Василий Варга

Оранжевая смута

© Варга В. В., текст, 2011

© Издательство «Человек» издание, оформление, 2011

* * *

От автора

Эта книга – горькая правда о революционерах в оранжевых куртках на Украине, своего рода памятник им. Так или иначе они уйдут в небытие, и никто о них не вспомнит, а здесь, на этих страницах, вызывающих у них непонимание и, возможно, возмущение, они останутся.

Среди оранжевых революционеров не было ни одной выдающейся личности, достойной многомиллионного талантливого народа. Наоборот, в рискованном деле государственного переворота участвовали второстепенные, случайные, нищие духом люди, готовые на все ради захвата власти. Неудивительно, что после захвата власти они перессорились между собой за президентское кресло во время приближающихся президентских выборов. Неадекватное поведение, ложь, пустопорожние речи, громкие обещания привели их всех к политическому банкротству. Народ отвернулся от них и отверг их.

Как правило, революционеры легко становятся профессионалами – стоит один раз собрать толпу, произнести перед ней зажигательную, а можно и сумбурную речь, и революционер уже состоялся. А дальше он уже не может остановиться, одержимый одним желанием – дорваться до власти, которая для него выше совести и чести, дороже всех богатств мира. Власть вынуждает революционеров вести борьбу друг с другом вплоть до поражения того и другого.

Борьба президента с премьером и их взаимное противостояние и последующее самоуничтожение – яркое тому свидетельство. Да и в настоящее время мелкие вожди, председатели многочисленных политических партий, ведут необъявленную войну друг с другом.

Герои этой книги обвиняют «москалей» во всех своих бедах: закололо в боку – виноват москаль, обанкротился завод по независящим от него причинам – козни москалей. И это не удивительно: северные корейцы испытывают лютую ненависть к своим кровным братьям, живущим в Южной Корее. Азиатская культура, ничего не поделаешь.

Украинские националисты, потомки тех, в чьих жилах текла польская кровь, ближе всего к азиатской культуре, хоть они на всех перекрестках доказывают, что они – представители западной цивилизации.

Те западные украинцы, кто заболел неизлечимой болезнью – национализмом, не самые плохие люди на земле. Они любят себя, свою украинскую нацию, украинский язык, на котором плохо говорят сами, и с врожденной неприязнью относятся к россиянам и к гражданам своей страны, кто носит русскую фамилию или говорит по-русски. Зато испытывают особые чувства к американцам, живущим по ту сторону света, им кажется, что у янки даже нестираные носки издают божественные благовония. Разумно ли это? Судите сами.

Процветание Украины, ради которого якобы вели борьбу горе-революционеры, лежит в иной плоскости. Это кропотливый труд любого гражданина на благо всех и каждого. Вспомните разоренную войной Германию, почему она так быстро встала с колен и оставила далеко позади своих победителей? Там ведь не было революций и революционеров, никто не собирался на площадях, не проводил митингов, – все работали от мала до велика, кропотливо и напряженно, с утра до ночи.

К сожалению, люди, лишенные материальных благ, падки на обещания всякого рода политических авантюристов. Куда нас звали оранжевые, что они нам обещали? Несусветные блага и немедленное вступление в Евросоюз. Конечно, сытая Европа манила каждого и даже как будто звала, но это был лишь коварный посул. Многомиллионный, испытывающий нужду народ Евросоюз и не собирался принимать в свои объятия. Путь в Европу лежит через процветание страны в экономическом и моральном плане, единство востока и запада, моральную чистоту и национальное единство.

Автор с благодарностью примет отзывы любого содержания, так как во второе издание книги могут быть внесены существенные коррективы.

vasily_33@mail.ru

Часть первая

Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их. …всякое доброе дерево приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые.

Евангелие от Матфея, 7:15,16,17

А я говорю вам, что всякий гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: пустой человек, подлежит Верховному суду; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненнгой.

Евангелие от Матфея, 5: 22

1

Главный редактор газеты «Без цензуры» Диана Дундуцик находилась в приемной Виктора Писоевича с набором текста очередного номера газеты уже третий час. Без визы хозяина она не решалась отдать номер в печатный цех, да и просто хотела пообщаться с хозяином, которого не видела уже целых три дня. Он так много значил для нее и не только как мужчина, но и как человек. И не просто рядовой, обычный человек, каких много, если не сказать большинство в столице, а гениальный человек, на которого, похоже, сделала ставку Америка. К тому же именно он вытащил ее из сельской местности, а точнее из села Конотопово Ивано-Франковской области, где Диана родилась и выросла и после окончания средней школы работала дояркой в колхозе «Пик коммунизма». А Витюша Вопиющенко, довольно молодой и симпатичный парень, окончив институт в соседней области, трудился счетоводом, а потом и бухгалтером. А бухгалтер, как известно, второе лицо любого предприятия. Здесь они познакомились, довольно быстро сблизились на почве единства взглядов. Это Диане так показалось. На самом деле он ей просто очень понравился: красавец, высокого роста, настоящий украинский Ален Делон. Диана на второй день знакомства прилипла к его пышным губам, а потом пригласила молодого счетовода в свой дом, познакомила с отцом, вернувшимся из Сибири после десятилетнего заключения за сотрудничество с бандеровцами. Белоголовый, морщинистый старичок, обливаясь слезами, рассказывал гостю о том, что у него на душе и о чем он будет помнить до гробовой доски.

– По пакту Рибентроппа – Молотова Гитлер оккупировал Чехословакию, а москаль Сталин – Западную Украину. Это была оккупация. Причем русские, одетые в форму НКВД, вели себя как настоящие эсесовцы. В первые же дни оккупации они ночью выбивали двери жителей города Львова прикладами и коваными сапогами и испуганных, ни в чем не повинных людей расстреливали на месте или тащили в зарешеченные воронки, стоявшие во дворах, и увозили в Сибирь на рудники. За что? В чем могли быть виноваты простые жители Львова? Я тогда был мальчишкой, и жестокая участь меня миновала. Чисто случайно. А вот отец погиб в тех самых лагерях. Наш Степка Бандера – герой, он хотел освободить Украину не только от большевистской, но и от немецкой оккупации. В 1948 году мне было девятнадцать лет. В Москве решили депортировать четыреста тысяч жителей из Западной Украины. Тоже просто так. Тут меня эта гуманная акция старшего брата не миновала. Десять лет отсидел только за то, что родился на западе Украины. Чудом остался жив. Вернулся, женился, родил сына Тарасика и дочку Диану. Она меня не до конца понимает, – заключил свой рассказ Дундуцик.

– Зато я вас понимаю, – сказал Виктор Писоевич, будущий лидер нации.

Беседа продолжалась за полночь, Диана уже видела сны, когда Витя прощался с отцом, который не только крепко жал руку парню, но и целовал в лоб. Их дружба еще больше окрепла, когда Витя признался, что и его отец, находясь в немецком концлагере, сотрудничал с немцами.

С Дианой как будто все было на мази, после жарких поцелуев была постель, после которой Диана стала самой счастливой девушкой на земле, но тут случилось нечто непредвиденное, нечто непредсказуемое, неожиданное, гадкое, чуть не стоившее жизни молодой девице. Витюшу вызвали в район на форум колхозных бухгалтеров. На нем присутствовала высокая гостья из Киева. Это была миловидная девушка лет двадцати пяти, работник Центробанка.

Вопиющенко неохотно туда отправился, но как только услышал, кто и откуда приехал, чтобы сделать основной доклад, тут же пересел на первый ряд, устремив свои красивые глаза на докладчика в юбке. Он сверлил ее глазами до тех пор, пока Люда, так звали киевлянку, не обратила на него внимание.

– Молодой человек, будьте так любезны, пересядьте поглубже в зал, а то вы просто поедаете меня глазами и мешаете сосредоточиться. Потом, когда я закончу доклад, можете задать любой вопрос, а то и лично выяснить то, что вам надо.

Вопиющенко пересел тут же, но он уже никого не видел, кроме докладчицы из Центробанка, где он будет работать, как только женится на этих пухлых губах, колышущихся грудях и этих добрых-добрых глазах, которые в будущем всегда будут смотреть на него, красавца, с восторгом.

Так оно и вышло. Вопиющенко женился и автоматически совершил прыжок от провинциального бухгалтера до работника Ценробанка, расположенного в Киеве, а потом, благодаря низкопоклонству и лизоблюдству, очутился в кресле управляющего главным банком страны, ну а дальше… дорожка сама стелилась в главное кресло вильной Украины.

И вот, спустя несколько лет, Диана, так неожиданно и так жестоко брошенная, была вызвана в Киев, но не самим Виктором Писоевичем, а его помощником по распоряжению последнего и стала главным редактором малоизвестной газетенки «Без цензуры». Диана так обрадовалась, что когда увидела Витюшу, долго плакала на его плече и все говорила: спасибо, дорогой. Но Витя усадил ее в кресло напротив себя и все подробно изложил. Диана только кивала головой в знак согласия, хотя решительно не понимала, о чем идет речь, и только на третий день поняла, что между ними ничего серьезного быть не может в силу обстоятельств, которые не зависят от самого Виктора Писоевича.

Но и то хорошо: он вспомнил о ней. А коль вспомнил, то что-то в глубине его души прочно засело и это что-то связано с ее именем. Вот почему он вызвал ее, устроил на работу, а работа не бей лежачего. Сиди себе в роскошном кресле, ни с кем не вступая в разговор, и думай об одном и том же: почему его нет. Ведь она согласилась ни на что не претендовать. И все же проклятая ревность не дает ей покоя. Неужели опять? Он что, нарочно тянет резину, чтоб сослаться на позднее время, тут же сбежать или действительно так занят государственными делами? Что его так тянет к власти, ведь не так давно Кучума выпихнул его из мягкого премьерского кресла. И не только Кучума, но и Верховная Рада почти единогласно высказала ему недоверие за развал работы. Конечно, он задрал голову слишком высоко, и такой простой вопрос, как виза очередного номера газеты, для него сущий пустяк. Он давно так долго не задерживался.

Вопиющенко, бывший счетовод, волею рока превратился в политического лидера, управлял банком и был неравнодушен к его богатствам до тех самых пор, пока не удалось ограбить этот банк, а дальше… кресло премьера, большой полет и такое же падение. С расстройства подался в депутаты Верховной Рады. И тут началась бурная политическая деятельность. И эта деятельность стала приносить плоды. Он создал партию, написал выдающийся политический труд объемом в двенадцать страниц, принесший ему небывалую популярность.

Вот и сейчас он застрял на очередном заседании, где члены его партии устраивали кулачные бои с представителями других партий не на жизнь, а на смерть. Уже все телефонные провода были оборваны, микрофоны разбиты, кресла порезаны и испохаблены, а настроение депутатов от его партии становилось все более агрессивным и непредсказуемым.

Лидер партии, состоящей из многочисленных партийных кланов под разными названиями, стоял в стороне и только улыбался. Таких бойцов, беспредельно преданных своему делу и своему вождю, не было даже у Гитлера. Эти ребята готовы на все. Особенно руховцы! О, этим не хватает только нашивок выше локтя.

– Вон москалей! – кричал руховец Пипи-паш, редактор одной из газетенок на самом западе Украины. Его вопль был очень важным, так как самая западная область страны не входила в коалицию галичанских националистов, где наследники Степки Бандеры могли до полусмерти избить любого, кто по привычке назвал гривну рублем или осмелился произнести хоть одно слово на русском.

– Да тут нет москалей, – жалобно произнес председатель Верховной Рады Украины Литвинов. – Тутечки все свои. Да люстру пожалейте, это же хрусталь.

– Неправда, – парировал Пипи-паш. – Даже если ты не москаль по рождению, то ты сочувствуешь москалям, не борешься с ними, а значит, тебя никак не отличить от них. Да от тебя и пахнет москалем. И фамилие твое москальское. Долой! Долой! Пойдем все на москалей. Древняя Русь находилась в Киеве. Сперва был Киев, и только потом появилась Москва. Как она появилась? Знаете ли вы, господа? Нет, никто из вас не знает. Так вот я вам скажу. Из Киева, столицы Древнерусского государства, бежали всякие преступники, мелкие воришки и те, кто сидел в ямах, в нынешнем понимании в тюрьмах, – так вот, господа, весь этот сброд бежал на север и организовал там Москву…

– Правильно, и я так думаю, – выкрикнул из зала массивный человек Бенедикт Тянивяму. – Я поддерживаю Пипи-паша. Давайте назначим его депутатом Верховной Рады и выдадим ему удостоверение о неприкосновенности. Он уже заместитель главного руховца страны Бориса Поросюка. Так, господин Поросюк?

Депутаты других партий только хлопали глазами. Председатель Верховной Рады Литвинов схватился за графин, но графин был пуст. Тогда он перевел взгляд на Виктора Писоевича Вопиющенко и, когда тот ему моргнул, сказал:

– Слово имеет лидер блока «Наша Украина», я подчеркиваю – «наша Украина», Вопиющенко Виктор Писоевич.

Вопиющенко с гордо поднятой головой и взмахом левой руки, правую он, для пущей важности, держал на сердце, выпростав ладонь, как бы давая понять, что его сердце бьется в унисон со страной, подошел к трибуне и поднял указательный палец кверху.

– Господа слуги народа! Оставим пока москалей в покое, пусть ими займется председатель «Руха» Борис Поросюк, это его конек. Он входит в мою партию, нашу партию под названием «Наша Украина». Господин Поросюк, если его в боку закололо, обвиняет москалей, и вы знаете, боль проходит. Кто не верит, спросите у него. А я пока скажу о главном. Как вам всем известно, я становлюсь президентом страны этой осенью. Давайте объединимся. Я готов к консолидации с любой партией – коммунистами, социалистами и прочими недоносками. Как только я стану президентом, так соберемся все вместе и начнем обсуждать проблему москалей. Во-первых, русский язык запретить повсеместно: в школах, на телевидении, в прессе, по радио и… на улицах, во-вторых, все русские пусть убираются в свою Московию. Очистим Украину, нашу ридну неньку Украину от всяких там москалей, евреев и прочего ненашенского люда. Как только произойдет это очищение, мы повернем свои лица в сторону Евросоюза. Там нас уже ждут… с распростертыми объятиями. Все вы знаете, какой высокий жизненный уровень в странах Запада. Наконец мы заживем, как полагается украинской нации. Не забывайте, господа, что мы находимся в центре Европы. Как только мы туда вольемся, я автоматически становлюсь президентом всего Евросоюза.

Зал среагировал немедленно. Даже те депутаты, которые расхаживали по залу, как по территории ярмарки, остановились, застыли вдруг на месте и обратили свои мудрые взоры на оригинального оратора. Оратор тут же сориентировался и для пущей важности, чтоб придать своей речи еще большую важность, стукнул кулаком по столу.

Многим депутатам других фракций речь руководителя «Нашей Украины» пришлась по душе. Что же касается депутатов блока Юлии Болтушенко, то они вместе с руховцами не только стали аплодировать, топать ногами, выкрикивать «ура» и «Так, Вопиющенко!», но и свистеть на весь зал, так что невозможно было определить, кто главный наиболее преданный сторонник будущей революции. Депутат Бенедикт Тянивяму не только кричал, но и размахивал кулаками, выкрикивая совершенно другие лозунги: «Вон москалей из Верховной Рады! Господин Литвинов, если ты москаль, освободи председательское кресло!»

Председатель Верхвоной Рады Литвинов схватился за голову и стал нажимать какую-то потайную кнопку под крышкой стола, боясь, как бы не началась стрельба из табельного оружия.

Но Виктор Писоевич ждал большего. Он хотел услышать волшебные слова типа: «Слава Вопиющенко!» Но так как таких лозунгов еще никто не произносил, он сам выкрикнул: «Слава Вопиющенко!»

Однако голос потонул в ликовании его сторонников.

Лидер украинского «Руха» Борис Поросюк направился к трибуне с пухлым портфелем. У самой трибуны он раскрыл портфель, долго рылся в нем, пока наконец не извлек небольшие квадратные бумажки, на которых было написано жирным типографским шрифтом «Бандитам – тюрьмы!», а ниже «Народный Рух Украины – Вячеслав Чорновол».

– Возьми, пригодится, – сказал он будущему президенту страны.

– Шо с ними робыть? – спросил Вопиющенко.

– Возьми в правую руку и кинь в зал, – сказал Поросюк.

– Сам кидай, – произнес Вопиющенко, фыркая. – Я еще не кончил речь.

– У вас все? – спросил председатель Верховной Рады. – Если все – освободите трибуну. Другие тоже хотят выступить.

Вопиющенко стукнул кулаком по трибуне так, что микрофон наклонился вправо в виде вопросительного знака.

– Я, как будущий президент, имею право держать речь не три минуты, как остальные, а сколько понадобится. Вы поняли меня?

– Будущий президент – это пока не президент, а чаще пустомеля, трепло. Ну, еще три минуты, самозванец, – буркнул председатель.

– Господа депутаты! Нынешняя власть преступна, и представители «Народного Руха» Украины не зря здесь разбрасывают листовки. Возьмите, прочитайте, это пригодится в будущем. Москаль Ленин строил лагеря и тюрьмы не только в Московии, но и на Украине, почему бы нам не возродить эту традицию? Отремонтируем старые тюрьмы и президента Кучуму вместе с его камарильей посадим, по ним давно тюрьма плачет. Или я не прав, господа депутаты? За Кучумой должен последовать Яндикович, бывший зэк. Он хочет быть моим соперником на выборах. Вот ему кукиш! Разве это допустимо? Моя нация не может принять такого кандидата. Или я не прав, господа депутаты?

– Прав, прав, тысячу раз прав, – раздались голоса из фракции руховцев.

– Пра-а-ав! Пра-а-в! Миллион раз прав, – пищала Юлия Болтушенко, срывая оранжевый шарф с груди и размахивая им.

– Слово просит депутат Синоненко, председатель компартии, – сказал Литвинов. – Депутат Вопиющенко, у вас все? Если все – освободите трибуну.

– Я, как будущий президент великой Украины, должен заметить, что на заседании нашего парламента, хоть и существует формальная демократия от греческого слова «демос», но дисциплины нет никакой. На сегодняшнем заседании присутствует меньше одной трети слуг народа. Разве это порядок? Где гарантия того, что завтра на очередном заседании Рады не будут присутствовать одни коммунисты? А Синоненко пусть потерпит. Мы заранее знаем, что он нам скажет. А скажет он следующее: будущее за коммунистической партией. Так, товарищ Синоненко? Я, как будущий президент, могу и за вас произнести речь. Вы не возражаете?

– Освободите трибуну!

Синоненко подошел к трибуне и стал выталкивать Вопиющенко грудью и кулаками. Но руховцы тут же взяли его в плотное кольцо и оттеснили от трибуны.

– Господа, – продолжал Вопиющенко, – я, как будущий президент, каких еще не было на Украине, хочу сказать…

– Господин Вопиющенко! Хватит издеваться над Верховной Радой! Вы думаете, что вы здесь один? Если вы не подчинитесь и не уйдете с трибуны, я закрываю заседание Верховной Рады досрочно. Панове, заседание объявляю закрытым.

Вопиющенко уступил место следующему оратору, а сам покинул зал заседаний. Его больше не интересовало, что там происходит, какие вопросы для судеб страны будут решаться.

К тому же он вспомнил, что сегодня главный редактор газеты «Без цензуры» Диана Дундуцик должна визировать у него очередной номер.

«Экий пассаж! И чего это я так задержался здесь? Даже телевидения не было, хотя бы засняли и показали в вечерних новостях на всю страну. А то все всухую. Показывают только тогда, когда грудью идешь на выступающего и берешь трибуну на абордаж. Экие псы! Погодите, стану я президентом, всех живо уберу».

Надежда руховцев и лидер «наших украинцев» посеменил в раздевалку, набросил плащ на плечи, вышел во двор, где трижды чихнул и выпустил лишний пар, мучивший его во время речи на трибуне, а затем направился к автомобилю. Водитель, свесив голову, выпускал слюну из толстых губ и негромко похрапывал. Вопиющенко постучал в закрытую дверь, но тот никак не реагировал. Что делать? Дать поспать человеку или пнуть ногой в дверь? Пока великий человек чесал затылок, к нему подбежал Поросюк, лидер руховцев.

Борис резко остановился на расстоянии трех шагов от великого человека, боясь нарушить ход его мыслей, имеющих значение для судеб страны. Но Виктор Писоевич повернулся к нему лицом.

– Подходи, не бойся, я не кусаюсь. Мы единомышленники, – сказал Вопиющенко, одаривая товарища улыбкой.

– Да я… я, простите, мешаю, должно быть. Вы того… вы в размышлении о судьбах страны, боюсь нарушить вашу мыслю. И в то же время переживаю за вас… больше, чем за себя. У нас так много врагов, мало ли что? Коммунисты наши враги, социалисты наши враги, демократы – наши враги, москали – наши враги. Кругом враги. Дай Бог вам стать президентом, и тогда все проблемы решим беспощадно, или, как говорят москали: дело будет в шляпе.

– Надо немного потерпеть. До выборов каких-то четыре месяца, а там все в наших руках.

– Да, отряды бойцов будущей революции проходят усиленную подготовку в Галичине и даже под Киевом в бывших пионерских лагерях советского периода. Денег, правда, не хватает: кормить, одевать надо, это все голодные студенты, не только пожрать, но и выпить хотят. Я знаю, простите за откровенность, что в вашу бытность управляющим национальным банком вы заняли, а точнее, взяли кредит у этого банка в сумме сто миллионов долларов, это, конечно, капля в море. Но… могли бы поддержать бойцов, проходящих подготовку к революции в Галичине, а потом, когда станете президентом, можно вернуть эти сто миллионов с лихвой. Уж простите за откровенность. К тому же, надеюсь, американцы не останутся в стороне от нашей революции. Я знаю, что разрабатывается план более тесных, родственных связей с Америкой. Я думаю так: не за горами то время, когда вы станете зятем Америки, а следовательно, и Украина станет американским зятем.

– Да я знаю. А что касается подготовки галичанских боевиков, то слишком много денег сжигают. Надо сократить сроки подготовки. Рукопашный бой, умение пользоваться автоматом, собирать палатки, жить в коллективе и кричать «ура» с утра и до поздней ночи – этому можно обучить в течение недели. А что касается денег – надо подумать. Я вышел на связь со Збигневом Пробжезинским, это он мне невесту предлагает, хочет сделать меня зятем Америки, как будто не знает или не хочет знать, что я женат и у меня дети. Скоро деньги на революцию потекут рекой. Только гляди: язык за зубами.

– Жалко вашей супруги и детей тоже, – с сожалением произнес Поросюк.

– А жена не стенка – можно подвинуть, – промолвил Вопиющенко, улыбаясь.

– Великолепно! Только надо спешить, чтоб не раздумал этот Збигнев, – сказал Поросюк. – Как только денежки потекут рекой, как вы говорите, мы увеличим количество гражданских бойцов, оружие закупим. Нам нужно охватить не менее пятисот тысяч молодежи, иначе революция может не состояться.

– Я должен договориться с генералами из МВД, федеральной службой безопасности, с прокуратурой, Конституционным и Верховным судом. Каждому по сто тысяч долларов надо выложить, иначе пойдут против нас. Буквально завтра я вылетаю в Вашингтон на встречу со Збигневом и постараюсь как можно скорее вернуться. Думаю: сто тысяч привезу в корзине из-под яиц. Это безопасно, как ты думаешь?

– Конечно, безопасно, надо только взять корзину побольше, куда бы поместилось не сто, а пятьсот тысяч. И давайте, не жалейте денег. Я последний костюм с себя продам, лишь бы победа была за нами. Потом начнем распределять должности. – Поросюк растворился в рабски преданной улыбке и путано начал высказывать свои пожелания, причем не впервой: – Мне бы самую скромную должность, господин президент…

– Какую же тебе должность? Ты каждый раз называешь новую должность. То спикера, то министра просишь, то хочешь банком командовать, я уже и сам не знаю, что тебе больше подойдет.

– Лучше должности премьер-министра быть не может, господин президент. Мое правительство возведет настоящее ограждение между нашей великой державой и северным соседом, а все, кто будет сочувствовать москалям, пусть убираются вон из страны.

Вопиющенко нахмурился: в его красивой голове мелькнула мысль о том, что Запад объединяется, а Восток, наоборот – все вразброс, в разные стороны. Поросюк втянул голову в плечи.

– Виноват малость, – сказал он. – Но во всех наших бедах виноваты москали. Они насылают порчу на наше общество, и пока мы их не прижмем к ногтю, нам процветания не видать, как свинье своих ушей. Как только мы разъединимся с Востоком, мы объединимся с Западом. Нам это обещают.

– Я сплю и вижу ридну Украину в составе Евросоюза, а то и США. Представляешь, Поросенок, как мы будем купаться в западной роскоши. Европа, около шестисот миллионов человек, запросто прокормит нас. Нас не так уж и много. Если посчитать, то получается один к двенадцати, неужели двенадцать человек не накормят одного украинца?

В это время водитель прокашлялся и открыл дверь машины.

– Господин кандидат!

– Не кандидат, а будущий президент, Славко. Я тебе сколько раз говорил? Нехорошо получается. Если еще раз услышу, то попрошу господина президента рассчитать вас, – угрожал Поросюк, подмигивая Вопиющенко.

– А это не хочешь? – сказал Славко, показывая комбинацию из трех пальцев.

2

Диана Дундуцик дремала в роскошном кресле, находясь в приемной Вопиющенко уже седьмой час. Хотя здесь было тепло, светло и мухи не кусали, но находиться свыше шести часов на одном месте, сидеть в одном и том же кресле почти треть суток надоест любому, кто занят хоть каким незначительным делом. А Диана – она просто ходячая энциклопедия. Спроси, когда родился Вячеслав Чорновол или когда издал первый звук лидер «Нашей Украины» Виктор Вопиющенко, так она назовет точное время до десятой доли секунды и нарисует полный словесный портрет в мельчайших подробностях. Она немного недолюбливает нового лидера «Руха» Поросюка, но ничего не поделаешь: ее хозяин Вопиющенко и лидер «Руха» Поросюк – два сапога пара, не разлей вода.

К шести вечера секретарь Вопиющенко Татьяна Хмырь засобиралась домой и вопросительно стала смотреть на Диану. В ее глазах застыл вопрос: когда же вы уберетесь домой?

– Что вы на меня так смотрите? Хотите, чтоб я ушла? Зачем вам это? Идите себе с Богом, а дверь не закрывайте. Виктор Писоевич закроет ее сам, он обязательно будет. У меня тут очередной номер газеты «Без цензуры», она не может выйти без его визы. Виктор Писоевич финансирует эту газету, вы должны знать это.

– А если он не придет, вы что, здесь ночевать собираетесь? – спросила секретарь.

– До восьми посижу, но дождусь хозяина, – твердо заявила Дундуцик.

Секретарь кисло улыбнулась: она знала, почему Дундуцик решила ждать до победного конца.

– Что ж, приятного вам… подписания следующего номера газеты, которая без цензуры, и это ваше подписание с великим человеком, будущим президентом, могло бы вместиться в статью, опубликованную в следующем номере.

Секретарь перекинула сумку через плечо и скрылась за дверью. Чувство ревности, как пережиток капитализма, не покидало ее, ибо еще в прошлом году великий человек наслаждался ее телом и только потом, высосанный, возвращался к жене.

Диана положила локоть на колено, а подбородок на раскрытую ладошку и задремала. В это самое время открылась дверь, и стройный мужчина, пожиратель дамских сердец, наполнил секретарскую ароматом мужского одеколона. У главного редактора зашевелились ноздри, и она приоткрыла левый глаз.

– О Боже! Ты здесь! Я целый день маюсь на этом диване, все жду не дождусь. Извелась вся и, главное, пить хочу, жажда мучает, как в пустыне. Где твой бар? Открывай живее.

Вопиющенко устало показал на дверь своего кабинета и стал извлекать ключи. Диана шмыгнула первая, прошла еще в одну дверь, где был знакомый диванчик, большой холодильник и буфет, наполненный всяким добром.

Писоевич слишком долго копался в ящиках своего кабинета, а Диана собирала выпивку и закуску на стол и поглядывала на диван, раздумывая, раскладывать его или подождать.

– Виктор Писоевич! Все готово, прошу любить и жаловать, – запела она, расстегивая две верхние пуговички на кофте, дабы обнажить свою пышную грудь.

– Сейчас приду, – сказал будущий президент.

Он знал, что Диана зовет его не только на ужин, но и для того, чтоб доставить ему удовольствие.

– Послушай, Диана, давай сначала перекусим, а потом уж будем поедать друг друга: я весь день не жрамши. А вымотали меня – будь здоров как. На этот раз пришлось принимать участие в кулачных боях с представителями других партий в парламенте. Синоненко я наставил фонарей, а он, проклятый, трижды дал мне под дых, да так удачно, что мне пришлось вызывать врачей для подкачки искусственного дыхания. Меня больше всего интересуют судьбы страны, – разглагольствовал Вопиющенко, уплетая бутерброд с черной икрой. – А вдруг не проголосуют? Мало ли как? Куда пойдет Украина, по какому пути, если президентом станет ставленник Москвы Яндикович? Нас снова поработят москали, они спят и видят своей вотчиной Украину. Ты по этому поводу должна сочинять как можно больше статей и подписывать их именами простых рабочих, колхозников, вернее, фермеров и прочего люда.

– Да просто не за что зацепиться. Депутат Бенедикт Тянивяму, член «Нашей Украины», выступил на открытии памятника бывшим воинам, сотрудничавшим с гитлеровцами и павшим в боях с Красной армией, а вышел скандал, ты сам знаешь. А на Украине проживает почти десять миллионов москалей, и они теперь будут голосовать против тебя. Надо Бенедикта исключить из своих рядов хотя бы для видимости.

– Пожалуй, ты права. Бенедикт получит нагоняй, хороший нагоняй, а может, будет исключен из наших рядов, а после выборов мы его восстановим. Ты поговори с ним, пусть наберется мужества и не обижается на наш президиум.

Диана тут же извлекла изящную шариковую ручку и занесла в блокнот эту мудрую мысль.

– Я знала, что ты примешь такое решение: гениальные люди принимают гениальные решения. Пусть промосковски настроенные избиратели в Украине думают, что ты отворачиваешься от националистических взглядов руховцев.

– Мы их заведем в заблуждение, га-га-га! – произнес лидер «Нашей Украины». – Важно занять президентское кресло, а там… я знаю, что делать.

– Что ты будешь делать, мой дорогой? – спросила Диана, приближаясь к любовнику и расстегивая на нем рубашку. Она подставила грудь для поцелуя, но Виктор отвернулся, чтобы озвучить свою настоящую программу, которая нигде ни разу не публиковалась в его газетах.

– Визовый режим с Россией, разрыв экономических связей с москалями, введение американских войск на территорию вильной Украины и вступление в Евросоюз.

– Умница, – произнесла Диана, расстегивая молнию на брюках будущего президента.

Виктор Писоевич покорился было и, держась за руку главного редактора, стал подниматься, чтобы переместиться на диван, но тут раздался настойчивый вызов по мобильному телефону.

– Одну минутку, – произнес он, вырывая руку. – Алло, слушаю, будущий президент.

– Глава «Руху» Борис Поросюк на проводе, – раздался голос в трубке.

– Боря, ты не вовремя позвонил, соединимся позже, – нахмурился лидер.

– Нельзя, я наследник Чорновола. Послушайте, будущий президент! Вам надлежит срочно написать роман, нет, не роман, а повесть, хотя может пойти и рассказ о великом Вячеславе Чорноволе к 65-летию со дня его рождения. Ну, прошу вас, очень прошу! Взамен за эту услугу, которая будет принадлежать истории, наш «Рух» окажет вам полную поддержку на президентских выборах. В двадцати шести областях независимой Украины у нас свои опорные пункты, наших голосов достаточно для полной вашей победы на президентских выборах.

Диана стояла рядом, наполняясь негодованием. Она дергала великого человека за ремень, но так как это не помогало, обняла его одной рукой за талию, а пальчиками другой пробралась к кнопке выключения на мобильном телефоне и тихонько нажала на нее. В трубке послышались гудки. Вопиющенко собирался возмутиться, но она прилипла к его губам своими пылкими губами, и в это время у нее стали подкашиваться ноги. Будущему президенту ничего не оставалось делать, как принять горизонтальное положение на раздвинутом диване.

Но мобильник снова забренчал.

– Не бери трубку, – умоляюще произнесла Диана. – Потом, потом.

– Я не могу так. Ни один великий человек себе не принадлежит. А вдруг москали протиснулись через границу, – сказал он и схватил трубку. – Слушаю вас, говорите.

– Теракт в Москве – урааа! – воскликнул Поросюк. – Чеченские патриоты дают москалям прикурить.

– Ну, слава Богу, – вздохнул Вопиющенко и принял сидячее положение. – Надо это подать в завтрашнем номере газеты. Диана, отложим личное и возьмемся за общественное. Сядь, сочини короткую заметку о теракте. Надо в этом Москву обвинить. Не бойцы за освобождение Чечни, а москали виноваты в этом теракте, ибо они посягают на независимость Чечни, а чеченцы ведут справедливую борьбу.

– Я не могу так написать: будет скандал, – сказала Диана. – Надо как-то мягче подать этот материал.

– Наплевать! – изрек Вопиющенко историческую фразу.

– Хозяин – барин, – с обидой в голосе произнесла Диана и присела к столику, чтобы проявить талант в дешевой поделке, которая завтра будет напечатана на первой странице газеты «Без цензуры».

3

Два известных на западе руховца, носившие одну и ту же фамилию Пипи-паши – Юрий и его племянник Володя, – после долгих мытарств обосновались в городе Ужгороде на далеком западе некогда могущественной коммунистической империи, основав жалкую, прямо скажем, ничтожную провинциальную газетенку «Карпатский голос». Правильнее было бы назвать не карпатский, а руховский голос, ибо газетенка из номера в номер была напичкана бредовыми националистическими идеями руховцев. Оба Пипи-паши превратились из лесорубов в писателей. Володя оказался более талантливым и более трудолюбивым, чем его дядя, седовласый Юрий.

Юрий Пипи-паш долгое время заведовал идеологическим отделом райкома партии и всем доказывал, что Ленин не так дышал, не так ходил по земле, как простые смертные, потому что был гением не только советских людей, но и всего человечества. И то, что картавил, это тоже признак гениальности. Уже тогда он пописывал скудные статейки в районную газетенку, чтобы растолковать темному пролетариату и крестьянству своего района, что значит «революция, контрреволюция», а когда подготовил статейку в очередной номер газетенки, в которой попытался растолковать самые трудные ленинские выражения «материализм и империокритицизм», коммунизм приказал долго жить.

Юра на какое-то время растерялся, а потом сориентировался и вступил в другую, по сути родственную ленинской партию, только более грубо и топорно проповедовавшую вражду между братскими народами. Будучи весьма непопулярной, бандеровская теория разъединения братских народов получила новое название – «Рух».

Само название обрадовало двух Пипи-пашей, ведь «Рух» это движение. Только куда: вперед или назад? Юра был убежден, что вперед.

Будучи работником райкома партии, Юра в последние годы брал взятки не только в натуре, но и в денежном выражении и складывал грошик к грошику на черный день.

И этот черный день наступил. Взяточник показал племяннику Володе кубышку, в которой набралось сто тысяч. На эти деньги и была учреждена газета под названием «Карпатский голос».

Учредить газету не составляло труда, а вот заполнять целых четыре страницы раз в неделю оказалось дьявольски трудным занятием.

Наконец, дядя, будущий великий ученый, нашел выход. Он добросовестно переписывал статьи из газеты «Без цензуры», выходившей в Киеве и финансируемой Вопиющенко, и заполнял ими очередной номер газетенки. А когда ему надоело заниматься переписыванием, он поручил это племяннику Володе, а сам сосредоточился на работе только со словарем. Он выбирал какое-нибудь слово, отыскивал его в толковом словаре и переписывал толкование этого слова от начала до конца. Получалась статья, публикуемая обычно на последней странице. Свое скромное занятие он восполнял тем, что в каждом номере подавался его портрет и только потом следовала статья, переписанная со словаря. На читателя глядел хмурый старик, в глазах которого горела ненависть к любому, кто общался с ним не на западном карпатском диалекте, гибриде трех языков – украинского, чешского и венгерского, а, скажем, на русском.

Бывший партийный чинуша, занимавший пост заведующего идеологическим отделом райкома партии в одном из горных районов Закарпатья, Юрий Васильевич быстро перекрасился в галицкого националиста, чья идеология вышла за рамки так называемого «Народного Руха» Украины, родоначальником которого был Чорновол.

Почему он обвинял россиян во всех смертных грехах, он и сам не знал. Следуя некоему сугубо славянскому обычаю подчиняться во всем начальству, он добросовестно исполнял эту роль, или, выражаясь грубым языком, свойственным всем руховцам, издавал дурной запах как только мог и где только было возможно.

Но, в отличие от своего племянника Владимира, дядя Юра ставил свою фамилию в конце жалкой статейки, состоящей из нескольких абзацев, как ученый лингвист.

Как и у других людей журналистской и издательской профессии, у Пипи-пашей были трудности, взлеты и падения. В начале – это было во время горбачевской перестройки, – руховцы как движение стали довольно популярны. Племянник, с одобрения дяди, все еще работавшего в райкоме партии, ездил в Киев на первый съезд «Народного Руха» Украины 8 августа 1989 года с подготовленным, выверенным, напечатанным выступлением. Но выступить ему не посчастливилось: там были более маститые ораторы, среди которых выделялся бывший коммунистический писака Олесь Гончар.

Руховцы на съезде провозгласили лозунг о независимости Украины и отделение ее от России. Они до сего времени освобождают украинский народ – от кого и от чего, и сами не знают. Украина, благодаря так называемой «незалежности», достигла невиданной нищеты и расцвета бюрократии. В этом, конечно же, как утверждают руховцы, виноваты москали.

Племянник вернулся из Киева, полный творческих замыслов. Его голова пополнились бредовыми идеями. Эти идеи надо было выплеснуть на страницы газетенки, которую они с трудом волокли: ее никто не выписывал, не покупал в газетных киосках.

– Продай дом, – сказал Юра племяннику. – У тебя в Поляне хороший дом, пять, а то и десять тысяч долларов можно выручить. Мы не можем остановить выпуск газеты. Мои сто тысяч гривен – это слишком ничтожная сумма, чтобы поддержать газету да еще перебраться в областной центр город Ужгород, поскольку газета должна быть областного масштаба.

– Ты что? Дом продать? Ни за что в жизни, – произнес Володя дрожащим голосом, подозрительно глядя на своего дядю.

– Дурак ты, как я вижу. До сих пор не научился мыслить более глобально.

– Что значить глобально? Где словарь украинского языка? Надо посмотреть и дать это слово в следующий номер газеты, – виновато произнес Володя.

– А как дать, если у нас нет больше средств, чтоб выпустить следующий номер? На бумагу деньги нужны? На печатный станок, на краску, на рассылку по районам нужны? Нужны, конечно, – убедительно доказывал дядя главному редактору никому не нужной газеты. – Вот почему я прошу тебя: продай дом. На кой он тебе? Ты пойми, племянничек, если Вопиющенко станет президентом, мы переедем в Киев. Президент Вопиющенко не сможет оставить таких людей, как мы, в захолустье, – я в этом уверен на все сто процентов. Ты займешь пост министра культуры и тогда станешь известен всей Украине, а я начну публиковать статьи во всех газетах, у меня будет целый штат секретарей, которые с удовольствием начнут выписывать статьи из толкового словаря, а я буду только ставить свою подпись в конце. А что касается дома, то мы с тобой отстроим дворец на берегу Днепра, и желтое знамя, знамя «Руха» будет развиваться в столице на всю округу.

