведь чем дальше, тем холоднее, а чем холоднее, тем более для меня рискованно ехать в такое место, где, конечно, захочется быть как можно, как можно больше en dehors [вне дома], чтобы осмотреть всё Колино хозяйство. И вот, я теперь сижу здесь, жду возвращения моего бедного Володи из Крыма и не знаю, когда поеду на запад. Я говорю бедного Володи, потому что я, кажется, Вам писала, дорогой мой, что его здоровье совсем расстроилось, нервы в ужасном состоянии, да и весь организм совсем расшатался. Для меня это ужасное несчастье, потому что Володя был всегда моим усердным и самым полезным помощником в делах, а теперь я должна даже остерегаться говорить с ним об делах, потому что доктора предписывают ему полный покой. Коля здесь; его приезд доставляет мне всегда большую радость, но его дела также приводят меня в отчаяние: он совершенно запутался на своем имении. Я думаю, Вы помните, дорогой мой, как я не желала, чтобы он покупал имение, я находила это и слишком преждевременным и слишком крупным расходом для его средств. Но, к несчастью, Лев Васильевич ему советовал купить и даже нашел для него Копылов, а так как это согласовалось с ребяческим желанием самого Коли, то он и послушался его, заплатил за имение сто пятьдесят тысяч рублей, в котором все постройки разрушались; конечно, их было необходимо возобновить, да и всё надо было завести — и скот и орудия и т. д. Ну, вот как начал строиться и устраивать имение, так и остальное состояние ушло, и такое прекрасное состояние, какое он получил из моих рук, теперь улетучилось, и мне больно, тяжело невыносимо. Я не могу обвинять в этом Колю, потому что он был очень молод и совершенно неопытен, но я удивляюсь, что Лев Васильевич так мало заботился о благосостоянии своей собственной дочери, что мог толкнуть юного и неопытного мальчика на такой скользкий путь, как возня с имением. Ну, теперь они никогда не имеют свободных денег и долгов платить нечем, а они еще увеличиваются. Боже мой, боже мой, как это всё ужасно! Кладешь всю свою жизнь, все способности на то, чтобы доставить своим детям обеспеченную, хорошую жизнь, достигаешь этого, но для того, чтобы очень скоро увидеть, что всё здание, воздвигнутое тобою с таким трудом и старанием, разрушено, как картонный домик. Как это жестоко, как безжалостно!

Сашок на своем мясном экспорте также потерял уже половину состояния и теперь рискует потерять остальное. Весь расчет выгоды дела был основан на цене за мясо и на низком курсе русского рубля. Оказалось же, цена на русское мясо так низка в Лондоне, что каждый рейс пароходов обходится в убыток, и русский курс так поднялся, как и ожидать было нельзя. Вот и тоже разорение, и Вы не можете себе представить, милый друг мой, в каком я угнетенном-тоскливом состоянии.

Милочку я видела, но там также ничего не поправилось: состояние продолжает уменьшаться, князь по-прежнему сумасшествует, неистовствует, а она любит без ума и, как ребенок, ничего не понимает, подписывает всё, что он ей подкладывает, и не видит, что идет к гибели. Поправить я нигде ничего не могу и боюсь только, чтобы самой не сойти с ума от постоянной тревоги и постоянно ноющего сердца. Но простите, дорогой мой, что я докучаю Вам своими жалобами; никому не весело их слушать. Будьте здоровы, дорогой, несравненный друг мой, отдохните хорошенько и не забывайте безгранично любящую Вас

Надежду ф.-Мекк,

Р. S. Адресовать покорно прошу в Москву.

497. Чайковский - Мекк

Тифлис,

22 сентября 1890 г.

Милый, дорогой друг мой!

Известие, сообщаемое Вами в только что полученном письме Вашем, глубоко опечалило меня, но не за себя, а за Вас.

Это совсем не пустая фраза. Конечно, я бы солгал, если бы сказал, что такое радикальное сокращение моего бюджета вовсе не отразится на моем материальном благосостоянии. Но отразится оно в гораздо меньшей степени, нежели Вы, вероятно, думаете. Дело в том, что в последние годы мои доходы сильно увеличились, и нет причины сомневаться, что они будут постоянно увеличиваться в быстрой прогрессии. Таким образом, если из бесконечного числа беспокоящих Вас обстоятельств Вы уделяете частичку и мне, — то, ради бога, прошу Вас быть уверенной, что я не испытал даже самого ничтожного, мимолетного огорчения при мысли о постигшем меня материальном лишении. Верьте, что всё это безусловная правда; рисоваться и сочинять фразы я не мастер. Итак, не в том дело, что я несколько времени буду сокращать свои расходы. Дело в том, что Вам с Вашими привычками, с Вашим широким масштабом образа жизни предстоит терпеть лишения! Это ужасно обидно и досадно; я чувствую потребность на кого-то сваливать вину во всем случившемся (ибо, конечно, уж не Вы сами виноваты в этом) и между тем не знаю, кто истинный виновник. Впрочем, гнев этот бесполезен и бесцелен, да я и не считаю себя вправе пытаться проникнуть в сферу чисто семейных дел Ваших. Лучше попрошу Владислава Альбертовича написать мне при случае, как Вы намерены устроиться, где будете жить, в какой мере должны подвергать себя лишениям. Не могу высказать Вам, до чего мне жаль и страшно за Вас. Не могу вообразить Вас без богатства!...

Последние слова Вашего письма немножко обидели меня, но думаю, что Вы не серьезно можете допустить то, что Вы пишете. Неужели Вы считаете меня способным помнить о Вас только, пока я пользовался Вашими деньгами! Неужели я могу хоть на единый миг забыть то, что Вы для меня сделали и сколько я Вам обязан? Скажу без всякого преувеличения, что Вы спасли меня и что я наверное сошел бы с ума и погиб бы, если бы Вы не пришли ко мне на помощь и не поддержали Вашей дружбой, участием и материальной помощью (тогда она была якорем моего спасения) совершенно угасавшую энергию и стремление идти вверх по своему пути! Нет, дорогой друг мой, будьте уверены, что я это буду помнить до последнего издыхания и благословлять Вас.