Дядя Юра, заложив руки за спину, как в былые времена, когда был зэком, стал расхаживать по комнате редакции.

– М-м-м-м, – промычал он и остановился перед окном. Внизу мальчишки корчили рожицы, снимали штанишки и показывали попки под крик старшего: приветствуем руховцев.

– Не стоит обращать внимание, – буркнул Владимир.

– Москали их наняли, – сказал дядя Юра. – Они, проклятые. Вот видишь, как дела складываются. Не дай Бог, победит Яндикович. Тогда москали пришлют свои дивизии прямо сюда в Ужгород. Оккупируют наш вольнолюбивый город, а нас закроют, запретят выпуск газеты, и, возможно, нам не миновать Сибири. Я уже там отбыл свой срок.

– Да, наш родственник работал на коммунистов, это он настучал на тебя, – с горечью произнес Володя.

– Кто бы мог подумать? Я тогда совершенно не был заражен идеей национального самосознания и освобождения Украины от московских захватчиков. Просто в разговоре с Митрием обмолвился о том, что Степан Бандера погиб насильственной смертью, а воевал-то он за правое дело. Уже на следующую ночь меня москали забрали, заочно исключили из партии и лишили престижной должности и только после этого всучили двадцать пять лет. А ты, племянничек, как комсомольский работник, не пытался заступиться за меня. Или не захотел?

– Не гневи Бога, не москали тебя забирали, а свои же из райцентра; пришли два пузыря по кличке Бочкоры и потащили тебя в неизвестном направлении. Потом я тоже поплатился за тебя. Как только ты был арестован, мне тут же дали под зад. И кто бы ты думал? Свои, сволочи.

– Все равно москали виноваты. Но не будем об этом. Сколько у тебя в кармане гривен? Вытряхивай карманы.

Володя покорно стал выворачивать карманы пиджака. Оттуда посыпалась мелочь.

– Звони Поросюку, – сказал он.

– Зачем? Ты что, самому Поросюку? Да он как гаркнет, я в штаны напущу. Ты сам звони, ты же главный, а не я.

Главный редактор никому не нужной газеты почесал затылок, схватил пачку дешевых сигарет из рук дяди и у него же прикурил. Юрий Васильевич напрягся. Он уже знал: если племянник выхватывает у него пачку и у него же прикуривает, значит, на что-то решается. Это, как правило, грандиозное решение. Племянник отличался решительностью и последовательностью. Если он брался за что-то, то доводил до конца. И действительно: Володя, после первых двух глубоких затяжек, обратил свой мудрый взор на телефонный аппарат и даже сделал шаг вперед.

– Ну же, племянничек… возьми этого Поросюка в оборот, – подбодрил его дядя.

Володя решительно схватил трубку и стал набирать восьмерку. Но восьмерка с первой попытки не поддавалась: она славилась украинским упрямством. Тогда Володя занес кулак над аппаратом, а трубку сжал так, что пластмасса стала поскрипывать.

– Дай я попробую, – предложил дядя Юра.

– Ни, – сказал племянник.

– Хохол упрямый, – произнес дядя, награждая племянника скупой улыбкой.

– Есть! – произнес Володя и стал крутить барабан. – Алло! Це батько Поросюк? Приветствую и проздравляю вас с очередной победой в результате очередного выступления в парламенте нашей независимой Украины! Хай живе! Хай! Хай!

Юрий Васильевич приблизился к трубке и крикнул:

– Хай, хай!

– Шо там? – раздалось в трубке.

– Мой дядя профессор танцует… в вашу честь, пан Поросюк… Бориско.

– Тогда хай живе Украина!

– Но, пан Поросюк, наша газета, институт воспитания наших граждан, институт противостояния москалям, которые хотят поработить нашу незалежну Украину, наша великая газета, на страницах которой выступает мой дядя, доктор всех наук, закрывается на неопределенный срок, что недопустимо, поскольку это страшный удар по «Руху». Подсобите, пан Поросюк. Нам бы сто тысяч гривен до конца года. Это небольшая сумма, пан Поросюк. Ради этого вы один раз откажетесь от поездки у Францию и на острова Борнео. Шо-шо? Пан Поросюк! Да как это можно? Тогда поговорите с Вопиющенко, он же руководил банком, а потом был премьером, неужели…

– Побачимо! – произнес Поросюк и повесил трубку.

4

Занятый интенсивной политической деятельностью Виктор Писоевич поздно возвращался домой. На кухонном столе, накрытом белой салфеткой, его неизменно ждал легкий ужин, независимо от того, прикасался он к этому ужину или утром следующего дня супруга Людмила выбрасывала результаты своего труда в мусорный бачок. В этот раз он крепко проголодался и потому зашел на кухню, не снимая обуви, сорвал салфетку и уничтожил все, что находилось на столе.

Ему надо было зайти в спальню, поблагодарить за ужин, и он уже было направился, но остановился, вспомнив, что она не спит, а только лежит, закрыв глаза. Но одной благодарности мало, жена еще молодая, а он уже побывал в объятиях не только Дундуцик, но и другой довольно миловидной подружки, которая липла к нему как банный лист. Обойдется моя клуша. Она холодна, амбициозна, суха, как любая женщина ее профессии, подумал он и направился в душевую.

После легкого теплого душа Вопиющенко ушел к себе в свою спальню, откинул мягкое одеяло и принял горизонтальное положение, а мобильный телефон положил на прикроватную тумбочку. Усталое тело наполнилось тяжестью, веки отяжелели, особенно после душа, и он погрузился в сон.

Где-то около двух ночи раздался громкий протяжный сигнал, один, потом второй, третий. Вопиющенко в это время пребывал во сне, он куда-то бежал, за ним кто-то гнался, по всей вероятности, это были москали. Он очутился на высоком берегу и, пребывая в невероятном страхе за свою бесценную жизнь, прыгнул вниз не то с крутого берега, не то с высокой скалы и дико закричал: ратуйте (спасайте) и в это время проснулся. Металлический скрежет маленькой, продолговатой штучки повторился с новой силой, и только тогда Вопиющенко окончательно проснулся и схватил мобильник, чтоб поднести его к уху.

– Алло, слушаю, – произнес он сонным голосом.

– Хелоу! Говорят фром Америка, говорят Збигнев. Ти есть Вопиющенко, лидер оф партия «Наша краева»?

– Да, да, господин Пробжезинский, я лидер партии «Наша Украина»; рад слышать ваш певучий украинский голос, – нараспев произнес Писоевич. – Какие будут приказания? Мы готовимся к революции и назовем ее оранжевой. Мы нуждаемся в помощи, нам не хватает денег, господин Збигнев.

– Я ненавидеть Россия, я воевать с коммунизм, помогать молодой незалежалой Украине.

– Незалежной, господин Збигнев.

– Ми делай так. Твоя контакт оф Майкл Корчинский на сотрудник посольства Украина оф Америка. Ти там получить инструкций, буквально тепьерь.

– Теперь ночь, господин Пробжезинский.

– О да! Ти – ночь, моя – день. Ти день получать инструкций. Гуд бай, Вопиюшшенкоу.

«О Боже! – радостно выдохнул Виктор. – Моя судьба только начинается, битва только зарождается. Эх ты, Данила, выпихнул меня из премьерского кресла, а теперь я тебя выпихну с президентского. И это произойдет довольно скоро».

Сна больше не было ни в одном глазу. Только под утро он задремал, а в восемь уже был на ногах. Сам стал подогревать себе кофе. Вошла супруга, хмурая, тихая, будто виноватая, и едва слышно поздоровалась.

– Куда ты так торопишься? Я плохо спала эту ночь, все думала: почему это мой любимый муж забыл о моем существовании? Мог бы зайти на полчала, спросить, как дети. Ну да ладно! Подожди, я быстро приготовлю завтрак. Успеешь.

– Не могу. Дела… государственной важности, – сухо произнес Вопиющенко, запивая бутерброд с черной икрой растворимым кофе без молока.

– Ну, я прошу, – умоляюще произнесла Людмила. – А то я все корю себя за то, что, может быть, плохо ухаживаю за тобой. Белье нам стирают в прачечной, кормишься и даже спишь где-то, а я как будто ни при чем.

– Знала, за кого выходила замуж, – сказал будущий лидер нации. – Все великие люди немножко не такие, как остальные. Поэтому терпи. А если надоело терпеть – заведи себе любовника, а когда найдешь, я отпущу тебя на все четыре стороны.

У Люды покраснели глаза, она покорно поднялась, как будто ей приказывали это сделать, и ушла к себе. Будущий лидер нации облегченно вздохнул, после чего начал спешно собираться в путь.

Американское посольство в Украине, расположенное в центре города, открывалось в десять утра по киевскому времени. Вопиющенко уже торчал возле пропускной будки с девяти утра. Ровно в десять охранник связался с Майклом Корчинским по внутреннему телефону. Корчинский дал добро на встречу: он уже знал, кто и зачем к нему рвется.

– Второй этаж, тридцать третий кабинет, – сказал дежурный, нажимая на кнопку блокировки входной железной двери.

Сердце у Вопиющенко колотилось так, что он невольно положил раскрытую ладонь правой руки на левый бок в районе соска.

– Господин Вопиющенко, входите, Майкл ждет вас, – произнесла молодая девушка, очевидно, секретарь, открывая дверь кабинета, и вытянула руку, оголенную до плеча, показывая направление посетителю.

За большим столом полудугой сидел маленький, плюгавенький человек в массивных очках, сверкая лысиной.

– О, йес! Сит даун, пожалюста, – сказал Корчинский, показывая на кресло посетителю. – Сенатор оф Америка, болшой человек оф Америка Збигнев Пробжезинский предложил такой план. Ти, Виктор Писяевич, становишься зять оф Америка. Твоя жена Люда получает от тебя развод, дети остаются с мама, а потом с тобой. Ти женишься на Катрин Чумачеченко, молодой, красивый девушка, кровь на молоко, как говорят на Россия. У меня есть фотографий твой невеста. Твой невеста работала на сенат оф Америка. Сенат оф Америка командировать Чумачеченко оф Укрина изучать голодомор, возбудить ненависть на Москва и на вся Россия. Такой заданий Чумачеченко получайт оф сенат и Збигнев. – Вопиющенко при этом подпрыгнул от радости и бросился целовать локоть Майкла. Но Майкл отстранил его, чтоб достать связку ключей из портмоне, затем подошел и открыл сейф, порылся в какой-то секретной папке и извлек цветное фото размером 12×18. – Вот, можно любоваться. Катрин американка украинского происхождения. Правда, она не знает украинский язык, кроме слов «незалежность» и «Рух» да голодомор.

– Йес, йес! – воскликнул Вопиющенко по-английски.

– О, ты знает английский? Это есть очен корошо.

– Of course (разумеется), – произнес Писоевич.

– Очен и очен корошо, – сказал Майкл. – Твоя курить? Угощайтсь.

В речи Майкла, как и у его духовного отца и родного дяди Збигнева Пробжезинского, смешались три языка – польский, русский и украинский. Таким образом, Майкл знание ни одного языка не сумел довести до совершенства. Простим ему словесную мешанину, поскольку Майкл, как и его дядя Збигнев, полиглот и блестящий эрудит, каким был когда-то вождь большевиков Ленин.

– Корошо, о матка боска, я тебе не рассекретил план. Завтра ти встречать Катрин на аэропорт и пригласить на гостиница. Номер на гостиница уже мной заказать. Ты записать гостиница.

Майкл извлек бумажку, назвал гостиницу «Киев» и продиктовал номер.

– Ты пробыть в гостиница три дня, не разлучаться с Катрин, тогда она даст согласие быть твой жена. Получив согласие, ты вместе с Катрин отправляешься в Америка, билеты на самолет в моя карман, два билета – тебе и Катрин, ви будете сидеть рядом, там и целовать…

– Взасос, – подсказал будущий лидер нации.

– О'кей, о'кей! Какой красивый слово. На английский язык нет такой слово, а жаль. – Майкл сплюнул в салфетку, подморгнул собеседнику и уронил подбородок на согнутую ладонь. – Ты знакомится, нравится друг на друга, влюбляться друг в друга, ты оформишь развод со своей Люда и затем становишься зять оф Америка. Збигнев и другой американский элита выделяйт тебе на революсия два миллиард долларс. Ты победить на выборах в президент, вступайт в НАТО и Евросоюз и размещайт ракеты оф Америка на границе с Россия.

Будущий лидер нации не слышал слов, относящихся к знакомству и влюбленности, которые противоречили знакомству в гостинице: ракеты на границе с Россией просто затмили его разум. Он тут же встал на колени и сложил руки, как перед изображением Иисуса, и произнес:

– Я согласен, согласен. Расставьте ракетные базы сперва в Галичине, а потом и по всей Украине, мой народ, моя нация будет приветствовать и кричать «ура». Во сколько вылетает самолет? Что с собой иметь? Можно ли везти свой пистолет или там можно купить? А вдруг покушение? Нельзя оставить мой народ без лидера, иначе русские нас снова оккупируют.

Майкл Корчинский смотрел на собеседника через очки и видел на его все еще молодом лице каждую тоненькую морщинку. Слова «плут», «прохвост» скользили в его мозгу, но он не решался произнести их хотя бы на английском языке.

– Ты есть наш человек. Збигнев хорошо изучил твой биография. Он знайт, что твой отец был в немецком плену и вел себя очень хорошо. Збигнев знайт также, что ты работал счетоводом и бухгалтером на Галичина и прошел там крещение на Степа Бандер. Ми все знайт.

Он говорил это без запинки, не отрывая глаз от гладкого лица собеседника.

– А как я встречу Катрин, я ведь не видел ее ни разу, а по фотографии могу и не узнать? – спросил Вопиющенко, проявляя нетерпение.

– Я с тобой пойдет. Катрин завтра – сюрприз, болшой сюрприз. Ты на баня, на парикмахер, стрижка – ковбой, духи на Париж. Катрин болшой любитель мужской запах на духи Париж.

– Откуда вы знаете, Майкл? – задал Виктор глупый вопрос.

– Ми все знает. Даже то, что твой жена Люда тепьер сидит и плачет, но как говорит москаль: Москва слезам не верит.

Он открыл папку и достал два билета на самолет.

– Катрин прилетать завтра с маленький сумка под левый плечо. Ты завтра на десять утра ждать меня у подъезд.

– От всего сердца благодарю вас, – произнес Вопиющенко.

5

Виктор Писоевич, покидая посольство США, не знал, что Катрин находилась в соседнем помещении с кабинетом Майкла и в глазок наблюдала за своим будущим мужем. Высокий, стройный, улыбчивый, с большой густой шевелюрой и добродушным лицом, он покорно кивал головой и иногда выговаривал волшебное слово «йес», она от этого млела и сразу пришла в дикий восторг от его внешности. Она знала много мужчин до него, но никто не произвел на нее такого впечатления с первого раза. Как только он покинул кабинет Майкла и стал спускаться вниз по ступенькам, Катрин буквально влетела к Майклу, расцеловала его и все время произносила «о'кей».

– Я изнасилую его прямо на улице, – сказала она Майклу, порываясь убежать в посольскую гостиницу, дабы перед зеркалом во всю стену менять не только платья, но и прическу.

– Збигнев начнет ревновать, – заключил Майкл.

А Виктор Писоевич решил пройтись пешком, как простой смертный, и, когда увидел свободную скамейку в небольшом скверике, решил присесть, вдохнуть свежего воздуха полной грудью.

«Я, должно быть, божий избранник, – думал он, сидя на скамейке, закинув ногу на ногу. – Ни один человек в Украине не знал и не знает такого взлета, никому судьба так не благоприятствует, как мне, великому сыну нации. Моей будущей супруге Катрин, должно быть, здорово повезло, раз она будет иметь такого мужа, как я. И хорошо, и хорошо. Мне не стоит особенно выпендриваться, наряжаться, душиться, я могу и в майке появиться ей на глаза, потому что это я, а не какой-нибудь Гришка с шахты имени Артема. Если мы не понравимся друг другу, ничего страшного: это будет политический союз. Два миллиарда долларов на оранжевую революцию – таково приданое моей невесты. Это что-то да значит. И покровительство Америки, самой могущественной страны. А я, будучи президентом, в течение двадцати-тридцати лет заработаю гораздо больше двух миллиардов долларов. – Он посмотрел на свои ноги и увидел большое жирное пятно на брюках выше колена. – Брюки, пожалуй, придется сменить. И галстук по новой завязать. Что-то молния на брюках всегда расстегивается. Необходимо учесть сие обстоятельство. Катрин, должно быть, очень ревнива».

В этот раз Писоевич явился домой довольно рано. Жена не только обрадовалась, но и удивилась.

– Завтра я улетаю в Америку, – объявил он вдруг. – В Вашингтоне съезд руховцев, меня пригласили сделать доклад на этом форуме.

– А Борис Поросюк? Он же руководитель «Руха»? Он что, не поедет?

– Меня пригласили, а не его, – произнес недовольным голосом муж.

Супруга пожала плечами и молча стала собирать мужа в далекий путь.

Самое трудное, что пришлось пережить Вопиющенко в этот день, это звонок Майкла и его известие о том, что Катрин прилетела раньше на один день и что она уже ждет его в гостинице «Киев».

– Не может этого быть! – воскликнул он в порыве восторга. – Американская делегация во главе с великим сыном Америки Збигневом уже ждет меня в посольстве? Благодарю, благодарю, от всего сердца благодарю. Я скоро там буду.

Он лгал так правдиво и так искренне, что жена тут же принялась гладить новый галстук и даже достала оранжевую рубашку, но Вопиющенко уже ничего не видел, ничего не слышал, он какое-то время постоял перед большим зеркалом в прихожей, поправил галстук и схватился за ручку двери.

Людмила пыталась догнать его, но лифт закрылся перед ее носом, не дав ей сообразить, что увозит мужа от нее навсегда.

Путь до гостиницы «Киев» оказался на удивление длинным, казалось, количество светофоров увеличилось вдвое, а постовых милиционеров вчетверо. Он уже держал удостоверение депутата в раскрытом виде и, когда работник ГАИ подходил ближе, совал ему в нос и говорил: опаздываем.

– Не ездите на такой высокой скорости, это небезопасно. Счастливого пути, – козыряли работники дорожной службы.

Проверка документов при входе в гостиницу заняла много времени. Он уже искал глазами американку украинского происхождения, думал, что она спустится, чтоб встретить его, и сожалел, что не запомнил номер, в котором остановилась великая гостья. «Может, пошутили надо мной, – подумалось ему, и он грустно вздохнул. – Ничего, посмотрим».

И вот наконец номер тридцать три. Он постучал.

– Хэллоу! – раздалось за дверью, а потом показалась дородная девушка украинского телосложения. – Плиз!

– Моя прелесть! Настоящая украинка! Ты вернулась на родину, это очень хорошо, это великолепно.

Лицо Катрин сияло от радости. Она выглядела в глазах Виктора Писоевича немного задержавшейся зрелой девушкой, лет двадцати шести, двадцати восьми. Он невольно сравнивал ее со своей пока что законной супругой и приходил к выводу, что она ничуть не лучше Люды. Может быть, более живая, более массивная, более самоуверенная, и, вполне вероятно, что с такой нигде не пропадешь.

Катрин оказалась образованной, деловой и немного начитанной. Ее отец, сержант советской армии, в конце Второй мировой войны, воюя в Германии, перешел на сторону американцев и уехал в Америку, женился и стал довольно зажиточным человеком. Только в десятилетнем возрасте Катрин узнала, что ее корни на Украине и что она когда-то должна посетить эту страну во что бы то ни стало.

И вот такой случай, и жених просто красавец…

Три дня и три ночи хватило на то, чтобы насытиться друг другом, причем к концу третьего дня Вопиющенко выглядел усталым, каким-то сморщенным и вялым. Но не беда: обычное воссоединение сменилось политическим, экономическим и прочим единством, среди которых перспектива стать первой леди страны, пусть и такой бедной, как Украина, для Катрин было на первом плане. Именно это обстоятельство делало Катрин покорной, ласковой, преданной, и, когда она позже поняла, что эти три ночи и три дня не прошли даром, она была счастлива как никогда в жизни, – испытать радость материнства было давно пора.

И вот Америка, сказочная страна – страна, господствующая над всем миром. Остались две страны – Китай и Россия. Это нехорошие, непослушные страны, их надо опоясать ракетами, военными базами и, главное, враждебными режимами. Короче, их надо сломить, сделать послушными. Украину надо оторвать от России. Для этого есть хорошая почва… и есть кандидатура. Это счетовод, бухгалтер с Галичины Виктор Писоевич. Они с Катрин летят…

В первый же день приезда в Вашингтон, в одной из загородных резиденций их принял Збигнев Пробжезинский и имел с ними трехчасовую беседу. Катрин оказалась хорошим политиком и дипломатом. Вопиющенко она все больше и больше нравилась. После беседы, которая носила в основном нравоучительный и инструктивный характер, знаменитый американец польского происхождения выделил свою машину, и Катрин увезла жениха в свой загородный двухэтажный особняк с подземным гаражом, бассейном, сауной и другими постройками. И все это было обставлено с отменным вкусом, дорогой современной мебелью.

– Виктор, будь как у себя дома, – сказала она, ожидая поцелуя хотя бы в щеку.

Но Виктор не торопился с этим. Как дипломат и политик он проявил выдержку, был хладнокровным. Это еще больше раззадорило Катрин. После шикарного ужина она уложила его в роскошной спальне на водяном матрасе и сама улеглась рядом в чем мать родила. Теперь она была великолепной в постели, гораздо лучше, чем в Киеве, и Писоевич понял, что он сейчас влюбился по-настоящему: она его покорила, если не сказать поработила как женщина. Законная жена Людмила просто серая мышка по сравнению с Катрин.

Виктор уже на следующий день сделал Катрин предложение, попросив ее, если это возможно, пожить какое-то время, пока не кончится процесс развода, в гражданском браке. И Катрин с радостью согласилась.

– Я твоя судьба, – сказала она, – и нарожаю тебе шестерых детей, будущих политических деятелей. Все у нас будет хорошо, и мы объединим наши капиталы.

6

Виктор Писоевич привез свою гражданскую жену в Киев и месяца два жил с ней в полной духовной и телесной гармонии, отойдя на какое-то время от дел, имеющих, как он полагал, важное значение для будущего украинской нации. «Однако всему, что имеет начало, приходит конец», – изрек он про себя историческую фразу.

В это утро он проснулся рано и впервые почувствовал себя зятем Америки. Катрин рядом уже не было, она ушла на кухню готовить мужу сандвич.

Заложив руки за голову и обняв ладонями затылок, он устремил глаза в потолок, куда едва доходил свет ночника, улыбнулся довольный. В эту ночь сон был крепкий, даже снов не помнил.

Теперь хорошо думалось. Мысли роем лезли в голову и требовали систематизации. Все складывалось как нельзя лучше, за исключением того, что законная жена Людмила забила тревогу во все инстанции. Президент Кучума успокаивал ее: муж жив. Он, правда, очарован другой особой, да так крепко, что он сам ничего не может с собой поделать. Кто-то из друзей Америки настаивает на том, чтобы он, Виктор Писоевич, стал зятем великой страны, и это так соблазнительно, что ни один мужчина не мог бы отказаться от такой чести.

– Придется, голубушка, согласиться на развод, – убеждал Людмилу Кучума. – Ты еще молода, красива, найдешь себе друга и заживешь с ним припеваючи.

– А куда я дену двоих детей? Нет, нет, о разводе я и слышать не хочу. Я обращусь во все газеты, на телеканалы, выступлю в прессе и расскажу, что он из себя представляет.

Этот разговор каким-то образом дошел до Виктора Писоевича, и сейчас он вспомнил о нем и его лицо, еще гладкое, румяное, как у его духовных наставников на Галичине, сморщилось.

«Придется лишить ее жизни, – пришла в голову страшная мысль, которая, однако же, взбодрила его и заставила приподнять голову. В спальне никого не было. И хорошо, потому что ему показалось, что он произнес это вслух. – Как-нибудь так, не своими руками, конечно. Есть люди, которые за небольшую плату сделают все так, что комар носа не подточит».

Как у всякого мудрого человека, мысль повернула в другую сторону.

Вчера лидер «Руха» Борис Поросюк доложил, что на западе страны его люди, руководители одной из самых популярных партий, уехали в Англию к Борису Березовско-Гнильскому, а затем отправятся в США, дабы договориться о финансировании президентской избирательной кампании. Фамилии не назывались, но Виктор Писоевич сам догадался, кто из его окружения давно напрашивался на свидание с опальным российским олигархом.

«Молодцы, побольше бы таких людей в моей вильной Украине. Хотя более надежного посредника между мной и западным миром, чем моя супруга, не найти. Значит, дела идут как нельзя лучше. Можно продолжить обучение галичанских юношей, составляющих боевые отряды – костяк оранжевой революции. Зря Кучума с Яндиковичем выпустили плакат под названием «Бывшие идут». Ну и что, что бывшие? Бывшие придут, а бывшими станут те, кто пришел раньше нас. Моя нация это прекрасно понимает, и она требует от меня великих свершений. И я готов к этим свершениям. Никуда от этого не денешься. И я иду к тебе, моя нация, мой народ. Я твой сын, а ты – мой народ. При этом я буду руководствоваться коммунистическим лозунгом: для достижения цели все средства хороши. Мою связь с руховцами не одобрят на востоке страны. Там основная часть населения симпатизирует русским, да и сами они русские. Зато запад на моей стороне. Я пригрел руховцев. И не зря. Они меня переубедили. И внушили, что я должен стать отцом украинской нации, которая никогда больше не воссоединится с москалями. А это будет по достоинству оценено населением западной части Украины. Мне лишь бы победить на выборах. Какая разница, как я буду это делать. Деньги тут играют немаловажную роль. Помогайте, раскошеливайтесь, мои западные друзья, взамен я отдам вам Украину всю, с потрохами. Вводите сюда свои танки, стройте аэродромы, придвигайте свои войска к русским границам. У вас есть хорошее название, хорошая организация – НАТО. Вот в это НАТО мы и вступим, немедленно, как только я окажусь в кресле президента».

В это время Катрин просунула голову в приоткрытую дверь, но Виктор Писоевич плотно сжал веки, притворился спящим. Ему надо было еще обдумать некоторые вопросы. Катя ушла, неслышно придавив дверное полотно.

«Она молодец. Настоящая американка, не то что эта клуша, моя жена. После развода я ей всучу пять тысяч долларов. Разве этого мало?» – Его мысли тут же перескочили на Катрин. В памяти возникли гостиница «Киев», где они познакомились…

Дверь снова открылась, теперь уже полностью, Катрин вошла решительно и схватилась за край одеяла, дабы разбудить мужа, великого человека, который волею судьбы не принадлежит себе.

– Дорогой, иди, перекусишь, – попросила она.

Виктор Писоевич спустил ноги на ковер, медленно повернул голову и, увидев стрелку на часах на цифре девять, тут же вскочил как ужаленный.

– О, Боже! – воскликнул он. – Я уже опаздываю. Почему ты не разбудила меня раньше? Через десять минут за мной приедут.

– Как я могла? Я была бесконечно рада, что ты, наконец, лежишь в кровати, не ворочаясь, и даже похрапываешь. Тебе нужен отдых как никому. А сон, глубокий сон – бальзам для организма. Ты можешь полностью разрушить нервную систему – как же ты, больной, будешь управлять великой страной? Я бы на твоем месте весь воскресный день отдала полному отдыху. Я даже не претендую на совместную прогулку, не хнычу, что ты, после двух месяцев, пролетевших, как сонное видение, оставляешь меня одну в своем дворце. Я тут никого не знаю и даже языка не знаю и могу только мычать в присутствии твоих служанок. Другая бы на моем месте подумала, подумала и завела себе любовника, а я… верна, несмотря ни на что. Жаль, что жен президентов не коронуют, а это было бы пусть небольшой, но все же наградой за те неудобства, если не сказать страдания, которые мы испытываем со знаменитыми мужьями.

– Я не уверен, буду ли я президентом, но если стану им, издам указ о коронации жен президентов, как только приму присягу, – произнес Вопиющенко, открывая входную дверь и ступая на площадку. – А преподавателей украинского языка я тебе пришлю сегодня же. Изучай язык своего мужа, он ничуть не хуже английского.

– Дай я тебя хоть поцелую, – сказала жена. Но он хлопнул дверью и стал быстро спускаться по боковой лестнице, не дожидаясь, когда придет лифт.

«Если бы я знала, что меня ждет такая участь, ни за что не согласилась бы поехать в эту страну. И вообще, у жен знаменитых мужей незавидная судьба. Лучше проще, да лучше. Простой парень всегда бы держался моей юбки, он принадлежал бы только мне, а этот принадлежит всем, кроме меня. Вон Клинтон изменял своей супруге с Моникой, а потом она его еще и опозорила на весь мир, пустая, ничтожная натура: честь и совесть продала за деньги, сочинила трактат о своих взаимоотношениях с президентом. Не исключено, что такая же Моника найдется и на Украине, и не одна. Что я тогда буду делать? Как появлюсь на глаза родителям?»

Ахнув, она бросилась на балкон и увидела у подъезда несколько иномарок, в том числе и машину мужа, а также целую толпу молодых людей, членов штаба избирательной кампании, среди которых была и одна довольно симпатичная девица, гораздо моложе, чем она, супруга. Эта дама стояла рядом с ее мужем, явно строила ему глазки. И этим дело не кончилось. Она взяла его под руку, отвела в сторону, что-то шептала ему на ухо, а потом, когда он стал кивать головой в знак согласия, обвила его ручками вокруг шеи и дважды поцеловала в щеку.

Виктор Писоевич был настолько поглощен этой встречей, что даже не поднял голову, дабы увидеть свою супругу, пусть и не ответил на поцелуй дамы, стеснялся членов штаба избирательной кампании, а повернулся к своей машине, открыл заднюю дверь и пропустил даму вперед.

Точно, это его любовница, подумала жена, чувствуя, как у нее поднимаются волосы на голове. Все машины, кажись, их было пять, рванули одновременно, столбы пыли слились в единый столб, а этот столб достиг балкона и стал накрывать ее пышные, аккуратно уложенные волосы.

Вскоре раздался звонок в дверь. Это был знакомый двойной звонок старшего сына Виктора Писоевича от первого брака Андрея. Он стоял перед глазком в ожидании, что откроют дверь, но мачеха не торопилась: ей не хотелось предстать перед ним в озабоченном виде. Он точно спросит, что произошло и почему папы нет дома, а она, что она скажет?

Сказать, расплываясь в улыбке, что он уехал на важную встречу сегодня, в воскресенье, будет неправдоподобно, а сказать то, что она думает о поведении мужа, она не решалась. Надо было проверить самое себя.

Но звонок повторился. Он был более длинный и настойчивый.

– Андрюша, входи, – произнесла она, снимая защелку и поворачивая ключ в двери.

Андрей вошел мрачный, молчаливый, скупо поздоровался, снял верхнюю одежду и только потом зашел на кухню, где уже дымился кофейник и красовался торт, приобретенный в магазине еще вчера.

– Папа что, не ночевал дома? – спросил он таким тоном, будто мачеха во всем виновата.

– Ночевал, а где он должен ночевать? Сейчас самый разгар выборной кампании, будь она неладна, как говорят у вас на Украине.

– Терпите. Этого требуют интересы государства. Моя мать была согласна терпеть все, да она и терпела, как могла. И если бы не появились вы, мы, его дети, не были бы наполовину сиротами, – сказал Андрей, глядя на мачеху осуждающим взглядом.

– В этом не я виновата. Ты лучше поговори на эту тему со своей мамой и отцом, когда его встретишь.

– Отец только улыбается или морщится, а мать пожимает плечами да умывается слезами. Но чаще она винит вас: вы знали, что у него семья, и, тем не менее, заманили его в свои сети… легли с ним в постель. Вы показались ему лучше мамы, не так ли?

– Когда вырастешь и женишься, с тобой может произойти то же самое. Тогда и сможешь найти ответ на свой сегодняшний вопрос. А пока потерпи. Попей кофе, а я пойду выпишу тебе чек на тысячу долларов.

– Спасибо, не надо. Я переживаю за маму. Если с ней что-то произойдет, вы будете в этом виноваты.

– А что может произойти?

– Как что? Ее могут прикокошить, она сама может наложить на себя руки. Ее могут отравить, затем как будто лечить в какой-нибудь больнице до тех пор, пока она там не отдаст концы.

Катрин вздохнула и ушла в другую комнату. Она выписала чек на пять тысяч долларов, вернулась на кухню, где Андрей уплетал бутерброд с икрой, и положила чек на стол.

– Негусто, – промолвил Андрей, пряча чек в карман.

7

Эскорт машин, в одной из которых сидел Вопиющенко вместе с молодой дамой, разведенной три месяца назад не по собственной инициативе, Лилей, направлялся в сторону Житомирской области. Встреча с сельскими тружениками была запланирована давно, но все откладывалась по не зависящим от кандидата в президенты причинам. И вот, наконец, в одно из воскресений слуги народа, не желающие расстаться с этим простым, но заманчивым званием, двинулись в глубь страны покорять народные массы.

Близкий Виктору Писоевичу человек Лиля Замусоленко уселась на заднее сиденье рядом с кандидатом в президенты и, так как на глубоких дорожных воронках машину подбрасывало, придвинулась вплотную, а голову уронила на плечо патрону. Вопиющенко положил левую руку на плечи Лиле, прижал к себе крепче, за что она была ему бесконечно благодарна. Внимание водителя было приковано к дорожному полотну, поэтому Лиля, в знак благодарности, впилась в губы шефа и пощекотала горячим как угли язычком. Это привело великого человека в состояние возбуждения. К этому времени супруга Катрин была на сносях, и тоска по женскому телу с каждым днем усиливалась.

– Перекуси, дорогой, подкрепись немного. Эти жены-американки никогда не заботятся о своих мужьях: я это хорошо знаю. Пока доедем до Марьяновки, пройдет немало времени, а ты, должно быть, плохо позавтракал, – произнесла Лиля.

– Ты права, я не успел позавтракать, проспал, – сказал Вопиющенко, будто речь шла о важном моменте в его жизни. – А коль проспал – завтракать не пришлось.

– И часто это с тобой происходит?

– Почти ежедневно. Моя супруга Катрин в положении и потому спит как убитая, а я страдаю, – покривил душой кандидат в президенты.

– Бедный ты мой, великий ты мой. Если бы я была на месте твоей супруги, я бы тебя не выпускала из дому, пока бы не накормила завтраком. Это долг супруги. Эти американки – пустота. Кроме постели ни на что не способны. Но там другие нравы. Наши отцы только говорили о равенстве между мужчиной и женщиной, но на деле никакого равенства не было, а вот в загнивающих странах женщина давно пользуется такими же правами, как и мужчина. И сделано это без лишней болтовни. Ну, в общем, ты не хуже меня это знаешь. Вот бутерброды готовы, прошу любить и жаловать. Сначала закусим, а потом тяпнем по рюмочке. Для поднятия настроения. Ты… не успел побриться, бедный ты мой. Если в Марьяновке есть парикмахерская, мы ее навестим. Я настаиваю на этом. В этой Марьяновке один чудак построил финскую баньку. Я заказала ее на десять вечера. Хочу, чтоб кожа на твоем цезарском лице была гладкой, потому что будет покрыта моими поцелуями.

– Благодарю, – сказал Вопиющенко. – Я постараюсь сегодня сэкономить силы, чтоб не произошло осечки, как прошлый раз. Мы, мужчины, всегда хотим, но не всегда можем.

Виктор Писоевич достал две рюмки из портфеля, вытер их салфеткой и обе наполнил коньяком.

– За наше общее дело, – произнес он и пропустил в себя горячительную жидкость.

Эскорт машин свернул на проселочную дорогу, уменьшив скорость. Машину тряхнуло, Лилю подбросило и кинуло на колени Виктора Писоевича. Лбом она стукнулась о его нижнюю губу, а он схватил ее обеими руками ниже груди и прижал к себе. Лиля автоматически повернула голову и раскрыла губы. Он откинулся было назад, но не настолько, чтобы их губы разъединились, но потом, когда она отпрянула, шепнул: будем осторожны, водитель наверняка зафиксирует.

– Ну и что же? – махнула она рукой. – Если даже и зафиксирует, я не буду на него в обиде.

Показались первые дома деревни Марьяновка, днище машины стали цеплять бугорки чернозема на колдобинах, и теперь кандидат в президенты падал на колени Лиле к ее необычайному удовольствию. Показались первые школьники со знаменами руховцев.

– Мне придется пересесть к водителю на переднее сиденье, чтоб меня все видели. Гена, останови машину.

– И я хочу, – жалобно произнесла Лиля.

Машина остановилась. Кандидат в президенты пересел на переднее сиденье, и дежурная улыбка озарила его лицо. Опустив боковое стекло, он высунул руку и стал приветствовать встречающих. Большинство встречающих были руховцы, съехавшиеся со всех окрестных деревень, затем следовали члены фракции «Наша Украина», и замыкали толпу просто любопытные. Фюрер руховцев Поросюк ехал впереди и тоже с дамой своего сердца Бэлой Анисимовной, черноглазой толстушкой. Его водитель тоже остановил машину, и Поросюк вышел, поднял руку и воскликнул «Хай!»

– Хай, хай! – заревела немногочисленная толпа молодых людей, которые только что выпили по бутылке пива и по сто грамм водки.

– Выходи и ты, – сказала Лиля, – а то получится, что этот поросенок главный, что он кандидат в президенты, а не ты.

– Пожалуй, ты права, – произнес кандидат и схватился за ручку боковой двери. Но Поросюк подбежал первый, открыл дверь машины и воскликнул:

– Прошу приветствовать будущего президента Виктора Писоевича Вопиющенко!

Толпа молодчиков заревела.

Вопиющенко, в окружении единомышленников, направился к трибуне для того, чтобы произнести речь. Ради краткой сумбурной речи и собрались эти люди.

– Дорогие друзья! Я, Вопиющенко Виктор Писоевич, лидер фракции «Наша Украина» – самовыдвиженец, то есть сам себя выдвинул в президенты на радость моим единомышленникам и тем, кто меня поддерживает, проявил самостийнисть в самостийний Украине. Мне пятьдесят лет. Сам Бог велел в этом возрасте стать президентом. Голосуйте за меня, и я организую пять миллионов рабочих мест, а землю отдам вам, крестьянам.

– Не нужна нам земля, на ней работать надо, – крикнул кто-то из толпы. – Лучше колхозы возроди: работать не надо, а украсть – сколько хошь. Из пяти трахторов всегда работал один. Урожай собирали горожане – студенты, рабочие, даже чиновники пузом своим трясли, обливаясь потом, а мы в холодке, бывалоча самогоночку потягивали…

– Я вам дам качественное образование не по двенадцати, а по пятибалльной системе.

– Не нужно нам образование!

– Мои доходы за прошлый год составляют тридцать пять тысяч, – дул дальше кандидат, как бы не слыша, что говорил тракторист из толпы, – доходы жены четыреста восемьдесят тысяч. Три квартиры у супруги общей площадью четыреста квадратных метров, земли семь гектаров. На счету в банке шестьдесят тысяч, а у жены три миллиона.

– Буржуй, видали мы таких, – сказал тракторист Васька Слюнявый.

– Я все сказал, какие у вас ко мне вопросы?

– Почему мы плетемся в хвосте остальных стран?

– Я этот хвост обрежу, как только вы меня изберете президентом, – ответил кандидат.

– Вы – руховец?

– Нет, я только сочувствующий, вернее, покровительствующий. Их философия мне очень близка.

– Вон москалей! – крикнули два руховца.

Кандидату ничего не оставалось делать, как поддержать тех, кто его поддерживает, и он, поднатужившись, тоже воскликнул: хай! Толпа еще больше заревела, и в кандидата полетели цветы и даже гнилая картошка. Лиля, стоявшая почти рядом, обрадовалась, что не камни. Она стояла, иронически улыбаясь, благо ее возлюбленный не замечал ее иронической улыбки. Он целиком погрузился в любовь народа, его приветствовала и желала видеть президентом толпа. Неважно, что это была кучка руховцев, желающих хоть как-то пробраться в управленческие сферы, чтобы формировать политику с восточным соседом при полной ориентации на Запад.

– Ты видишь, как меня поддерживает народ? Я просто счастлив! С таким народом можно горы свернуть, а не то что поставить страну на ноги. Как только я стану президентом, сразу же издам декрет о запрете русского языка на всей территории Украины. А если в Кремле начнут издавать нехорошие запахи, вообще границу закрою. Пусть будет визовый режим, – сказал он своей спутнице на небольшой прогулке перед ужином, который тщательно готовился в столовой.

– Ах, меня это мало интересует, – произнесла Лиля грустно. – Мне жаль, что политика у тебя отнимает так много времени. Надо жить земной жизнью, радоваться… цветку, щебету птиц, ласкам женщин, они так милы, так нежны… Посмотри, какой закат! Это же чудо. Я благодарю тех, кто дал мне жизнь, чтоб ощущать это, наслаждаться им. Ну, Витюша, отвлекись. Ты меня будто не слышишь? Я начинаю тебя ревновать.

Вопиющенко величественно приподнял голову, выше заката, выше головы своей спутницы, и, застопорив шаг, сказал:

– Я сам себе не принадлежу, я принадлежу народу, поэтому ты не обижайся на меня. Люби меня таким, каков я есть. А я есть великий человек; я докажу это не только тебе, но всей нации. Только терпение и еще раз терпение.

– Нас уже ждут. О, вон Поросюк направляется в нашу сторону.

– Ты иди на некотором расстоянии, мы не должны давать повод для сплетен.

– Мне кажется, все всё знают. У Поросюка, говорят, три любовницы: одна здесь, в Киеве, вторая во Львове, третья в Ивано-Франковске.

– От имени своих единомышленников приглашаю вас на ужин вместе с супругой, простите, со спутницей, э… не то, вместе с секретарем нашего избирательного штаба Лилей Замусоленко, – воскликнул Поросюк.

8

Финская баня была так себе, ни два ни полтора. Сооруженная наспех бизнесменом Кишкой в полуподвальном помещении без бассейна, она выглядела довольно плачевно. Виктор Писоевич искал в своем усталом мозгу аргументы в пользу своей занятости, но ничего подходящего не находил. Он хотел уйти и в крайнем случае побыть в обществе Лили. Но Поросюк от него не отходил ни на шаг.

– Вы знаете, Виктор Писоевич, наша фракция набирает темп, мы по количеству членов скоро достигнем все партии, составляющие блок «Наша Украина», которой вы имеете честь руководить и которая вам принадлежит по праву вашего величия и мудрости. Все, кто вас приветствовал сегодня, это мои люди, жители села Марьяновка. А если бы мы проводили эту встречу в районном центре, там были бы десятки тысяч наших ребят. Вот как мы подросли в количественном составе. Недаром он называется «Рух», что значит движение. А движение может быть только вперед. Не бывает же движения назад, верно, дорогой Виктор Писоевич?

– Сколько баллов ты получал за сочинение в школе? – спросил Вопиющенко, глядя в глаза Поросюку.

– Обычно – высший балл.

– Оно и видно; ты действительно сочинитель. Голоса твоей фракции на выборах дадут всего два-три процента, не больше. А мне нужно двадцать-тридцать.

– Я обещаю пятьдесят.

– Обещанного три года ждут. А потом пятьдесят процентов от шести человек твоей партии составляет всего три голоса, всего-навсего. И… ты знаешь, я, наверное, в парилке не останусь. Под ребрами что-то ломит, даже не знаю что.

– Я не могу вам позволить оставить нас сиротами в бане. Тем более там красотки подойдут. Блондиночки, волосы – до талии, а фигура – закачаешься. Все члены «Руха».

– Меня это мало интересует: у меня своя Афродита – закачаешься.

– Ну и что? И у меня своя. Оставим их в покое, дадим им выходной, пусть отдохнут. Ласковее будут. Вы устали, я вижу. Великие люди всегда устают. Но пар костей не ломит. Отдохнем, наберемся сил, потому что завтра снова в бой за голоса избирателей.

– Я себе не принадлежу уже… который год. Отстань от меня, дай мне побыть с собой наедине. В конце-то концов, имею я право побыть один перед очередным выступлением на одной из площадей, где море человеческих лиц? У меня не заготовлена речь на завтрашнее выступление перед народом.

– Повторите завтра перед народом то, что вы сказали сегодня, и все будет тип-топ. А сейчас примем первобытный вид и будем ждать амазонок.

Руководитель «Руха» Поросюк взял Вопиющенко под руку и потащил в раздевалку здесь же, в подвале. Там уже раздавался запах не только бараньих шашлыков, но и пахло мышами и сигаретным дымом. Все это было до боли знакомо будущему президенту, и потому теперь он смотрел на этот балаган усталыми глазами и все еще надеялся, что ему удастся за что-то зацепиться, найти причину и покинуть этот вертеп.

Но как только они вошли, раздались аплодисменты и около десятка великолепных обнаженных женских фигур одновременно сделали реверанс и произнесли:

– Добро пожаловать, дорогой батька!

Виктор Писоевич заулыбался, его правая рука невольно поднялась для приветствия, а голова склонилась в знак благодарности. Легкий румянец скользнул по его бледным щекам, а горячая струя стрелой пробежала от ключиц до пояса. Он понял, что оживает, ибо нельзя оставаться равнодушным к красоте, которую ему преподнесли на блюдечке с голубой каемочкой. Неважно, кто эти девицы, глупы они или развратны, пусты и никчемны, важно, что каждая из них сказочно красива и эта красота гораздо выше их пороков.

– Откуда эти красотки, где ты их откопал? – спросил он у Поросюка.

– Это студентки театрального института. Я заплатил каждой по сто пятьдесят долларов. Вы можете выбрать любую. Любая будет согласна и даже счастлива, если вы ее выберете.

– Почему?

– Да потому что та, которую вы выберете, получит не сто пятьдесят, а пятьсот долларов, – сказал Поросюк.

– Ваша партия не так богата, и не следовало бы сорить деньгами попусту, – произнес Вопиющенко с видимым укором. – Впрочем, здесь и выбрать трудно: все хороши. Кажется, одна другой лучше. Давай сначала подкрепимся.

– Пройдем вот в эту комнату, – предложил Поросюк.

В комнате были накрыты столы на шесть персон. За главным столом сидели четыре девушки, обнаженные до пояса, без трусиков, в легких парусиновых фартучках, прикрывающих интимное место. Поросюк стал снимать с себя одежду, как только они вошли, и в костюме Адама уселся в кресло между двух красоток.

– Освобождайтесь от одежды, дорогой Виктор Писоевич, не стесняйтесь, коль мы не стесняемся, – сказала девушка, сверкая большими черными глазами и даря будущему президенту щедрую улыбку.

9

Заместитель Вопиющенко по экономическим вопросам Виктор Пинзденик в этот раз не присутствовал на встрече с избирателями, его не пригласили и в сауну, хотя ему страшно как хотелось, – ему было приказано готовить передовую статью в очередной номер газеты «Без цензуры». Он знал, что подпись под этой статьей, как и всегда, будет не его, а его дорогого шефа Вопиющенко. И изображал радость на лице по этому поводу. Бог с ней, с этой статьей: она не имеет особого значения в предвыборной кампании, но газета должна выйти завтра после обеда, а передовица все еще не готова.

– Эй ты, Пинзденик, когда статья будет готова? – спрашивала главный редактор Диана Дундуцик по телефону. – Я вся извелась, жду не дождусь. Ни Виктора Писоевича, ни статьи, ни команды, а я не знаю, что делать. Если не будет статьи сегодня к вечеру, я свой портрет помещу на том месте, где обычно красуется статья, пусть будущий президент любуется.

– Диана, Диночка, я уже приступил, уже первая строка готова, вот ты только послушай: «День независимости – это напоминание о великом событии, которое дало украинскому народу возможность самому свою…», а дальше никак нейдет: то ли долю, то ли судьбу, то ли запросы. Короче, мы освободились от опеки москалей.

– Пинзденик, нельзя так. Ты окажешь медвежью услугу нашему кандидату в президенты, какого не знала цивилизация. В Украине, к сожалению, живет много москалей, а половина украинцев симпатизируют им и даже говорят только на русском, предатели. Не будоражь им нервы, не задевай их самолюбия: они могут голосовать против Виктора Писоевича, нашего дорогого будущего президента. Как-нибудь обойди этот вопрос. Сгладь углы и дуй дальше.

– На кого дуть, Диана?

– На свои куриные мозги, вот на кого надо дуть!

Пинзденик с яростью бросил трубку: все же он не рядовой член фракции «Наша Украина», а заместитель Вопиющенко и заместитель председателя Верховной Рады Литвинова. А Диана, кто она такая? Бывшая любовница шефа.

Но, как всякий великий человек, чьи мозги работают на благо отечества, Пинзденик тут же забыл главного редактора и стал расхаживать по просторному кабинету, схватившись правой рукой за подбородок. Новые мысли нанизывались одна на другую, и тогда он брал в руки перо, а перо просилось к бумаге. Так вышла выдающаяся статья о суверенитете страны, которую не стыдно было показать главному редактору. Подпись под статьей: Виктор Вопиющенко.

– Я иду, – сказал себе Пинзденик и хлопнул дверью своего просторного кабинета.

Уже через десять минут он был у Дианы Дундуцик.

– Диана, красавица, Наталья Гончарова, я принес хорошую статью за подписью Виктора Писоевича. Он мне позвонил и продиктовал по телефону, а я записал слово в слово. Вот эта статья. Прошу любить и жаловать.

– Жук ты, Пинзденик!

– А ты жучка. Я не могу сказать сучка, хоть мне так хочется назвать тебя этим именем.

– Ну, ну, а ты назови, может, я ею и стану, если ты не продашь меня своему шефу, – сказала Диана и многозначительно улыбнулась.

– Ну, как можно продавать сладкую женщину? Это ты меня можешь продать в минуту слабости. Я, признаться, начал тебя ревновать к нему в последнее время.

– Ты всегда грубо шутишь, хоть мне иногда и нравится, – произнесла Диана, дотрагиваясь пальчиками до его пышных губ.

Минут через двадцать, застегивая брюки, Пинзденик спросил:

– Что бы ты делала, если бы сейчас ворвался шеф?

– Ничего. Я знаю, что делаю. У моего шефа столько баб, что он давно потерял им счет. Жену с двумя детьми бросил, женился на американке, потом меня соблазнил, затем еще с двумя моими подругами с журфака переспал, и какая-то Лиля из вашего штаба к нему липнет. Что это за Лиля, ты хорошо ее знаешь, выкладывай, давай.

– Лиля… – Пинзденик почесал за ухом. – Лиля – это личность, она просто умница. Всякий может только мечтать о такой женщине. Поэтому ты наберись мужества и не ревнуй. Она работает на благо народа. Никто так не может успокоить, уравновесить душевное состояние нашего шефа, как она. Она ему и выступление перед публикой готовит, и за питанием его следит. Ты же знаешь, что у него не только желудок, но и кишечник никуда негож. Если бы не Лиля…

– Перестань! Все Лиля да Лиля. Надоел со своей Лилей. А чем я хуже ее? Я должна признать, что шеф, как мужчина, так себе: ни то ни се. Надо быть изворотливой и слишком ласковой, чтобы от него что-то получить, и мне это уже надоело. Ты вот другое дело, от тебя хоть радость, а он… Ты только не вздумай проболтаться.

– Я? Ни за что в жизни. Я и так нахожусь в подвешенном состоянии. На мое место претендует этот долговязый Бздюнченко. И если шеф сейчас бы, сию минуту, нагрянул, он бы изгнал меня, исключил из партии, а на мое место встал бы Бздюнченко. Ах, мать моя родная! Я многим рискую. Вставай, моя сладенькая, одевайся и прими рабочий вид. Мы можем обсудить статью-передовицу. Если он застанет нас за этим занятием, то будет только польза. Подозрение как рукой снимет.

В это время раздался телефонный звонок. Звонил шеф.

– Диана у телефона. Как дела? Да так, как обычно. Жду передовицу. Пинзденика? Он немного приболел: насморк, говорит, замучил. Я пригласила бы его, вдвоем мы бы тут же написали передовицу, да боюсь заразиться. Ты скоро будешь? К вечеру? Ну, хорошо, целую тебя миллион раз.

Только теперь она повернулась, спустила ножки на пол, Пинзденик приподнял ее и подал ей одежду.

– Срочно садимся и доканчиваем передовицу, – потребовала она.

– Диана, у меня грандиозные планы относительно провала политики и снижения авторитета соперника нашего Виктора Писоевича на выборах.

– Какие планы? Поделись!

– Мы, я имею в виду нашу фракцию, завалим бюджет на следующий год. Лишь бы кабинет министров спустил этот план до выборов президента.

– Не морочь мне голову своими грандиозными планами, давай закончим передовицу, а затем можно будет побеседовать на отвлеченные темы.

– Согласен, – сказал Пинзденик. – Ты вооружись ручкой и бумагой.

– Зачем? Я сяду за компьютер. Если ты понесешь галиматью, я тут же сотру все. И никаких проблем.

Пинзденик приподнял голову, стал у окна, но так, чтоб его закрывала занавеска, и начал диктовать. У него пошло хорошо. Диана работала пальчиками быстро, ловко, расставляла знаки препинания там, где нужно, и статья от имени Вопиющенко вскоре была готова.

Вдруг открылась дверь, и на пороге показался шеф. Пинзденик так перепугался, что тут же стал чихать и сморкаться, доставая платок из кармана брюк и прикладывая его к носу. От растерянности он опустил голову и молчал как партизан.

Только Диана не растерялась. Она ласково посмотрела на будущего президента и, тыча пальцем в экран монитора, произнесла:

– Все готово, шеф. Пинзденик, не подходите к будущему президенту, а то заразите его своим чихом. Вы уже свою роль исполнили, можете быть свободны. Ну же, не мешайте нам, может, будут какие поправки: у вас, Виктор Писоевич, голова свежая, и в ней всегда бродят мудрые мысли.

Как только Пинзденик ретировался, Диана вскочила и бросилась шефу на шею.

– Я так соскучилась, сил никаких нет!

– Госпожа Дундуцик, наберитесь терпения на этот раз. Я что-то дурно себя чувствую. Я очень люблю сало с чесноком, видать, объелся, в брюхе все время урчит, не до лирики мне сейчас. И потом, гонка набирает обороты. Этот Яндикович идет на все, чтобы опередить меня. Я должен дать ему бой. Кажется, он замыслил избавиться от меня как конкурента любым путем. Меня могут убить, меня могут отравить, устроить мне аварию на дороге, все, что угодно. Вот и сейчас ехали на машине, и на трассе встречные грузовики слишком близко держались разделительной линии. Если бы не Славик, мой водитель, я, может быть, уже очутился бы в больнице. Как ты думаешь, это неспроста так поступают?

– Ой, мой дорогой, мне жалко тебя. Я эту ночь дурно спала и видела тебя во сне, с женщиной, правда, вы купались в каком-то болоте, и она все время старалась, чтоб ты утонул. Она была подослана Яндиковичем. Я прямо кричала от испуга. Даже на работу пришла, и все время ты не выходил у меня из головы. Это сказалось и на подготовке передовицы. Поэтому пришлось вызывать этого Пинзденика. Но ты знаешь, он тупой невероятно. Двух слов связать не может. Да еще неграмотный. Все время твою фамилию искажает, вместо Вопиющенко пишет Вонющенко. Я уже его неоднократно стыдила, а он мне: я кандидат наук, не смей со мной так разговаривать.

– А мне кажется: он на тебя смотрит недобрыми глазами, он тебя просто пожирает, я, пожалуй, заменю его Сашей Бздюнченко. Саша теперь заместитель самого Литвинова в Верховной Раде.

– Я бы не стала с этим торопиться. Дело в том, что у Пинзденика есть какой-то план по перехвату инициативы, и нам с тобой надо это использовать. А почему бы нет, скажи? А что касается того, как он на меня смотрит, то я просто не обращаю на это внимания. Но даже если бы я и заметила, что он ко мне неравнодушен, то в этом нет ничего интересного, мало ли кто на кого обращает внимание. По-моему, это улица с двусторонним движением, не так ли? И уж если разговор зашел об этом, то ты, голубчик мой дорогой, в отличие от меня, всегда ждущей тебя, как жена мужа с фронта, проводишь время в обществе какой-то Лили. Что это за Лиля, хотелось бы знать?

– Лиля? Да она сотрудница моего избирательного штаба. У меня с ней никаких амурных дел нет и быть не может. Ну, хватит об этом. Где статья-передовица, я подпишу и пойду почивать.

– Хочешь у меня отдохнуть? Я только прижмусь к тебе, мне больше ничего не надо, честное слово. У меня тоже сало есть, и чеснок твой любимый, и кусок вареного сала. Ну, как?

– Что ж! Где наша не пропадала!

10

Вопиющенко вернулся домой в субботний вечер довольно поздно. Он чувствовал себя невероятно усталым и к тому же голодным. Поездка на периферию не вписывалось в его распорядок. Там не с кем было вести войну за будущее президентское кресло, оставалось только создавать зыбкую почву, ему же хотелось сражений. Аплодисменты, низкие поклоны, пьянки, шашлыки, голенькие девочки, не дававшие ему отоспаться по ночам, – все это основательно измотало его физические и духовные силы. Его манила беспрерывная политическая борьба, разоблачение всех перед всем народом и всем миром, чтобы занять лидирующее положение в этой, пусть иногда неравной борьбе. Здесь он как будто никогда не уставал. Какие-то демонические силы оберегали его от усталости особенно в тот период, когда он вел войну с Россией по поводу оккупации Украины со времен Богдана Хмельницкого. Его современники галичане, особенно те, в жилах которых бурлила частичка польской крови, с превеликим удовольствием поставили бы ему памятники в каждом маленьком городишке еще при жизни, да неоткуда было взять денег.

В отличие от Юли, своей соратницы, он не отличался последовательностью в изложении мыслей, мямлил у микрофона, неестественно жестикулировал, хотя оранжевая толпа, чем больше не понимала его, тем неистовее аплодировала, вопила, топала ногами и восклицала: «Вопиющенко – так!» Эти слова он помнил и сейчас, принимая душ перед ужином, который, начиная с обеда, готовила Катрин.

Жена, родившаяся и выросшая в Америке, всегда кормила его консервами, бутербродами и жареными пончиками. Вот и сейчас жареные пончики лежали на столе в изобилии. Русскую икру она то ли не любила, то ли относилась к ней с недоверием. Когда Вопиющенко вышел из ванной в длинном теплом халате, супруга встретила его любезно и очень приветливо.

– О, май френд, – сказала Катрин, всплескивая руками, – как ты долго гуляла на народ! Ты давал счастье свой народ. Народ тебе скандаировал: Вонющенко, Вонющенко, ти есть наш фрэнд. Ай тебья так ждаль, так ждаль! Кушать пончик, свежий пончик, ай приготовил этот пончик на прошлой неделья; пончик есть украинский национальный блюд, а я есть украинка, хоть с языком у меня проблем. Но я выучит твой родной язык, сук буду. И даже украинский борщ на фрикаделька тебе начать варить. Ми любит украинский борщ. Свиной ножка, бараний ножка, капуста, соляна – украинский борщ на блюд, а блюд на стол. А тепьерь, май френд, кушать пончик, кушать и запивать кафа.

Катрин подняла юбку выше колен, и ее немного располневшая фигура стала покачиваться из стороны в сторону, но это не вызвало никакой реакции у мужа – голодного, усталого и основательно израсходовавшего мужскую силу со своими подругами.

– Иди ты к черту со своими пончиками и кофе, – произнес муж несколько громче обычного, не удостаивая супругу взглядом.

– Май френд, не кричать! Бэби, то есть как там, на украинский язык? А, дети, дети – спит. Ти что такой злая? О, я совсем забыл. Твой политический партнер Юлия Болтушенко звонил. Он просил отзвонить ей и приехать по важный проблем.

Злой муж тут же достал мобильный телефон, нажал на соответствующую кнопку, и на том конце раздался звонкий голос: слушаю, мой дорогой.

Виктор Писоевич крепче прижал телефон к уху, дабы звонкий голос не дошел до ушей Катрин, но она и не думала прислушиваться. Она уже копошилась в своем портмоне, достала чек на десять тысяч долларов и подошла к мужу.

– Май дие френд, – сказала она, – тут чек на десять тысяч доллар, отнеси этот чек на Юлия в понедельник. Юлия есть твой политический соратник, он поддержать тебя на выборах президента. Ти становишься президент, и ми едет на американский президент Пеньбуш в гости. Ми объединим Украина и Америка и покажем кукиш Россия. Россия не сможет поработить Украина, когда ти станешь президент. Мы ей покажем дуля, комбинейшн на три пальца. Ти есть – так, Вопиющенко – так, га-га-га.

И она попыталась чмокнуть мужа в щеку.

– А сколько у тебя еще денег? Сколько ты собираешься выделить на мою избирательную кампанию? – спросил муж, отодвигаясь назад, дабы избежать поцелуя.

– О, много! Сколько надо, столько ми выделяет. Я очень богатый, как это на русский? А, жена. И потом у меня френд Пробжезинский на Америка. Америка пятьсот миллион доллар выделяйт на твой избирательный компани. И я один тысяч доллар выделяйт тебе со свой банк.

– О, как много! Ты настоящий друг. Ты чистая украинка, ты наша девочка. Как мне повезло, что мы встретились и полюбили друг друга, – сказал муж, целуя Катрин в щеку. – Только не пятьсот миллионов, а два миллиарда, таковы были условия, когда мы заключали с тобой брачный союз.

– Бух-бух на кровать. Кровать мягкий, таблетка в рот и жена под бок: спать не просыпаться до утра, а утром снова выступать перед народ. Ти есть мой Юлий Цезарь. Я много раз слышал, как ти выступаль перед народ. О, это есть кайф. Звони Юлия и скажи: в понедельник встреча и план на политический борьба.

– Я не могу. То, что предлагает Юлия, никак невозможно откладывать на понедельник: либо завтра, либо уже никогда. Мой соперник набирает силу, его поддерживают другие партии, только блок Юлии Болтушенко со мной да еще руховцы. Спасибо за кофе и за деньги в первую очередь. Ложись спать, я встану очень рано, возможно, на рассвете.

– Хорошо, май дие френд. Завтра я тоже рано встать, тебя кормить на пончик и на кафа, – сказала Катрин и ушла к себе в комнату.

Вопиющенко улегся, повернулся на правый бок и заснул.

Утром, задолго до рассвета, на цыпочках он прошел в ванную, принял легкий душ, затем спустился в гараж, сел за руль своей колымаги, медленно поплыл на другую сторону Днепра.

11

Апартаменты Юлии Болтушенко были куда роскошнее загородной резиденции Вопиющенко. Тройное кольцо охраны, высокие золоченые ворота, трехметровый забор, увенчанный острыми пиками, многочисленная охрана в униформе, с автоматами через плечо, – все говорило о том, что Юлия, эта маленькая, худощавая женщина с длинными светлыми волосами, заплетенными и уложенными веночком, заботится о досуге и безопасности куда основательнее патрона. Да и вкусы у нее более изощренные.

Несмотря на то, что Виктор Писоевич не впервые подходил к этому бункеру, огражденному тройным кольцом, и многие из охранников должны были знать его в лицо, он, тем не менее, вынужден был извлечь свой мобильный телефон и позвонить Юлии, дабы сообщить, что он у ворот. Хозяйка должна была выйти, встретить в случае недоразумения с охраной.

– Дорогой, как я рада, что ты благополучно добрался, – произнесла Юля певучим голосом. – К тебе выйду я, а, нет, не я, у меня волосы мокрые, мой человек выйдет… с нашивкой на рукаве «БЬЮТ». Только мне надо его разыскать, он, кажись, в комнате охраны пуговицы чистит. Они все у меня чистюли, обрати внимание. Собаки и охранники причесаны, прилизаны, как у английской королевы. Ты его не бойся: у него взгляд, как у некастрированного быка. Оставь ключ в машине: ее заведут в гараж, а ты ни о чем не беспокойся, поднимайся в мои покои: твоя Афродита ждет тебя с нетерпением.

Виктор Писоевич убедился в том, что он правильно поступил, сделав звонок Юлии, ибо охрана оказалась совершенно незнакомой. Юля меняла охрану раз в квартал, все молодчики были заменены, даже собаки оказались другие, – все нервные, все подозрительные, начиная от начальника охраны, двухметрового амбала, и кончая рычащим бульдогом за металлической сеткой.

Плечистый человек двухметрового роста по фамилии Давимуха вышел в ботфортах на толстой подошве, окованной металлом, и зарычал, как раненый лев:

– Гм-м-м, кто здесь к великой Юлии? Ты, что ли?

– С кем имею честь?

– Давимуха, Давигость, как тебе больше ндравится, – пробасил Давимуха, протягивая ладонь, похожую на саперную лопату.

Виктор Писоевич порылся в кармане, доставая книжечку оранжевого цвета.

Давимуха выхватил удостоверение у него из рук, внимательно сверил фотографию с оригиналом и отрицательно покрутил головой, а потом громко крикнул: «Ар-рестовать!»

Тут же подошли два амбала, отвели руки назад будущему президенту и надели наручники.

– Позвоните Юлии и поднесите трубку к моему уху, – взмолился Вопиющенко.

Вскоре выбежала Юлия в теплом, длинном халате до пят и с замотанной головой. Она постояла за колонной, хихикнула несколько раз, затем взяла колокольчик в левую руку и сделала несколько движений. Давимуха моргнул, гостя отпустили.

– Витюша, дорогой, извини нас. Это твое лицо виновато, вернее, я виновата, мне надо было выйти самой, а не посылать телохранителя. У тебя лицо сейчас совсем другое, чем на фотографии, и телохранитель Давимуха тебя не узнал. Пшел отсюда, Давимуха.

Бульдог зашелся лаем, как бешеный, и подпрыгивал так высоко, что если б не было ограждения сверху, он преодолел бы трехметровую высоту забора и выскочил наружу.

Юлия увела гостя в свою приемную, оставила его на какое-то время одного, а потом явилась в модном мужском костюме, сработанном во Франции, села на колени своему благодетелю, будущему президенту страны, находящейся в центре Европы. Широкий ремень с золотой пряжкой, умеренно стянутый на брюках, вдавливал едва заметный животик, слегка покрытый жирком, а белоснежная рубашка под расстегнутым на все пуговицы пиджаком, очерчивала красивую грудь, хранящую притягательную силу.

Мощная плетеная коса, веночком уложенная на голове, подчеркивала царское величие хозяйки. Это величие подтверждалось не только тяжелой косой, но и походкой, плавной, легкой, уверенной, манящей. Юлия расплылась в улыбке, как жена Вити Катрин, обнажая белые ровные зубы, а губки, от природы тонкие, свидетельство жесткого, упрямого характера, растянулись так, что посинели по краям. Она подставила эти губы для дипломатического поцелуя.

– Я должна сообщить тебе нехорошую новость! Ты первый человек, которому я это сообщаю. Только тебе я могу доверить свою тайну. Даже мужу пока говорить не буду. Кстати, я отослала его в Англию… на полгода. Он встретится там не только с английскими лордами, но и с Борисом Березовско-Гнильским. Как ни странно, мне этот паршивый еврей оказался необходим. Да, да, необходим. Я понимаю, какой скандал разразится, если это станет достоянием всех.

– Что…?

– Ты пока молчи, ни о чем не спрашивай, – властно произнесла Юлия, и ее ладошка мгновенно очутилась на губах великого человека. – Я тебе этого не говорила: не возникало такой необходимости. Короче, я в свое время часто ездила в Москву, это было еще при Павле Лазаренко, который теперь, бедный, отдувается в Сан-Франциско, – так вот, я ездила по его поручению, встречалась с российскими олигархами и чиновниками из военного ведомства. Короче, получилось так, что передо мной оказались мешки с туго набитыми долларами и эти доллары как бы говорили: бери нас, Юлия, приюти нас, мы тебе сослужим добрую службу. Руки у меня дрожали, холодный пот прошиб все тело, я трижды отходила от этих мешков и все говорила «нет» и все же снова возвращалась к ним, чтоб взгромоздить их на свои худые плечи. Но они были так тяжелы, что даже мой сопровождающий в этой поездке Бенедикт Тянивяму, не смог бы поднять их. Я стояла и плакала над ними. Но тут мне на помощь пришли два молодых человека. Они схватили эти мешки, и один из них, с короткими усиками, произнес:

– Юлия Феликсовна, поехали, у нас в кармане билеты на самолет. Мешки опломбированы, экипаж самолета, на котором вы полетите, нами обработан: они знают, что в этих мешках ваши воспоминания, вышедшие в московском издательстве. Мы вам дадим пачку, там десять тысяч долларов, эту пачку вы сунете в карман таможеннику прямо в аэропорту. В Киеве вас будут встречать наши люди.

Виктор Писоевич слушал как зачарованный и почему-то все кивал головой. Это было глупо, если не сказать пошло, но Юлия Феликсовна не обращала на него внимания в эти торжественные и в то же время напряженные минуты.

– Так вот… – она ходила вокруг него, сидевшего в мягком кресле, и усиленно терла правый висок, – все было как во сне, как в сказке «Тысяча и одна ночь». Но все происходило в реальном мире, хотя я очутилась, вернее, осознала, что я существую, что я нахожусь среди пассажиров, только в самолете, после таможенного досмотра. Таможенник тесно прижался ко мне бочком с оттопыреным карманом, куда я с величайшей легкостью опустила пакет и блаженно закрыла веки. «Желаю приятного путешествия», – сказал таможенник. В киевском аэропорту меня встретили, погрузили мои мешки в машину и увезли в мою халупу на окраине города, где я ютилась в это непростое для меня время. И оставили меня с мешками. Перочинным ножом я сделала надрезы и высыпала содержимое на пол. Получилась гора денег, как у Гобсека. И я, как Гобсек, ползала по этой горе, нюхала эти пачки, сгребала их под себя и говорила: «Даже если меня казнят потом, я не откажусь от этого добра. Я построю шикарный дом, буду содержать политическую партию, буду покупать голоса избирателей и достигну высот на политическом поприще. Я стану Жанной д'Арк, а потом, возможно, и президентом страны… после твоих двух сроков пребывания на этом посту». А почему бы нет? Неужели женщина не может стать президентом?

– Да-а… – произнес Вопиющенко, – история еще та…

– В этой горе, я ее много раз пересчитывала, оказались миллионы долларов. Сколько? Это секрет фирмы. Но… и здесь начинается самое главное: в России президентом стал работник КГБ, польский и немецкий шпион. Он, естественно, начал наводить порядок. Надо признать: при Ельцине был хаос. Ельцин нам оставил Крым, будто недокуренную сигарету. Моих партнеров, кто подарил мне эти мешки, взяли за жабры. Тут всплыло и мое имя. Москали долгое время молчали, в рот воды набрав. Но теперь, когда стало ясно, что я и мой блок стали поддерживать твою кандидатуру, которую русские так ненавидят, Генеральная прокуратура России возбудила против меня так называемое уголовное дело. На Украине, благодаря депутатскому мандату, я неприкосновенна. Но мне нельзя выехать за рубеж: Россия подала на меня в Интерпол, куда бы я ни поехала, на меня могут надеть наручники и отправить в Москву, а оттуда в Сибирь. Что делать, как быть?

– Мы им по…

– Молчи, солнышко, я еще не закончила… Ну, так вот. Надо создавать боевые отряды, для того чтобы взять власть во что бы то ни стало. А придя к власти, мы примемся за наведение порядка в стране. Русский язык должен быть вытеснен отовсюду: из радио, телевидения, газет и журналов, театров и подмостков эстрады, из школ и любых других учебных заведений. Вместо русификации украинизация, и это справедливо, а значит, и гуманно. Ты президент, а я премьер-министр. А почему бы нет? А? Как ты думаешь? Теперь тебе разрешается балакать на родной мове.

– Ты знаешь, я бы поел чего-нибудь, нет ли у тебя сала с чесноком: с утра ничего во рту не имел, – произнес Вопиющенко и кисло улыбнулся.

Юлия хлопнула в ладоши и устремила глаза в сторону потайной двери. Тут же выскочил мальчик в белом халате и высоком белом колпаке.

– Сала и чеснока, живо. Прибавь ко всему, что должно быть на столе. Через пять минут доложить.

– Сало копченое, свежее? Вы не изволили сказать.

– Всякое. Президент должен иметь право выбора, – сказала Юлия. – А сейчас в баньку. Только смотри, не злоупотребляй салом, как в тот раз, а то еще больше отравишься, ты какой-то сальный, даже иногда пахнет от тебя салом.

12

Столовая Юлии походила на ресторан, правда, столиков было всего на двадцать пять персон. Была даже небольшая сцена для музыкантов. Но на этот раз посетителей было только двое: Юлия и Виктор Писоевич.

Вопиющенко потянулся именно к тому столу, который ломился от сала и чеснока. Юлия схватила бутерброд с икрой на другом столике и уселась напротив него.

– Налей, – приказала она.

Гость открыл бутылку русской «смирновской» водки и наполнил вместительные рюмки.

– За нашу победу… над москалями, над Кремлем и над Россией, – предложил гость.

– О, это само собой разумеется. И над Кучумой тоже. А почему ты не выпил?

– А я немного перекушу, – произнес он голодным голосом и принялся уплетать сало с чесноком. Это было вареное и охлажденное сало, а затем он попробовал кусок копченого сала с ядреной горчицей и только потом отхлебнул из рюмки, забыв произнести «за нашу победу». Разные сорта рыб, копченых и соленых, тоже привлекли его внимание. Он ел, не переставая, будто его не кормили целую неделю. Юлия знала, что он, после такой сытной пищи, сразу заснет и тогда не жди от него ничего, кроме храпа, но не препятствовала ему насладиться деликатесами.

– Бедный ты мой, некому за тобой ухаживать так, как ты этого заслуживаешь. Был бы ты моим, я бы тебя с ложечки кормила четыре раза в день, а когда бы ты уезжал на встречу со своим народом, чтобы образумить этот народ и наставить его на путь истинный, я бы посылала вслед за тобой походную кухню. Твоя супруга Катрин совершенно не заботится о тебе. Да и не умеет она готовить. От тебя всегда жареными пончиками пахнет. А это приведет к порче желудка. Вон и воротник рубашки у тебя давно не стиранный. А теперь, может, пора остановиться, – сказала она, видя, что он не знает меры. – У тебя нелады с желудком, а жирная пища – не самое хорошее средство для наполнения желудка.

Так оно и вышло. У Вопиющенко стали тяжелеть веки, и он, как большой ребенок, сказал:

– Мне бы полежать чуток. Минут пять-десять.

– Ноу проблем, – произнесла она сухо. – Ложись в кровать. Давай я тебе помогу раздеться.

Вопиющенко с трудом поднялся. Он еле двигался мелкими шажками и вдруг рухнул на пол.

– Встань, что ты за мужчина? Ну хоть на колени. Доползешь как-нибудь. Давай же!

Но он вдруг свернулся клубочком на полу, тяжело застонал, а потом схватился за живот.

– Врача! – закричал он, сколько было сил. – Ты, сволочь, отравила меня.

Слова «ты, сволочь, отравила меня» приковали ее к месту: она как сидела на корточках возле него, так и осталась на некоторое время.

– Врача, – повторил он, – именем родины, – врача, мне плохо. Лидер нации требует.

– Открой ротик, – спокойно и вежливо сказала она и сунула ему пальцы в рот, да поглубже.

Будущего президента вырвало, и он сразу повеселел.

– Ну, вот видишь. А то – отравила! Зачем мне тебя травить? Ты моя бетонная стена, за которой я всегда могу укрыться в любую непогоду. А потом я жду поста премьера. Разве ты забыл? А что касается отравления, то… тебя отравили твои соперники по выборам в президенты. Сейчас придет мой врач, сделает тебе промывание желудка, но завтра ты отправишься на встречу с избирателями и там почувствуешь себя плохо. Вызывай «скорую», покажись другим врачам, собери журналистов, а затем посети Верховную Раду и произнеси там зажигательную речь. Весь мир узнает, что великого сына Украины, борца за права своих граждан и их благополучие, отравили сторонники Яндиковича, претендующего на верховную власть. Америка, Европа на твоей стороне. И весь твой народ на твоей стороне. И только Россия начнет кудахтать и возмущаться. Но наплевать нам на Россию. Это москали. Они хотели бы меня арестовать, да и тебя тоже. Итак, вперед, мой будущий президент!

– Ну и умная же ты, чертовка, – сказал Виктор Писоевич, корчась от боли. – Не знаю, что бы я без тебя делал? А это прибавит мне голосов? Тогда давай пиярить.

– Не пиярить, а пиарить. Союз двух великих людей может перевернуть мир. Ошибка Наполеона, Гитлера в том, что они действовали в одиночку. Это от излишней веры в себя, в свою непогрешимость. Если бы Гитлер подружился со Сталиным, как мы с тобой, они оба могли бы поставить весь мир на колени, но этого, слава Богу, не произошло. Еще неизвестно, чем кончится наш союз, к чему он приведет. Я надеюсь, мы свергнем путинскую диктатуру в России и тогда вся нефть – наша, весь газ – наш.

– Мне снова дурно, – заявил лежащий на полу гость.

Врач явился незамедлительно. Это был семейный врач Герман, он потянулся за Юлией из Днепропетровска, когда она переехала в Киев.

– Что здесь происходит? – почти закричал он, увидев лежавшего на полу политического деятеля.

– Будущему президенту плохо, – сказала Юлия, – его отравили единомышленники Яндиковича. Ваша задача промыть ему желудок, поставить на ноги, а завтра вместе с ним поедете на встречу с избирателями. Принесете мне медицинскую сумку, я напихаю туда копченого сала с чесноком, и вы его завтра в двенадцать дня обильно накормите: он любит сало.

– Благодарю за доверие, мадам. А ему не станет еще хуже? Пока только рожа у него, как у обгоревшего вепря, а потом будет и все тело.