Я рад, что именно теперь, когда уже Вы не можете делиться со мной Вашими средствами, я могу во всей силе высказать мою безграничную, горячую, совершенно не поддающуюся словесному выражению благодарность. Вы, вероятно, и сами не подозреваете всю неизмеримость благодеяния Вашего! Иначе Вам бы не пришло в голову, что теперь, когда Вы стали бедны, я буду вспоминать о Вас иногда!!!! Без всякого преувеличения я могу сказать, что Я Вас не забывал и не забуду никогда и ни на единую минуту, ибо мысль моя, когда я думаю, о себе, всегда и неизбежно наталкивается на Вас.

Горячо целую Ваши руки и прошу раз навсегда знать, что никто больше меня не сочувствует и не разделяет всех Ваших горестей.

Ваш П. Чайковский.

Про себя и про то, что делаю, напишу в другой раз. Ради бога, простите спешное и скверное писание; но я слишком взволнован, чтобы писать четко.

Content

Переписка Петра Ильича Чайковского и Надежды Филаретовны фон Мекк

1876

1. Мекк — Чайковскому

2. Чайковский — Мекк

1877

3. Мекк - Чайковскому

4. Чайковский - Мекк

5. Мекк - Чайковскому

6. Чайковский - Мекк

7. Мекк - Чайковскому

8. Мекк - Чайковскому

9. Чайковский - Мекк

10. Чайковский - Мекк

11. Мекк - Чайковскому

12. Чайковский - Мекк

13. Мекк - Чайковскому

14. Чайковский - Мекк

15. Чайковский - Мекк

16. Мекк - Чайковскому

17. Чайковский - Мекк

18. Мекк - Чайковскому

19. Чайковский - Мекк

20. Мекк - Чайковскому

21. Чайковский - Мекк

22. Мекк - Чайковскому

23. Чайковский - Мекк

24. Чайковский - Мекк

25. Чайковский - Мекк

26. Мекк - Чайковскому

27. Чайковский - Мекк

28. Чайковский - Мекк

29. Мекк - Чайковскому

30. Мекк - Чайковскому

31. Чайковский - Мекк

32. Чайковский - Мекк

33. Мекк - Чайковскому

34. Чайковский - Мекк

35. Мекк - Чайковскому

36. Чайковский - Мекк

37. Чайковский - Мекк

38. Чайковский - Мекк

39. Мекк - Чайковскому

40. Чайковский - Мекк

41. Чайковский - Мекк

42. Чайковский - Мекк

43. Чайковский - Мекк

44. Чайковский - Мекк

45. Чайковский - Мекк

46. Чайковский - Мекк

47. Мекк - Чайковскому

48. Мекк - Чайковскому

49. Чайковский - Мекк

50. Мекк - Чайковскому

51. Чайковский - Мекк

52. Чайковский - Мекк

53. Чайковский - Мекк

54. Чайковский - Мекк

55. Чайковский - Мекк

56. Чайковский - Мекк

57. Чайковский - Мекк

58. Чайковский - Мекк

59. Мекк - Чайковскому

60. Чайковский - Мекк

61. Чайковский - Мекк

62. Чайковский - Мекк

63. Чайковский - Мекк

64. Чайковский - Мекк

65. Мекк - Чайковскому

66. Чайковский - Мекк

67. Мекк - Чайковскому

68. Чайковский - Мекк

69. Чайковский - Мекк

70. Чайковский - Мекк

71. Чайковский - Мекк

72. Чайковский - Мекк

73. Чайковский - Мекк

1878

74. Чайковский - Мекк

75. Мекк - Чайковскому

76. Мекк - Чайковскому

77. Чайковский - Мекк

78. Чайковский - Мекк

79. Чайковский - Мекк

80. Чайковский - Мекк

81. Мекк - Чайковскому

82. Чайковский - Мекк

83. Чайковский - Мекк

84. Чайковский - Мекк

85. Чайковский - Мекк

86. Чайковский - Мекк

87. Мекк - Чайковскому

88. Мекк - Чайковскому

89. Чайковский - Мекк

90. Чайковский - Мекк

91. Мекк - Чайковскому

92. Чайковский - Мекк

93. Чайковский - Мекк

94. Чайковский - Мекк

95. Чайковский - Мекк

96. Чайковский - Мекк

97. Чайковский - Мекк

98. Чайковский - Мекк

99. Мекк - Чайковскому

100. Чайковский - Мекк

101. Чайковский - Мекк

102. Чайковский - Мекк

103. Чайковский - Мекк

104. Чайковский - Мекк

105. Мекк - Чайковскому

106. Чайковский - Мекк

107. Чайковский - Мекк

108. Чайковский - Мекк

109. Мекк - Чайковскому

110. Чайковский - Мекк

111. Чайковский - Мекк

112. Мекк - Чайковскому

113. Чайковский - Мекк

114. Чайковский - Мекк

115. Мекк - Чайковскому

116. Чайковский - Мекк

117. Чайковский - Мекк

118. Чайковский - Мекк

119. Чайковский - Мекк

120. Мекк - Чайковскому

121. Чайковский - Мекк

122. Чайковский - Мекк

123. Мекк - Чайковскому

124. Чайковский - Мекк

125. Чайковский - Мекк

126. Чайковский - Мекк

127. Мекк - Чайковскому

128. Чайковский - Мекк

129. Чайковский - Мекк

130. Чайковский - Мекк

131. Чайковский - Мекк

132. Чайковский - Мекк

133. Мекк - Чайковскому

134. Чайковский - Мекк

135. Чайковский - Мекк

136. Мекк - Чайковскому

137. Чайковский - Мекк

138. Чайковский - Мекк

139. Чайковский - Мекк

140. Мекк - Чайковскому

141. Чайковский - Мекк

142. Чайковский - Мекк