13

Среди оранжевой шушеры выделялся Бздюнченко. Он не только казался интеллигентным, но и был таковым на самом деле. Бог не наградил его умом и крепким здоровьем. Худощавый, долговязый, узколобый и узкоплечий, в то же время скромный, он был несказанно рад тому, что так удачно и так крепко прилип к лидеру оранжевой революции. Он выполнял любые капризы патрона, а в будущем превратился в добросовестную сиделку. Да и Виктору Писоевичу в будущем он стал необходим. Постепенно Бздюнченко достиг высот – стал заместителем председателя Верховной Рады. Теперь он отправился в поездку вслед за своим шефом для встреч с избирателями в глубь страны, поскольку возглавлял его избирательный штаб. Толпа журналистов с фотоаппаратами и видеокамерами следовала за лидером нации в нескольких микроавтобусах. Казалось, эта кавалькада была гораздо внушительнее эскорта будущего президента.

Вопиющенко, получивший ряд советов, так похожих на наставления Болтушенко, взял курс в сторону сельской местности. Вместе с ним в машине ехала Лиля, а за ними в отдельной колымаге следовали Пинзденик и лечащий врач Герман с медицинской сумкой, набитой салом. Бздюнченко ехал в отдельной машине замыкающим. Но еще не выезжая из города, он отстал и попросил своего босса по мобильному телефону, чтоб его подождали на границе Киева с областью.

Но Бздюнченко задержался на целый час. На проспекте Независимости его машина и машина с журналистами были остановлены работниками ГАИ за превышение скорости и за то, что проехали на красный свет.

Журналисты стали показывать свои удостоверения, но два офицера стояли на своем: виноваты и все тут. Водительские права подлежат конфискации. Журналисты пожимали плечами, пытались даже сунуть доллары, но ничего не помогало. Бздюнченко хохотал, сидя на заднем сиденье, и в то же время стал наливаться злостью и постепенно приходить в ярость. Наконец он выскочил с раскрытым удостоверением депутата Верховной Рады, ткнул майору в нос и, когда тот заморгал глазами и поднял правую руку, чтобы отдать честь и извиниться, ударил его носком ботинка в то место, откуда растут ноги. Майор зашатался и присел на корточки.

– Что же вы стоите, олухи царя небесного? Дайте этим мильтонам под дых как следует.

Журналисты, а среди них были и парни могучего телосложения, оставили свои фотоаппараты и видеокамеры на сиденьях микроавтобуса, повыскакивали, окружили постовых и стали избивать их. Бедные милиционеры в мгновение ока очутились на обочине в крови, прикрывая руками табельное оружие. Вынимать это оружие и защищаться от депутатов-бандитов они не имели права: любой депутат в «незалежной» Украине – лицо неприкосновенное. Даже если он будет жечь ваш дом на ваших глазах, вы имеете право только хлопать в ладоши и скандировать: слава Украине!

– Хватит, – приказал Бздюнченко.

Жрецы прессы, вытирая руки платками, кинулись в микроавтобус, а Бздюнченко, убедившись, что стражи дорожного движения еще дышат, дал каждому острым носком в солнечное сплетение, плюнул каждому в лицо и только после этого сел в машину.

– Поехали! – дал он команду.

– Надо бы нам выставить государственный флаг, – сказал водитель.

– А разве его нет на машине? – спросил Бздюнченко.

– Кажись, нет.

– А, вот почему нас остановили эти легавые.

Догнав будущего президента, они прикрепили национальные флаги, как это делают на автомобилях глав государств, и беспрепятственно двинулись дальше. Спустя два часа остановились в одном районном центре под названием Пусто-Вонякино.

– О, это, должно быть, родина нашего Пустовойтенко, бывшего премьера. Давайте проведем здесь митинг, – предложил Бздюнченко.

– А столовая тут есть? – осведомился Вопиющенко. Он хотел сказать, что желудок его пуст, как мешок, из которого высыпали горох, но врач Герман ущипнул его за локоть, и великий человек умолк.

– Я поднимусь к главе города, – сказал Бздюнченко, – если даже нет его, пусть замы организует митинг.

– Нам нужна городская столовая, – уверенно заявил Герман.

– А ты кто такой, милок? – спросил Бздюнченко.

– Это мой лечащий врач, его мне подарила Юля, – сказал Виктор Писоевич, приглядываясь к воротнику белой рубашки начальника своего штаба. – У тебя кровь на воротничке, ты что – ранен? Что это за сволочь, которая осмелилась поднять руку на начальника штаба избирательной кампании Вопиющенко? В тюрьму бандита. Где личная охрана, почему без охраны?

– Легавые по дороге прицепились, пришлось им набить морду. Это, должно быть, их кровь. Ребята, если у кого из вас при себе мел, дайте: намажу, и все исчезнет. Негоже начальнику штаба быть в пятнах крови, да какой! Бандитской.

У Лили в сумке был мел. Иногда приходилось выходить к доске и чертить схемы облагораживания земельных угодий после победы на выборах. Она тут же извлекла кусочек драгоценного мела и подошла к Бздюнченко, который опустил перед ней глаза и ждал прикосновения, затаив дыхание.

– Готово, – произнесла Лиля, не глядя на своего тайного ухажера, после того как замазала пятно на воротнике рубашки.

Будущего президента тут же окружили журналисты, и поневоле возникла стихийная пресс-конференция. Городской глава Пень глядел в бинокль из своего кабинета и, когда узнал Вопиющенко, уронил бинокль на пол, набросил на себя плащ и спустился вниз с прижатой рукой к левому боку, подражая будущему президенту.

– Господин президент! Интеллигенция и все трудящиеся Пусто-Вонякинского района в моем лице приветствуют вас. Какие будут приказания?

– Господин Бздюнченко распорядится, – бросил будущий президент.

Бздюнченко подошел к Пню, взял его за локоть и отвел в сторону. Что они там говорили, какие распоряжения получал Пень, никто не слышал.

Избирателей собралось не более двадцати человек, в основном молодежь. Председатель Пусто-Вонякино Пень объяснял, что пенсионеры клюнули на кормушку Яндиковича, он им повысил пенсии, и потому не желают участвовать ни в каких сборищах. Тем не менее Вопиющенко произнес зажигательную речь, обещая, что после победы великая и могучая Америка завалит сельские и городские магазины товарами повседневного спроса и первоклассным продовольствием наподобие ножек Пеньбуша.

После зажигательной речи Вопиющенко на лобное место вышел Бздюнченко. Он не повторял слова своего босса, а только дополнил их. Он напугал слушателей до смерти тем, что если они проголосуют за Яндиковича, то Яндикович продаст матушку Украину москалям в рабство, и тогда прощай незалежность. А что такое незалежность? Это свобода, это высокая зарплата, это работа по душе, это бесплатное обучение и бесплатное образование, это, наконец, долголетие граждан… свыше ста лет, никак не меньше. Это свободные браки, регулируемое деторождение и… цветение вишен в начале января.

Фото– и телекамеры щелкали беспрерывно, и если бы не клич – обед в столовой готов, они бы не смогли остановиться. Каждый стремился запечатлеть великое историческое событие, имеющее невыразимую значимость для судеб страны и ее граждан.

Четыре человека: Вопиющенко, Бздюнченко, врач Герман и личная секретарша Лиля, сели за отдельный столик, где в больших деревянных мисках сверкал украинский борщ и стояли бутылки с самогоном-первачком. Герман выставил на стол сало и чеснок, а также флакончик с жидкостью, нейтрализующий запах чеснока.

Вопиющенко тут же набросился на любимое блюдо, запивая крепким самогоном, пивом и сухим белым кисловатым вином.

Вскоре великие люди покинули столовую, чтоб перейти в местную сауну, и тут будущий президент почувствовал себя плохо, гораздо хуже, чем в прошлый раз в гостях у Юлии.

Буквально на днях в одной знаменитой клинике закрытого типа врачи-косметологи делали ему вливание с целью омоложения организма и, видать, что-то перепутали: либо он принял повышенную дозу, либо его организм среагировал на непроверенное лекарство, но он, после сытного ужина, почувствовал жар во всем теле. А потом это грешное тело начало чесаться. А лицо оказалось в мелких волдырях.

«Что делать? – испугался кандидат в президенты и закричал: – Где Жования? Позвать сюда Жованию!

Жования появился тут же, не успев надеть брюки на потное тело, поскольку только что вышел из сауны.

– Что с тобой, кацо? – спросил Жования.

– Смотри, что у меня с лицом? Как я теперь буду выступать перед публикой?

– Не переживай, кацо. Тебя отравили, понял? Отравили. Твои враги тебя отравили, да у них ничего не вышло.

– Да никто меня не травил. Это была неудачная процедура по омоложению лица, вот и все. При чем тут отравление?

– Ты, кацо, чудак и ты не понимаешь, что теперь твой рейтинг в народе поднимется на недосягаемую высоту. Ты станешь президентом. Только надо раскрутить это отравление по всем каналам.

– Если так, тогда я согласен. В кресле президента даже урод будет хорошо смотреться. Пусть я буду уродом, но я займу это кресло.

Тут и Бздюнченко подоспел. Он уже услышал это слово: Жования говорил очень громко.

– Я беру на себя этот вопрос. Страна сегодня же узнает, что кандидата в президенты отравили, но он, слава Богу, остался жив.

И Бздюнченко тут же приступил к исполнению своего обещания. Врач Герман без колебаний подтвердил, что господин Бздюнченко абсолютно прав. Тут же были допущены журналисты, некоторых уже подняли с кроватей, но многие находились в сауне. Защелкали фотоаппараты, включились видеокамеры, начали скрипеть перья, и даже произошел маленький инцидент между корреспондентом руховцем и корреспондентом газеты «Так», которую финансировал тоже Вопиющенко.

Сам Виктор Писоевич появился перед журналистами поддерживаемый телохранителями с двух сторон и с трудом произнес знаменитую фразу, ставшую крылатым выражением: «Вы нас не отравите!»

– Это работа Яндиковича и его штаба, – добавил Бздюнченко с места.

– Не бб-будем называть этту фамилию вслух, – произнес Вопиющенко жалким голосом, держась за живот. – Н-на-род и так догадается. И журналисты не с-смогут обойти этот вопрос стороной. М-моя нация, мой народ должен знать: н-нас нельзя от-травить!

– Народ у нас жалостливый: все отдадут голоса за нашего Виктора Писоевича. Мы победим в первом туре. Победа будет за нами. А там начнем сажать бандитов в тюрьмы, как завещал Чорновол. Слава Украине! – распалился Бздюнченко.

14

Кто отравил Вопиющенко, какие такие силы приложили руки к его здоровью, которые он никогда не назвал, а отсюда любой смертный может сделать вывод, что он сам отравился, а точнее, обезобразил свое лицо, стараясь омолодиться, – до сих пор неизвестно. Но во время предвыборной кампании, благодаря обезображенному лицу, его рейтинг достиг небывалой высоты. Народ проникся к нему жалостью, а с жалостью людские сердца погрузились в чувство, называемое любовью. Вопиющенко не прогадал. Должно быть, он и сам не предполагал, чем кончится попытка омолодить лицо, и мужественно терпел, полагаясь на вознаграждение со стороны избирателей.

Отныне он появлялся перед телекамерами в новом облике, выглядел жалко, и люди, особенно представители слабого пола, лили слезы, будто их единственные чада не смогли выбраться из загоревшегося здания и сгорели заживо. Конечно, лицо это зеркало души человека и, если это лицо стало вдруг обезображенным, оно вызывает сожаление. К такому человеку люди начинают относиться с уважением, видят в нем мужество, силу и целеустремленность.

Виктор Писоевич это понял уже на третий день и, чтобы убедиться в верности своих прихлебателей, уверявших его в превосходстве над соперником, решил вместе со своей ватагой отправиться во Львов, в город, в котором, как ни в каком другом, подтвердится его мужество после «отравления».

На центральной площади Львова собрались десятки тысяч соотечественников, и стоило ему взойти на трибуну, как раздались не только овации, но и плач, будто к микрофону подошел раненый сам Иисус Христос.

– Москали! Москали! Геть! Геть москалей, – заглушали голоса его голос у микрофона.

– Что такое, почему меня не слушают? – обратился Вопиющенко к губернатору области Догу.

– Они кричат: москали виноваты в вашем отравлении. Подождите немного, они успокоятся, тогда вы продолжите свою историческую речь, – сказал Дог, низко нагибаясь.

– А, черт, вполне возможно, – пробормотал будущий президент и сам решил заплакать.

Толпа отчетливо видела заметно опухшее лицо, слабо светящиеся глаза, ушедшие вглубь, из которых капали слезы на трибуну, покрытую оранжевой материей. Переминаясь с ноги на ногу, он терпеливо, с присущим ему мужеством ждал, когда кончится плач на площади.

После того как стали раздаваться хрипы и закатываться глаза от выплаканных слез, Вопиющенко осторожно промокнул скопившуюся влагу на щеках и только потом начал свою сумбурную речь, которая, однако, снова вызвала бурю восторга.

– Вы нас не отравите! – изрек он знаменитую фразу, вызвавшую бурю восторга и гром одобрительных аплодисментов. – Я заверяю вас, дорогие земляки и единомышленники, в том, что нас не отравят, то есть я хотел повторить: вы нас не отравите!

– Москали, вы нас не отравите! – раздался вопль на площади.

Взбудораженная толпа, журналисты, историки, ученые западной части государства только эти слова и запомнили, и они вошли в историю, потому что все остальное, что сказал новоявленный лидер нации, а точнее всех галичан, смело можно отнести к словесной белиберде. Виктор Писоевич шамкал, старательно плевал в микрофон, а в конце своей сумбурной речи в который раз повторил: вы нас не отравите!

С этим кавалькада будущих оранжевых путчистов вернулась в Киев, дабы взять на абордаж Верховную Раду.

Юлия Болтушенко уже знала об «отравлении» своего партнера и тут же помчалась к нему на встречу. Она не только сопровождала его, но и вручила заготовленную речь, с которой Вопиющенко следовало выступить в стенах парламента. Они, как два голубка, сидели на заднем сиденье новенького «мерседеса», и здесь же ему удалось внимательно прочитать речь, сочиненную Юлией. Он благодарно улыбнулся и сказал:

– Тут нет моей знаменитой фразы «Вы нас не отравите». Можно ее внедрить в этот текст?

– Виктор, дорогой, добавь и трижды произнеси с трибуны эти слова, я буду кричать «ура», а члены партии наших двух блоков подхватят и начнут топать ногами, свистеть и даже ломать кресла. Это триумф. Дай я тебя расцелую.

Депутаты Верховной Рады были до смерти перепуганы известием о состоянии здоровья самопровозглашенного отца нации. Они с нетерпением ожидали его прибытия и выступления с высокой трибуны. «Отравленный» смертельным ядом, а затем и биологическим оружием кандидат в президенты явился на утреннее заседание и был встречен овацией не только своих единомышленников, но и многими депутатами из других фракций и блоков, проявившими жалость к отравленному кандидату. Наличие отравления сработало, увеличило имидж претендента на высокий пост.

– Вопиющенко – наш президент! Слава Вопиющенко, Украине слава, слава, слава, слава! Слава отравленному президенту! Нас не отравить!

Виктор Писоевич хотел погрозить пальчиком, ведь эту фразу он еще не произносил с трибуны парламанта, но в последний момент передумал и направился к трибуне, опираясь на руку худощавой дамы, достал из портфеля несколько отпечатанных листков и, мысленно облачившись в тогу Цезаря, начал читать:

– Уважаемые депутаты! Уважаемые депутаты блока «Наша Украина»! Господа депутаты других, в том числе и правительственных фракций, которые не испытывают ко мне симпатии, мало того, кто нас ненавидит! Кто задумал мое отравление? Мне совершенно ясно, кто. Но, господа, вы нас не отравите. Мы и народ – едины. А народ отравить нельзя. И нас отравить нельзя, потому что мы стоим на страже народа. Слава народу Украины!

– Слава, слава, слава! – гремело сто голосов в зале.

Депутат Пинзденик, депутат Курвамазин, депутат Школь-Ноль, закатив рукава рубашек, подскочили к трибуне, Вопиющенко уступил им место, и Пинзденик сказал:

– Ну, суки, кто хочет померяться силами, выходи. Кто отравил президента – выходи.

Депутаты других фракций втянули головы в плечи и от страха только сопели в две дырки. Каждый помнил, как молодчики из «Нашей Украины» громили зал несколько месяцев тому назад. Они полностью вывели из строя систему голосования, которая отражалась на табло, выдирая микрофоны и телефоны не только у своих кресел, но и на столе президиума. Председатель Верховной Рады Литвинов призывал к спокойствию до хрипоты. Он добросовестно исполнял свою роль до тех пор, пока и сам не получил по затылку.

И теперь в зале заседаний сидело еще триста депутатов от других фракций, но никто не решился поднять свой голос против хулиганов в тоге депутатской неприкосновенности.

После Пинзденика кудахтал Курвамазин, а за ним прорвался к трибуне Школь-Ноль. Депутат Школь-Ноль из фракции блока Юлии Болтушенко, выкатив глаза, начал так:

– Ураги Украины это русскоговорящие, так называемые украинцы, проживающие в восточных областях. Из вас, господа москали, надоть вытравить любовь к так называемому русскому языку – языку мата и попсы. Тильки один язык самый красивый на свете – украинский язык, на котором общается с нами наш будущий президент. Польский язык, язык моих предков, не мешало бы уравнять в правах с украинским. Я бы ишшо аглицкий язык изучил, вернее, разрешил бы его к употреблению на Украине. И то подумать надоть. Я, когда мне было шестнадцать, не то семнадцать лет, изучал аглицкий, он очень хороший, пся крев.

– И думать нечего, надоть внедрять, – громко произнес председатель «Руха» Поросюк.

– Повесить всех депутатов, кто не с нами, – воскликнула с места Юлия Болтушенко, пританцовывая. – Нету других предложений? Мы так и поступим, только опосля выборов. Я обращаюсь к великому сыну украинского народа Виктору Вопиющенко: господин президент великой, незалежной страны! Отправляйтесь в Австрию на лечение от смертельного яда, которым вас отравили верные псы бандита Яндиковича. А мы с ним тутечки разберемся.

– Повесим его, – стукнув кулачищем по башке соседа, произнес Бенедикт Тянивяму.

– Дозвольте! – стукнул лбом по крышке трибуны Школь-Ноль. – Я ишшо не кончил. Дык вот, бандит Яндикович незаконно носит воинское звание майора. Как так, я вас вопрошаю? Человек, который дважды сидел в тюрьме за тягчайшее преступление перед народом и перед всем человечеством, ни дня не прослуживший у армии, ни советской, ни нашей национальной украинской, носит звание майора? Кто ему присвоил это звание? Я уже несколько месяцев жду ответа из министерства обороны на свой депутатский запрос, но ответа так и не поступило. Значит, никто ему не присваивал звание майора, он сам себе присвоил. Ежели бы, не дай Господь, его избрали президентом, так присвоил бы себе звание генералиссимуса Украины. И тогда бы Украина стала провинцией москалей, они бы ее оккупировали, а нас, украинцев, обратили в рабов.

– Я хочу дополнить! – драл глотку депутат Бенедикт Тянивяму, у которого усы висели ниже подбородка.

– Да погодь ты, Тянивяму, я еще не кончил, – с досадой произнес Школь-Ноль.

– Все на восток, громить пособников москалей, – орал Тянивяму.

– Мне плохо, – едва слышно произнес Вопиющенко. – Но…

Юлия тут же подбежала к окружению будущего президента. Она в глазах, полных мучительных страданий, прочла, что он хочет.

– К трибуне, к трибуне! – шептала она и тянула его за рукав. – Эй ты, Пинзденик, убери эту шваль с трибуны. Сюда, сюда, вон микрофон. Внимание, говорит вождь, надежда всей Украины и Америки в пику москалям-поработителям.

Вождь, поддерживаемый Пинздеником, произнес одну фразу и закатил глаза.

– Вы нас не отравите… где билет на самолет до Вены? Мне плохо. Отравили. Но вы нас не отравите! – он вытянул руку и погрозил пальцем всему залу.

Зал снова замер. Многие депутаты, чьи отцы отсиживались в советских тюрьмах, боялись Вопиющенко как чумы. Даже действующий президент робел перед ним и его камарильей. В любой цивилизованной стране неонациста, пусть даже такого масштаба, приструнили бы без какого-либо труда. А действующий президент и правительство дипломатично молчали, боясь навлечь на себя гнев персонально.

– Петя! Где билет, ты заказал билет нашему будущему президенту? На карту поставлена судьба страны, – повернулась Юлия к олигарху и депутату Петру Пердушенко.

– Не надо заказывать, – сказал Пердушенко. – Поедем в аэропорт. Я набью начальнику аэропорта морду, и он выделит специальный самолет до Вены. Надо только назначить сопровождающих нашему будущему президенту.

Депутаты Пинзденик, Курвамазин, Дьяволивский взяли Вопиющенко на руки и вынесли из зала Верховной Рады. Пинзденик и Курвамазин держали Вопиющенко за руки, взвалив его, таким образом, на плечи, а Дьяволивский встал между ног больного.

– Слава нашему президенту! – крикнул он.

– Украине слава! – поддержал Пинзденик.

– Надо позвонить министру иностранных дел, – предложил Петр Пердушенко. – Пусть свяжется с Веной. К ним едет будущий президент Украины, а не хрен собачий. Пусть готовятся, венки, цветы, ковровые дорожки.

– Президент потерял туфлю, – схватилась за голову Юлия Болтушенко. – Я тоже буду сопровождать президента, я буду нести туфлю, а в Вене готовить для него украинский борщ.

– А кто будет командовать депутатами обеих фракций? – спросил Пердушенко.

– Никуда они не денутся. Они еще больше сплотятся… вокруг депутата Тянивяму, – сказала Юлия, возвысив депутата Тянивяму до самых небес.

– Нельзя этого делать. Депутат Тянивяму начнет гражданскую войну на нашей вильной Украине. Он считает, что в восточных областях живут одни москали и их пособники. Будет международный шкандал, – заметил Петро Пердушенко, выказывая, таким образом, дипломатические способности.

Будущий президент поднял палец вверх. Сразу воцарилась тишина.

– Не надо нам войны, – шептал он, икая, – в восточных областях тоже есть наши штабы по избранию меня в президенты. Подождите до выборов.

– До выборов! – поддержал Петро Пердушенко. – Юлия, ты остаешься в Верховной Раде. Без тебя Верховная Рада как без головы.

– Витюша, мой дорогой, наш дорогой, поправляйся скорей. А я позвоню в генеральную прокуратуру. Пусть возбуждают уголовное дело. Яндикович будет снят с кандидата в президенты как террорист-отравитель народного кандидата, практически уже избранного.

– Слава Украине! – скомандовал Пинзденик.

– Слава, слава, слава!

Виктор Писоевич тоже попытался произнести это слово, но почувствовал, что его тянет на рвоту.

Его усадили в «мерседес», и кавалькада из трех машин тронулась в аэропорт.

15

Депутат Курвамазин, один из самых говорливых в Верховной Раде, втайне надеялся на самый высокий пост после победы Вопиющенко на выборах. Казалось, он был наиболее умным и даже одаренным оратором среди оранжевой братии. По любому вопросу, который рассматривался депутатами в качестве закона, будь то выпас скота в засушливую погоду или разведение английских бульдогов, он мог выступать до десяти раз в течение одного дневного заседания. Причем он приводил такие убедительные аргументы, что поневоле верилось: все депутаты – затаившиеся враги нации, кроме депутатов фракции «Наша Украина», куда входил и сам выдающийся оратор. Но ни Вопиющенко, ни Пинзденик, ни Пердушенко, ни Бздюнченко его не то что не замечали, скорее, недооценивали, а точнее, не любили. Они его постепенно стали ненавидеть как опасного соперника и потому пустили слух, что Курвамазин москаль, поскольку у него русская фамилия. Во всяком случае, корни Курвамазина в России. Все, в том числе и будущий президент, делали вид, что Курвамазина как бы не существует, хотя он всегда выступал на украинском языке и ни разу не употребил русского слова, а вдобавок обливал русских грязью, как только мог.

Исключительным красноречием и проклятием в адрес старших братьев и всех восточных сородичей, кто общался между собой на русском языке, Курвамазин все же добился того, что его перестали называть бранным словом «москаль». Но не больше. Украинские националисты, как и фашисты, были убежденными сторонниками чистой украинской крови, без примеси москальской в результате смешанных браков. Шовинистическая бацилла, поразившая мозги Вопиющенко еще со студенческих времен и особенно, когда он работал бухгалтером в сельской местности на западе Украины, привела его к особой национальной идее, которую, похоже, стал поддерживать не только запад, но и центр Украины. Странно, что лидеры западных стран, в которых мирно живут представители многих национальностей, в том числе исповедующие ислам, не зная никаких национальных проблем, словно не замечали, что их выдвиженец, кому они оказали не только моральную, но и материальную поддержку, скатился в болото национализма. Видимо, все еще действовал страх перед великой восточной страной, обладающей атомным оружием.

Депутат Курвамазин настойчиво убеждал себя в теории чистой украинской нации и считал, что раз он родился на Украине, вышел из утробы матери украинки и только отец у него русский, то он может считать себя чистым украинцем. Он готов был отказаться от москаля отца. Но этого от него никто не требовал. В этом не было необходимости: у Вопиющенко достаточно было пинздеников, школь-нолей, тянивяму, пердушенков да болтушенков. Таким образом, Курвамазин оставался невостребованным вопреки его унизительной лояльности и бесстыдному угодничеству. Гораздо позже, когда он очнется от шока, перенесенного в результате того, что его обошли по всем направлениям и все, кому служил умом и сердцем, Курвамазин начнет очень осторожно и очень мягко замечать ошибки своих соратников и даже образует свою партию, все еще лояльную банде Вопиющенко. Это мягкое поглаживание против шерсти, как и его облизывание ступней, снова никто не заметит. Такова судьба ретивого, заблудившегося в двух соснах политика и горе-оратора, которого жена называла Цицероном до тех пор, пока он сам в это не уверовал.

Вот и сейчас Юрию Анатольевичу не хватило места в машине, где в полулежачем положении ехал великий сын украинцев, будущий президент. Его, после унизительных просьб, едва пригласили в машину Школь-Ноль и Бенедикт Тянивяму, и то Бенедикт зажал его так на заднем сиденье, что Юрий Анатольевич все время вытирал рукавом пот с лица, протирал очки, дабы видеть, куда они так долго едут.

– Это москали виноваты, – произнес Юрий Анатольевич, когда убедился, что они подъезжают к аэропорту. Но на его фразу никто никак не среагировал. Это задело его самолюбие. Хотелось повторить эти мудрые слова так громко, чтобы у коллег в ушах зазвенело, но в это время депутат Крольчук стал выказывать недовольство тем, что у фракции нет доступа к складам оружия на случай войны Запада с Востоком, и тут же предложил разумный выход:

– Надо довести до сведения шефа идею о том, что те миллионы долларов, которые мы получаем из США на избирательную кампанию, надо использовать на подкуп избирателей…

– Да не на подкуп, что это за нецивилизованное слово? А на помощь избирателям, которых власть довела до нищеты. Яндикович их довел… при помощи москалей. Вот им и надо оказывать помощь. Надо завлекать молодежь. Молодежи по доллару, то есть по пять гривен хватит, и голос наш.

Курвамазин стал натирать правый висок и внутренне ругать самого себя за то, что он так позорно прошляпил эту идею, не высказал ее вовремя, а ведь он носился с ней почти неделю, все откладывая на потом. Правда, он хотел передать свое умственное изобретение лично будущему президенту в надежде, что он-то, наконец, оценит его по достоинству. Но опять не получилось.

В аэропорту он выскочил первым, глубоко вдохнул свежего воздуха и, расстроенный, прослезился. Благо его слез никто не увидел, очки скрыли душевные муки, редко все же, но находившие на него в минуты отчаяния.

Пердушенко быстро решил вопрос с билетами и количеством сопровождающих, но и здесь Курвамазин остался не у дел.

«Завтра в Верховной Раде никому не дам выступить, – решил он в отместку за невнимание к своей персоне. – Буду стоять возле председательствующего и перед его глазами подавать заявку на очередное выступление. Цель моих выступлений: разоблачить Яндиковича, русскоговорящих и москалей. Я покажу, на что я способен, я докажу свою преданность Чорноволу, Поросюку, Вопиющенко, Пинзденику и прочей сволочи!»

Он почесал бородку клинышком, стоя перед расписанием вылета самолетов. Самолет уже улетел, все машины с водителями ушли в город, а он остался один на один с депутатским удостоверением. Правда, это удостоверение помогло ему добраться до Киева на городском транспорте.

Домой он вернулся во втором часу ночи. Лицо у него было бледно-желтым и хмурым, он сопел от злости на себя и на весь мир, устроенный так негармонично и несправедливо по отношению к нему, великому сыну Украины, вынужденному влачить жалкое существование рядового депутата парламента и, главное, пребывать в тени.

Его жена Одарка, полтавчанка чистой украинской крови, торчала на кухне, нервничая от нахлынувших на нее подозрений и обманчивых чувств: а вдруг его убили? А вдруг он задержался у какой-нибудь крали и начисто забыл о ее существовании?

И вдруг… она несказанно обрадовалась, когда он открыл и запер за собой дверь, а потом стал снимать кожаный пиджак, освобождая согнутые плечи.

– Пришел таки, ну, слава Богу, а я уже думала, авария какая в дороге произошла, подставили тебе ножку враги твои и мои. Ты так всегда здорово выступаешь, я слушаю, и слезы из моих воспаленных глаз капают мне на подол. Ты мудрый, талантливый олатор, как и львовский губернатор, Юлий Цезарь. Тильки я боюсь, шоб тебе не всадили разрывную пулю в печенку, как Столыпину здеся, в Киеве.

Юрий Анатольевич хотел цыкнуть на Одарку, чтобы умолкла, но она уж больно удачно, от души говорила о своем восхищении его ораторским искусством. Одарка была гораздо моложе его и сохранила свою фигуру в отличном состоянии, несмотря на рождение дочери и сына. Она была лучше остальных, особенно тех дам, которые заседали в Раде, его ненавидели, и он их терпеть не мог. Именно благодаря Одарке он поставил крест на амурных делах, что позволило ему держаться великим мужем, никогда не расплываться в улыбке перед кем бы то ни было, не обнажать своих неприглядных зубов перед телекамерами и фотообъективами. Он слыл среди депутатов загадочным и непредсказуемым, смахивая на старого профессора, неразгаданного ученого, эдакого Леонардо да Винчи периода украинской оранжевой революции.

– Сало с чесноком и бутылку горилки, – приказал он Одарке, подставляя бороду для поцелуя. – Президент любит сало с чесноком, и я должен полюбить это блюдо. Оно, это блюдо, сугубо украинское, национальное.

Одарка тут же извлекла его любимое блюдо и достала бутылку «смирновской» водки, а себе полусладкое шампанское.

– Реве та стогне Днипр широкий, – запела Одарка после бокала шампанского.

– Уймись, не до песен сейчас, – произнес великий муж, морщась от ядреного чеснока. – Сейчас смута на Украине. Блок Яндиковича готовится расколоть Украину на восток и запад. Налицо гражданская война.

– О Боже!

– Но это еще далеко не все.

– О Боже, помилуй нас.

– Вокруг моего имени ястребы Яндиковича плетут интриги.

– О Боже! Мой великий олатор! Мой Сисерон. Во имя отца и Сына и Святаго духа! Это происки москалей.

– И, похоже, они это делают успешно. Наш будущий президент и его окружение предпочитают держать меня от себя подальше, и я вынужден пребывать в тени. Как я ни стараюсь доказать им свою преданность, они, похоже, не верят мне. Видать, моя фамилия меня подводит. Я уже жалею, что не взял твою фамилию при вступлении в брак.

– Ой, лышенько мое! Давай переименуемся. И я хочу этого. Наконец я верну свою девичью фамилию Червяк. И получится не депутат Курвамазин, а депутат Червяк. Червяки живучи, даже в пургу и холод зарываются глубоко в землю, а когда солнышко пригреет, выползают на радость другим червякам. Давай, а?

– Боюсь, что поздно уже. Могут возникнуть подозрения, что я маскируюсь, хочу скрыть свое москальское происхождение. А это еще хуже. Могут изгнать из фракции, и мы окажемся на мели. Свои откажутся, чужие не примут, что тогда делать?

– Может, переметнемся к москалям, а что? Такого олато-ра возьмут, ить в России только Троцкий был таким олатором, как ты.

– Троцкий жид, а я щирый украинец. Отец, правда, подпортил мою национальность. Но родителей не выбирают. И лидер нации это должен знать, но, видать, Борис Поросюк его подзуживает, боится, как бы я не стал его конкурентом при получении должности министра иностранных дел.

– А ты вынеси этот вопрос на обсуждение в Верховную Раду. Ты ни в чем не виноват, – сказала Одарка.

– Я уже думал об этом. Если бы не Бенедикт Тянивяму, не Пинзденик, не Поросюк и прочие арийцы украинской нации. Даже наш будущий президент у них под пятой в вопросах национального вопроса. Правда, я до сих пор не разобрался, кто кем руководит в национальном вопросе.

– Тогда к москалям: они нас любят, и мы их полюбим, – предложила Одарка.

– Это невозможно. Как писал Шевченко? Кохайтеся чернобрыви, та не с москалями… Я останусь щирим украинцем, я докажу это всяким Пинзденикам. Если наши политики, мои коллеги, не могут оценить мои заслуги, то это сделают потомки, я в этом уверен. Памятник мне воздвигнут на месте Богдана Хмельницкого, продавшего Украину москалям.

– Дай-то Бог, – сказала Одарка, обнимая мужа. – Я, может, дождусь такого счастливого момента.

– Если меня здесь не поймут, я попрошусь во Львов губернатором. Виктор Писоевич меня с удовольствием назначит. Иногда мне приходит мысль в голову, что они меня побаиваются и сам Виктор Писоевич в первую очередь.

– А почему так?

– Видишь ли, всякий руководитель не терпит людей умнее себя, талантливее себя.

– Да, это верно, – согласилась Одарка. – Я, когда ты выступаешь в Верховной Раде, думаю: никто так красиво, никто так правдиво и убедительно не говорит, как ты. Даже твои противники слушают, уши развесив. А твои единомышленники просто завидуют тебе, у них так не получается: Дьяволивский из Львова шамкает и брызжет слюной, Пердушенко слишком громко кричит и бьет кулаком по трибуне, наводя на слушателей страх, Тянивяму плохо выговаривает слова, а Школь-Ноль переливает из пустого в порожнее. Прицепился к Яндиковичу за то, что тот майор, и долдонил целый час об этом. Да пущай хоть енерал, какая разница, лишь бы мы победили, правда, дорогой?

– Истинная правда. Я когда выступаю, стараюсь не в бровь, а в глаз.

Одарка допивала третий бокал шампанского, а он еще и рюмку не опрокинул: знал за собой слабость. Если переберет, станет негодным как мужчина и Одарка будет всю ночь плакать, утверждая, что он разлюбил ее совсем.

16

Юрий Анатольевич проснулся в пять утра и тут же обнаружил, что пижама влажная и следы этой влаги расположились небольшими кружочками на простыне. Это бы еще ничего, но тут же он прислушался к биению сердца, а оно колотилось, будто он только что трусцой преодолел трехкилометровое расстояние и приблизился к финишу. Правый бок онемел, и по телу бегали мурашки. Но он обрадовался, что проснулся и перед ним возник реальный мир, а не тот, в котором он пребывал во сне. А сон был такой яркий, но такой дурной, а точнее ужасный – не выразить словами. Он куда-то бежал с группой вооруженных людей, своих единомышленников-бандеровцев, через леса и болота в погоне за москалями до тех пор, пока сами не попали в подземелье. Их туда заманили москали своей хитростью и изворотливостью. К тому же один москаль без усов погрозил ему пальцем и громко произнес: своих предаешь? Но из этого подземелья, в котором шипели змеи, был выход, поскольку москали словно испарились – никто не сделал ни одного ответного выстрела, никто не произнес: братцы, не убивайте, мы ваши братья, давайте прекратим, наконец, вражду. Все единомышленники Юрия Анатольевича палили из всех охотничьих ружей и даже из автоматов, а потом стрельба прекратилась. Только один депутат Верховной Рады из Львова Дьяволивский оказался рядом со связанными руками, без штанов и с оторванным членом, который, очевидно, москали сунули ему в пасть, потому что он только мычал.

– Выплюнь эту гадость! – закричал Курвамазин. – Что с нами, где мы?

Дьяволивский снова стал мычать, а потом начертил на стене кровью, сочившейся из пальца: незалежность! И тут же исчез. Юрия Анатольевича обуял страх. К тому же он услышал шипение змей. Одна змея уже начала ползти по спине, а шипение усиливалось по мере того, как она приближалась к уху.

– Помогите! Спасите!

Только тогда Одарка, не порывая со сном, толкнула его локтем в печенку, и он проснулся. Некоторое время он верил, что москаль его ударил прикладом в область печени, потому что Одарка продолжала храпеть как ни в чем не бывало. Но потом все же, по мере того как реальный мир начал проникать в его сознание, он пришел к выводу, что никаких москалей нет и не могло быть, а удар в печень он получил сам: при повороте ударился об острый локоть Одарки.

– Ах ты, Господи Боже, экий страшный сон ты мне послал. Нет ли здесь какого тайного предзнаменования? Конечно, я понимаю, что великим людям часто снятся дурные сны. Но… москали все же бежали от нас, мы их преследовали. Но почему мои единомышленники – львовяне и депутаты из Галичины – исчезли? Остался один бедный Дьяволивский с членом во рту, но и он исчез, растворился во мгле. А потом эти змеи… Змеи, рожи. Рожа ты, рожа, красавица рожа, дорогая рожа, я тебя изнуряю, я тебя изгоняю… из ретивого сердца, из легких, печени, из белых грудей, из кости, из жилья, из ясных очей.

Юрий Анатольевич бросился в комнату к книжным стеллажам и нашел сонник, быстро разобрал значение слов «змея» и «рожа» и ужаснулся: змея – коварство, предательство; рожа – тяжелая болезнь, не только телесная, но и духовная, в первую очередь духовная.

Все сходится, решил он, холодея. Болезнь я уже получил, и довольно давно. Искупался в холодном Днепре ранней весной и схватил… простатит, который привел к аденоме. Теперь у меня аденома. А от аденомы нестоиха. Он порылся в библиотеке и нашел сборник заклинаний, в том числе и от нестоихи, и с превеликим удовольствием, стоя на коленях, запричитал: «Встану я, раб Божий… благословясь, и пойду перекрестясь, в чистое поле, под красное солнце, под млад светел месяц, под частые звезды, мимо Волотовы кости могила. Как Волотовы кости не дрогнут, не гнутся, не ломятся, так бы у меня, раба Божьего Юрия, фирс не гнулся, не ломался против женской плоти. Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, аминь. Господи, благослови, Господи, прости, Господи, помози! Как у стоячей бутылки горлышко завсегда стоит прямо и бодро, так бы у меня, раба Божьего Юрия, фирс завсегда стоял на плоть женскую, и во всякое время для любви и для похоти телесные, аминь, аминь, аминь!»