143. Чайковский - Мекк

144. Мекк - Чайковскому

145. Чайковский - Мекк

146. Чайковский - Мекк

147. Мекк - Чайковскому

148. Чайковский - Мекк

149. Мекк - Чайковскому

150. Чайковский - Мекк

151. Чайковский - Мекк

152. Чайковский - Мекк

153. Мекк - Чайковскому

154. Чайковский - Мекк

155. Чайковский - Мекк

156. Чайковский - Мекк

157. Чайковский - Мекк

158. Чайковский - Мекк

159. Мекк - Чайковскому

160. Чайковский - Мекк

161. Чайковский - Мекк

162. Мекк - Чайковскому

163. Чайковский - Мекк

164. Чайковский - Мекк

165. Чайковский - Мекк

166. Мекк - Чайковскому

167. Чайковский - Мекк

168. Чайковский - Мекк

169. Чайковский - Мекк

170. Мекк - Чайковскому

171. Мекк - Чайковскому

172. Мекк - Чайковскому

173. Чайковский - Мекк

174. Чайковский - Мекк

175. Чайковский - Мекк

176. Чайковский - Мекк

177. Мекк - Чайковскому

178. Чайковский - Мекк

179. Чайковский - Мекк

180. Чайковский - Мекк

181. Чайковский - Мекк

182. Чайковский - Мекк

183. Мекк - Чайковскому

184. Мекк - Чайковскому

185. Мекк - Чайковскому

186. Чайковский - Мекк

187. Чайковский - Мекк

188. Мекк - Чайковскому

189. Чайковский - Мекк

190. Чайковский - Мекк

191. Чайковский - Мекк

192. Чайковский - Мекк

193. Мекк - Чайковскому

194. Мекк - Чайковскому

195. Мекк - Чайковскому

196. Чайковский - Мекк

197. Чайковский - Мекк

198. Чайковский - Мекк

199. Чайковский - Мекк

200. Мекк - Чайковскому

201. Чайковский - Мекк

202. Чайковский - Мекк

203. Мекк - Чайковскому

204. Чайковский - Мекк

205. Чайковский - Мекк

206. Чайковский - Мекк

207. Чайковский - Мекк

208. Мекк - Чайковскому

209. Чайковский - Мекк

210. Чайковский - Мекк

211. Чайковский - Мекк

212. Мекк - Чайковскому

213. Мекк - Чайковскому

214. Чайковский - Мекк

215. Чайковский - Мекк

216. Мекк - Чайковскому

217. Чайковский - Мекк

218. Мекк - Чайковскому

219. Чайковский - Мекк

220. Чайковский - Мекк

221. Мекк - Чайковскому

222. Чайковский - Мекк

223. Чайковский - Мекк

224. Мекк - Чайковскому

225. Мекк - Чайковскому

226. Чайковский - Мекк

227. Чайковский - Мекк

228. Мекк - Чайковскому

229. Чайковский - Мекк

230. Чайковский - Мекк

231. Чайковский - Мекк

232. Чайковский - Мекк

233. Чайковский - Мекк

234. Мекк - Чайковскому

235. Чайковский - Мекк

236. Мекк - Чайковскому

237. Чайковский - Мекк

238. Чайковский - Мекк

239. Мекк - Чайковскому

240. Чайковский - Мекк

241. Чайковский - Мекк

242. Мекк - Чайковскому

243. Чайковский - Мекк

244. Чайковский - Мекк

245. Мекк - Чайковскому

246. Мекк - Чайковскому

247. Чайковский - Мекк

248. Чайковский - Мекк

249. Мекк - Чайковскому

250. Чайковский - Мекк

251. Чайковский - Мекк

252. Мекк - Чайковскому

253. Чайковский - Мекк

254. Мекк - Чайковскому

255. Чайковский - Мекк

256. Мекк - Чайковскому

257. Чайковский - Мекк

258. Чайковский - Мекк

259. Мекк - Чайковскому

260. Чайковский - Мекк

261. Чайковский - Мекк

262. Чайковский - Мекк

263. Мекк - Чайковскому

264. Чайковский - Мекк

265. Чайковский - Мекк

266. Чайковский - Мекк

267. Чайковский - Мекк

268. Чайковский - Мекк

269. Чайковский - Мекк

270. Чайковский - Мекк

271. Мекк - Чайковскому

272. Чайковский - Мекк

273. Чайковский - Мекк

274. Чайковский - Мекк

275. Чайковский - Мекк

276. Чайковский - Мекк

1879

1. Мекк - Чайковскому

2. Чайковский - Мекк

3. Чайковский - Мекк

4. Мекк - Чайковскому

5. Чайковский - Мекк

6. Чайковский - Мекк

7. Мекк - Чайковскому

8. Чайковский - Мекк

9. Мекк - Чайковскому

10. Чайковский - Мекк

11. Мекк - Чайковскому

12. Чайковский - Мекк

13. Чайковский - Мекк

14. Мекк - Чайковскому

15. Чайковский - Мекк

16. Чайковский - Мекк

17. Чайковский - Мекк

18. Чайковский - Мекк

19. Мекк - Чайковскому

20. Чайковский - Мекк

21. Чайковский - Мекк

22. Чайковский - Мекк

23. Мекк - Чайковскому

24. Чайковский - Мекк

25. Мекк - Чайковскому

26. Чайковский - Мекк

27. Чайковский - Мекк

28. Мекк - Чайковскому

29. Чайковский - Мекк

30. Чайковский - Мекк

31. Мекк - Чайковскому

32. Чайковский - Мекк

33. Мекк - Чайковскому

34. Чайковский - Мекк

35. Чайковский - Мекк

36. Мекк - Чайковскому

37. Чайковский - Мекк

38. Чайковский - Мекк

39. Мекк - Чайковскому

40. Чайковский - Мекк

41. Мекк - Чайковскому

42. Мекк - Чайковскому

43. Чайковский - Мекк

44. Чайковский - Мекк

45. Чайковский - Мекк

46. Мекк - Чайковскому

47. Чайковский - Мекк

48. Чайковский - Мекк

49. Чайковский - Мекк

50. Чайковский-Мекк

51. Чайковский-Мекк

52. Чайковский - Мекк

53. Чайковский - Мекк

54. Мекк - Чайковскому

55. Чайковский - Мекк

56. Чайковский - Meкк

57. Чайковский - Мекк

58. Мекк - Чайковскому

59. Чайковский - Мекк

60. Чайковский - Мекк

61. Мекк - Чайковскому

62. Чайковский - Мекк

63. Чайковский - Мекк

64. Чайковский - Мекк

65. Чайковский - Мекк

66. Мекк - Чайковскому

67. Чайковский - Мекк

68. Мекк - Чайковскому

69. Чайковский - Мекк

70. Чайковский - Мекк

71. Мекк - Чайковскому

72. Чайковский - Мекк

73. Чайковский - Мекк

74. Мекк - Чайковскому

75. Чайковский - Мекк

76. Мекк - Чайковскому

77. Чайковский - Мекк

78. Мекк - Чайковскому

79. Чайковский - Мекк

80. Мекк - Чайковскому

81. Чайковский - Мекк

82. Мекк - Чайковскому

83. Чайковский - Мекк

84. Мекк - Чайковскому

85. Чайковский - Мекк

86. Чайковский - Мекк

87. Мекк - Чайковскому

88. Чайковский - Мекк

89. Чайковский - Мекк

90. Мекк - Чайковскому

91. Чайковский - Мекк

92. Мекк - Чайковскому

93. Чайковский - Мекк

94. Чайковский - Мекк

95. Чайковский - Мекк

96. Мекк - Чайковскому

97. Чайковский - Мекк

98. Мекк - Чайковскому

99. Чайковский - Мекк

100. Мекк - Чайковскому

101. Чайковский - Мекк

102. Чайковский - Мекк

103. Мекк - Чайковскому

104. Мекк - Чайковскому

105. Чайковский - Мекк

106. Чайковский - Мекк

107. Чайковский - Мекк

108. Мекк - Чайковскому

109. Чайковский - Мекк

110. Чайковский - Мекк

111. Мекк - Чайковскому

112. Чайковский - Мекк

113. Мекк - Чайковскому

114. Мекк - Чайковскому

115. Чайковский - Мекк

116. Мекк - Чайковскому

117. Чайковский - Мекк

118. Мекк - Чайковскому

119. Чайковский - Мекк

120. Чайковский - Мекк

121. Мекк - Чайковскому

122. Чайковский - Мекк

123. Чайковский - Мекк

124. Мекк - Чайковскому

125. Чайковский - Мекк

126. Мекк - Чайковскому

127. Чайковский - Мекк

128. Чайковский - Мекк

129. Мекк - Чайковскому

130. Чайковский - Мекк

131. Чайковский - Мекк

132. Чайковский - Мекк

133. Чайковский - Мекк

134. Мекк - Чайковскому

135. Чайковский - Мекк

136. Чайковский - Мекк

137. Мекк - Чайковскому

138. Чайковский - Мекк

139. Мекк - Чайковскому

140. Мекк - Чайковскому

141. Чайковский - Мекк

142. Чайковский - Мекк

143. Мекк - Чайковскому

144. Чайковский - Мекк

145. Чайковский - Мекк

146. Мекк - Чайковскому

147. Чайковский - Мекк

148. Мекк - Чайковскому

149. Чайковский - Мекк

150. Мекк - Чайковскому

151. Чайковский - Мекк

152. Чайковский - Мекк

153. Чайковский - Мекк

154. Чайковский - Мекк

155. Чайковский - Мекк

156. Мекк - Чайковскому

157. Чайковский - Мекк

158. Мекк - Чайковскому

159. Мекк - Чайковскому

160. Чайковский - Мекк

161. Мекк - Чайковскому

162. Мекк - Чайковскому

163. Чайковский - Мекк

164. Мекк - Чайковскому

165. Чайковский - Мекк

166. Мекк - Чайковскому

167. Мекк - Чайковскому

168. Чайковский - Мекк

169. Мекк - Чайковскому

170. Чайковский - Мекк

171. Мекк - Чайковскому

172. Чайковский - Мекк

173. Мекк - Чайковскому

174. Чайковский - Мекк

175. Мекк - Чайковскому

176. Чайковский - Мекк

177. Чайковский - Мекк

178. Мекк - Чайковскому

179. Мекк - Чайковскому

180. Чайковский - Мекк

181. Мекк - Чайковскому

182. Чайковский - Мекк

183. Мекк - Чайковскому

184. Чайковский - Мекк

185. Мекк - Чайковскому

186. Чайковский - Мекк

187. Мекк - Чайковскому

188. Чайковский - Мекк

189. Чайковский - Мекк

190. Мекк - Чайковскому

191. Чайковский - Мекк

192. Чайковский - Мекк

193. Мекк - Чайковскому

194. Чайковский - Мекк

195. Чайковский - Мекк

196. Мекк - Чайковскому

197. Чайковский - Мекк

198. Чайковский - Мекк

199. Чайковский - Мекк

200. Чайковский - Мекк

1880

201. Мекк - Чайковскому

202. Чайковский - Мекк

203. Чайковский - Мекк

204. Мекк - Чайковскому

205. Чайковский - Мекк

206. Мекк - Чайковскому

207. Чайковский - Мекк

208. Чайковский - Мекк

209. Мекк - Чайковскому

210. Чайковский - Мекк

211. Чайковский - Мекк

212. Чайковский - Мекк

213. Мекк - Чайковскому

214. Чайковский - Мекк

215. Чайковский - Мекк

216. Мекк - Чайковскому

217. Чайковский - Мекк

218. Чайковский - Мекк

219. Чайковский - Мекк

220. Чайковский - Мекк

221. Мекк - Чайковскому

222. Чайковский - Мекк