Никто в Верховной Раде не знает об этом. И не узнает никогда. А что касается предательства, то их уже было неисчислимое количество. Депутат Пердушенко предал меня? Предал. Мы с ним вместе бизнесом занимались, я мог бы быть богатым человеком, но ведь он, Пердушенко, все сгреб под себя, у него сотни миллионов в зарубежных банках, а у меня кукиш. Я по существу нищий человек, живу только на депутатскую зарплату и больше ничего. Иногда, правда, будущий президент подбрасывает да высокие должности обещает. Скорее бы уж эти выборы прошли.

Последняя мысль, мысль о выборах, за которыми последует назначение на высокую должность, немного согрела его мятущуюся душу, он даже начал варить кофе на кухне, но змеи, явившиеся во сне, не давали покоя. Ведь змея это коварство, предательство. Кто его предаст в очередной раз? Неужели Дьяволивский? Хитрая бестия. Должно быть, Вопиющенко ему тоже должность обещает после победы на выборах. Дьяволивский, правда, реже выступает с речами, чем он, но речи Дьяволивского более, так сказать, соленые, перченые, что ли, в них больше злобы и непримиримости к москалям. Если он станет премьером – беда. Он всех россиян, проживающих на Украине, вырежет, сгноит или отправит в тюрьмы. А их немало, около десяти миллионов. Но это же война. Все в нем бурлило, все негодовало, только фирс висел ливерной колбасой и не проявлял признаков жизни.

Выпив три чашки крепкого кофе, он полностью взбодрился, сна не осталось ни в одном глазу. Благо бриться не надо: бородка клинышком просто шик. Курвамазин ушел в свой рабочий кабинет и стал готовиться к выступлениям на предстоящем утреннем и вечернем заседаниях Верховной Рады. Вопросы, подлежащие обсуждению, на сегодняшний и на завтрашний день он знал.

Одарка проснулась в девять утра и, как была в ночной рубашке, вошла к нему в рабочий кабинет.

– Мой пупсик, мое перышко подслеповатое, ты уже работаешь на благо отчизны? Ну, поцелуй свою Одарку-кухарку. Кто ето говорил, что кухарка будет править государством? Чорновол или Вопиющенко? Если ты будешь министром иностранных дел, я с тобой зачну ездить по странам Азии и Америки. А ежели начнешь игнорировать свою Одарку, то я начну претендовать на управление государством. А покажи, что ты там написал, может, любовную записку кому, а? Ну-ка признавайся, лучше будет.

– Одарка, мне уже пора, – сказал муж. – Я опаздываю.

– Великие люди не опаздывают, они только задерживаются, – сказала Одарка, лаская своего мужа масляными глазами.

Всегда подтянутый, аккуратный и точный, Курвамазин опоздал к началу заседаний ровно на пятнадцать минут. Никто его не спрашивал, почему он опоздал, никто не встречал его овациями, а председательствующий посмотрел на него только когда он уселся на место и только тогда едва заметно улыбнулся. Обсуждалась поправка к закону о гражданах Украины, живущих за рубежом.

Из четырехсот депутатов на заседании присутствовало меньше половины, но и те вели себя из рук вон плохо: кто-то разговаривал по мобильному телефону с женой, кто с любовницей, кто с партнером по бизнесу, кто друг с другом, кто травил анекдоты, а кто и вовсе расхаживал между рядами.

А депутат Пердушенко не только кричал в трубку громче всех, но еще и стучал кулаком по столу и употреблял крепкие словечки. По существу на заседании работали только два человека – председательствующий Литвинов и выступающий на трибуне. Каждый выступающий знал, что его речь транслируется по радио и телевидению на всю Украину и на другие страны.

Юрий Анатольевич только уселся и подал заявку на выступление перед телекамерой, но тут к трибуне подбежал депутат Дьяволивский. Высокий, крепкого телосложения человек решительно оккупировал трибуну и тут же сунул руку во внутренний карман, чтоб извлечь заготовленное выступление, но текста там не оказалось.

– Козни москалей, – махнул он рукой и начал свою сумбурную речь. – Уважаемые депутаты, уважаемый Владимир… короче, господа. Национальный вопрос наша фракция, фракция Вопиющенко, шо означает владеть не только ненькой Украиной, но и москалями, поскольку раньше была Киевская Русь и где-то там, на севере, наши земляки-бедолаги поселилися и от нечего делать начали распивать горилку, курить махорку, женились на татарках и основали Московию. Потом расплодились, проклятые, разрослись, численно увеличились до такой степени, шо их стало больше нас. А када они поняли это, они замыслили и нас поработить. В этом им оказал услугу Богдан, как его там?… Хмельницкий. Народ Западной Украины не любит его, и я, ваш покорный слуга, не люблю его також. К слову должен сказать, шо тутечки, был у памятника, долго стоял, плевался и думал: шо ты, сука, продал Украину-неньку, сколько тебе за это москали заплатили?

– Депутат Дьяволивский! По существу, пожалуйста, – сказал председательствующий.

– Счас будеть по сучеству! Господа депутаты! В так называемой братской стране России, будь она неладна, проживает свыше двух мильонов щирых украинцев. Доколь мы будем терпеть, шоб москали там над ими издевались и называли их хохлами? Доколе, до каких пор, я спрашиваю вас, народные депутаты? Я предлагаю послать протест от имени Верховной Рады и указать: коль мы хохлы, то вы москали. И далее. Почему в нашей Украине так много русских школ, а у России ни одной украинской? На каком основании многие наши телеканалы балакают на русском языке, языке мата и попсы и прочей уличной брани и непотребных выражений, а красивый, певучий (Реве та стогне Днипр широкий) наш ридный язык москали запретили? Почему ни одной украинской газеты у Москви нет? А мы тут сидим и обсуждаем черт знает что. И ишшо. И это самое важное! Президент России Попопутин, хитрый и коварный и, должно быть, умный, как наш будущий президент Вопиющенко, затеял хитрую игру про двойное гражданство. Еще бы! Ему нужны наши хлопцы для войны в Чечне. Не следует также забывать, шо в нашей вильной Украине проживают русские, их свыше десяти мильонов, представляете, шо будет, если им дадут российское гражданство? Да они нас поработят. Однажды утром мы проснемся, а нам скажут: все! Украина в составе России. Тогда прощай свобода, прощай… незалежность. Мы рабы, вот кто мы. Я предлагаю прямо сейчас дать бой двойному гражданству. Фигу вам, а не двойное гражданство, москали неугомонные. А вот, забыл, значит…

«Гм, черт, как чешет, а? – подумал Курвамазин, ковыряясь в носу. – Сколько гнева в его лице с пупырышками. Видать, он умывается в Днепре, а Днепр течет к нам из России. Наши так называемые братья отравили днепровскую воду. Ее надо вначале кипятить, и лишь потом умываться». Он уже приподнялся с места, готовый взобраться на трибуну, но Дьяволивский, не реагируя на предупредительный сигнал и на последующее отключение микрофона, продолжал произносить речь, стучал по трибуне и даже грозил кулаком председательствующему. Он с еще большей энергией стал доказывать, что его мать, великая гражданка Львовщины, отсидела двадцать пять лет в концлагерях в Сибири, а получает пенсию наравне со всеми. На этом месте председательствующий выключил микрофон, но оратор не сходил с трибуны, пока его не вытащили за шиворот. Казалось, национальный вопрос его больная тема. В кулуарах он с пеной у рта доказывал, что украинская нация – самая молодая нация в смысле независимости и она еще свое покажет. Почему бы Украине не иметь своего атомного оружия? Почему бы не ликвидировать враждебный язык и не внедрить родной во все уголки великого государства? Избиратели Львовской области звонят ему беспрерывно с требованием наказать отщепенцев, живущих в восточных областях.

17

Юрий Анатольевич почесал затылок и направил свои очки на подходившего соратника Дьяволивского.

– Ты что, сука старая, чешешь с трибуны по десять минут? Это же нарушение регламента. Три минуты дается для выступления, а ты занял больше десяти, почти тринадцать минут по моим часам. И мое выступление проглотил. Так не годится.

– Я тшинадцать минут держал речь, а ты прошлый раз щемнадцать, помнишь, тебя стаскивали с трибуны оба председательствующие? К тому же ты выступаешь по десять раз на утреннем заседании и столько же на вечернем. У тебя блат, ибо только по блату можно так часто болтать на всю страну. Я тут подсчитал, что ты за этот сезон выступил более тысячи раз. И если учесть, что мы оба от одной коровы «Нашей Украины» пьем молочко и ожидаем еще от нее масла, то какая разница, кто из нас выступает, лишь бы больше критики высказывалось в адрес нашего противника на выборах. Надо как можно чаще поливать его грязью. Любое предложение правительства Яндиковича мы должны не принимать, а заваливать, помня ленинское выражение: чем хуже – тем лучше. Надо их оплевывать, да так, чтоб живого места на теле не было.

– Ты истинный бандер – западник… польский шпион. Что это за выражение «тшинадцать, щемнадцать?» Чей это язык? Странно слышать такую речь из уст того, кто борется за чистоту украинской нации. Сколько раз я тебя поправлял?

– А, вшистко едно, – философски ответил депутат и великий драматург Дьяволивский. – У меня-то корни польские. Я потомок Речи Посполитой, и у меня патологическая ненависть к москалям. Это заложено в генах. Поляки никогда не подружатся с русскими, хоть они, как и русские, – славяне.

– Почему?

– Да потому что они посылали своих королей на Москву и не встретили радушного приема. Вот почему. Я думаю: наш будущий президент разделяет со мной понимание этого вопроса. И ты тоже поляк, хоть и носишь русскую фамилию.

– Я поляк? Да ты что, офонарел, что ли? Да я щирый украинец, по матери, конечно, – защищался Курвамазин, сгребая свои бумаги в папку. – Извини, мне надо отлучиться по малой нужде.

После получасового перерыва, как только прозвучал сигнал, означавший, что пора собираться и регистрироваться, Курвамазин занял трибуну, но председательствующий сказал, что время принимать решение и приступать к обсуждению следующего вопроса.

– Уважаемые депутаты, уважаемый Владимир Михайлович. Я не могу сойти с этой трибуны, пока не выскажу свою мысль: депутатская совесть мне не позволяет это сделать. Да и мои избиратели требуют, чтоб я высказался. Итак, о каких национальных меньшинствах может идти речь? Разве москалей у нас мало, разве это меньшинство, да это же целая армия. Донецкая, Харьковская, Днепропетровская, Запорожская, Николаевская области, Крым – это сплошные москали. Россия уже призывает их к себе. Это динамит в пороховой бочке. Пусть выбираются к ядреней фене. А мы… проголосуем за Вопиющенко и заживем, как в Англии, Голландии, Франции, Германии и США. Тогда нашим гражданам не надо будет работать на москалей. А сейчас семь миллионов украинцев работают за пределами Украины. Правильно сказал депутат Дьяволивский: их там называют хохлами, издеваются над ними. Я обращаюсь ко всему народу: граждане вильной Украины! Вы меня слышите и видите. Я вас призываю голосовать за Вопиющенко, ибо после избрания Вопиющенко президентом нашей неньки Украины Америка завалит нас всех ножками Пеньбуша, Франция обеспечит одеждой, а Германия автомобилями, Италия мобильными телефонами и… санузлами. За кандидатуру Вопиющенко голосуем все. Хотите иметь все бесплатно, хотите стать богатыми, как в Германии, и ничего не делать, как в Германии, голосуйте за Вопиющенко!!!

Раздался гром аплодисментов. Предложение Курвамазина было встречено аплодисментами нескольких фракций – фракцией Вопиющенко, Болтушенко и руховцами. Они точно знали, что это предложение понравится многим обывателям, проживающим в разных областях Украины. Что может быть лучше: ничего не делать и все иметь. Неважно откуда это будет поступать. Фракция коммунистов хоть и не аплодировала Курвамазину, но это выступление ей тоже понравилось. Ведь все депутаты-коммунисты, кто выступал с трибуны Верховной Рады, высказывали тоску по былым временам, когда государство заботилось о каждом своем рабе. Именно тогда была нищенская заработная плата, бесплатное медицинское обслуживание, бесплатное обучение не только в школах, но и в высших учебных заведениях.

Председатель Литвинов в конце этой речи заморгал глазами, глянул на табло и быстро отключил великого оратора. Но уже было поздно: воробей выскочил из клетки, его уже не поймаешь. Он что-то промычал, но голос его заглушали повторные, еще более продолжительные рукоплескания членов фракции Вопиющенко, Юлии Болтушенко и депутатов-руховцев. Курвамазин высказал гениальную идею, дающую шанс на победу Вопиющенко на предстоящих выборах. Ни один народ, голодный и нищий, не привыкший к упорному труду и пристрастный к алкоголю, не откажется от чужого изобилия, а что касается голосования, то он проголосует за кого угодно. Так было и в России в семнадцатом году: русская интеллигенция поддержала психически неуравновешенного человека, выдвинувшего лозунг: мир – народам, фабрики и заводы – рабочим, земля – крестьянам. Интеллигенция расплатилась за свое заблуждение и доверчивость сразу же: часть была изгнана, остальная – безжалостно уничтожена, а что касается народа, в том числе и украинского, то он заплатил за большевистский переворот жизнью около ста миллионов человек.

И сейчас произошло как бы прозрение в головах туповатых, но чрезвычайно амбициозных и агрессивных депутатов фракции Вопиющенко, насчитывающих в своих рядах сто человек. Гром аплодисментов раздавался по всей стране: все, кто слушал трансляцию по радио и смотрел по телевизору, стали задумываться: а может, действительно, утопающий в роскоши Запад завалит нас мясом, колбасой, маслом, одеждой и мы насытимся, оденемся и заживем все как люди?

Теперь председательствующий взывал к порядку и к совести депутатов. Но это было бесполезно: единомышленники Курвамазина повыскакивали со своих мест и стали подходить к оратору, чтоб пожать ему руку.

Председательствующий разозлился и снова объявил перерыв.

Через полчаса заседание возобновилось. Речь пошла об инвалидах. Курвамазин первым подошел к трибуне… под аплодисменты своих единомышленников.

– Я только что говорил с Вопиющенко, звонил ему в Вену, и он одобрил мой почин. Он сказал, что не так давно ездил в Вашингтон и беседовал с Пеньбушем. Пеньбуш обещал… кроме того, жена будущего президента – американка, это немаловажный фактор. Бывший идеолог антикоммунизма и антирусизма Пробжезинский – первый ее друг. Так что дело, как говорится, в шляпе. Нечего нам укреплять Россию, давайте будем укреплять Запад: Украина европейская, но не азиатская страна, как Россия, которая спит и видит нашу ридну неньку на коленях. Не бывать этому! Наш путь на Запад! Слава Украине и Америке!

– Слава, слава, слава! На Запад, на Запад! – заревели депутаты фракции Вопиющенко.

– Прошу вас по существу, – умолял распоясавшихся депутатов Литвинов. – Речь идет об инвалидах. Мы уже принимали подобное решение, но никто инвалидов не берет к себе на работу. Владельцы предприятий предпочитают платить штрафы, лишь бы инвалидов не держать у себя на производстве.

– Кончай бодягу, Курвамазин, – закричал с места депутат от компартии Мироненко. – Владимир Михайлович, я прошу слова.

– Я еще не кончил, – сказал Курвамазин. – Я требую привлечь Яндиковича к уголовной ответственности за преступления перед народом. Где он был пять лет? В тюрьме сидел… за злодеяния! Как он пролез в премьеры? Как он осмелился выдвинуть свою кандидатуру в президенты страны? Как – я вас спрашиваю! Вы слышите меня, граждане Украины? Ну, как вы можете голосовать за бывшего зэка?

– Вы допускаете непарламентские выражения, прошу воздерживаться от непарламентских выражений, – робко заметил председательствующий. – Депутат Курвамазин, вы уже вышли за пределы регламента. Прошу садиться.

Курвамазин направился к своему месту, победно глядя в глаза каждому из своих сообщников. Но почему-то никто не аплодировал. Депутаты Пердушенко, Пинзденик, Дьяволивский и другие, кто был уверен в высоких постах и внушительных портфелях в правительстве Вопиющенко, почувствовали в Курвамазине серьезного соперника. На самом деле даже Пердушенко и Бздюнченко не осмелились звонить боссу в Вену, спрашивать, как у него здоровье, а Курвамазин сделал это, не задумываясь. Интересно, о чем еще они там говорили? Надо внедрить подслушивающую аппаратуру.

– Ну и сука ты, опередил меня, – сказал Дьяволивский Курвамазину, когда тот сел на свое место с победной улыбкой, не сходившей с его лица.

Но Курвамазин не слушал его, он рылся в бумажках, искал текст следующего выступления. Он планировал выступить в этот день до десяти раз. И надо сказать, своего добился. Мало того, он выступил не десять, а двенадцать раз.

Дьяволивский затаил на него злобу и стал усиленно думать, как бы насолить сопернику. В удобный момент извлек булавку из галстука и внедрил ее в кресло Курвамазина так, чтобы она впилась в мошонку оратора, когда тот плюхнется после очередного выступления. Но Курвамазин садился как-то так, что вогнал иголку глубоко в кресло, а мошонка не пострадала. Как он так умудрился, Дьяволивский никак понять не мог.

Когда решался вопрос, что такое металлолом и насколько пересекаются интересы государства с металлоломом, Юрий Анатольевич уже стоял на трибуне и произносил речь о том, что металлолом продается москалям, а москали переплавляют его и делают из него оружие, направленное против вильной Украины. Дьяволивский в это время уже в третий раз вставил иголку в сиденье великого оратора. Только Курвамазин направился к своему месту, как Дьяволивский поднялся и пошел к трибуне. Он тоже произнес пламенную речь и договорился до того, что в огромном полумиллионном количестве инвалидов на Украине виноваты, как это ни прискорбно, те же москали. Это они затеяли войну с Гитлером, это на их стройках и заводах работают украинцы и получают увечья, а получив такое увечье, возвращаются на свою родину, потому что не желают жить среди москалей. Речь не произвела впечатления на депутатов, но Дьяволивский все равно был награжден: Курвамазин с трудом поднялся с места и медленным шагом, полусогнувшись и произнеся проклятие в адрес москалей, направился в туалет извлекать иголку из ягодицы. «А, получил, – злорадствовал про себя Дьяволивский, – нечего высовываться впереди планеты всей».

18

Огромная часть населения великой страны облегченно вздохнула лишь после того, как Генеральная прокуратура возбудила уголовное дело по факту отравления Виктора Писоевича, претендующего на пост главы государства. Молодые люди некоторых западных областей, психологически готовые взять в руки не только вилы, топоры, но и оружие, чтобы выйти на улицы, успокоились настолько, что свои протесты и неофашистский шабаш решили отложить на более поздний срок.

Правонационалистические силы, поддерживаемые из-за океана, получили наиболее сильный козырь против левых, поддерживающих Яндиковича. Однако левые тоже не дремали. Они организовали группу депутатов и направили в Вену к больному кандидату в президенты и его врачам. Но измученный и злой лидер нации не пожелал с ними встретиться. Тогда огорченные депутаты оккупировали лечащих врачей. Врачи пожимали плечами, не понимая, что же от них хотят.

– Нам нужно подтверждение, что кандидат в президенты Вопиющенко был отравлен. Наша Генеральная прокуратура возбудила уголовное дело по этому факту. Мы цивилизованная страна и не можем себе позволить варварские методы борьбы с соперником на пост главы государства, – заявил руководитель депутатской группы от партии, соперничающей с партией отравленного Писоевича.

– Никакого отравления нет, – сказал врач. – Анализы подтверждают, что ваш будущий президент болен, у него желудочно-кишечный тракт в аварийном состоянии. Жаль, что у нас нет анализов на более ранней стадии заболевания, тогда мы могли бы более точно определить, действительно ли его кто-то отравил. В этом случае у нас был бы более точный диагноз. Может, такая вспышка, вернее обострение застарелой болезни от нервов? У него нервы никуда не годные.

Анализ, над которым трудись лучшие медицинские светила, показал, что никакого отравления не было. Это вызвало двоякую реакцию со стороны избирателей. Одни обрадовались несказанно, другие проявили недовольство. Особенно неистовствовали депутаты фракции Вопиющенко. Руководитель штаба избирательной кампании тут же собрал пресс-конференцию и высказал мнение, что его босса отравили биологическим оружием. Страна снова пришла в ужас. На Украине нет биологического, равно как и атомного, оружия – откуда взялось это оружие. Газеты и другие средства массовой информации снова получили жирный кусок пирога и начали трубить на весь мир о страшном биологическом оружии.

Пришлось снова ехать в Вену.

Австрийские врачи, надо отдать им должное, не пошли на сделку с совестью, не клюнули на обещанные миллионы Пердушенко и Болтушенко и подтвердить, что их пациент был отравлен биологическим оружием, категорически отказались. Группа депутатов-оппозиционеров вернулась в Киев и выступила с докладом в Верховной Раде. Великий человек обвинялся в мошенничестве. Сам себя отравил для того, чтобы устроить огромный скандал на всю страну и на весь мир. Но он просчитался.

После доклада, разоблачающего лидера «Нашей Украины», два депутата от оппозиции, Курвамазин и Дьяволивский, влезли на трибуну одновременно.

Дьяволивский с пеной у рта доказывал, что семнадцать юношей стоят с флагами под окнами Верховной Рады и требуют прекратить дискредитацию великого человека, а Курвамазин свою речь стал читать по бумажке.

– К оружию! – призывал Дьяволивский.

– Послушай ты, бандер, ретируйся пока отселева, – сказал Курвамазин и ударил его коленкой в промежность.

– Я кончил, – завопил Дьяволивский, корчась от боли.

В зале раздались аплодисменты, послышался хохот. Обсуждение вопроса, связанного со здоровьем будущего президента, продолжалось два дня. Депутат Пердушенко, человек могучего телосложения, притащил два чемодана с лекарствами от малокровия, кишечника, желудка, позвоночника и импотенции. Группа депутатов с Юлией Болтушенко во главе встретила Виктора Писоевича в аэропорту, они очень просили его показаться в Верховной Раде.

– У меня нет настроения, – недовольно сказал великий человек. – И потом, почему такое внимание к моей персоне? Я скромный человек, болею, как и все.

– Нет, нет, вы великий человек, – воскликнула Юлия и всплакнула.

– Вытри слезы, здесь не место слезам, – недовольно произнес лидер нации. – Я тебе открою тайну. Я пытался омолодиться, и врачи, чтоб у них руки отсохли, видимо, мне не те уколы дали, а может, те, но переборщили. Они уверяют, что неадекватно среагировал мой организм. Может, это и происки наших северных соседей: врачей подкупил Кремль. Вот почему я имею право думать, что меня отравили. Ты сейчас следи за нацией и докладывай мне: плачет моя нация или так себе, только о своем брюхе заботится.

19

Депутаты Верховной Рады так и не дождались своего кумира и вынуждены были, по истечении трех дней пустых надежд, перейти к обсуждению плановых вопросов – заготовке и продаже цветных металлов, а также транспортировке из одной отсталой, но развивающейся страны в другие развивающиеся страны.

Депутат Курвамазин трижды выступал по этому вопросу. Он предложил продавать цветные металлы по более низким ценам только тем странам, которые поддержат независимую от России Украину и пришлют своих наблюдателей с национальными флагами. Это, конечно же, Грузия и Польша.

Депутат Дьяволивский не подходил к микрофону, он все сидел и строчил, и строчил. То ли донос на депутатов из других фракций, то ли послание польской девушке Юзе, родители которой когда-то жили в Лемберге, то бишь во Львове, и оставили там имущество, захваченное большевиками, или москалями, поскольку большевики и москали это одно и то же. А может, он готовил настоящее революционное выступление перед депутатами, но это выступление он планировал осуществить, когда в зале будет Вопиющенко. Все складывалось хорошо для Дьяволивского, за исключением одного: Вопиющенко, как назло, не появлялся в стенах Верховной Рады. Лучшие врачи, которых он посещал и которые его посещали, работали над одной-единственной проблемой: как устранить пупырышки на лице, как убрать опухоль, которой перекосило лицо лидера нации. Женщины-то ладно, президенту простится любое уродство, но как посмотрят на это избиратели, захотят ли они иметь президента, у которого изуродовано не только лицо, но и весь организм? А то и мозг. Ведь мозг пострадал больше всего: участились галлюцинации, лидер нации часто впадал в детство, ратовал за принятие непопулярных решений, пробовал ходить задом наперед и многое другое.

Еще совсем недавно он, красавчик, сердцеед, хоть и с усилием, но выжимал американскую улыбку, будучи вышколенным женой-американкой, перед телеэкраном, чем приводил в неописуемый восторг своих многочисленных поклонниц по всей стране, а теперь… что будет теперь, он и сам не знал. Набрякшее лицо, утолщенные губы и нос величиной с кулак – таков облик кандидата в президенты.

Мог ли человек, страдающий многочисленными болячками, всего лишь кандидат на высокий пост, но никак еще не президент, красоваться перед экранами телевизоров в таком виде?

Эти и другие вопросы мучили слабый ум депутата Дьяволивского. Тем более что он был во Львове, когда там выступал страдалец за интересы народа, почти Иисус Христос в образе Вопиющенко. Дьяволивский так ахал и охал и хватался за сердце, что ему пришлось вызывать «скорую помощь». О своих чувствах, испытанных им во Львове, он и собирался рассказать депутатам Верховной Рады, будучи твердо убежден, что это выступление – историческое.

Но лидер не появлялся, и депутат Дьяволивский не выходил к трибуне.

После долгих уговоров Виктор Писоевич в интересах своей нации все же согласился появляться перед телекамерами, давать интервью журналистам и даже выступать на майдане перед оранжевой толпой, но категорически отказался сдавать анализы для дальнейшего лабораторного исследования. Что им руководило – никто не знает. Злые языки распускали слухи, что лидер нации боялся разоблачения, поскольку его никто не травил: он сам отравился неимоверным количеством сала, а возможно, при попытке омоложения.

После посещения косметологов, не сумевших добиться результата, Виктор Писоевич выступил на пятом канале, доложил, что здоров, несмотря на то, что его пытались отравить деструктивные силы.

Женская половина страны, прилипшая к экранам телевизоров, просто ахнула, увидев его в новом физическом качестве. Сердобольные дамы, слава Богу, не разочаровались в нем, нет, наоборот, он стал им ближе, роднее. Они начали доставать платки, вытирать слезы, всхлипывать, а некоторые даже принялись голосить, и не только у себя дома, но и на улицах.

– Что делать? – спрашивали мужья на западе страны, шевеля усами. – У него пройдет это, как только он станет президентом, – утешали они своих жен. – Бедный, он пострадал. За что, спрашивается? За народ, должно быть. За нас. Нет, наш Витюша это не Яндикович, наследник Кучумы. Кучума… стыдно такой великой стране иметь такого президента. Да он двух слов связать не может. А этот, он не говорит, а поет на трибуне. За него надо голосовать, только за него. И ни за кого другого. Кроме того, он подружится с Пеньбушем, ведь его можно считать зятем Америки, коль он женат на американке украинского происхождения. Америка богатая страна, что ей стоит завалить нас товарами, продуктами, автомобилями, построить нам дороги, новые города. Хватит нам в нищете пребывать, локти кусать, на сытых иностранцев глядючи.

– Вот видите, что я вам говорил? – сказал Бздюнчеко. – Наш народ – это стадо баранов, им идеи нужны, перспективы, американская помощь, а не ваше лицо. С лица воды не пить. Верно я говорю, Юля?

Юлия тяжело вздохнула.

– Верно, верно, – произнесла она чисто механически, глядя в пол. – Моя фракция, часть моего народа не свернет с пути, который нам предначертал наш великий, мудрый, наш несчастный президент. Я не могу поднять голову и как прежде разглядывать прелестные черты его лица, как это было всякий раз во время наших деловых встреч. Эти встречи были так непродолжительны и только деловые, хотя некоторые злые языки плели и плетут всякие небылицы о том, что у нас с Виктором Писоевичем более тесные взаимоотношения.

– Юлия, ты слишком много говоришь, – сказал Бздюнченко, бросая на нее тяжелый взгляд. Ему хотелось сказать еще больше, но рядом сидел президент, и ни к чему было развивать эту тему. Он много раз говорил своему кумиру Вопиющенко о том, что Юля может его дискредитировать, что она болтушка, что ее готовятся объявить в международный розыск за финансовые махинации в России, но Виктор Писоевич всегда отмахивался от продолжения этого неприятного разговора. А ведь он, Бздюнченко, ревновал: Юлия слишком много времени отнимала у будущего президента, отрывала его не только от жены-американки, но и от политики, от руководства фракцией.

Скрестив пальцы рук и положив ногу на ногу, Бздюнченко многозначительно и скупо улыбнулся и только потом сказал:

– Виктор Писоевич, кажется, у нас с вами неплохие взаимоотношения с министерством иностранных дел. Надо позвонить этому балбесу в МИД и сказать, чтобы он как можно дольше задержал заявления избирателей, проживающих или работающих в России, на предмет открытия там избирательных участков. В России четыре с половиной миллиона украинцев. За кого они будут голосовать, как вы думаете?

Вопиющенко пожал плечами, будто теперь ему было все равно, за кого в России проголосуют украинцы.

– За Яндиковича, конечно, – сказала Юлия без запинки. – В таком случае наша победа под большим вопросом, – высказал крамольную мысль Бздюнченко как руководитель штаба избирательной кампании.

– Что ты сказал? Думай что говоришь! Мой народ, моя нация – за меня, они пойдут за меня в огонь и в воду. Я вооружу свою нацию, я покажу этим восточным москалям, где раки зимуют, – произнес будущий президент.

– Это хороший козырь, – спокойно сказал Бздюнченко, но его надо использовать в последнюю очередь. А сейчас…

– Что сейчас, что сейчас, говори, не тяни кота за хвост, – нервно спросил будущий президент.

– Виктор Писоевич, не кипятись, а выслушай, – приказала Юлия. – У заместителя председателя Верховной Рады лоб хоть и узкий, но в этой недозревшей тыкве мозги есть. Говори, Бздюнченко.

– Вопрос сводится вот к чему. МИД должен задержать эти заявления до последнего дня. Если ЦИК (центральная избирательная комиссия) не примет решения до двенадцати ночи об открытии в России сорока одного избирательного участка, то мы там откроем всего два избирательных участка, – высказал наконец главную мысль Бздюнченко.

– А как быть с западной диаспорой?

– Там около пяти миллионов наших щирых украинцев, и они проголосуют за нас, потому что Вопиющенко и Запад это одно и то же, а потому там можно открывать хоть сто избирательных участков, хоть двести, разницы никакой. Чем больше, тем лучше. Надо сделать так, чтоб украинцы, проживающие в других странах, имели возможность проголосовать все до единого, это около трех-пяти миллионов голосов в нашу пользу, а в России на двух участках проголосуют до пяти тысяч человек, никак не больше. Ну как, подходит?

– Молодец, – сказал будущий президент. – Мой первый указ после выборов будет о присвоении тебе ордена Владимира Великого. Считай, что орден уже на твоей груди.

– Мне бы тепленькое кресло, триста гектаров земли, какой-нибудь санаторий в Ялте, – сказал Бздюнченко.

– Кем же ты хотел бы быть?

– Премьером, – тут же выпалил Бздюнченко.

– А это не хочешь? – скрутила и сунула ему в нос дулю Болтушенко. – Я руководитель партии, блок Юлии Болтушенко, слышал? Так вот знай: должность премьер-министра за мной. В нашей вильной Украине женщина еще не была на таком высоком посту. Я буду первая. Виктор Писоевич, скажи, права я или не права?

– Хватит тебе первого зама, – вынес приговор Бздюнченко.

– Друзья мои, давайте не будем делить шкуру неубитого медведя, я ведь еще не победил на выборах, а вы уже делите должности между собой и еще чего доброго передеретесь. После моей победы будем обсуждать эту проблему, а сейчас давайте продолжим. У меня вопрос к начальнику штаба моей избирательной кампании. Как мы сможем помешать ЦИК принять постановление об открытии избирательных участков в России в количестве сорока одного?

– Очень просто, – заявил Пердушенко. – Мы придем туда часам к восьми-девяти вечера и скажем: дорогие члены ЦИК, вы можете вынести решение об открытии избирательных участков в России после двенадцати ночи, но никак не раньше. До двенадцати ночи вы не сможете принять такое решение: мы вам все тут переломаем либо угостим пивом за дружеской беседой. Выбирайте, что лучше.

Пердушенко так разошелся, что, казалось, никто его не остановит. Но Виктор Писоевич провел ладонью по подбородку, который чесался, потом поднял указательный палец к потолку.

– Но ведь там охрана, нас просто не пустят на заседание избиркома.

Юлия рассмеялась.

– А для чего у нас депутаты такие, как Пердушенко, Пинзденик, Дьяволивский, да Бундоренко, да Бенедикт Тянивяму? Я бы даже Курвамазина с собой взяла. Это же богатыри. К тому же все мы неприкосновенны. Даже я, слабая женщина, дам в морду охраннику, и мне ничего не будет.

– Это я не могу не одобрить, – сказал кандидат в президенты. – А в МИД я позвоню. Если этот бугай выполнит нашу просьбу, я оставлю его министром иностранных дел на ближайшие десять лет.

– Звони и немедленно. Эту акцию следует провести за несколько дней до выборов, – велела Юлия.

– Группу наших богатырей подбери тщательно. Курвамазина не приглашай, он хилый и старый. Он замечательный болтун, а болтуны хороши на трибуне, но не годятся на баррикадах, – произнес Вопиющенко умные слова, ощущая постоянный дефицит умных слов после собственного отравления.

20

В эту субботу Курвамазин отдыхал, он, правда, дурно спал почти всю ночь, но в четыре утра заснул как убитый, погрузился в другой мир на целых шесть часов и вернулся в реальную действительность только в десять утра. Завтрак уже давно был готов. Одарка подошла к кровати и начала нежно гладить его по бороде. Тут он открыл глаза, и жена всплеснула руками от радости. Еще бы, не только глаза светились добрым благородным светом, что было редким явлением в семье, но желтоватая, а точнее, восковая кожа лица знаменитого мужа немного порозовела. Это так обрадовало супругу, что она начала напевать песню, которую пела когда-то в молодости и которая так нравилась молодому Курвамазину, будущему знаменитому мужу, настоящему Сисерону. Однако, вместо того чтобы поднять руки и прижать Одарку к груди, он ни с того ни с сего воскликнул:

– Голосуйте за Вопиющенко, он наш президент!

Сказав эти слова, он тут же вскочил и поднял руку кверху, как истинный галичанский бандер Школь-Ноль.

– Что с тобой, Юрик? – испугалась супруга. – Пойдем к столу, мой дорогой, мой Цацарон.

– Власть Яндиковича – бандитская власть. Мы покончим с ней. Мне приснился сон: Вопиющенко победил и предложил мне пост министра иностранных дел. Но я отказался. Хочу быть премьером, а там, через десять лет, президентом. Наш дорогой Виктор Писоевич к этому времени подохнет, вернее, отправится на тот свет. Сон символический, не правда ли?

– Вот сюда, дорогой, умой личико и садись к столу, – предложила Одарка. – Я тебе сто грамм налью, ты опрокинешь и придешь в себя, а то я боюсь. А вдруг…?

– Это хорошо, но мне нужна трибуна, я должен выступить, – категорически заявил профессор, академик, доктор юридических наук, а потом уж и муж.

– Потерпи, дорогой, до понедельника. В понедельник вся страна тебя будет слушать. Нет лучшего олатора, чем ты, Цацарон.

– Понедельник это слишком долго, это далеко. Народ должен знать правду, народ ждать не может, он не должен ждать. Пока я умываюсь и кушаю, ты обойди подъезд, пригласи соседей, соседи тоже народ, я выступлю перед ними с речью. Это будет важная, содержательная речь. В пользу будущего президента, который уже сейчас именует себя лидером нации, а что будет потом, когда он станет президентом? Мы его назовем гением, а я буду его замом. Давай обходи подъезд, собери всех: стариков, старух, молодежь, детей… мне нужна аудитория.

– А в парламенте? – спросила супруга. – В парламенте тоже будешь держать речь?

– И в парламенте тоже. Я должен переплюнуть Цицерона, который выступал обычно в сенате, а я буду не только в сенате, то бишь в парламенте, но и по месту жительства.

– Но, голубчик…

– Никаких но. Отправляйся немедленно. Фартук только сыми да новые сапожки надень, те, что жена Вопиющенко привезла, она недавно вернулась из Америки, там ей Пробжезинский подарил. Она ходила в них целых два дня, потом ей надоело, и она распорядилась выбросить их в мусорный бак, а я тут как тут, вытащил из бака как историческую ценность и положил в портфель. У этих сапожек не только великолепный вид, но и чудесный запах, от них исходит что-то такое великое, я даже не могу сказать что. Тут все смешалось – господин Пробжезинский, его подруга Катрин и будущий лидер нации.

– А иде они?

– У меня в портфеле. Я разрешаю тебе открыть портфель, достать сапожки и внедрить их на обе ноги, а потом… обойди весь дом, отработай подарок, который я тебе привез. Знаешь, как я долго стоял у величественного президентского дома, ждал, когда президент спустится по ступенькам, чтобы увидеть его и передать план устройства государства? Но он не появился, видать, принимал процедуры, потому что на ступеньках было много людей в белых халатах, сновали вверх-вниз и не отвечали на мои поклоны. Все равно я был вознагражден… сапожками Катрин.

– Я хотела только сказать, что многие уже уехали на дачу и большую аудиторию собрать навряд ли удастся. И потом, сколько войдет слушателей в нашу квартиру?

– Сколько войдет, столько и будет. Могут и в коридоре постоять, – сказал парламентский и семейный Цицерон.

Одарка поднялась на семнадцатый этаж на лифте и стала нажимать на кнопки звонков незнакомых квартир. Жильцы подходили к глазку и, видя, что там стоит баба с озабоченным лицом, открывали дверь и спрашивали, что надо.

– Мой муж депутат Верховной Рады Курвамазин приглашает вас послушать его лекцию на тему: «Вопиющенко и дерьмократия». Вход бесплатный.

– А вы его служанка?

– Я его законная жена, любимая супруга, только что пельмени ему сварганила, сметаной полила, бутылочку поставила и бегом сюды к вам для приглашения. Он кушает и готовится к речи одновременно. Он выдающийся олатор. Разве вы его не видите по телевизеру? Мой муж Цацарон двадцать первого века. А сапожки какие он мне подарил, только поглядите. Это сапожки супруги будущего лидера нации, – тараторила Одарка, пританцовывая.

– Ваш муж хороший болтун, а мы болтунов не любим.

– Какая у вас квартира, какой номер по порядку, дайте посмотреть. А, семьсот девяносто пять. Надо запомнить. После тридцать первого октября, когда Вопиющенко приступит к обязанности президента, Юрий Анатольевич станет премьером. Учтите это.

И тут расстроенная Одарка повернулась на сто восемьдесят и по боковой лестнице спустилась на шестнадцатый этаж. Здесь тоже ничего хорошего. Один мужик, правда, вышел с ребенком на руках и, выслушав ее, спросил:

– А сто грамм дадут?

– Это не принято, но я, так и быть, налью вам, уважаемый, только вы скажите, за кого отдадите свой голос на выборах, за Вопиющенко или за бандита Яндиковича. Он майор, но не служил у армии, а майора получил. Он, который всю жисть в тюрьме сидел, а потом был выпущен на короткий срок и тут же стал премьером. За кого, ась? А наш Виктор Писоевич енерал, запомните это. Разница между енералом и майором существует, так-то, любезный.