223. Мекк - Чайковскому

224. Чайковский - Мекк

225. Чайковский - Мекк

226. Мекк - Чайковскому

227. Чайковский - Мекк

228. Мекк - Чайковскому

229. Чайковский - Мекк

230. Мекк - Чайковскому

231. Чайковский - Мекк

232. Чайковский - Мекк

233. Мекк - Чайковскому

234. Мекк - Чайковскому

235. Чайковский - Мекк

236. Мекк - Чайковскому

237. Мекк - Чайковскому

238. Мекк - Чайковскому

239. Чайковский - Мекк

240. Чайковский - Мекк

241. Мекк - Чайковскому

242. Чайковский - Мекк

243. Чайковский - Мекк

244. Мекк - Чайковскому

245. Чайковский - Мекк

246. Чайковский - Мекк

247. Чайковский - Мекк

248. Мекк - Чайковскому

249. Чайковский - Мекк

250. Чайковский - Мекк

251. Мекк - Чайковскому

252. Чайковский - Мекк

253. Чайковский - Мекк

254. Чайковский - Мекк

255. Мекк - Чайковскому

256. Мекк - Чайковскому

257. Мекк - Чайковскому

258. Мекк - Чайковскому

259. Чайковский - Мекк

260. Чайковский - Мекк

261. Мекк - Чайковскому

262. Чайковский - Мекк

263. Чайковский - Мекк

264. Чайковский - Мекк

265. Мекк - Чайковскому

266. Чайковский - Мекк

267. Чайковский - Мекк

268. Чайковский - Мекк

269. Чайковский - Мекк

270. Чайковский - Мекк

271. Мекк - Чайковскому

272. Мекк - Чайковскому

273. Чайковский - Мекк

274. Чайковский - Мекк

275. Мекк - Чайковскому

276. Мекк - Чайковскому

277. Мекк - Чайковскому

278. Чайковский - Мекк

279. Чайковский - Мекк

280. Мекк - Чайковскому

281. Чайковский - Мекк

282. Мекк - Чайковскому

283. Чайковский - Мекк

284. Мекк - Чайковскому

285. Чайковский - Мекк

286. Чайковский - Мекк

287. Мекк - Чайковскому

288. Чайковский - Мекк

289. Чайковский - Мекк

290. Мекк - Чайковскому

291. Чайковский - Мекк

292. Мекк - Чайковскому

293. Чайковский - Мекк

294. Чайковский - Мекк

295. Чайковский - Мекк

296. Мекк - Чайковскому

297. Чайковский - Мекк

298. Мекк - Чайковскому

299. Чайковский - Мекк

300. Мекк - Чайковскому

301. Чайковский - Мекк

302. Мекк - Чайковскому

303. Чайковский - Мекк

304. Мекк - Чайковскому

305. Чайковский - Мекк

306. Мекк - Чайковскому

307. Чайковский - Мекк

308. Мекк - Чайковскому

309. Чайковский - Мекк

310. Чайковский - Мекк

311. Чайковский - Мекк

312. Мекк - Чайковскому

313. Чайковский - Мекк

314. Мекк - Чайковскому

315. Чайковский - Мекк

316. Мекк - Чайковскому

317. Чайковский - Мекк

318. Чайковский - Мекк

319. Мекк - Чайковскому

320. Чайковский - Мекк

321. Мекк - Чайковскому

322. Чайковский - Мекк

323. Чайковский - Мекк

1881

324. Чайковский - Мекк

325. Чайковский - Мекк

326. Чайковский - Мекк

327. Чайковский - Мекк

328. Чайковский - Мекк

329. Мекк - Чайковскому

330. Чайковский - Мекк

331. Чайковский - Мекк

332. Чайковский - Мекк

333. Мекк - Чайковскому

334. Чайковский - Мекк

335. Чайковский - Мекк

336. Чайковский - Мекк

337. Чайковский - Мекк

338. Чайковский - Мекк

339. Мекк - Чайковскому

340. Чайковский - Мекк

341. Мекк - Чайковскому

342. Чайковский - Мекк

343. Чайковский - Мекк

344. Чайковский - Мекк

345. Мекк - Чайковскому

346. Чайковский - Мекк

347. Чайковский - Мекк

348. Чайковский - Мекк

349. Чайковский - Мекк

350. Мекк - Чайковскому

351. Чайковский - Мекк

352. Мекк - Чайковскому

253. Чайковский - Мекк

354. Чайковский - Мекк

355. Мекк - Чайковскому

356. Чайковский - Мекк

357. Мекк - Чайковскому

358. Чайковский - Мекк

359. Чайковский - Мекк

360. Чайковский - Мекк

361. Мекк - Чайковскому

362. Мекк - Чайковскому

363. Чайковский - Мекк

364. Мекк - Чайковскому

365. Чайковский - Мекк

366. Чайковский - Мекк

367. Мекк - Чайковскому

368. Чайковский - Мекк

369. Мекк - Чайковскому

370. Чайковский - Мекк

371. Мекк - Чайковскому

372. Чайковский - Мекк

373. Мекк - Чайковскому

374. Чайковский - Мекк

375. Мекк - Чайковскому

376. Мекк - Чайковскому

377. Чайковский - Мекк

378. Мекк - Чайковскому

379. Чайковский - Мекк

380. Мекк - Чайковскому

381. Чайковский - Мекк

382. Чайковский - Мекк

383. Чайковский - Мекк

384. Мекк - Чайковскому

385. Чайковский - Мекк

386. Чайковский - Мекк

387. Мекк - Чайковскому

388. Чайковский - Мекк

389. Мекк - Чайковскому

390. Чайковский - Мекк

391. Мекк - Чайковскому

392. Чайковский - Мекк

393. Мекк - Чайковскому

394. Чайковский - Мекк

395. Мекк - Чайковскому

396. Чайковский - Мекк

397. Чайковский - Мекк

398. Мекк - Чайковскому

399. Чайковский - Мекк

400. Мекк - Чайковскому

401. Чайковский - Мекк

402. Чайковский - Мекк

403. Мекк - Чайковскому

404. Чайковский - Мекк

405. Мекк - Чайковскому

406. Мекк - Чайковскому

407. Чайковский - Мекк

408. Чайковский - Мекк

409. Мекк - Чайковскому

410. Чайковский - Мекк

411. Мекк - Чайковскому

412. Чайковский - Мекк

413. Чайковский - Мекк

414. Чайковский - Мекк

415. Чайковский - Мекк

416. Чайковский - Мекк

417. Чайковский - Мекк

418. Мекк - Чайковскому

419. Чайковский - Мекк

420. Чайковский - Мекк

421. Мекк - Чайковскому

422. Чайковский - Мекк

423. Чайковский - Мекк

424. Мекк - Чайковскому

425. Чайковский - Мекк

426. Чайковский - Мекк

427. Мекк - Чайковскому

428. Чайковский - Мекк

429. Мекк - Чайковскому

430. Мекк - Чайковскому

1882

1. Мекк - Чайковскому

2. Чайковский - Мекк

3. Мекк - Чайковскому

4. Чайковский - Мекк

5. Мекк - Чайковскому

6. Чайковский - Мекк

7. Мекк - Чайковскому

8. Чайковский - Мекк

9. Мекк - Чайковскому

10. Чайковский - Мекк

11. Чайковский - Мекк

12. Мекк - Чайковскому

13. Чайковский - Мекк

14. Мекк - Чайковскому

15. Чайковский - Мекк

16. Чайковский - Мекк

17. Мекк - Чайковскому

18. Чайковский - Мекк

19. Чайковский - Мекк

20. Мекк - Чайковскому

21. Чайковский - Мекк

22. Мекк - Чайковскому

23. Чайковский - Мекк

24. Чайковский - Мекк

25. Чайковский - Мекк

26. Мекк - Чайковскому

27. Чайковский - Мекк

28. Мекк - Чайковскому

29. Чайковский - Мекк

30. Чайковский - Мекк

31. Чайковский - Мекк

32. Чайковский - Мекк

33. Мекк - Чайковскому

34. Мекк - Чайковскому

35. Мекк - Чайковскому

36. Чайковский - Мекк

37. Мекк - Чайковскому

38. Чайковский - Мекк

39. Мекк - Чайковскому

40. Чайковский - Мекк

41. Мекк - Чайковскому

42. Мекк - Чайковскому

43. Чайковский - Мекк

44. Чайковский - Мекк

45. Чайковский - Мекк

46. Чайковский - Мекк

47. Чайковский - Мекк

48. Мекк - Чайковскому

49. Чайковский - Мекк

50. Чайковский - Мекк

51. Чайковский - Мекк

52. Мекк - Чайковскому

53. Чайковский - Мекк

54. Чайковский - Мекк

55. Мекк - Чайковскому

56. Чайковский - Мекк

57. Мекк - Чайковскому

58. Чайковский - Мекк

59. Мекк - Чайковскому

60. Чайковский - Мекк

61. Мекк - Чайковскому

62. Чайковский - Мекк

63. Чайковский - Мекк

64. Мекк - Чайковскому

65. Чайковский - Мекк

66. Мекк - Чайковскому

67. Чайковский - Мекк

68. Мекк - Чайковскому

69. Чайковский - Мекк

70. Мекк - Чайковскому

71. Чайковский - Мекк

72. Чайковский - Мекк

73. Мекк - Чайковскому

74. Мекк - Чайковскому

75. Чайковский - Мекк

76. Чайковский - Мекк

77. Мекк - Чайковскому

78. Чайковский - Мeкк

79. Мекк - Чайковскому

80. Чайковский - Мекк

81. Мекк - Чайковскому

82. Чайковский - Мекк

83. Чайковский - Мекк

84. Чайковский - Мекк

85. Чайковский - Мекк

86. Мекк - Чайковскому

87. Чайковский - Мекк

88. Чайковский - Мекк

89. Мекк - Чайковскому

90. Чайковский - Мекк

91. Мекк - Чайковскому

92. Чайковский - Мекк

93. Мекк - Чайковскому

94. Чайковский - Мекк

95. Чайковский - Мекк

96. Чайковский - Мекк

1883

97. Мекк - Чайковскому

98. Чайковский - Мекк

99. Мекк - Чайковскому

100. Чайковский - Мекк

101. Чайковский - Мекк

102. Мекк - Чайковскому

103. Чайковский - Мекк

104. Чайковский - Мекк

105. Мекк - Чайковскому

106. Мекк - Чайковскому

107. Чайковский - Мекк

108. Мекк - Чайковскому

109. Чайковский - Мекк

110. Чайковский - Мекк

111. Чайковский - Мекк

112. Чайковский - Мекк

113. Мекк - Чайковскому

114. Чайковский - Мекк

115. Мекк - Чайковскому

116. Чайковский - Мекк

117. Чайковский - Мекк

118. Мекк - Чайковскому

119. Чайковский - Мекк

120. Мекк - Чайковскому

121. Чайковский - Мекк

122. Чайковский - Мекк

123. Мекк - Чайковскому

124. Чайковский - Мекк

125. Мекк - Чайковскому

126. Чайковский - Мекк

127. Чайковский - Мекк

128. Чайковский - Мекк

129. Чайковский - Мекк

130. Чайковский - Мекк

131. Мекк - Чайковскому

132. Чайковский - Мекк

133. Чайковский - Мекк

134. Чайковский - Мекк

135. Мекк - Чайковскому

136. Чайковский - Мекк

137. Чайковский - Мекк

138. Мекк - Чайковскому

139. Чайковский - Мекк

140. Чайковский - Мекк

141. Чайковский - Мекк

142. Мекк - Чайковскому

143. Чайковский - Мекк

144. Мекк - Чайковскому

145. Чайковский - Мекк

146. Мекк - Чайковскому

147. Чайковский - Мекк