– Ни за кого. Мой отец состоит в такой вере, которая запрещает любое голосование до четвертого колена, – сказал мужчина лет тридцати, захлопывая дверь.

– Ох, ты, лышенько мое! Да как же быть-то? Знаете, сто грамм не могу налить: мой муж олатор не разрешит. Бывайте, как говорится, мне тутечки больше делать нечего.

Только на десятом этаже две старухи, тугие на ухо, согласились без всякого уговора посетить местного Цицерона. Одна только спросила:

– А что это за имя такое Сисярон? Ненашенское это имя. Идти страшновато, а вдруг изнасилуют, а потом зарежут?

Одарка долго объясняла, пока старухи не успокоились.

Прошло долгих два часа, как Одарка ушла собирать аудиторию, но Курвамазин не особенно беспокоился. Он усиленно готовился к дебатам со своими слушателями, среди которых были, по его мнению, и оппоненты, придерживающиеся противоположных взглядов. Когда Одарка сунула ключ в замочную скважину, он уже стоял над своими шпаргалками, готовый открыть рот. Скрипнула дверь, вошла Одарка, а за нею следом две старушки на цыпочках.

– Юрий Курвамазин, фракция защитников отчизны, блок Виктора Вопиющенко «Наша Украина», – произнес оратор, заглядывая в бумажки. – Я должен заявить следующее. Граждане вильной Украины! До каких пор мы будем терпеть преступный режим? Давайте покончим с преступным режимом. Осталось несколько дней до выборов президента. Голосуйте за Вопиющенко – народного кандидата, который уже избран президентом. Я говорю: уже избран, потому что знаю: это так и будет.

Старухи отодвинули платки, открыли ушные раковины, но о чем говорил «Сисярон», не разобрались.

Старуха Фрося поманила пальцем Одарку и, как ей показалось, тихо спросила: иде тут тувалет? У меня мочевой пузырь слабый.

– Вопиющенко и мочевой пузырь вам вылечит, только отдайте свой голос за Вопиющенко. Это я вам гарантирую, клянусь честью.

Фрося, не слыша голоса Цицерона, направилась в туалет, а другая старуха выразила желание отведать овсяной каши.

– И каша вам будет, только отдайте свой голос за Вопиющенко. Все, я кончил. Кто желает высказаться, прошу. Одарка, тебе слово.

Одарка собралась с мыслями довольно оперативно и, так как выступала всегда без бумажки, тут же начала:

– Как только победит Вопиющенко, туалеты не только в домах, но и на улицах будут работать круглые сутки, а овсяной каши хоть отбавляй на каждом углу в каждом магазине по дешевой цене. Любой пенсионер сможет на свою пенсию купить десять килограмм овсяной каши, два килограмма свеклы и два батона хлеба. В каждом доме будет висеть портрет великого президента, который будет выдаваться бесплатно по предъявлении пачпорта. Что еще я могу сказать, дорогие граждане старшего поколения… наш президент сделает так, что ни у кого болячек не будет и вам, бабушка Фрося и Евдокия, не придется ходить в туалет по пять раз за ночь. А мой муж, Юрий Анатольевич, как премьер-министр тоже проявит о вас заботу. Можете задать ему сейчас любой вопрос устно или в письменном виде.

– А лифт будет работать? – спросила старуха Фрося.

– А сколько будет стоить бутылка кефира? – робко спросила Евдокия.

– Как только пройдут выборы, цены на кефир будут доведены до нуля. Вопиющенко – это зять Америки, и как только он начнет издавать указы, цены на основные продукты питания пойдут вниз, – отчеканил Курвамазин.

– О, тогда и хлеб можно будет купить к чаю, а то и слоеную булочку. Голосуем за Яндиковича, – сказала бабушка Фрося и встала со стула.

Курвамазин вытаращил глаза. Одарка подошла к Фросе и сказала ей на ухо довольно громко:

– За Вопиющенко надо голосовать, а не за Яндиковича. Вопиющенко – благо для народа, а Яндикович, это, это… он благом не пахнет.

– Ой, запомнить бы…

– А вы нам запишите фамилии, – сказала Евдокия. – Как его, вашего-то протеже… Вонющенко, кажись.

– Запиши им и гони их отсюда, – приказал муж.

Обе старухи ушли, каждая с апельсином в руках. Одарка вернулась в кабинет мужа и уселась в кресло без приглашения. Она посмотрела на мужа смеющимися глазами и громко произнесла:

– Слово имеет депутат Курвамазин, прошу!

Курвамазин встал, поправил очки и произнес первую фразу, не заглядывая в бумажку:

– Юрий Курвамазин, братство единства и согласия, фракция «Наша Украина», блок Виктора Вопиющенко! Уважаемые депутаты, уважаемая Одарка! Наша кухня находится в убогом состоянии. Икры нет, ножек Пеньбуша тоже нет, даже французский коньяк с трудом достанешь. А почему? Да потому что страной управляет кучка бандитов во главе с Яндиковичем. Он присвоил себе воинское звание майора, как утверждает Школь-Ноль, и я с этим согласен, потому как в звании майора он руководит страной, а страной должен руководить генерал. До выборов осталось всего ничего. Мы победим еще в первом туре. Тогда у нас икра будет, ножки Пеньбуша тоже и вообще Америка завалит нас продуктами питания и одеждой. Потерпи, Одарка моя дорогая.

Тут он услышал аплодисменты Одарки, оторвался от бумажки и посмотрел на нее через массивные очки. Странно, но лицо супруги не вызвало у него восторга. Он тут же нахмурился и уткнулся в бумажки.

– Вместе с тем, – продолжил Цицерон свою неоконченную речь, – надо, если быть объективным, признать следующее: госпожа Одарка допускает серьезные недоработки в ведении домашнего хозяйства. А именно: часто подает жареную картошку двух, а то трехдневной давности, иногда попадаются заплесневелые отбивные, отчего у меня, когда я стою на трибуне и произношу речь перед депутатами и всем народом, происходит подозрительное урчание в брюхе. Все это может привести к тому, что я схвачу такую же болячку, как и наш выдающийся президент Вопиющенко. И что тогда будет с нашей страной? У президента болит желудок и у премьер-министра болит желудок. Сначала нас начнут жалеть, а потом… потом могут возненавидеть либо, в знак солидарности, все получат такую же болезнь. Мы получим больную нацию. Наши враги уже твердят, что мы больны на голову. Но это так, по злобе. А вот Вопиющенко действительно болен. Желудок у него никуда не годен, а теперь, после отравления биологическим оружием, и голова может дать сбой. Но, госпожа Одарка, все, что я здесь говорю, относится к строгой государственной тайне: кадастр № 45/6667–12. Благодарю за внимание.

Одарка всплеснула руками, затем схватилась за голову и убежала на кухню. Юрий Анатольевич принял это за аплодисменты и облегченно вздохнул.

21

Начальник штаба избирательной компании Бздюнченко собрал команду единомышленников к пяти часам вечера на так называемый пленум.

Все члены избирательного штаба обладали скромными умственными способностями, но отличались из ряда вон выходящими амбициозными замашками, беспардонной наглостью и соответствующим поведением. Каждый считал, что он пуп земли и, как только Вопиющенко станет президентом, ему будет предложена самая высокая должность. Следует оговориться: скромные умственные данные любого члена команды Вопиющенко компенсировались изрядной физической силой, довольно крепким телосложением, что позволяло действовать по принципу: сила есть – ума не надо. Ведь практически любую власть, если она не идет в руки добровольно, берут силой. Как было в России в семнадцатом году? Кучка бандитов во главе с коротышкой Лениным, снабженная миллионами немецких марок, захватила власть силой, а потом во всех учебниках это трактовалось как воля народных масс.

Все революции совершались в столицах. Вот и в Киеве должна произойти такая революция. Начальник избирательного штаба и собрал пленум, чтоб обговорить штурм ЦИК в одну из ночей, чтобы не дать возможность утвердить избирательные участки, находящиеся на территории России, где проживает украинская диаспора в несколько миллионов человек.

Сам Бздюнченко не отличался той физической силой и даже наглостью, которой обладали другие члены команды. И в отличие от других, у него был только один диплом о высшем образовании, в то время как остальные имели дипломы кандидатов наук, значились профессорами и даже академиками, а в действительности не имели даже среднего образования. Так, у Заварича-Дубарича было несколько дипломов, хотя он окончил всего лишь шесть классов.

Дипломы кандидатов и докторов наук продавались на любом переходе в метро, как, впрочем, и в Москве, и стоили копейки.

«С такими ребятами, – подумал Бздюнченко, – можно не только власть захватить, но и горы свернуть. Их физические данные – это дар природы, тут ни дать, ни взять: как есть, так есть. Плечистые ребята с хорошо накачанными мускулами, богатырскими скулами, владеют приемами самбо и каратэ. Пердушенко, Бенедикт Тянивяму, Дьяволивский, Залупценко, Рыба-Чукча, Турко-Чурко, Заварич-Дубарич, Пинзденик – просто богатыри. Даже лидер нации с завистью смотрит на них и сам делает все, чтобы не плестись в хвосте».

Все были в сборе, а президент задерживался. Депутаты начали нервничать. Даже Пердушенко поддался нервозности, правда, никто этого не заметил: он умел скрывать все внутри себя, и ни один мускул на его лице не дрогнет, в то время как его коллеги трясутся от злости.

«Юлия с ним, с моим кумом, соблазняет его, курва неуемная, хочет вытеснить меня с законного кресла премьера еще до завершения оранжевой революции», – думал Петя.

Через сорок минут появился Виктор Писоевич: он вылупился из потайной двери, как привидение, и занял место в последнем ряду. Даже не все заметили лидера нации. И тут же, легкая как перышко, Юлия ворвалась с центрального входа с сияющей улыбкой на лице. Она раскидала свою одежду по спинкам кресел, оставив на шее только оранжевый шарфик да маленькую дамскую сумочку табачного цвета под мышкой. (Производство оранжевых дамских сумочек еще не было налажено, поскольку у руля государства все еще находился маленький плюгавенький Кучума, ненавистный оранжевому и не оранжевому народу, что создавало благоприятную почву для захвата власти любой экстремистской группой).

– Я так счастлива, так счастлива, – запела Юлия, кружась перед столом, за которым сидели великие люди.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил Пердушенко, нахмурив брови.

– Не скажу.

– У нее на руках отречение Яндиковича от участия в выборах, – прорычал великан Бандераренко. – Он знает, что борьба за кресло президента бесполезна, га-га-га!

– Говори скорее! – потребовал Пердушенко. – Не томи душу.

– Друзья мои, я рада оттого, что вы у меня такие богатыри и никогда женщину, такую как я, не дадите в обиду. А то Москва объявила меня преступницей и потребовала моего ареста. А что касается отказа Яндиковича от президентской гонки, то это принесло бы нам только вред. Пусть он будет, ибо что это за гонка в одиночку? Кого, собственно, перегонять, одного себя, что ли? А может, Курвамазина?

– Виктор Писоевич, а она права, ей-богу, права, – сказал Бздюнченко, глядя на последние ряды, где скромно сидел будущий президент в скрюченном виде.

– У меня новость, я просто так к мужикам не врываюсь, – сказала Юлия.

– Какая?!

– Какая?!

– Ради Бога, какая?

– Группа великих писателей Галичины, – Юлия назвала несколько фамилий, – всего двенадцать человек, обратились к украинскому народу с призывом отдать свой голос за Вопиющенко Виктора Писоевича. Это выдающиеся писатели украинского народа и всего Евросоюза. Как только мы победим, мы переведем их великие произведения на все языки мира. Мне уже звонили из Евросоюза по этому вопросу. Вы слышите, Виктор Писоевич? Выходите из закутка, садитесь в президиум. Президиум без вас похож на балаган. Вон Бздя с длинной шеей сидит как сирота казанская.

– Никогда не слыхал этих фамилий, – поморщился Вопиющенко и решительно встал, чтобы занять место за столом президиума.

– Они еще молодые и очень скромные. У одного вышли два тома произведений по пятнадцать страниц каждый, а остальные ждут нашей победы и только тогда выдадут нам свои великие произведения для издания в десяти томах.

– Надо, чтоб стали известны, – сказал Бздюнченко. – Если их великие творения написаны на галицко-польском диалекте, мы переведем на украинский. Юлия, займись этим. Растиражируем, разрекламируем на весь белый свет.

– Виктор Писоевич, когда пройдут выборы, издай, пожалуйста, указ о награждении всех двенадцати писателей премией Тараса Шевченко, ведь эти двенадцать галичан, никому пока неизвестных, все равно что двенадцать апостолов. Это символическое число. Они в своем обращении к украинскому народу совершенно справедливо указывают, что с приходом к власти Вопиющенко, то есть тебя и меня, Украина войдет в Евросоюз, а если победит Яндикович, то Украина будет порабощена москалями, – тараторила Юлия под аплодисменты.

– Эти галичане хотели бы навязать свою волю всем украинцам, – сказал Пердушенко, – но я считаю, что время национализма прошло. А эти так называемые бумагомаратели, это все дети Бориса Поросюка, не так ли?

Поросюк заморгал глазами, а потом втянул голову в плечи и поправил очки, что сползли на кончик носа.

– Члены Евросоюза, с которыми я постоянно общаюсь, одобрительно относятся к проявлениям национальной гордости и независимости галичан, – сказал Поросюк. – А что касается двенадцати писателей Галичины, то я уже начал переговоры об издании их художественных произведений… на польском языке. А там и на французском, потом на аглицком. И на русском надо бы.

– Надо в Киеве издать, – решительно предложил Бенедикт Тянивяму. – Я уже прочел один рассказ. Они пишут лучше Чехова: у Чехова рассказы на две, три страницы, а у них рассказ на полстраницы. Разве это не достижение? Если Чехов описывал какие-то события длинно и скучно, то галичане руководствуются одним правилом: краткость – сестра таланта. Так, великий украинский писатель Андрухович пишет: москали – вон. Из двух слов у него получился рассказ. А какой мудрый рассказ!

– Друзья мои, – вступил Вопиющенко, поскольку ему не положено было отмалчиваться, – я думаю так: как только мы победим, я заставлю свою нацию повернуться лицом к нашим великим писателям. Они подняли важную тему, тему русского языка на Украине. Не секрет, что половина моей нации общается на русском языке. А где же наш родной язык? Что мы, хуже москалей? Да украинский язык это язык Шевченко, Павла Тычины, а теперь и остальных великих писателей. А ты, кум, не уходи от национального вопроса. Я тоже готовлю роман, своего рода заповеди такого содержания: думай по-украински, предок древней Киевской Руси – думай по-украински, балакай на ридной мове. Эта заповедь должна звучать на каждом украинском телеканале, как только я стану президентом.

– Давайте пока займемся основным вопросом, – сказал Пердушенко, который все время морщился, когда упоминали великих писателей Галичины. – Нам же идти на штурм Центральной избирательной комиссии.

– Я протестую, – произнес Бенедикт Тянивяму.

– И я заявляю протест, – запищал Школь-Ноль.

– Пся крев, я поддерживаю, – заявил Дьяволивский.

– Что с вами, ребята? У вас есть конкретные предложения? Если есть, я готов, как лидер нации, выслушать их, а мои секретари занесут в протокол для будущих поколений.

– Я хочу, чтоб мы вынесли решение об установлении памятника всем двенадцати писателям Галичины в центре Киева, – сказал Бенедикт.

– Я поддерживаю это предложение, – сказал Школь-Ноль. – Эти писатели совершили великий подвиг. А деньги мы найдем. Я брошу клич, и вся Галичина соберет несколько миллионов гривен на коллективный памятник. Его надо установить еще при жизни авторов.

– Что ж, согласимся, коллеги?

– Согласиться можно, но только после победы оранжевой революции, а пока давайте обсудим будущий штурм ЦИК. Нам от этой проблемы не уйти, – настаивал на своем Пердушенко.

– Да, для этого мы собственно и собрались сегодня, – сказал Бздюнченко. – Это Юлия сообщила о каких-то писателях.

– Я поддерживаю это предложение, – сказал лидер нации.

– Тогда переходим к вопросу штурма. Там танки есть?

– Я только что связывался с нашим человеком. Наших бойцов у здания ЦИК около тысячи. А здание охраняют милиционеры плотным кольцом.

– Мы их рассеем, – уверенно сказал Петро Пердушенко.

– А если они окажут сопротивление? – спросил кандидат.

– А мы им депутатские удостоверения в морду. Потом удостоверение в карман и кулаком в зубы. Если это не поможет – обеими руками за волосы и коленом в подбородок. Делать все быстро и четко, – давал указания Пердушенко.

– Вопрос, когда?

– Как только донесет разведка, что они собираются утвердить избирательные комиссии в России. Нам наш человек сообщит об этом, а пока это только планы. А более детальный план штурма следует разработать в тот же день, в день получения информации от нашего человека, – заключил Вопиющенко.

На этом пленум был окончен. Ни один вопрос не был решен, но это никого не опечалило.

22

Будущий президент страны, не так давно вернувшийся из Вены, где лучшие врачи бесполезно лечили его от тяжелого недуга, пребывал в хорошем расположении духа, несмотря на изуродованное лицо, в связи с предстоящими теледебатами со своим соперником, также претендующим на высокий президентский пост. Катрин, умело скрывавшая ужас в глазах, уверяла его, что ничего страшного нет, что она по-прежнему любит его, а лицо… с лица воды не пить. Кроме того, все великие люди страдали от какого-то недуга, но их авторитет от этого не уменьшался, а наоборот, еще больше возрастал. Был же Кутузов с одним глазом, но это не помешало ему изгнать наполеоновскую армию из пределов империи и заслужить бессмертие.

Доводы жены оказались настолько убедительными, что он поверил в каждое слово и высоко поднял голову и больше не опускал глаза перед собеседником. Он впервые после болезни, еще не прошедший полностью и окончательно, но которая была низведена супругой до нуля, допустил к себе парикмахеров, массажистов и работницу лучшего ателье Киева, которая следила за его костюмом и галстуком.

После всех этих приятных процедур Вопиющенко разрешил сопроводить себя в машину, которая тут же отправилась по назначению.

Соратники встретили его аплодисментами. Еще бы! Лидер нации появился перед ними в новом облике, самоуверенный, улыбающийся и даже говорливый. Только Юлия что-то прятала глаза, а затем незаметно вышла, чтобы посетить дамскую, умыть лицо и израсходовать пакетик дорогой французской пудры.

– Друзья мои, я чувствую себя достаточно хорошо, мои домашние врачи уверяют, что аллергия, несколько подпортившая мой внешний вид, скоро пройдет. Единственное неудобство в том, что мне делают по десять уколов в день в одно и то же место и мне больно садиться, особенно если сиденье жесткое. Но это не главное. Главное то, что я должен предложить публично своему сопернику Яндиковичу явиться и провести со мной теледебаты на всю страну, на весь мир. Все вы знаете, насколько он косноязычен и туп, а мне только подай микрофон, и я буду говорить двое суток подряд, не умолкая ни на минуту. Наше телевидение и газеты, начиная с сегодняшнего дня, распространят мое заявление, мой вызов сопернику, и пусть мой народ, моя нация рукоплещет этому смелому заявлению. Радио и телевидение, особенно газеты должны распространить слух о том, что кандидат в президенты Яндикович отказывается от теледебатов, поскольку ему нечего сказать народу и он боится эфира по причине своей необразованности, косноязычия и прочее и прочее.

– И еще потому, что он был неоднократно судим за бандитизм, поджоги, разбой, изнасилование, воровство, шпионаж в пользу России и продажу оружия Ясиру Арафату в обход законодательства, – заявила Юлия Болтушенко. – И за… тайный сговор с Кремлем, Пекином и Сеулом.

– Будет тебе врать, – сказал Пустоменко, толкая ее в бок.

– Почему врать? Разве это не так? И это еще не все. А почему он присвоил себе воинское звание майора, если ни одного дня не служил в вооруженных силах? Кажись, он генерал-майора себе присобачил. Я выступлю со специальным заявлением по этому поводу. А ты, Пустоменко, молчи, не то мы подумаем, что ты шпион Яндиковича. Кроме того, ты не знаешь, что Яндикович девять или девятнадцать раз женат, а сейчас у него жена русская еврейка с одним глазом, а то место, откуда выходят дети, вырезано врачами-гинекологами. Вообще, насколько мне известно, и сам Яндикович кастрирован. Когда он сидел в тюрьме, ему отрезали не только детородный член, но и яйца, теперь у него два куриных яйца зашиты в мошонке, вместо настоящих. Так-то! А что касается твоей попки, Виктор Писоевич, куда врачи нагло всаживают по десять уколов, да еще в одно и то же место, так мы тебе подушечку подложим, и будешь сидеть себе, как младенец. Теперь, что касается лица, то и это поправимо. Во все газеты и журналы надо дать твой прежний портрет, и ты будешь эдакий Ален Делон. И во время дебатов неплохо бы что-то сообразить. Скажем, сделать некий компьютерный портрет. Телезрители все равно не поймут, у нас народ тупой и малообразованный. Бенедикт, поговори с компьютерщиками.

– Хватит болтать, – вмешался Пердушенко. – Мы видим, что с изуродованным лицом лидер нации пользуется еще большей популярностью, чем прежде, и давайте не будем умалять эту любовь. Я вижу: особенно активны лица женского пола. Если вы помните, был такой герой у нашего поэта Тараса Шевченко, его звали Квазимодо. Так вот этот Квазимодо и поныне любимец женщин.

– Да это не у Шевченко, а у галичанского писателя Андруховича герой Кваказимодо, – топнул ногой лидер нации.

Юля прыснула, но ничего не сказала, она помнила, что это герой французского писателя Гюго.

Писоевич смотрел на нее, как на золотой клад, он не мог себе представить, что пройдет несколько лет, и они станут самыми непримиримыми врагами – Юля вытеснит его из сердец многих украинцев, в том числе и бандеровцев, дабы претендовать на кресло президента.

А пока Болтушенко все более распалялась и стала высказывать такие обвинения в адрес Яндиковича, что Пустоменко просто перепугался и виновато сложил ручки, прося прощения. Лидер нации, стоявший рядом, поднял палец кверху, что значило: я сейчас буду говорить. Все притихли и устремили свои взоры на лицо «гения», изуродованное не то оспой, не то еще какой-то неведомой дрянью.

– Мои депутаты, мой народ, моя нация, можете быть спокойны, когда я рядом с вами. Излишне ругать этого серого Яндиковича не стоит. Он даже этого недостоин. Если мы все, я имею в виду моих депутатов, мой народ, мою нацию, ополчимся против Яндиковича, то создим ему солидный имидж, а это не в наших интересах. Я и так уложу его на лопатки во время теледебатов. Пусть моя нация рукоплещет мне как своему лидеру. А что касается этого Яндиковича, то достаточно его пощипывать потихоньку, как бы невзначай, походя, там, где будет упоминаться мое имя как лидера нации, и, так сказать, на фоне лидера нации можно как бы мимоходом упомянуть и этого серого кардинала Яндиковича. Вот и все, мои депутаты, вот и все, мой народ, вот и все, моя нация.

Раздались бурные аплодисменты и крики «ура». Юля подошла, повисла у него на шее и трижды поцеловала в изуродованную щеку. Все сто человек знали, что Юля испытывает к «гению» не только великие политические симпатии, но и нечто большее, и никто не осуждал ее за это. Как же, гений должен работать не только на благо человечества, но и сам хоть изредка получать удовольствие.

Воцарившаяся тишина продержалась недолго: депутат Пинзденик поднял руку.

– Депутат Пинзденик просит слова, как вы, господа депутаты?

– Пусть говорит, – произнесла Юлия.

– Депутат Пинзденик, прошу, – сказал Вопиющенко. – Можете с места.

– Нет, я хочу на трибуну. Я не хуже депутата Курвамазина, которого у нас прозвали Цицероном, – сказал Пинзденик, направляясь к трибуне. – Господа депутаты, господин президент, господин будущий президент. Я на сто процентов уверен, что народ Украины проголосует именно за вас, несмотря на ваше изуродованное лицо и на некоторую полусогнутую позу после отравления, за коим стоят российские спецслужбы. Но, господа депутаты, мои соотечественники, я обращаюсь ко всем вам от имени и по поручению нашей величественной фракции: прежде чем выпустить нашего гения, лидера нации, на трибуну теледебатов, необходимо всем нам сесть и сочинить текст, отпечатать его на бумаге и пусть Виктор Писоевич зачитает его. Если наш текст не понравится Виктору Писоевичу, тогда я предлагаю обратиться к Збигневу Пробжезинскому либо к еще кому, пусть они садятся и сочиняют сами.

Это предложение было встречено аплодисментами, и Пинзденик достал платок, поднес к массивному носу и громко высморкался, после чего сел на место и уткнулся в бумагу. Но Вопиющенко снова поднял большой палец кверху. Все втянули головы в плечи, а Пинзденик почувствовал дрожь в ногах и тут же принял стоячее положение.

– Мои депутаты, представители моего народа, великие сыны моей нации! Никаких трактатов для моего выступления перед этой серой личностью составлять не надо. Меня хоть и травили биологическим, химическим и термоядерным оружием, да так, что это отразилось на моем теле и в какой-то мере на душе, но мой мозг по-прежнему ясен, как божий день. А потому задавить этого Яндиковича мне ничего не стоит. Я сразу же загоню его в угол. Надо, чтоб ему первому предоставили слово. Как только он начнет шамкать, я начну свою речь. Это будет речь настоящего Цицерона. Вы все убедитесь в этом.

Гром аплодисментов свидетельствовал о том, что лидер нации тысячу раз прав.

– Я верю в мудрость нашего президента, – пропищала Юлия Болтушенко. – Уж если он сказал, значит, это так и есть и иначе быть не может, не должно быть иначе. Это говорю я, Юлия Феликсовна Болтушенко, лидер фракции «БЬЮТ». Моя фракция на следующих парламентских выборах займет первое место по количеству депутатов в парламенте, и тогда мы с Виктором Писоевичем немедленно осчастливим Украину: приведем ее в Еврорсоюз и НАТО, возведем трехметровый забор вдоль границы между Россией и нашей великой страной. Ура Вопиющенко!

– Ура нашему президенту!!! Ура-а-а-а!!!

На этом депутаты поставили точку и постановили разойтись по избирательным округам с единственной целью: подтвердить, что лидер нации готовится к теледебатам, а заодно и к выборам, он чувствует себя значительно лучше.

А Виктор Писоевич в этот день вернулся домой и поделился своими соображениями относительно теледебатов с супругой Катрин.

– Я не одобряю твое решение. Не будь таким самонадеянным, – сказала Катрин.

– Ты никогда не верила в мою мудрость, – пробурчал Вопиющенко обиженно, – а мой народ, моя нация верит мне. И я сам в себя верю. Неужели я такой плохой оратор? Да я его задавлю, я положу его на лопатки в первом же раунде. Теледебаты включают в себя всего несколько пунктов. Моя программа – это экономика, внутренняя и внешняя политика. Да разбуди меня в двенадцать часов ночи, я все тебе расскажу, как «Отче наш…»

– Я нисколько не сомневаюсь в этом, но настоятельно рекомендую подготовиться как следует, – сказала Катрин, глядя на мужа недобрыми глазами. – Тем более… что ты в последнее время, после отравления биологическим оружием, страдаешь памятью. У тебя провалы в памяти. Я это давно заметила, но не говорила, – не хотела расстраивать. Так что, голубчик, садись за текст. А если испытываешь трудности, я тебе помогу.

– Позвони Збигневу…

– Не пугай меня. А пока приляг, отдохни. Хочешь, я тебе дам успокоительное?

23

Кандидаты на пост президента в Америке участвуют в теледебатах незадолго до голосования. Зять Америки Вопиющенко не мог не подражать своей теще, поэтому подготовка к теледебатам началась за два месяца до их начала. Все, кто носил оранжевую куртку, участвовали в подготовке текста. Самым хорошим текстом был текст Бенедикта Тянивяму. Он состоял из нескольких предложений. «Всех русскоязычных граждан посадить за решетку. Украинский язык внедрить во все школы и государственные учреждения. Учитывая, что лидер нации – зять Америки, признать английский язык вторым государственным языком в независимой Украине. Возобновить расстрелы, вешать украинских москалей на площадях украинских городов». Писоевичу эта мысль понравилась, но Катрин погрозила пальцем и сказала, что пока рано.

Юля тоже не одобрила текст Бенедикта и с ходу предложила свой – целых три варианта. Катрин покачала головой и сказала:

– Этот лучше!

Виктор Писоевич долго крутил носом. Более радикальный вариант Бенедикта казался ему более подходящим, но замечание Катрин сыграло свою роль, и он согласился. Однако Катрин сама трудилась над своим вариантом и к вечеру предложила мужу свой текст выступления на теледебатах.

– Выучи мой текст, и ты победишь Яндиковича.

– Иди ты в баню, Катька, – стал шутить муж, – я Юлин текст уже выучил наизусть, а твой еще учить надо. Лидер нации не может трудиться над двумя текстами, ему достаточно одного. Ладно… Сделаем так. Ты еще поработай над своим вариантом и отдай мне. Я, если вдруг потеряю текст Юлии, возьму и прочитаю твой.

– Very well! – произнесла Катрин и поцеловала мужа в мочку уха.

Виктор Писоевич лег раньше обычного, видел кошмарные сны, ставшие нечеткими и бессвязными, как только он открыл глаза, понял, что в спальне никого уже нет, и устремил глаза в потолок. Там, рядом с люстрой, сгорая от большой любви, скрещивались мухи.

– Эй, Катрин, посмотри на любовную симфонию: мухи тоже живые существа, и у них, должно быть, такие же страсти, как и у нас, двуногих… мух.

Но никто не отозвался. В спальне царила мертвая тишина. Даже напольные часы и те молчали.

Сунув босые ноги в мягкие тапочки, стоявшие на ковре возле кровати, и набросив халат на обнаженные плечи, он поднялся с некоторым трудом, зевнул три раза подряд и заглянул в спальню жены.

– Ты что тут делаешь, моя Катрин?

– Текст твоего выступления на теледебатах сегодня вечером готов. Это мой третий вариант.

– Да у меня этих вариантов уже полторы сотни. Ладно, распечатай на принтере. А вот: мой народ, моя нация! Это хорошо, это любимое мое выражение. Кажется, эти выражения взяты нами из речей римских императоров. Ну вот, далее, далее, ага, я так и думал. Только тут слабо. Я хочу не только снять всех чиновников с должностей, но и предать их суду с конфискацией имущества. Пусть народ это услышит от меня. Народ злой. И репрессии по отношению к чиновникам одобрит. Режим Кучумы прогнил до основания. Их надо пересажать – всех, всех, всех. А там кормить одной фасолевой горошиной в сутки. И не давать пить. Не давать пить – самое большое наказание. Со мной в детстве так поступали родители. И если Ленин говорил: стрелять, стрелять, стрелять, то я говорю: сажать, сажать, сажать! У Бенедикта хорошая мысль – возобновить казни. Добавь и это.

– Збигнев не одобрит, поэтому сразу расстанься с этой дурной мыслью. А потом не забывай, что и ты обворовал страну на сумму в три миллиарда долларов, – съехидничала Катрин. – За что ж ты ее так ненавидишь?

– Да ты что? Как ты можешь так говорить? Откуда у тебя эти данные? Я ничего не воровал и я люблю свою страну, правда, не такую, как сейчас, где половина населения общается на русском. Но я ее переделаю. Я пересажаю…

– Давай не будем. Не переживай, я не враг тебе. К тому же, если понадобится, а это так и будет, мои друзья найдут еще три миллиарда долларов для того, чтобы ты мог прийти к власти. Но это так, к слову, на перспективу. А пока тебе предстоят дебаты. Иди, выпей кофе и в путь.

Пинзденик вскоре явился с двумя телохранителями, которые несли по два чемодана в руках. Он сразу же принялся доказывать, что все справки чрезвычайно важны и актуальны.

– Я пронумеровал каждую пачку. В чемодане на колесиках двести пачек, а во втором, без колесиков, от двухсот первой до пятьсот восемнадцатой пачки; все прошито, пронумеровано. В остальных двух фотографии да разные копии приказов вашего предшественника Кучумы.

– Зачем так много? Я не втащу это в студию.

– Вам, господин президент, и не придется тащить. Я сам потащу и даже разложу эти пачки в студии вокруг вашего столика на полу. Вам только нагнуться и поднять: там ответ на любой каверзный вопрос.

– Я думаю, эти пачки не понадобятся. Мой соперник слишком недалекий человек, чтобы задавать какие-то каверзные вопросы.

– Мы все такого же мнения, но если ваша супруга приказала, ничего не поделаешь. Все члены вашего блока дисциплинированны, знайте это, господин президент.

– Твоя машина здесь? Ты на машине приехал?

– Так точно, господин президент.

– Тогда и я с тобой поеду. Все же есть некоторое волнение перед началом дебатов. Шутка ли, на всю страну, а то и на весь мир, ведь трансляция будет передаваться через спутник, и жители любой страны смогут смотреть эти дебаты, если их можно будет именовать дебатами.

– Я буду весьма рад, господин президент: у меня джип, вы это знаете. Самая безопасная машина.

– А который час?

– Скоро семь вечера.

– Ого! Надо спешить, а то опоздаем.

Однако такое важное дело, как теледебаты, не могло пройти мимо Юли. Она примчалась запыхавшись и, не снимая верхней одежды, потребовала текст, который Писоевич уже как будто выучил наизусть. Пробежав глазами строчки на квадратной бумажке, она уставилась на своего босса глазами-буравчиками:

– Могло бы быть и лучше, но теперь уж поздно. Ты доверился своей Катрин, а она не нашенская, не знает наших традиций, нашего менталитета, нашей славянской психологии. Вот и вышел сероватый текст, а тебя будут слушать миллионы телезрителей. Ну да ладно. Если есть время, просмотри повесть Гоголя «Тарас Бульба».

– А кто такой Гоголь? Это писатель из Львова? Я насчет этих писателей плаваю. Если бы ты назвала имя Адама Смита или на худой конец Карла Маркса, я бы чего-то вспомнил. А Гоголь… а, постой-постой, это не тот, что перекрасился в москаля? Да он мне даром не нужен.

– Ну как знаешь. Я бы хотела, чтоб ты был Бульбой на теледебатах и нанес сокрушительное поражение неудачному премьеру.

– Постараюсь. А Бульба мне не нужен. За моей спиной Америка. А твой Гоголь москальский шпион, – и добавил: – И Бульба москаль.

Вскоре машина, за рулем которой сидел Пинзденик, подкатила к небольшому зданию квадратной формы, и два великих человека направились к входу, где их уже ждали режиссеры прямой трансляции. Чемоданы с пачками справок по падению экономики по вине правительства, возглавляемого Яндиковичем, выступающим теперь соперником Вопиющенко, пришлось оставить перед входом в студию. Пинзденика тоже не пустили дальше, несмотря на то, что он страшно возмутился и всем совал под нос свое депутатское удостоверение.

Тем не менее Виктор Писоевич не растерялся: он схватил два чемодана и, сопровождаемый квадратными глазами охранников, направился к студии, где должны были состояться теледебаты.

Виктор Писоевич положил чемоданы в угол, а сам подошел к указанному столику и разложил на нем свои бумажки. В этот момент открылась входная дверь и вошел человек высокого роста, крепкого телосложения, улыбающийся, самоуверенный, и протянул руку сопернику. Виктор Писоевич несколько секунд размышлял, подавать или не подавать руку своему врагу, которого он ни во что не ставил. Но рука потянулась сама, мимо его воли. Рукопожатие Виктора Федоровича было настолько крепким, что Вопиющенко даже поморщился от боли. И тут же его самоуверенность пропала. А ведущий, как назло, сказал, что все готово и ему надо начинать выступление первому.

Виктор Писоевич открыл рот и произнес:

– Э-э, ы-ы… моя нация, я победил, я уже президент…

– Прошу вас дальше, – сказал ведущий.

Эти страшные слова привели самопровозглашенного лидера нации в шоковое состояние. И только ладони, которые скользили по поверхности столика, нащупали хрустящие бумажки, которые как бы сами напрашивались на оказание помощи. И уже «избранный» президент опустил глаза и прилип как банный лист к заготовленному тексту.

– Я уже избранный, я победил в первом туре голосования. ЦИК шесть дней не объявляла результаты голосования. Шесть дней моя нация не знала, кто у нее президент. Но я знал. Каждая моя клеточка знала, что я победил. Власть воевала не со мной, а с моим народом, с моей нацией. Я уже заготовил ряд указов, согласно которым все чиновники от самого мелкого до самого крупного будут сняты со своих постов и преданы суду моей нации. Я никому не разрешу брать взятки, покупать дорогие автомобили и ремонтировать эти автомобили за казенный счет. Согласно моему указу будет создано правительство народного доверия, куда войдут и коммунисты, и социалисты, и даже сторонники моего оппонента. Спасибо.

– И вам спасибо, – сказал ведущий. – Виктор Федорович, ваша очередь.

У Яндиковича тоже были разложены бумажки на столе, но он на них не смотрел. Он поднял голову, улыбнулся и без тени смущения начал:

– Что касается внутренней политики, то я должен сказать следующее: надо сделать все, чтобы правительство работало более эффективно, потому что то, как оно работало раньше, ни в какие ворота не лезет. Мы это будем делать. Мой предшественник давал кредиты под одиннадцать процентов, а мое правительство давало эти кредиты под три процента. Вы поставили государство в зависимость от иностранного капитала. Вы продали электроэнергию иностранцам, нефтеперерабатывающие заводы тоже иностранцам. А что касается Виктора Писоевича, то у меня к вам такой вопрос: зачем вы ездили в Лондон? Куда девались деньги, которые вы там получили? Сейчас вы кричите о патриотизме, но продать страну американцам разве это патриотично? Ваше время кончилось, Виктор Писоевич. Народ не позволит вам снова сесть за руль государственного корабля, ибо вы его не туда намерены крутить. Вы Чернобыльскую АЭС закрыли, и что же?

Тут Вопиющенко оторвался от бумаг и поднял голову. Губы у него дрожали, но сказать он ничего не мог: именно его, самопровозглашенного президента, разобрали по косточкам. Но это было далеко не все. В заключительном слове Яндикович просто загнал его в угол. А пока Вопиющенко хватался за свои бумаги, как утопающий за соломинку. Но, несмотря на четко отпечатанный текст, чтение его было неуверенным и неубедительным. Пинзденик, сидя в коридоре и глядя в телевизор, грыз ногти, топал ногами и ругался матом в адрес своего кумира. А жена Вопиющенко Катрин, не отрываясь от экрана телевизора, вытирала слезы. Обида будоражила ей нервы, уже довольно подпорченные не только подругами мужа, но и постоянными переживаниями: а оправдает ли муж то колоссальное доверие, отработает ли те деньги, которые Америка выделила, сделав именно на него ставку?

«Должно быть, у него с головой не все в порядке, – утешала себя Катрин. – Кто его мог отравить? И что будет дальше?»

Юлия Болтушенко тоже сидела у экрана телевизора. Она невольно прониклась уважением к сопернику Вопиющенко, но когда он сказал, что она, Юлия Болтушенко, подруга президента и находится в международном розыске, побледнела и произнесла несколько нецензурных слов в адрес Яндиковича. Все, что он говорил дальше, стало казаться ложью и блатным жаргоном, а все, что мычал Вопиющенко, – песней.

Мудрый человек вернулся домой, как побитый. Если его прихлебатели, благодаря своей тупости и недальновидности, считали, что именно он, Виктор Писоевич, победил в теледебатах, то сам будущий президент чувствовал, что он выглядел на фоне своего оппонента бледно.

Да и Катрин встретила его хмурой улыбкой. Он уткнулся ей в грудь и засопел.

– Виноват, прости, – сказал он и схватился за голову.

– Да, ты проиграл теледебаты, а значит, проиграешь и очередной тур выборов. Этот Яндикович оказался крепким орешком, он практик, а ты просто болтун. Извини за откровенность.

– И что теперь делать?!

– Витюша, ты – мой муж, отец моих детей. Я тебе помогу стать президентом… только при одном условии…

– Каком? Я на все готов, клянусь честью, нет, клянусь матерью.

– Моя страна Америка поможет тебе взять власть. Ты станешь президентом. Но ты должен порвать с Юлией.

– Да я без нее… кто я такой? Я не победю.

– Да не сейчас. Вы пока держитесь вместе. Даже премьером ее назначь. Пусть поработает, она все завалит, это точно. Только одна из женщин хорошо руководила страной. Это Маргарет Тэтчер. А Юлия… она просто болтушка, она тебе все развалит, вот увидишь.

– Хорошо, я согласен.

– Смотри, если подведешь, я дам тебе развод и вернусь в Америку, а Америка от тебя отвернется, ты останешься ни с чем и будешь никем, ничем.

– Даю слово.

24

После сумбурного выступления на теледебатах Виктор Писоевич вышел весь в поту и в очередной раз достал изрядно влажный платок, чтобы промокнуть лоб и вытереть мокрую шею. Соратники встретили его аплодисментами и наперебой кричали:

– Вопиющенко, так! Ты победил, у тебя была выдающаяся речь. Такую речь ни один оратор никогда не произносил.

Юля тоже рукоплескала, а затем взяла его за локоть и увела в темный угол.

– Ты уж не обессудь, я, как твой друг, причем бескорыстный, скажу: ты мог быть лучше, ты мог бы победить соперника, но не победил его. А почему? Да потому, что растерялся. Ты выглядел неуверенным, мало того, испуганным, как провинившийся мальчишка. Мямлил, не мог оторваться от бумажки, местами был противоречив, и вообще, логическое мышление у тебя отсутствовало полностью. Неужели нельзя было выучить текст. Там всего-то с десяток предложений.

– Я плохо выспался в предшествующую теледебатам ночь. Видел дурные сны: будто Яндикович собирается проткнуть меня копьем, а я взбираюсь на стенку, но цель далеко, почти на небе, – оправдывался Вопиющенко. – И, тем не менее, в основном я ведь справился, не так ли? Ведь все вы так щедро аплодировали, когда я вышел из комнаты, откуда транслировался наш поединок. А Борис Поросюк не только поздравил меня с победой, но и колени обнимал, туфли пытался облобызать. Так что ты, козочка, не очень…

– Я тебе как близкому другу говорю правду, которую ты мало от кого услышишь. Но знай, на всех форумах я буду кричать, что твое выступление было мудрым, даже гениальным, и моя речь будет убедительной. Я здесь с тобой тет-а-тет одна, а на людях совершенно другая.

– Это мне подходит, – согласился Виктор Писоевич.

Соратники Вопиющенко – Пердушенко, Бенедикт Тянивяму, Борис Поросюк, Заварич-Дубарич, внесли булаву, сработанную из дерева в мастерской Львова, и бросили к ногам Писоевича, а потом принялись по очереди слюнявить своего кумира.

– Что это такое? – удивилась Юля.

– Как что, пани Юля? – всплеснул руками Заварич-Дубарич. – Булава есть символ власти в государстве. Мы только не успели позолотить булаву к этому времени, а так она сделана по всем правилам, как во времена Богдана Хмельницкого.

– Нет, Мазепы, – поправил Поросюк.

– И сколько же стоит работа? – спросил будущий президент.

– Один миллион гривен, – ответил Заварич-Дубарич.

– Это мелочь, – добавил богатый человек Пердушенко. – На избирательную кампанию мы тратим ежедневно в десять раз больше.

– Слава лидеру нации! – воскликнул Борис Поросюк.

Националист Поросюк уже знал, что его кумир, на которого сделал ставку Запад, назначит его министром иностранных дел, как только победа окажется в руках оранжевых.

– Виктор Писоевич, скажи, когда мы падем в объятия Евросоюза, сразу же после твоей и нашей победы или после коронации? – допытывался один из соратников.

– После коронации, – ответил будущий президент.

– А я предлагаю не спешить, – высказал крамольную идею Борис Поросюк.

– Почему же? – спросил Пердушенко.

– Тут есть одна глубокая философская мысля. Она состоит в том, что если мы сразу бухнемся в этот Евросоюз, то, будучи частью этого Евросоюза, мы не сможем делать то, что нам самим так хочется. Сами-то мы, как только придем к власти, а этого так ждет наш народ, сможем осуществить давнюю мечту. Мы запретим русский язык, ликвидируем все памятники москалям, в том числе и Пушкину в Одессе, ликвидируем все русские школы и выгоним Черноморский флот из Севастополя.

Поросюк уже не мог остановиться, но Вопиющенко поднял указательный палец кверху. Поросюк втянул голову в плечи.

– Мы должны ликвидировать и православную церковь. Борис, ты прав, нам нечего спешить в этот Евросоюз. Может случиться так, что сам Пеньбуш нас попросит, тогда мы станем одним из штатов США. Это будет самый большой штат. Моя супруга только об этом и мечтает.

– Но народу мы должны обещать немедленное вступление в Евросоюз. – Пердушенко поправил галстук, потом достал белоснежный платок и высморкался так громко, что соратник и будущий кум Давид Жования поморщился.

– Скоро в Грузию поедем делать еще одну революцию, революцию роз, – рассекретил идею будущего президента Грузии Сукаашвили Жования.

– Пригласи меня, Давид, – улыбнулась Юля.

– Нэ могу тебя пригласить. Писоевич обидится. Писоевич – мой болшой друг. А в Грузии друзьям пакость нэ дэлают.

– У вас тоже парламент, как на Украине? – спросил Жованию Петр Пердушенко.

– Точно, как на Украине.

– И партии у вас есть?

– А как ты думал?

– Тогда скажи, сколько надо выложить, чтоб попасть в список депутатов той или иной партии. Я, к примеру, заплатил три миллиона долларов, чтобы стать депутатом, – не отставал от Жовании Пердушенко.

– Ну, ты богатый человек. Да и Украина – нэ Грузия. Грузия – маленькое государство.

– Ну и что же? Грузия, как и Украина, под патронажем США. Вы даже более выгодны Штатам, чем мы. На вашу революцию хватит и полмиллиарда долларов, а нам нужно два, и то мало. Так что не прибедняйся.

Жования достал мобильный телефон и позвонил своим друзьям в Тбилиси. Он спросил на грузинском певучем языке, сколько его коллега заплатил, чтоб стать депутатом грузинского парламента. Там слишком долго объясняли, сам Жования не мог понять то, что ему было нужно, и разозлился. А когда южанин разозлится, он не отвечает за свои поступки. Жования бросил мобильный телефон в угол, выругался матом, сначала на грузинском, потом на русском языке. Все поняли, что мат был соленым, южным, но не таким горьким, как русский мат. Он уже занес кованый сапог над сиротливо лежавшим маленьким аппаратом, как тот, будто желая спасти самого себя, заревел, сколько было сил.

– Подними! – крикнул Пердушенко. – Не слышишь, зовет.

Жования приложил ревущий коробок к правому уху.

– Так бы сразу и сказал. Миллион долларов наличными и пять тонн мандаринов, и удостоверение депутата в кармане. Это не так уж и много, кацо. А я здесь выложил шесть миллионов долларов, чтоб стать депутатом.

– Мало! – сказал депутат от партии Болтушенко Школь-Ноль. – Я бы на месте Вопиющенко содрал с тебя десять миллионов. Грузины богатые люди.

Депутат Жования не обращал внимания на тираду Школь-Ноля: его глаза в это время были прикованы к суровому лицу будущего лидера нации. Тот помассировал затылок, потом кисло улыбнулся и произнес:

– В копилке нашего избирательного штаба не так уж и много денег. Я думаю, надо бы пройти по второму кругу. Придется, друзья, еще раз купить свой депутатский мандат для того, чтобы мы могли прийти к власти. Как только я стану президентом, каждый из вас вернет себе затраченные деньги в десятикратном размере. Боевые отряды под Киевом и особенно в Галичине просят не только кушать, но и новые образцы оружия. Это оружие должно поражать цели в ближнем бою.

– А американская помощь? А где Березовско-Гнильский? – вдруг задал провокационный вопрос Кикинах.

– Оставим Березовско-Гнильского в покое с его миллионами и американцев тоже, – покривил душой зять Америки. – Мы должны рассчитывать на свои силы, а потом уж, в критической ситуации, обратиться…

– Не свисти, Писоевич, – ляпнула Юля, но уже деваться было некуда и пришлось продолжить: – На какие деньги куплены тобою две дачи в Новой Зеландии?

– А ты откуда знаешь? Впрочем, у меня супруга не из бедных. Эти две дачи подарены Майклом ко дню нашей свадьбы, – защищался будущий президент.

– Не сердись, Писоевич, я просто пошутила, – произнесла Юля, хлопая в ладоши.

– Слава лидеру нации! – крикнул будущий кум Жования.

– Слава, слава, слава!

– Я первая кидаю в копилку четыре миллиона, – объявила Юля, выписывая чек на указанную сумму.

– Мой чек на пять миллионов, – расщедрился Жования.

25

Как и Курвамазин, депутат Дьяволивский был одним из самых активных оранжевых революционеров. Он, правда, принадлежал Юлии, состоял в ее блоке, но коль Юля, его госпожа, была не разлей вода с Виктором Писоевичем, то его особенно не беспокоило, к какой партии он принадлежит. Если Курвамазин не обладал никаким талантом, кроме ораторского искусства, и даже дурно распоряжался этим талантом, то Дьяволивский пописывал стишки, статейки и даже задумал повесть о Викторе Писоевиче и добился некоторого успеха: сочинил целых пять страниц о его детстве. Короче, Дьяволивский среди оранжевой братии считался писателем. Одно из издательств, расположенное во Львове, постоянно требовало от автора прислать первую часть знаменитого романа о лидере нации.

Справедливости ради следует сказать, что Дьяволивский не спешил с публикацией первой части своего романа, поскольку на горизонте появилась перспектива стать министром культуры. Это не только почет, но и солидная зарплата, связи, возможность стать в ряды людей, чье экономическое положение стабильно до седьмого колена. А это особняки в Ялте, Мисхоре, в Париже, Лондоне. Это яхты, дорогие автомобили и даже личный самолет. Да мало ли что. Но для того чтобы эта перспектива стала реальной, надо сделать лидера нации всенародно избранным президентом.

Помня свое происхождение, свои львовские корни, неплохо владея русским языком, Дьяволивский решил отправиться на избирательные участки в восточную область, поскольку на запад нечего ехать, там и так все хорошо. Там и без него вывешивали списки тех избирателей, кто голосовал за Яндиковича, с припиской в конце: «предатели».

Дьяволивский прибыл в Луганск поездом, когда уже вечерело. В Луганске торчала одна оранжевая палатка, из которой выходил какой-то львовянин с оранжевой повязкой на оранжевой куртке и покрикивал прохожим: «Голосуйте за лидера нации Вопиющенко. Вопиющенко – так!» Оранжевый парламентарий и направился к этой палатке. Но на улице одна старуха неожиданно спросила его, который час, он тут же измерил ее недовольным взглядом и в растерянности произнес:

– Без петнадцати щемнадцать.

– Вы – поляк?

– Пся крев! Я депутат Верховной Рады Дьяволивский. И к тому же великий писатель.

– Шо, шо? Дьявол? Фу на тебя, – произнесла старуха и перекрестилась. – Бандер, стало быть.

– Я боец за вильну Украину. Вы за кого будете голосовать, пани?

– За Яндиковича. А ты за кого?

– Пся крев, Яндикович – это банда, это – тюрьма. Вопиющенко – это свет, он гений, он мудрый, он добжый пан. Если пани согласна, я даю пани двадцать долларов, и пани голосует за народного президента Вопиющенко.

– Я не продаюсь.

– Двадцать долларов на дороге не валяются. Мы, депутаты блока Вопиющенко, никого не покупаем. Мы покупаем только ваш голос и то разовый голос. Крестик поставьте напротив фамилии Вопиющенко, и двадцать долларов у вас в кармане. Соглашайтесь, пока я не передумал.

– Меня зовут Марфа, – сказала старуха. – Я побегу домой, посоветуюсь с мужем и минут через двадцать приду. Ты, пан, стой здесь и никуда не уходи. Мы с мужем придем вдвоем, а ты приготовь сорок долларов.

– Пани Марфа! Пригласи всех соседей, у меня много долларов. Пан Вопиющенко богатый человек. Он станет президентом, и Америка завалит нас продуктами, одеждой и каждому, кто голосовал за Вопиющенко, подарит автомобиль.

Марфа исчезла в толпе, а Дьяволивский остался на бульваре и расхаживал вдоль безлюдной скамейки с оранжевым флажком в руках, на котором было написано крупными буквами: «Так!»

Он простоял минут сорок, и когда уже совсем стемнело, неожиданно подошла группа молодых ребят. Один из них попросил закурить, остальные окружили его, взяли под руки и завели во двор соседнего дома.

– Вытряхивай карманы, бандер!

– Я депутат, неприкосновенная личность. Мое удостоверение у меня в кармане.

– Покажи!

Дьяволивский только сунул руку во внутренний карман, как ребята, приставив нож к горлу, обшарили карманы сами. Двести тысяч долларов были отобраны вместе с депутатским удостоверением.

– Мы тебя убивать не будем, пес, но учти, если еще раз попадешься – милости не жди.

Депутат заморгал глазами, из них полились слезы. Это были слезы злобы и ненависти к… москалям. Как только ушли его обидчики, он остался один на один со своей ненавистью ко всему на свете. Он ненавидел русский язык и тех, кто общался на этом языке.

Россия и советская власть это одно и то же. Именно советская власть накануне Второй мировой войны устроила дикую резню во Львове, а после войны, в 1948 году, увозила эшелонами не только мужей, но и жен с детьми в Сибирь на вечное поселение без суда и следствия. Это невозможно забыть и простить. Если даже сами украинцы старались спровадить своих земляков в далекую Сибирь, то все равно они выполняли приказы русских.

«И вот теперь этот Яндикович хочет снова вернуть матушку Украину в лоно России. Не бывать этому, – думал Дьяволивский по пути в гостиницу без депутатского удостоверения и без копейки в кармане. – Хорошо, что на моей родине, на Львовщине, это прекрасно понимают, а вот здесь, на юге и востоке, тяготеют к России. Надо во что бы то ни стало войти в Евросоюз. Может быть, и они поймут, что это великое благо, поскольку зарплата поднимется у шахтеров в несколько раз, а полки магазинов будут ломиться от всякого добра. Наш Виктор Писоевич, хоть и стал уродливым, но это уродство придает ему еще больше мудрости, решительности и беспощадности к нашим заклятым врагам москалям. А я… я хочу быть министром культуры, в крайнем случае, губернатором Львова, Киев мне надоел, он слишком шумный, слишком суетный город. А Львов – западный город, где все меня понимают».

В гостинице «Салют» его встретил помощник Савелий Гриб и, сложив руки на груди, спросил:

– Что с вами случилось, господин Дьяволивский, на вас лица нет? Я обзвонил все службы города, сообщил, что великий сын западной Украины, похоже, пропал без вести, потому как должен был быть давно в гостинице, а его все нет и нет.

– Савелий, друг мой, мы здесь окружены москалями. Нам надо удирать отсюда как можно быстрее. У меня отобрали все деньги, все двести тысяч долларов и даже депутатское удостоверение, – сказал Дьяволивский как можно тише, прикладывая пальцы к губам, что означало сохранять полную тайну случившегося. – Я теперь без денег, без депутатского удостоверения и, следовательно, без перспектив провести агитацию в пользу будущего президента Вопиющенко. У меня даже на автобус не было денег, пешком пришлось топать.

Савелий схватился за трубку и начал набирать номер.

– Ты куда звонишь? Давай сохраним это в тайне, проглотим горькую пилюлю, так сказать, а я произнесу зажигательную речь в парламенте… в адрес тех, кто говорит о единой Украине. Ты, Гриб, видишь, что нет никакого единства: восток и запад – земля и небо. Запад – это прогресс, запад – это Пеньбуш, это Жак Ширак, это Тони Блэр, это Шредер. А восток – это москали, наши поработители.

Савелий положил трубку и достал кошелек.

– У меня пятнадцать тысяч долларов, я их вам отдаю.

– Откуда у тебя так много денег?

– Это из фонда Вопиющенко, а сам Вопиющенко берет у Америки. Америка – богатая страна. Насколько я знаю, киевские избиратели проглотили свыше пятнадцати миллионов долларов. Теперь их голоса – наши голоса.

– Ты молодец, Савелий, не зря я тебя взял в помощники, – сказал Дьяволивский, похлопывая его по плечу. – А сейчас пойдем, подзаправимся, у меня под ложечкой сосет.

На первом этаже гостиницы работал ресторан. Сейчас он был практически свободен, и как только вошли великие люди, официантка тут же подошла к ним и стала спрашивать, что посетители изволят заказывать.

Дьяволивский долго изучал меню, но в каждом блюде он подозревал какую-нибудь отраву. Он поднял голову, долго разглядывал официантку и наконец сказал:

– У нас по двадцать долларов на брата, мы их вам отдадим, только с каждого блюда, которое вы нам подадите, надо снять пробу в нашем присутствии. Мы люди непростые и потому боимся отравления. Здесь нас не любят.

– Вы поляки? – спросила официантка.

– Мы щирие украинцы из далекого запада, а вот тут украинца днем с огнем не сыщешь.

– Хорошо, пробу я сниму в вашем присутствии, – сказала официантка.

– Не надо было этого говорить до тех пор, пока она не принесла заказанные блюда, – сказал Савелий Гриб. – Теперь-то она, конечно, принесет здоровую пищу, и мы не сможем застать ее врасплох. А жаль. Вот был бы шум на всю Донеччину, а так придется смириться.

– Я не ел со вчерашнего дня и потому пожертвовал сенсацией, но у нас не все потеряно, – произнес Дьяволивский, потирая руки в предчувствии вкусных блюд. – Мы посетим другой ресторан и там проделаем этот эксперимент. И вообще, Савелий, знаешь, о чем я сейчас подумал? Как только Виктор Писоевич будет объявлен всенародно избранным президентом и я получу портфель министра народного образования и культуры, я издам указ о запрете русского языка во всех восточных обастях. Никому не будет позволено общаться на чужом нам языке.

– А как школы?

– И в школах поганый язык будет запрещен.

– Вместо русского следует ввести польский.

– Дзенкуе бардзо, – произнес Дьяволивский на чистом польском языке.

26

Богатство, соединенное с властью, – это богатство в энной степени. Судьба Пердушенко сложилась так, что к его богатству могла присоединиться власть, правда, он пока не знал, что ему обломится. Мечты крутились вокруг премьерского кресла, а на это кресло претендовала Юля, второй человек в оранжевой революции. Он все думал, кто богаче – кум Вопиющенко или он. Какое место следует отвести Юле? Кум ограбил банк, вывез все золото на Кипр, а Юля вывезла шестьсот миллионов долларов из России. Ясно, что она на третьем месте. Но Юлия, со своими награбленными миллионами, не должна составить ему конкуренцию. Поэтому кресло премьера может достаться только ему и никому другому. Для этого он начал издавать газеты, а потом подобрался и к телевидению. Вскоре им был создан пятый канал, на котором шло то, что ему было по душе.

Растущее влияние магната обеспокоило Вопиющенко и Юлю. И тут начались сложные политические интриги, в которых выигрывала Юлия. Но так как эти интриги наполнены обыкновенной человеческой грязью, Пердушенко решил, что на них нет смысла останавливаться, помня о том, что, копаясь в грязи, долго придется производить санитарную обработку, дабы самому не портить окружающий воздух.

Петя Пердушенко обладал еще одним неоценимым качеством – завидной физической силой, за которой следовала наглость, замешанная на самоуверенности и презрении к окружающим людям. Как никто другой Пердушенко претендовал на первые роли в государстве.

У Пердушенко был свой гарем. Иногда журналисты и дикторы пятого канала, среди них были довольно симпатичные личности женского пола, по очереди приглашались на дачу Петра. Они скрашивали его тоску, находившую на него неизвестно откуда, пели, танцевали, а некоторые, по доброй воле, гасили вспыхнувшую вдруг страсть молодого крепкого мужчины, не брезговавшего молодым телом. И только одна девушка, Наталья М., с самого начала повела себя независимо и гордо.

Петя исполнился гневом. Уже утром на следующий день был подписан приказ об увольнении М. Секретарь Ира, отпечатав этот приказ, вошла к Пердушенко, чтобы подписать его, но тут же заявила:

– Если вы увольняете Наташу, то и я подаю заявление об уходе. Позвольте присесть и, если можно, бумагу и ручку.

– Цыц, козявка! – стукнул кулаком по столу Пердушенко. – Я всех уволю и вообще я этот канал закрою. На х… вы мне все нужны, иждивенцы проклятые. Одни убытки от вас, а толку никакого. В том, что Яндикович набрал почти пятьдесят процентов голосов, виноваты работники пятого канала. Я уже трижды менял главного босса, а толку кот наплакал. Почему они мямлят, а не раскрывают реакционную сущность бывшего зэка Яндиковича? Почему не рассказывают о жизни и деятельности великого человека, выдающегося политика двадцать первого века Вопиющенко? Да у него все лицо распухло от заботы о народе! А мое имя вообще упоминается один раз в неделю. А надо было бы каждый день по нескольку раз. Кто им деньги платит, на чьи блага они существуют да еще ведут разгульную жизнь? Черт бы всех побрал, дармоеды проклятые. Вот тебе бумага, вот тебе ручка, пиши. Со вчерашнего дня.

– Петр Пирамидонович, не кипятитесь. Вы же Наташку любите, я знаю. Но… нельзя же так. Вы уже всех перепробовали, даже меня не обидели, но вы, как и любой мужчина, не знаете, что мы, бабы, тоже любим похвастаться. Когда, после меня, вы обработали Зину Левинскую, она мне на другой же день восторженно рассказывала, какой кайф получила от близости с вами. А знаете, как мне было обидно? Я три дня ревела, как белуга. А что касается Наташки, так она еще девственница, и вы, если хотите что-то получить от нее, не торопитесь укладывать ее сразу в постель, как укладывали нас всех по очереди, а добейтесь сначала ее любви. Я берусь помочь вам в этом.

– Правда? Ты действительно могла бы пойти на этот шаг?

– Могла бы, почему же нет? Мы с ней подруги. Но никто из нас теперь не питает надежду на то, что способен удержать вас возле себя дольше одной недели, поэтому к чему ревновать? Это пустое занятие. Может быть, Наташка еще могла бы поверить в то, что вы способны полюбить. А что дальше? У вас же семья, дети. Из семьи так просто не уходят. Тут нужна юношеская любовь и, скорее всего, неразделенная, а вы на это не способны, так ведь?

– Ира… ты знаешь, мне кажется, что я испытываю к ней совершенно другие чувства, не такие, как ко всем остальным. Если мне нужно трахнуть кого-то, если приспичит, то любая из вас, я думаю, не откажется, не так ли? А вот с Наташкой я бы просто поиграл, как с маленьким ребенком.

– Развратник старый, – произнесла Ира. – Если тебе этого так хочется, давай я сделаю это. Какая тебе разница, кто будет этим заниматься. Зачем невинность развращать?

– Ладно, черт с тобой, давай раздевайся. А приказ о твоем увольнении можешь порвать. Будешь моей пепельницей: в любое время есть куда стряхивать пепел.

Петя вышел на порог, приоткрыл входную дверь и сказал помощнику, торчавшему под дверью:

– Пока Ира не выйдет из кабинета, ни с кем меня не соединять, никого ко мне не пускать. Понял?

– А если сам Вопиющенко пожалует?

– Скажешь: я отдыхаю. Все!

Пердушенко оказался довольно предусмотрительным. Уже через десять минут в приемной сидела Юлия Болтушенко. Она нервничала и без конца названивала кому-то по мобильному телефону. Наконец стала звонить Пете, но телефон Петра молчал.

– Что такое, почему он не отвечает? Что с ним могло произойти? Адам, отвечайте, что же вы молчите, мало ли что могло случиться. Петр Пирамидонович великий человек, после будущего президента, конечно, и, возможно, после меня. Адам, попробуйте вы набрать его номер. Эти мобильные телефоны несовершенны, как и российское законодательство. Звоните немедленно. Дорога каждая минута. Пердушенко – это же финансы, это пятый канал, это экономика, наша опора.

Помощник Пердушенко Адам только улыбнулся.

– Он, видать, ушел на избирательный участок либо находится в пути, а телефон выключил. Ему без конца звонят, и от этих звонков голова у него болит. Я, будь на его месте, выключил бы тоже или вовсе не имел возле себя эту отраву, которая, ко всему прочему, еще и на мозги влияет. И не только на мозги.

Юля швырнула трубку и демонстративно плюхнулась в кресло. Она была явно на взводе. Вдруг раздался звонок по мобильному. Она вздрогнула и тут же приложила телефон к уху.

– Сейчас бегу, дорогой, сию минуту. Да я тут сижу у Петра Пирамидоновича в приемной. Не знаю, где он. Что говоришь, Виктор Писоевич? Не может этого быть! А впрочем, мне все равно.

Сказав эти страшные слова, Юлия еще глубже погрузилась в кресло. И дождалась. Вскоре из кабинета вышла расфуфыренная блондинка с сигаретой во рту, вся бордовая, довольная, победно улыбающаяся. Она знала Юлию в лицо, но сделала вид, что не замечает ее. Юлия заморгала глазами, не сразу пришла в себя и только потом вскочила как ужаленная, рванула на себя дверь, молнией ворвалась в кабинет Пердушенко. Он в это время поправлял ремень на брюках.

– Ах ты, подлец! – сказала Юлия, пытаясь плюнуть ему в рожу. Но плевок проскочил мимо уха.

– В чем дело, коза? – несколько грубовато спросил ее Петя. – Ты что, жена мне? Какое ты имеешь право вмешиваться в мою личную жизнь?

– Молчи, кобель. Давай лучше о политике говорить, дальнейшую стратегиею планировать. Без стратегии нам не выжить. Если наш президент проиграет во втором туре, значит, все мы в проигрыше окажемся. Фу, какие синяки у тебя ниже подбородка! Эта сучка, она что, такая страстная? Она всегда так кусается, когда приходит в экстаз?

– Ну, Юля, не вводи меня в краску, – искренне сказал Пердушенко. – Давай лучше о будущем поговорим. Мы выиграем и второй тур выборов, в этом я не сомневаюсь. А если даже и не доберем немного, Запад нас поддержит. Пробжезинский еще жив, а пока он жив, нам нечего бояться. Яндикович – это Россия, это союз с Россией, Запад прекрасно понимает, что значит союз России с Украиной. Друг российского президента Пеньбуш уже отобрал у России Грузию, теперь Украина на очереди. Наш Вопиющенко – зять Америки, мы все это прекрасно понимаем. Даже, допустим, мы проиграем, ну и что же? Мы не признаем этот проигрыш, вот и все. И Америка, Европа будет на нашей стороне. Они нас закидают хлебом, товарами, автомобилями, мы будем жить, как в раю, Юля, ты понимаешь это? А что касается якобы тобой разработанного плана и моего участия в его осуществлении, то это полный бред из области сна. Когда тебе это приснилось? Я впервые слышу от тебя о каком-то плане. Может, его кум Жования что-то предпринимал, но даже в это я не верю. Кум сам себя отравил, захотелось попиарить, вот и вышел конфуз.

– Петя, извини, дорогой. Иногда со мной происходит что-то невероятное. Иногда я хожу в добром здравии и вижу то, что не может присниться во сне.

– Обратись к врачу.

Юля перешла совсем к другому.

– Мы с тобой одинаково мыслим. Я планировала тот же сценарий.

– Юля, должен тебе сказать, что ты всегда так говоришь. Стоит мне высказать какую-нибудь гениальную идею, как ты тут же мне выдаешь: я тоже так же думала. Ты хорошая лиса, вот кто ты такая.

– Петя, но я же не отбираю у тебя твою идею, зачем ты так? Давай дальше. Или… подожди. Я тоже не лыком шита. Мне только что пришла мудрая мысль в голову. У меня голова хоть и маленькая, но, как говорят в России, удаленькая. Так вот, слушай. Если объявят, что согласно подсчетам голосов победил наш противник, мы не признаем результаты подсчета голосов. Нашего Витюшу заставим принять присягу где угодно, хоть на улице, и будем считать его президентом. Запад нас поддержит, а восток Украины мы объявим пророссийским, ну как?

– Это неплохая идея, но она нуждается в серьезной доработке, – небрежно произнес Пердушенко, наградив улыбкой свою собеседницу. – Ты, Юля, иногда высказываешь трезвые мысли, но голова у тебя, как у курицы, не обижайся, конечно. Я это говорю к тому, чтобы ты не лелеяла мысль стать премьер-министром, эта должность принадлежит мне, и я никому ее не отдам.

– Тебе мало заводов, фабрик, телеканалов, нефти, мастерских по всему Киеву?

– У меня дети.

– Да если бы у тебя было двадцать детей, и то они обеспечены до четвертого колена в будущем. Ты нахапал будь здоров. Еще неизвестно, кто из вас богаче, ты или Вопиющенко, наш будущий президент.

– Юля, не воняй, а то ты знаешь, если я разойдусь, никто меня не остановит, даже я сам себя не могу остановить. Ты тоже не бедная, миллиарда два долларов у тебя в загашнике, не так ли? А пока оставь меня, ты на меня дурно влияешь.

– Хи-хи, я пошла.

27

Прошло всего каких-то пять минут, как дверь открылась и в кабинет ввалился Курвамазин вместе с Дьяволивским.

Пердушенко нахмурился, и пока у него внутри все кипело, уткнулся в газету «Без цензуры». Они оба подошли к столу, но Петр Пирамидонович не поднимал головы.

– Петнасте, шешнасте, – шептал Дьяволивский, чтобы успокоиться. Он делал это всякий раз, когда волновался и даже когда очень радовался или злился. – Пся крев, я сегодня ни капли кофе во рту не имел, а уже четвертый час. Мы с Юрием Анатольевичем ешче утром споткались и усе рассуждали. Он мне доказывает, что вы нас не любите, в конце концов, не уважаете, а я доказываю ему, что все наоборот. Вы киваете головой, принимая наше приветствие, значит, у вас уважение такое же, как к нашему будущему президенту, пану Вопиющенко. Я хоть и состою в коалиции пани Юлии, но это не мешает мне иметь нежные чувства и к вам, пан Пердушенко. Вы играете основную роль среди оранжевых, так как финансируете их всех и нас с Курвамазиным тоже. И мы надеемся, что вы, пан Пердушенко, проявите к нам с Курвамазиным особые чувства и вознаградите нас за любовь к вам.

Пердушенко только открыл рот, как Курвамазин, отталкивая локтем Дьяволивского, начал:

– Здравствуйте, Петр Пирамидонович! – произнес Курвамазин, поглаживая бородку. – Позвольте занять сидячее положение в этих шикарных креслах из натуральной кожи. Знаете, мы оба так устали, мочи нет, я ночами не сплю, о родине нашей думаю и редко, конечно, о том, что вы недооцениваете нас, не поощряете наши старания.

– Садитесь! – рявкнул Пердушенко, показывая пальцем на кресла, но не поднимая головы. – Успокойтесь и… потерпите минутку, тут интересный материал. Я его передавал, но эта Диана вместо моей поставила фамилию Вопиющенко.

– Вы должны быть счастливы, я это могу повторить семнадцать раз, – сказал Дьяволивский.

– Молчи, дурак, – приказал Пердушенко, не глядя на Дьяволивского.

Дьяволивский недослышал этой фразы: он в это время мизинцем ковырял в правом ухе.

Курвамазин хотел что-то добавить, но только почесал затылок: он был куда интеллигентнее Дьяволивского. Кроме того, он имел ученое звание – доктор юридических наук, много лет работал адвокатом. Суммируя все это, можно просто объяснить, почему он, в отличие от Дьяволивского, не лез поперед батьки в пекло, как говорится. Он терпеливо ждал, как адвокат в суде, когда же ему предоставят слово.

Пердушенко закончил чтение, поерзал в кресле, затем уставился сначала на одного, а потом и на второго посетителя глазами-буравчиками, расставленными широко, как у казахов, иронически улыбнулся и спросил:

– Что надобно, господа депутаты? Только просьба по существу. Говорите, что вас сюда привело. Я слушаю, очень внимательно слушаю, – он нажал на кнопку записывающего устройства, – все, что вы здесь скажете, станет достоянием истории. Эта пленка способна хранить информацию четыреста лет. Все, включаю.

– Я очень стараюсь быть полезен своей команде, куда, кажется, и вы входите, Петр Пирамидонович. Но, увы, я замечаю, что ни с вашей стороны, ни со стороны президента никакой ответной реакции. Как же так? Даже… собаку за ее собачью верность поощряют, а я… мне ни разу не дали выступить по телевидению на вашем пятом канале. Почему, Петр Пирамидонович? Неужели я где-то, когда-то подмочил свою репутацию? Не переходить же мне на сторону оппозиции, чтоб заслужить там похвалу. – Курвамазин долго смотрел на него мутными глазами и слегка почесывал бородку.

– Да надоел ты уже всем, хрыч старый. Сколько раз я выступал в парламенте за все эти годы? Может, раза три, а то и того меньше. И то мне было не по себе, скука брала во время выступления: глядишь на эти тупые депутатские рожи и думаешь, на хрена мне все это нужно. Если вам не нужно, то мне тем более. А ты по три раза в день чепуху несешь с трибуны. На всю страну. Курвамазина с бородкой знают все. Я тут недавно ездил в деревню Дедовичи, где я родился и вырос. Соседская девочка Жанна говорит мне: дядя, я знаю вашего Курвамазина с бородкой, он отличный болтун. Меня не знает, а тебя знает. Что тебе еще нужно? И потом, ты склонен к зазнайству. Сегодня тебе позволили болтать в парламенте, но тебе показалось мало, и ты пришел ко мне и требуешь предоставить тебе эфир. Не много ли ты хочешь, браток?

– Я протестую…

– Протестуй сколько угодно, – великодушно заявил Пердушенко. – Ну, а ты, что ты хочешь, Дьявол…?

– Пся крев, я хочу того же. Когда я был на избирательном участке в Донецкой области…

– Меня это не интересует, – несколько беспардонно остановил его Пердушенко. – Короче, я понял, зачем вы оба пожаловали. Но, господа, я вас не приглашал. У нас на Украине говорят так: незваный гость хуже татарина. Но я великодушный человек. Раз вы уж здесь… протяните ручку. По пятьсот долларов, надеюсь, хватит.

– Не знаю, как мой коллега, а мне деньги не нужны, не за тем я сюда пришел. Меня интересует гораздо больше. Как вам известно, моя политическая карьера началась не вчера и я доказал свою лояльность и преданность идеалам блока Виктора Вопиющенко, куда входят уважаемые депутаты и руководители отделов, один из которых сидит передо мной, вернее, я перед ним сижу, и фамилия этого депутата Пердушенко. Я так же предан и этой козе, которая все время кричит, Болтушенко. Но выходит, что никто из вас этого не ценит. Я что, так и буду оставаться невостребованным, непризнанным Цицероном? Мне этого недостаточно. Мой ум рассчитан на большее, уверяю вас, Петр Пирамидонович, дорогой, и прошу вас: пошире откройте глаза. Вы увидите в этой седой бороде мудрость. А мудрость сейчас как никогда нужна государству.

– Ты хочешь знать, какую должность можешь получить в правительстве Пердушенко? Так, что ли? Хорошо, я подумаю. Но ведь кроме меня на эту должность претендуют и Юлия Болтушенко и Бздюнченко. Тут все будет зависеть от президента. Сходи к нему.

– Замолвите словечко, Петр Пирамидонович. Я буду произносить речи в вашу честь, всегда, при любых обстоятельствах.

Курвамазин порылся в карманах, словно хотел извлечь презент, но нашел только пять гривен в боковом кармане, которые постеснялся предложить Пердушенко в качестве презента.

– Пся крев, – произнес Дьяволивский, тяжело поднимаясь с кресла.

– Ты о чем там бормочешь, скотина? – спросил Пердушенко. – Подождите, Юрий Анатольевич, – обратился он к Курвамазину, открывая потайной ящик стола и извлекая нечто вроде визитки. – Это вам талон на машину. Оплату произведете только за оформление, остальное – подарок за добросовестный труд на благо блока Вопиющенко и Пердушенко.

– А я? – с дрожью в голосе спросил Дьяволивский.

– А тебе вот! – сказал Пердушенко, тыча в зубы комбинацию из трех пальцев. – Ты выступаешь несколько путано, а в твоих глазах сверкает злоба на все человечество. Я сижу на заседаниях и думаю: дай такой скотине власть в руки, он всех бизнесменов перережет, а кишки вокруг дерева обмотает. Откуда у тебя столько ненависти ко всему?

– Пся крев! Москали нас оккупировали, отца посадили, тетку посадили, дядей пересажали, все они на Соловках свой славный путь закончили. Я у дальней родственницы воспитывался. А теперь я мщу и буду мстить, пока дышу, – оправдывался Дьяволивский.

– Ну, черт с тобой. Вот возьми, сходи с этой карточкой в спортивный магазин, там тебе выдадут велосипед… китайского производства, совершенно бесплатно, между прочим.

У Дьяволивского заблестели глаза; крупная слеза скатилась по правой щеке, которую он и не помышлял смахнуть. Втянув голову в плечи, он побрел к выходу несколько зигзагообразно, постоял у двери и еще раз произнес «пся крев» и только потом скрылся за дверью.

– Петр Пирамидонович, ну зачем вы так? – спросил Курвамазин. – Он со всей душой к вам, а вы…

– Он гадкий человек и к тому же он серьезно болен.

– Чем?

– Национализмом. Он – нацист, бандер. Мой отец воевал с ними после сорок пятого года. Что они делали? Днем работали на фабриках и заводах Львова, а вечером брали автомат в руки и шли убивать ни в чем не повинных людей. Жертвами становились в основном жены и дети советских офицеров. Отца поймали одним воскресным вечером, отвели в лес, сдирали с него кожу и живого рубили по частям, сначала руку, потом ногу, а голову в последнюю очередь. Львовяне считают себя щирыми украинцами, в чем я очень сомневаюсь. Мой отец тоже украинец из Винницы. Я молчу только потому, что этот «пся крев» нам сейчас нужен, а так я бы ему морду набил.

Курвамазин слушал и чесал бородку, явно находясь в замешательстве.