148. Чайковский - Мекк

149. Мекк - Чайковскому

150. Чайковский - Мекк

151. Мекк - Чайковскому

152. Чайковский - Мекк

153. Мекк - Чайковскому

154. Чайковский - Мекк

155. Чайковский - Мекк

156. Чайковский - Мекк

157. Чайковский - Мекк

158. Мекк - Чайковскому

159. Чайковский - Мекк

160. Чайковский - Мекк

161. Мекк - Чайковскому

162. Чайковский - Мекк

163. Чайковский - Мекк

164. Чайковский - Мекк

165. Мекк - Чайковскому

166. Чайковский - Мекк

167. Чайковский - Мекк

168. Чайковский - Мекк

169. Чайковский - Мекк

170. Мекк - Чайковскому

171. Чайковский - Мекк

172. Мекк - Чайковскому

173. Чайковский - Мекк

174. Мекк - Чайковскому

175. Мекк - Чайковскому

176. Чайковский - Мекк

1884

177. Чайковский - Мекк

178. Мекк - Чайковскому

179. Чайковский - Мекк

180. Чайковский - Мекк

181. Мекк - Чайковскому

182. Мекк - Чайковскому

183. Чайковский - Мекк

184. Чайковский - Мекк

185. Чайковский - Мекк

186. Мекк - Чайковскому

187. Чайковский - Мекк

188. Мекк - Чайковскому

189. Чайковский - Мекк

190. Мекк - Чайковскому

191. Чайковский - Мекк

192. Чайковский - Мекк

193. Чайковский - Мекк

194. Мекк - Чайковскому

195. Чайковский - Мекк

196. Чайковский - Мекк

197. Мекк - Чайковскому

198. Чайковский - Мекк

199. Чайковский - Мекк

200. Мекк - Чайковскому

201. Чайковский - Мекк

202. Мекк - Чайковскому

203. Чайковский - Мекк

204. Чайковский - Мекк

205. Мекк - Чайковскому

206. Чайковский - Мекк

207. Чайковский - Мекк

208. Чайковский - Мекк

209. Мекк - Чайковскому

210. Чайковский - Мекк

211. Чайковский - Мекк

212. Мекк - Чайковскому

213. Чайковский - Мекк

214. Чайковский - Мекк

215. Мекк - Чайковскому

216. Чайковский - Мекк

217. Чайковский - Мекк

218. Чайковский - Мекк

219. Чайковский - Мекк

220. Мекк - Чайковскому

221. Мекк - Чайковскому

222. Чайковский - Мекк

223. Чайковский - Мекк

224. Мекк - Чайковскому

225. Чайковский - Мекк

226. Мекк - Чайковскому

227. Чайковский - Мекк

228. Мекк - Чайковскому

229. Чайковский - Мекк

230. Мекк - Чайковскому

231. Чайковский - Мекк

232. Чайковский - Мекк

233. Чайковский - Мекк

234. Мекк - Чайковскому

235. Чайковский - Мекк

236. Мекк - Чайковскому

237. Чайковский - Мекк

238. Чайковский - Мекк

239. Чайковский - Мекк

240. Мекк - Чайковскому

241. Чайковский - Мекк

242. Чайковский - Мекк

243. Чайковский - Мекк

244. Мекк - Чайковскому

245. Чайковский - Мекк

246. Чайковский - Мекк

247. Чайковский - Мекк

248. Мекк - Чайковскому

249. Чайковский - Мекк

250. Чайковский - Мекк

251. Мекк - Чайковскому

252. Мекк - Чайковскому

1885

253. Чайковский - Мекк

254. Чайковский - Мекк

255. Мекк - Чайковскому

256. Мекк - Чайковскому

257. Чайковский - Мекк

258. Мекк - Чайковскому

259. Мекк - Чайковскому

260. Чайковский - Мекк

261. Чайковский - Мекк

262. Мекк - Чайковскому

263. Чайковский - Мекк

264. Чайковский - Мекк

265. Мекк - Чайковскому

266. Чайковский - Мекк

267. Мекк - Чайковскому

268. Мекк - Чайковскому

269. Чайковский - Мекк

270. Чайковский - Мекк

271. Мекк - Чайковскому

272. Чайковский - Мекк

273. Мекк - Чайковскому

274. Чайковский - Мекк

275. Чайковский - Мекк

276. Чайковский - Мекк

277. Чайковский - Мекк

278. Чайковский - Мекк

279. Мекк - Чайковскому

280. Чайковский - Мекк

281. Чайковский - Мекк

282. Мекк - Чайковскому

283. Чайковский - Мекк

284. Мекк - Чайковскому

285. Чайковский - Мекк

286. Мекк - Чайковскому

287. Чайковский - Мекк

288. Мекк - Чайковскому

289. Мекк - Чайковскому

290. Чайковский - Мекк

291. Чайковский - Мекк

292. Мекк - Чайковскому

293. Чайковский - Мекк

294. Чайковский - Мекк

295. Мекк - Чайковскому

296. Чайковский - Мекк

297. Чайковский - Мекк

298. Мекк - Чайковскому

299. Мекк - Чайковскому

300. Чайковский - Мекк

301. Чайковский - Мекк

302. Чайковский - Мекк

303. Чайковский - Мекк

304. Мекк - Чайковскому

305. Чайковский - Мекк

306. Чайковский - Мекк

307. Мекк - Чайковскому

308. Мекк - Чайковскому

309. Чайковский - Мекк

1986

310. Мекк - Чайковскому

311. Чайковский - Мекк

312. Чайковский - Мекк

313. Чайковский - Мекк

314. Мекк - Чайковскому

315. Чайковский - Мекк

316. Чайковский - Мекк

317. Чайковский - Мекк

318. Мекк - Чайковскому

319. Чайковский - Мекк

320. Чайковский - Мекк

321. Чайковский - Мекк

322. Чайковский - Мекк

323. Чайковский - Мекк

324. Чайковский - Мекк

325. Мекк - Чайковскому

326. Чайковский - Мекк

327. Чайковский - Мекк

328. Мекк - Чайковскому

329. Чайковский - Мекк

330. Чайковский - Мекк

331. Мекк - Чайковскому

332. Чайковский - Мекк

333. Мекк - Чайковскому

334. Чайковский - Мекк

335. Мекк - Чайковскому

336. Чайковский - Мекк

337. Мекк - Чайковскому

338. Чайковский - Мекк

339. Чайковский - Мекк

340. Мекк - Чайковскому

341. Чайковский - Мекк

342. Мекк - Чайковскому

343. Чайковский - Мекк

344. Мекк - Чайковскому

345. Чайковский - Мекк

346. Чайковский - Мекк

347. Мекк - Чайковскому

348. Чайковский - Мекк

349. Мекк - Чайковскому

350. Чайковский - Мекк

351. Мекк - Чайковскому

352. Чайковский - Мекк

353. Чайковский - Мекк

354. Мекк - Чайковскому

355. Чайковский - Мекк

356. Мекк - Чайковскому

357. Чайковский - Мекк

358. Мекк - Чайковскому

359. Чайковский - Мекк

1887

360. Чайковский - Мекк

361. Мекк - Чайковскому

362. Чайковский - Мекк

363. Мекк - Чайковскому

364. Чайковский - Мекк

365. Мекк - Чайковскому

366. Чайковский - Мекк

367. Чайковский - Мекк

368. Мекк - Чайковскому

369. Чайковский - Мекк

370. Мекк - Чайковскому

371. Чайковский - Мекк

372. Чайковский - Мекк

373. Мекк - Чайковскому

374. Мекк - Чайковскому

375. Чайковский - Мекк

376. Чайковский - Мекк

377. Мекк - Чайковскому

378. Чайковский - Мекк

379. Чайковский - Мекк

380. Чайковский - Мекк

381. Чайковский - Мекк

382. Чайковский - Мекк

383. Мекк - Чайковскому

384. Чайковский - Мекк

385. Мекк - Чайковскому

386. Чайковский - Мекк

387. Чайковский - Мекк

388. Чайковский - Мекк

389. Чайковский - Мекк

390. Чайковский - Мекк

391. Мекк - Чайковскому

392. Мекк - Чайковскому

393. Чайковский - Мекк

394. Чайковский - Мекк

395. Чайковский - Мекк

396. Мекк - Чайковскому

397. Мекк - Чайковскому

398. Чайковский - Мекк

399. Чайковский - Мекк

400. Мекк - Чайковскому

401. Чайковский - Мекк

402. Чайковский - Мекк

403. Мекк - Чайковскому

404. Чайковский - Мекк

405. Чайковский - Мекк

406. Мекк - Чайковскому

407. Чайковский - Мекк

408. Чайковский - Мекк

1888

409. Чайковский - Мекк

410. Мекк - Чайковскому

411. Чайковский - Мекк

412. Чайковский - Мекк

413. Чайковский - Мекк

414. Мекк - Чайковскому

415. Чайковский - Мекк

416. Мекк - Чайковскому

417. Чайковский - Мекк

418. Мекк - Чайковскому

419. Мекк - Чайковскому

420. Чайковский - Мекк

421. Чайковский - Мекк

422. Чайковский - Мекк

423. Мекк - Чайковскому

424. Чайковский - Мекк

425. Чайковский - Мекк

426. Мекк - Чайковскому

427. Чайковский - Мекк

428. Мекк - Чайковскому

429. Чайковский - Мекк

430. Чайковский - Мекк

431. Мекк - Чайковскому

432. Чайковский - Мекк

433. Мекк - Чайковскому

434. Чайковский - Мекк

435. Чайковский - Мекк

436. Мекк - Чайковскому

437. Чайковский - Мекк

438. Мекк - Чайковскому

439. Чайковский - Мекк

440. Мекк - Чайковскому

441. Чайковский - Мекк

442. Чайковский - Мекк

443. Мекк - Чайковскому

444. Чайковский - Мекк

445. Мекк - Чайковскому

446. Чайковский - Мекк

447. Чайковский - Мекк

448. Чайковский - Мекк

449. Мекк - Чайковскому

450. Чайковский - Мекк

451. Чайковский - Мекк

452. Чайковский - Мекк

453. Мекк - Чайковскому

454. Чайковский - Мекк

455. Чайковский - Мекк

456. Чайковский - Мекк

457. Мекк - Чайковскому

1889

458. Мекк - Чайковскому

459. Чайковский - Мекк

460. Чайковский - Мекк

461. Чайковский - Мекк

462. Мекк - Чайковскому

463. Чайковский - Мекк

464. Мекк - Чайковскому

465. Чайковский - Мекк

466. Чайковский - Мекк

467. Чайковский - Мекк

468. Мекк - Чайковскому

469. Чайковский - Мекк

470. Мекк - Чайковскому

471. Чайковский - Мекк

472. Мекк - Чайковскому

473. Чайковский - Мекк

474. Мекк - Чайковскому

475. Чайковский - Мекк

476. Чайковский - Мекк

477. Мекк - Чайковскому

478. Чайковский - Мекк

479. Чайковский - Мекк

480. Мекк - Чайковскому

481. Чайковский - Мекк

482. Мекк - Чайковскому

483. Чайковский - Мекк

484. Чайковский - Мекк

1890

485. Чайковский - Мекк

486. Мекк - Чайковскому

487. Чайковский - Мекк

488. Мекк - Чайковскому

489. Чайковский - Мекк

490. Чайковский - Мекк

491. Чайковский - Мекк

492. Чайковский - Мекк

493. Мекк - Чайковскому

494. Чайковский - Мекк

495. Чайковский - Мекк

496. Мекк - Чайковскому

497. Чайковский - Мекк