– Вы, Юрий Анатольевич, только не говорите ему ничего, – продолжил Пердушенко миролюбиво. – С ним уже ничего не сделаешь: он зомбирован. Это депутат Зомби. Мало кто знает об этом, но я знаю точно. Я и о тебе думаю по-разному, но никак до тебя не доберусь.

– О чем вы думаете, Петр Пирамидонович? Говорите, не стесняйтесь. Я лояльно отнесусь к любой вашей информации, уверяю вас, – сказал Курвамазин.

– Ты носишь русскую фамилию, а состоишь во фракции Вопиющенко, который, как известно, устремил свой мудрый взгляд на Запад, а это означает, что он повернут спиной к нашим братьям на Востоке, – не претворяешься ли ты? Скажи честно, здесь, кроме нас двоих, никого нет, а я обещаю тебе, что наш разговор за пределы этих стен не выйдет. Ты веришь мне? Да или нет?

Курвамазин не на шутку разволновался. Заложив руки за спину, стал расхаживать по кабинету, будто он находился не в чужом, а в своем кабинете. Устремив свой мудрый взгляд в пол, он глубоко дышал, наполняя легкие воздухом, и, наконец, начал свою длинную речь.

– Я никогда не пользовался методами двойных стандартов. Я человек, как писал Горький – это звучит гордо, хочу, чтоб никто никогда после меня, даже лет триста, четыреста спустя, не мог меня упрекнуть во лжи. Я искренен и чист, как стеклышко. А что касается моей фамилии, то я наполовину русский: отец у меня русский, а мать украинка. Что тут поделаешь: родителей не выбирают.

– Я все думаю: искренен ли ты на трибуне или обычно говоришь то, что надо?

Курвамазин понял, что разговор переходит в иную плоскость и может кончиться тем, что у него отберут талон на новый «мерседес». Это испугало его. Но тут, как это бывает в редких случаях, раздался звонок по прямому проводу. Пердушенко схватил трубку, коротко произнес: слушаюсь, и тут же встал из-за стола.

– Мы еще вернемся к этому вопросу, – сказал он, подавая руку непрошеному гостю, – а сейчас меня вызывает сам Вопиющенко.

28

Миллионы украинцев разбросаны по всему миру, однако самое большое количество проживает в России. Почти столько, сколько в других странах вместе взятых. Это около четырех с половиной миллионов человек. Вопрос о том, должны ли они принять участие в выборах президента, решается довольно просто: если ты гражданин Украины, но живешь в другой стране, ты имеешь законное право принять участие в голосовании.

ЦИК организовала в России сорок один избирательный участок. Вопиющенко и его команда не на шутку перепугались. В узком кругу самых близких людей Вопиющенко, таких как Пердушенко, Пинзденик, Юлия Болтушенко, Бздюнченко, Бенедикт Тянивяму, Заварич-Дубарич, Залупценко и некоторые другие, было принято решение о ликвидации избирательных участков в России. Любому здравомыслящему человеку это решение могло бы показаться абсурдным. Как это так? Кучка политических авантюристов решает ликвидировать избирательные участки в братской стране, лишая таким образом миллионы своих сограждан права голосовать за того или иного кандидата.

Но у Вопиющенко и его команды слишком велико было желание захватить власть во что бы то ни стало – любым путем, за исключением вооруженных действий, и то благодаря инструкциям из-за рубежа. Как их инструктировали заокеанские наставники, захват власти должен осуществиться мирным, демократическим путем и только в крайнем случае может быть применена сила. Причем мирный путь захвата власти должен иметь видимость соблюдения всех параграфов международного законодательства.

– Я выделяю двадцать миллионов долларов, – сказал Пердушенко. – Столько же выделяет нам Березовский, итого сорок миллионов. Двадцать из этой суммы необходимо отдать членам Верховного суда, который будет разбирать жалобу ЦИК на наши действия. Двадцать можно дать работникам Центральной избирательной комиссии. У нас там уже есть свои люди, и они работают. И хорошо работают.

– Я не совсем понял, на какие наши действия могут пожаловаться члены Центральной избирательной комиссии? – высказал недоумение Вопиющенко.

– Мы уже однажды обсуждали этот вопрос, Виктор Писоевич, и вы согласились с тем, что должны завтра в ночь прорваться через милицейские кордоны в здание ЦИК и помешать его членам утвердить избирательные участки в России.

– Ах, да! Но как мы это можем сделать? – спросил лидер нации, у которого начались проблемы с памятью. – Не можем же мы разогнать вооруженную охрану. Что если они начнут стрелять?

– Дурак ты, прости Господи! – сказал Пердушенко. – А депутатское удостоверение для чего? Ткни ему в глаза свою книжечку, а потом бей по морде, сколько хочешь, – ты же личность неприкосновенная.

Раздались аплодисменты. Первой захлопала в ладоши Юлия.

– Молодец, Петруша, – сказала она, подходя и целуя его в щеку. – Только возьмите и меня с собой. Я надену сапожки с острыми носками и дам в морду любому лягавому, когда он уже будет лежать в крови лицом в асфальт, вот увидите. У меня жалости ни к кому нет и быть не может. Революция жалости не знает. У Жанны д'Арк жалости ни к кому не было. Если уж вы меня прозвали Жанной д'Арк, так я должна оправдать высокое доверие, не так ли?

– Юлия, тебя могут огреть дубинкой по голове, я за тебя боюсь, – сказал Пердушенко, сверля подругу немигающими глазами.

– Я буду держать депутатское удостоверение над головой. Кто посмеет? Я думаю, никто не захочет сесть в тюрьму, верно? Ведь у каждого милиционера дома жена, дети, и к тому же они получают неплохую зарплату. Пусть охраняют ЦИК от рядовых граждан, но не от депутатов, пользующихся неприкосновенностью.

– Я одобряю этот план, – величественно произнес Вопиющенко и склонил голову под аплодисменты своих соратников. – Нам нужно десять крепких парней, владеющих приемами самбо и даже каратэ. Это, безусловно, Петр Пирамидонович, Бенедикт Тянивяму, Роман Заварич-Дубарич, Пинзденик, ваш покорный слуга Вопиющенко, Бздюнченко, Дьяволивский, Школь-Ноль и свидетель Юлия Болтушенко. Мы будем действовать от имени всего украинского народа. Это благородная миссия. Для того чтобы установить истинную, а не показную демократию в нашей стране, мы должны действовать дружно и слаженно, ни перед чем не останавливаясь. У каждого из нас должен быть пистолет в кармане. Если милиция применит против нас, народных избранников, оружие, мы должны ответить им тем же. Командиром нашего боевого отряда я предлагаю назначить Петра Пердушенко как автора этой замечательной идеи. Как вы, дорогие мои соратники?

– Ура! – закричали все разом.

Незадолго до голосования, …ноября, около десяти вечера, отряд боевиков, единомышленников Вопиющенко, состоящий из депутатов Верховной Рады во главе с Петром Пердушенко, отправился на своих «мерседесах» к зданию Центральной избирательной комиссии. Здание ЦИК было окружено двойным кольцом охранников порядка, экипированных с головы до ног. Лицо и голову защищала каска с прорезями в районе рта, носа и глаз. Депутаты, пользующиеся неприкосновенностью, подошли вплотную, вытащили свои удостоверения и в грубой форме потребовали пропустить их всех внутрь здания.

– Не имеем права, – спокойно произнес командир отряда Зацепко.

– Вот право, – ткнул в глаза депутатское удостоверение Пердушенко. – Ты видел такое?

– Видел, и что же? – спросил страж порядка.

– А вот что! – Пердушенко наградил его кулаком в зубы. Зацепко упал, но тут же встал на ноги. Основной удар все же пришелся на защитную каску.

– Компромисс, я предлагаю компромисс, – произнес Зацепко, вытирая окровавленные губы рукавом бушлата. – Я пропущу одного из ваших бандитов для переговоров с членами ЦИК.

– Гы-гы-гы! Выплюнь зубы, мурло, а мы посовещаемся, – обнажая оба кулака, произнес бандит с депутатским удостоверением Бенедикт Тянивяму. – И гляди: челюсть переломаем, инвалидом станешь… на всю жисть.

Бандиты пришли к выводу, что Юлия Болтушенко могла бы подойти к председателю ЦИК Кивалову и предъявить свои требования от имени всех депутатов фракции «Наша Украина» и блока своего имени.

Юлию пропустили, но она быстро вернулась ни с чем: Кивалов категорически отказался нарушать закон. Тогда в банде состоялось короткое совещание. Все складывалось хорошо. Единственное неудобство для депутатов состояло в том, что неизвестно откуда вдруг появились тележурналисты с видеокамерами в большом количестве. Всего несколько человек, можно было бы прогнать либо разбить камеру, как это практикуется во многих странах.

Но великий стратег Пердушенко предложил молниеносный налет на блюстителей порядка.

– Кто за?

– Ура! За Родину, за Вопиющенко, за Болтушенко! – раздались голоса, но милиционеры, стоявшие плотным кольцом у входа в ЦИК, не дрогнули.

Депутат могучего телосложения Пердушенко ринулся первым. Схватив одного милиционера за грудки, со всей силой рванул на себя, но тот уже держался обеими руками за своих товарищей, и афера депутата не удалась. Пердушенко растерялся, но лишь на мгновение. Он снова приблизился к стражу порядка, обхватил его шею обеими руками, наклонил, сколько мог, вперед и с размаху ударил коленом в промежность, а потом в подбородок. Милиционер взвыл от боли и повис на руках у товарищей.

Вопиющенко проделал то же самое.

– Пся крев! – заревел депутат Школь-Ноль.

– Пся крев! – воскликнул депутат Дьяволивский.

– За демократию! – добавил депутат, юрист без среднего образования Заварич-Дубарич.

– Бей предателей! Дави москалей, – призвал богатырь Бондаренко.

– Смерть москалям! – завыл Бенедикт Тянивяму.

– Вопиющенко – так! – заревели бандиты-депутаты Верховной Рады.

– Что вы делаете, господа депутаты? – кричал откуда-то возникший майор милиции, видя, как избивают беззащитных до полусмерти.

– Дайте и ему! – приказал Пердушенко.

Депутат Бенедикт Тянивяму подбежал к майору и дважды стукнул его пестиком по голове. Если бы не каска, майор никогда не смог бы подняться.

Теперь вход в ЦИК был свободен. Камеры щелкали беспрерывно. Но бандиты были настолько возбуждены, что, казалось, ничего не замечали. Они спешили. Одна минута, и возбужденная банда была внутри. Члены ЦИК пришли в ужас. Некоторые подняли руки кверху, сдавались в плен. И только один член комиссии, долговязый, в очках, все время улыбался: это предатель, продавшийся за доллары. Именно он сообщал по мобильному телефону, какие вопросы будет разбирать и утверждать избирком.

Будущий президент вошел первым.

– Именем моего народа, – заявил он, – именем моей нации я приказываю вам не рассматривать вопрос об открытии избирательных участков в России. Все они будут голосовать в пользу бандита Яндиковича. Моя нация этого одобрить не может. Это мой народ послал меня сюда восстановить конституционный порядок.

Некоторые члены избиркома пытались протестовать, а долговязый, кажись, Могила, сказал:

– Братцы, члены избиркома, президенты приходят и уходят, а жизнь остается. Побережем свои жизни, тем более что нам тут неплохо живется.

– Ну, господин Кивалкин, как? – спросил Пердушенко и расхохотался на весь зал.

Председатель избиркома Кивалкин стал кивать головой… в знак согласия.

– Вшистко едно мы будем сидеть здесь, – заявил Дьяволивский, стоявший позади бандитов. – До двенадцати ночи.

– Почему до двенадцати ночи? – робко спросил Кивалкин.

– Так надо, – сказал Вопиющенко. – После двенадцати вы можете принимать какие угодно решения.

Кивалкин посоветовался с остальными членами своей команды и снова закивал головой. Бандиты, простите, слуги народа заняли кресла напротив президиума.

– Господин Пинзденик, – позвал будущий президент. У него теперь был вид настоящего киллера, мужественного борца за собственное теплое кресло в государстве. – Пойди выставь нашу охрану и посмотри, убрали ли трупы.

– Слушаюсь, господин президент, – приложил руку к пустой голове Пинзденик.

– Доложи, как там, на улице, и распорядись, чтоб подали бутерброды, – добавил Пердушенко. – Может, мы и избирком угостим, а то Яндикович о них, бедных, плохо заботится.

Пинзденик тут же вернулся и доложил, что раненых увезли на «скорой помощи», а у входных дверей стоят Курвамазин, Пустоменко, Бенедикт Тянивяму и Школь-Ноль с пистолетами, отобранными у милиционеров.

– Никто не подох? – спросил будущий президент.

– Кажись, нет, – ответил Пинзденик.

– Ну, братва, налетай, – дал добро президент.

Две дамы, Юлия Болтушенко и Белозирка, раздавали бутерброды и разливали коньяк.

Без пяти двенадцать слуги народа ушли, а ЦИК все же принял решение утвердить сорок один избирательный участок в России уже в час ночи, но это оказалось за пределами дозволенного срока. Вот почему Верховный суд вынес решение отменить постановление ЦИК об открытии сорока одного избирательного участка в России. Таким образом около двух миллионов избирателей лишилось права голоса.

Пострадавшие работники милиции были госпитализированы, а те, кто отделался легкими ушибами, считали, что им крупно повезло. Прокуратура возбудила уголовное дело по факту избиения стражей порядка, но никому персонально не предъявила обвинение: депутаты Верховной Рады преступлений не совершают, даже если от их рук гибнут люди: они над законом, они выше закона, они сами закон.

Дикая сцена с избиением стражей порядка была показана по каналам телевидения на всю страну и на всю Европу через спутник. Но, увы! На бандитов никто не обрушился, а такие сыны отечества, как руховцы, открыто восторгались «мужеством» лидера нации и его команды. Даже если бы воскрес Юлиус Фучик и повторил свою знаменитую фразу: «Люди, будьте бдительны», его бы не услышали, особенно на Западе.

Бандиты торжествовали победу и готовились к новым боям. Девиз «Все средства хороши для достижения цели» стоял первым пунктом в программе захвата власти.

Как и запланировали члены команды Вопиющенко, голосование в России граждан Украины состоялось только в четырех избирательных пунктах вместо сорока одного. Сотни тысяч соотечественников были лишены возможности отдать свой голос за того или иного кандидата. А Виктор Писоевич просто торжествовал. Он победил в двух аспектах. С одной стороны, он добился того, чего хотел, лишил своих граждан голоса, а с другой, показал, что он физически крепок и здоров, несмотря на изуродованное лицо и на то, что он не так давно вернулся из Австрии, где лечился после отравления.

Катрин прониклась к нему уважением и назвала его великим стратегом, мастером ближнего кулачного боя. Она, правда, не знала, что бандитский трюк был придуман не мужем, а Пердушенко.

Она тут же сняла трубку, чтоб доложить Збигневу, но Пробжезинский уже поздравлял ее и просил передать мужу, что он восхищен его поступком. Он даже сравнил его с Фиделем Кастро, который так же стремительно захватывал власть, правда, с оружием в руках. Катрин просила Збигнева поговорить лично с лидером нации, который стоял рядом, но связь вдруг прервалась и беседа не состоялась.

– Он поговорит с тобой, не переживай, – сказала Катрин мужу, – но только тогда, когда ты станешь президентом. Это хитрая бестия.

– Так я уже президент, – сказал муж.

– Еще нет, голубчик. Должен пройти второй тур выборов, а потом состояться инаугурация.

– Я приму присягу на Библии в парламенте после второго тура, независимо от результатов голосования, – заявил муж.

29

Особа в униформе американских ВВС незаметно подошла к будущему президенту и что-то шепнула ему на ухо на английском языке, а затем так же тихо, кошачьей походкой удалилась, ни на кого не глядя.

– Господа, – сказал Вопиющенко вставая, – к нам пришли великие люди, прошу встретить их достойно и быть максимально вежливыми не только с ними непосредственно, но и по отношению друг к другу. Это исторический момент не только в нашей жизни, но и в жизни всего государства. Благотворительная помощь на оранжевую революцию доставлена. Будем благодарны Богу и великой стране, расположенной за океаном, которая решила прийти нам на помощь. Пока посланцы поднимаются по ступеням нашего офиса, я предлагаю помолиться за Америку и ее президента. Во имя отца и сына…

Все повскакивали с мест и обратили свои взоры на живое изображение со сложенными ладошками, выпростанными пальцами у самого носа и стали повторять слова молитвы.

Входная дверь почему-то долго не открывалась, а потом резко отворилась и на пороге показалась Юлия Болтушенко.

– Ты никого не видела в коридоре? – спросил ее Пердушенко.

– Да какие-то два хорька сидят на мешках и курят сигары. Кто бы это мог быть?

– Они! – воскликнул Виктор Писоевич, прерывая молитву, и, ни на кого не глядя, бросился в коридор. Два хорька вскочили, кинулись на шею будущему президенту, целовались с ним по очереди, а потом один из них на ломаном русском языке произнес:

– Эта два мэшок полно доллар. Это на ваш победа на президент.

– На революшэн, – добавил другой хорек по имени Джордж.

– Тащите мешки в кабинет. Там у меня мои соратники по борьбе за счастье Украины, за правду, за независимость, за процветание и прогресс.

– Ти есть зять оф Америка?

– Да, да, конечно. Джордж Пеньбуш предложил мне в жены свою племянницу.

– Джордж Пеньбуш? Этот пьяница? Корошо, корошо. Ты тоже пьяница! Го-го-го! Это есть шутка. Русский шутка.

– Я не люблю русских, – сказал Вопиющенко.

– Ти не лубит рашэн? Пеньбуш тоже не лубит рашэн. Куда девать мешок?

– Отнесите в мой кабинет. Мои соратники все должны пересчитать.

Два сотрудника посольства США в Украине под гром аплодисментов втащили вначале один мешок, а затем и второй в кабинет, расплываясь в широкой американской улыбке. Оба они тут же сели на эти мешки.

– Ми тут принес деньга. Доллар, много доллар. Два миллиард доллар. А это, – он извлек из брюк довольно увесистый пакет, туго стянутый брючным ремнем, – это ти, Вопиющенко, оф пан Пробжезинский оф Америка. Передать жена Катрин. Ми сказать: гуд бай!

Американцы ушли, не закрыв за собой дверь.

– Дверь закрыть! – приказал Пердушенко. Он тут же извлек острый охотничий нож, разрезал мешки и высыпал пачки на пол.

– Давайте разделим это добро поровну! – предложила Юлия Болтушенко.

– Ты что, сдурела, коза? Ты и так уже обворовала Украину вместе с Лазаренко. Может, хватит, а? – сказал Пердушенко. – Эти деньги не для тебя и даже не для нас с тобой. Они предназначены для свершения бархатной оранжевой революции, которая приведет нас в НАТО и Евросоюз.

– И поставит Россию на колени, – добавил Вопиющенко.

Произнеся эти слова, он упал на горку долларов грудью, а носом старался понять, как они пахнут. Юлия Феликсовна тоже пристроилась сбоку и уткнулась носом в пачки.

– Новенькие, только что отпечатанные, – произнесла она в восторге. Бздюнченко упал на колени, раздумывая, где бы ему пристроиться. Поняв, что это бесполезно, он закричал:

– Вопиющенко – наш президент! Вопиющенко – наш президент.

Он произносил эти слова так громко, что будущему президенту пришлось затыкать уши сначала ладонями, а затем пальцами.

Первой поднялась Юлия, чтоб поддержать Бздюнченко, и заорала писклявым голосом так, что казалось, занавески зашевелились. Пердушенко тоже поднял голову и несколько раз крикнул: «Вопиющенко – наш президент». Депутат Пинзденик лежал рядом с Вопиющенко и кукарекал. Он делал это очень старательно до тех пор, пока и сам будущий президент не стал хлопать в ладоши. Пинзденик схватил за руку своего босса и попытался оттащить его, боясь, что тот задохнется. Поднялись и Юлия с Бздюнченко, и они вчетвером взялись за руки и начали отплясывать вокруг горки с долларами, на которых по-прежнему лежал Виктор Писоевич. Пляски продолжались не более десяти минут. Когда Вопиющенко встал, раскинув руки в стороны, кольцо танцующих разорвалось и раздались аплодисменты.

– Революция! Революция! Революция! Вопиющенко!

– Ребята, – сказал Виктор Писоевич, – нам нужно срочно убрать эти мешки. Дело в том, что сейчас, буквально через десять минут, в этот зал придут депутаты нашей фракции. Это почти сто человек. Мы не можем им показать эти мешки. Начнется паника, возможны драки: не все такие сознательные люди, как мы. На этом собрании депутатов нашей фракции мы зачитаем послание Пробжезинского, его переведет моя супруга, вот она уже здесь. Катрин, милая, подойди. Эти деньги, что ты видишь здесь, прислал твой друг Збигнев Пробжезинский, самый великий человек Америки, он ненавидит русских так же, как и мы с тобой.

Катрин взяла папку, разрезала ее крохотным ножичком, поднесла к глазам и ахнула. Инструкция, написанная мелким шрифтом, была на польском языке. Доллары в это время завернули в скатерть и унесли в другое помещение. Это сделал Пердушенко – самый крепкий из банды Вопиющенко.

– Ласточка, что ты так расстроилась, что-то не так? – с тревогой в голосе спросил Вопиющенко.

– Как же не расстроиться? Инструкция написана на польском языке. Збигнев хитрая бестия: он думает, что этот документ может стать достоянием общественности, и тогда наши враги могут обвинить мою родину Америку во вмешательстве в дела другого государства, в данном случае в дела Украины, – пролепетала Катрин. – Я это не смогу перевести: я польский язык никогда не изучала.

– Кто из наших депутатов владеет польским языком? – спросил Вопиющенко у своих ближайших сотрудников.

– Все львовяне владеют польским, они по существу и есть поляки, если не они, то их предки, – ответил Пердушенко. – Эти псы уже под окнами. Иди, Саша, открой им дверь.

Александр Бздюнченко бросился к дверям, вышел в коридор, но оказалось, что входная дверь на замке.

– Кто закрывал входную дверь? – спросил он, врываясь в зал заседаний великих людей.

– В том моя вина, – признался президент, шаря по карманам. – А, вот он, ключ от входной двери. Открой, пусть толпа соратников ворвется в зал заседаний.

Как только открылась входная дверь, депутаты «Нашей Украины», давя друг друга, насели на проем двери. Три депутата – Курвамазин, Дьяволивский и Заварич-Дубарич – хотели войти одновременно.

– Да не давите так, сволочи, – вскрикнул Курвамазин, – я заявляю протест.

– Спокойно, господа, спокойно, – произнес Бздюнченко, оглядывая ленты у каждого на груди, на которых было написано слово «Так». У Курвамазина ленточка перевернулась, и слово читалось как «кат», что значит «палач». – Подожди здесь, – обратился он к Курвамазину.

Курвамазин обрадовался. Впервые такой великий человек, один из ближайшего окружения будущего президента, обратил на него внимание. Слава Богу, наконец его, великого оратора, Цицерона двадцать первого века, заметили и, возможно, оценят теперь по достоинству.

Как только все девяносто девять человек вошли в овальный зал и расселись в кресла, Бздюнченко взял Курвамазина за руку и потащил на сцену. Курвамазин тут же стал открывать свой портфель, дабы достать бумажки с речами, будучи уверен, что ему хотят предоставить слово. Но Бздюнченко, подняв руку вверх, как делали немецкие генералы, воскликнул:

– Господа депутаты! Посмотрите, что написано на груди у этого предателя! Прочитайте: вместо «так» у него написано «кат», то есть «палач». Депутат Курвамазин – предатель. Я предлагаю устроить ему суд Линча!

– Ура! – заревели депутаты. – Ату его! Он москаль, у него русская фамилия. Долой его!

Депутат Заварич-Дубарич и депутат Пинзденик бросились на сцену, чтоб схватить предателя-москаля и устроить ему тут же, к огромной радости ликующей толпы, суд Линча, но Курвамазин, не понимая, что происходит, на всякий случай встал на колени.

– Я предан, не губите, люди добрые. Никакой я не москаль, я их ненавижу, клянусь честью!

– Которой у тебя нет, – сказал Пинзденик.

– Я сменю фамилию. Я и паспорт переделаю. А что касается этой надписи, то я получил ленточку в нашем штабе, как и все остальные депутаты.

На выручку ему пришла Катрин, жена президента. Она подняла его с колен, взяла за подбородок и сказала:

– Господа депутаты, я заметила, что у многих из вас вместо слова «так» написано «кат». – В зале загудели. Все вдруг устремили глаза на свои ленточки оранжевого цвета. – Успокойтесь, господа: у вас на груди просто перевернуты ленточки и знаменитое слово «так» читается как «кат». Будьте просто внимательны. Ничего страшного в этом нет. Вы не «каты», вы не палачи, вы – революционеры, борцы за правду. Как видите, произошло досадное недоразумение. В этом есть и моя вина. Это я заказала в Америке куртки, обувь, палатки, сувениры, головные уборы, ленты, и на всем написано это волшебное слово «так». Я, признаться, не могла подумать, что это обычное слово может читаться нашими недругами справа налево и будет превращаться в понятие «палач». Это просто совпадение.

– А нельзя ли заказать новые палатки, новые ленты и все прочее? – спросил депутат Заварич-Дубарич, протирая очки.

– Это невозможно, наши друзья в Америке уже потратили на всю эту мелочь свыше ста миллионов долларов. Наши друзья считают каждый цент. И потом, когда мой дорогой муж пройдет инаугурацию и станет законным президентом страны, деньги придется возвращать. А это ни много ни мало около миллиарда долларов.

– Два миллиарда, – шепнул ей Вопиющенко.

Катрин только поморщилась: ей не хотелось выкладывать карты лицевой стороной в это трудное время.

Раздались аплодисменты. Курвамазин еще раз упал на пол, но теперь уже к башмакам жены президента Катрин.

– Матушка моя пресвятая, Америка моя богатая, позволь мне целовать твои следы, где бы они ни отпечатывались!

Вопиющенко долго смотрел на седую голову Курвамазина, и ему, как любому хозяину, стало жалко своего верного пса, который из кожи вон лезет, чтобы угодить своему хозяину; сердце его дрогнуло, и он сказал:

– Встань, я снимаю все подозрения с тебя. Будь и дальше верным и преданным делу оранжевой революции.

– Благодарю, благодарю, мой президент!

30

Катрин получила зашифрованную инструкцию, где подробно рассказывалось, как организовать народ на майдане, как кормить, поить, какие цели ставить, как войти в контакт с силовыми структурами, кому сколько денег платить, как избежать кровопролития на главной площади страны и в других городах. Катрин быстро расшифровала, но текст был составлен на польском языке, а Катрин владела только английским.

– Депутат Дьяволивский и Заварич-Дубарич в совершенстве владеют польским языком, – сказал Вопиющенко супруге. – Я им прикажу завтра, и один из них придет к нам и сделает перевод.

– А ты где будешь завтра? – спросила Катрин.

– Где мне прикажут интересы оранжевой революции, там и буду, – ответил муж. Он уже лежал в кровати в спальне.

– О'кей, – сказала Катрин.

Она набросила на плечи роскошный халат и вышла на балкон подышать свежим воздухом. Внизу перед входом остановилась машина черного цвета, и из нее вышел Пинзденик. Он вытащил крохотный мобильный телефон и стал нажимать на кнопки. Катрин заметила и поняла, что он названивает мужу.

– Поднимайся на второй этаж, – крикнула она с балкона.

Пинзденик поднялся по ступенькам в мгновение ока. Входная дверь уже была открыта. Катрин стояла в халате, улыбалась, как настоящая американка.

– Прошу, – произнесла она коротко, давая ему возможность пройти.

– А Виктор Писоевич где? – прошептал Пинзденик. – Он мне назначил встречу на десять вечера.

– Он спит. Проходи, я угощу тебя кофе, – сказала она, глядя на Пинзденика какими-то неестественно блестящими глазами. – Не бойся.

– Я… завтра, завтра, – испуганно затараторил Пинзденик. Он замахал руками, попятился назад и что-то говорил, но все шепотом. Катрин протянула руки, словно хотела его поймать, он запутался перед самой входной дверью и чуть не упал, но дверь оказалась незапертой, и это спасло его. Он выскочил на площадку, как воришка, и быстро спустился по ступенькам.

– How silly you are! (Какой же ты глупый), – произнесла Катрин на своем языке.

Она вернулась в спальню, посмотрела на сонного мужа и вспомнила известную истину: жены президентов и других политических деятелей не самые счастливые, они скорее достойны сожаления, чем восторга. Во всяком случае, им живется не так, как об этом думают другие.

К обеду следующего дня пришел Дьяволивский. Катрин сидела напротив, поедала глазами переводчика, но он был слишком недоступен, слишком сосредоточен, слишком погружен в бумаги и, если бы в помещении, где он сидел и переписывал текст, раздался выстрел, никак бы не среагировал.

Текст перевода поместился на десяти страницах мелким шрифтом. Здесь было и несколько нежных слов в адрес Катрин. Переводчик долго сопел, что-то бормотал себе под нос и, наконец, пришел к мнению, что лирические слова переводить не стоит. Катрин, возможно, сама догадалась.

– Все готово, пани Катрин, что делать дальше? Будем вызывать лидера нации?

Дьяволивский доложил Вопиющенко, что перевод присланного из Америки текста готов.

– Благодарю, – сказал Виктор Писоевич. – Сегодня мы в узком кругу обсудим инструкцию, а потом соберем расширенный кворум.

В этот раз Виктор Писоевич прямо с майдана отправился домой и после чая и жареных пончиков принялся за изучение инструкции. Он несколько раз перечитал текст, но не мог понять, как можно предлагать деньги своим врагам – Генеральному прокурору, министру МВД, судьям, ведь это же люди действующего президента Кучумы.

– Ты дурак, – вынесла приговор мужу Катрин. – Доллар есть доллар, а доллар всемогущ даже в Америке. Человек Кучумы продаст твоих врагов за один доллар, а тебе дали два миллиарда долларов. Ты можешь купить всю милицию, Генеральную прокуратуру, весь суд, да еще на бизнес останется. За доллары милиция не будет разгонять твою молодежь на майдане.

– А мне останется на разведение пчел? Я очень хотел бы иметь свою пасеку. Пчелы приносят много меду, я смогу кормить всех своих друзей-руховцев, членов моей партии, а потом и всю нацию, поскольку это моя нация, – произнес лидер с огоньком в глазах.

– Пчелы потом, сперва… революция, – поморщилась Катрин.

– Тогда есть необходимость познакомить Юлю с этой инструкцией. Все же мы соратники, – сказал муж. – Она в этом больше понимает, чем я.

Катрин не стала перечить мужу и кивнула головой в знак согласия. Была приглашена Юля. Она быстро пробежала текст, поморщилась и произнесла:

– Я все это и так знаю. Какой дурак сочинял эту чушь?

– Джордж Пеньбуш, – покривил душой будущий президент.

– Да? А я не знала. Ну, если так… давайте, давайте я еще раз пробегу.

Теперь она потратила на чтение целых шесть минут и пришла в восторг.

– М-да, недурно, недурно. В этом что-то есть неуловимое на первый взгляд, но если вдуматься… А можно мне копию? На основании этой глубокомысленной инструкции я составлю план, и мы вместе с тобой, дорогой Виктор, будем им руководствоваться, идет?

– Я не возражаю, – сказал Вопиющенко. – Тем более что этот текст принадлежит другу моей супруги Пробжезинскому.

– Пробжезинскому, ты говоришь? Фу, какая мерзость! Да здесь ни одного толкового предложения нет. А где оригинал? Взглянуть бы на оригинал.

– Он у Катрин. Она не отдаст. Эта инструкция адресована ей лично. Это почти любовное письмо. Как может женщина пойти на такое, скажи?

– А ты не ревнуешь супругу к Пробжезинскому? Впрочем, она того не стоит. Да и ты не переживай. У тебя есть я. Ты понял?

Поскольку Юля говорила довольно громко, Катрин слышала обрывки фраз, но понимала не все, что говорила ее соперница.

– Поехали, нация ждет нас, – сказала Юля.

Вопиющенко покорно встал, чмокнул супругу в щеку, пряча переведенный текст во внутренний карман пиджака.

Соратники сели в отдельные машины, и уже через тридцать минут Виктор Писоевич вошел в зал, где собрались его единомышленники, и выступил с сумбурной речью. Он держал в руках текст инструкции и комментировал каждый пункт.

– Господа, – говорил будущий президент, – прошу всех рассаживаться по местам. Оранжевую символику поправите потом. Мы получили пакет, в котором инструкция о том, как нам взять власть в свои руки мирным путем, даже если количество голосов во втором туре президентских выборов будет не в нашу пользу. Наш соратник Дьяволивский пытался перевести текст, но перевод неточный, поэтому я еще не знаю его содержания, но чувствую, что это очень важный документ. В целях конспирации он написан на польском языке. Кто из вас владеет польским языком?

Около десяти депутатов, представляющих Галичину, тут же вскочили и одновременно произнесли «я»!

– О, это хорошо. Кому мы окажем честь выйти на трибуну и перевести нам руководство к действию?

Депутат Школь-Ноль, не дожидаясь, когда назовут его имя, уже бежал к трибуне.

– Пся крев, я здесь, – сказал он, тяжело дыша. Со своих кресел встали еще десять депутатов, но Школь-Ноль без запинки уже перевел первое предложение.

– Пусть переводит дальше, – дала команду Юля.

Однако после первого же переведенного предложения депутат Бенедикт Тянивяму встал во весь свой могучий рост и, в отличие от своих земляков галичан, не произнося никаких слов типа «пся крев», громко сказал:

– Ты неправильно перевел заголовок. Не обращение к украинскому народу, а инструкция, обращенная к украинскому народу, которая означает, как нам жить дальше, как выкурить москалей из наших территорий после бархатной революции, которую нам надлежит совершить в самое ближайшее время.

– Пся крев, – произнес Школь-Ноль про себя, – ради победы нашей бархатной революции в случае победы на выборах ставленника Москвы Яндиковича я готов уступить тебе место, поскольку ты настоящий поляк. Как вы, господа депутаты?

Все молчали до тех пор, пока лидер нации не кивнул головой в знак того, что он не возражает. Сразу же раздались дружные аплодисменты.

Бенедикт Тянивяму взял текст в руки, перекрестился, трижды поцеловал и только потом стал переводить по пунктам.

– Господа! Во имя родины, во имя процветания государства подлежит…

– Неверно! Не подлежит, а надлежит, – сказал профессор, доктор юридических наук без среднего образования Заварич-Дубарич. Он тут же вытащил еще три диплома, среди которых был диплом академика академии наук, полученный в Варшаве из рук президента Польши Косневского, потряс ими и добавил: – Только я могу перевести инструкцию с польского.

Лидер нации снова кивнул головой в знак согласия. Заварич-Дубарич подбежал, выхватил инструкцию и стал читать:

«Инструкция номер два. Вам надлежит:

– организовать молодежь из числа студентов и школьников старших классов и организованно вывести их на Майдан Независимости на следующий же день после объявления Центральной избирательной комиссией результатов голосования, если эти результаты не в пользу великого сына Украины, зятя и друга Америки Вопиющенко Виктора Писоевича;

– удержать пятый канал телевидения в своих руках и передавать в эфир все, что будет происходить на Майдане. Ваше телевидение будет транслироваться на всю Европу и Америку;

– форму и символику оранжевого цвета вы получите в ближайшее время в количестве трех миллионов экземпляров;

– для поддержания боевого духа и управления толпой в апельсины, упакованные в ящиках, необходимо загонять небольшое количество наркотических средств при помощи шприцов. Наркотические средства впрыскивать при консультации врачей, так как передозировка может сказаться на поведении толпы и обратиться против своих хозяев;

– оплата каждого участника митинга не должна превышать пятидесяти долларов за двенадцать часов;

– участники протеста из других городов оплачиваются в двойном размере;

– питание, спиртное, соки, кофе, одежда обеспечиваются в достаточном количестве за счет средств гуманитарной помощи из фонда «Катрин – Пробжезинский»;

– своих агентов следует направлять в другие города с полными карманами долларов для подкупа молодежи и организации митингов и собраний;

– захват власти должен произойти мирным путем, без применения оружия, без кровопролития, если это возможно;

– мирно надо окружить правительственные здания, в том числе и судебные органы, управления милиции и прокуратуры, резиденцию президента и Верховного Совета, Центральную избирательную комиссию и кабинет министров;

– мирно войти в здания, мирно поднять чиновников со своих кресел, мирно выкинуть их на улицу в открытые окна и посадить туда своих людей;

– в случае оказания сопротивления со стороны работников прошлого, враждебного народу режима допустимо применить силу, в которую внедрить гнев всего народа, дабы выбросить их на свалку истории. Спрятавшихся в подворотнях дрожащих хлюпиков, кто с бутылкой и стаканом в руках произносит тост за Яндиковича, отвести и посадить на скамью подсудимых;

– фонд помощи в осуществлении бархатной революции в Украине может быть увеличен до двух миллиардов долларов. С вами Бог!»

Заварич-Дубарич трижды перекрестился и трижды поцеловал инструкцию в конце текста.

Депутаты продолжали сидеть в застывшем виде еще несколько минут, глядя в потолок и даже не замечая лидера нации: инструкция произвела на всех и каждого ошеломляющее впечатление. Наконец-то все они, до единого, будут героями не только Майдана Независимости, но и многочисленных телекамер. Наконец-то настало время великой миссии Пинзденика, Юлии Болтушенко, Петра Пердушенко, Бенедикта Тянивяму, Дьяволивского, Школь-Ноля, Заварича-Дубарича, Пустоменко и прочего ученого люда без среднего образования, у которых от природы луженая глотка.

Немая сцена продолжалась недолго. Ее нарушил президент, хоть еще не избранный, но уже давно утвердившийся в сердцах и душах своих сообщников в деле захвата власти без применения оружия. Он вытянул руки и захлопал. Его тут же поддержали последователи.

– Слава Украине! – произнес он.

– Слава Вопиющенко! – закричал Пинзденик.

– Слава Вопиющенко! – поддержал хор.

– Слава жене президента Катрин! – закричал Курвамазин.

– Слава Збигневу! – выкрикнул депутат Школь-Ноль.

– Спасибо, господа слуги народа! – сжав ладони и делая поклоны, произнес президент. – Какие будут вопросы в связи с этой инструкцией?

– Будут ли нам присваивать воинские звания? – спросила депутат Юля Феликсовна. – Я, например, хочу быть генералом. А почему бы нет? Первая женщина в свободной Украине – генерал. Чем это плохо, господа?

– Сперва надо нашему президенту присвоить воинское звание, – произнес Пинзденик, – а потом уж о себе думать.

– Я поддерживаю это предложение. Считайте это моим депутатским запросом. Я прошу этот вопрос рассмотреть немедленно, – настаивал Юрий Курвамазин.

– Прошу открыть окна, – заявил Пердушенко, хотя это требование звучало как приказ.

– Чем вы мотивируете свое требование, или это тоже депутатский запрос? – допытывался Вопиющенко.

– Некоторые депутаты слишком плотно позавтракали и от эмоциональной перегрузки выпускают пар из штанов. Я уже по запаху определяю, от кого несет, – бодро ответил Пердушенко.

Дьяволивский и Бенедикт Тянивяму опустили головы: они оба наиболее часто выпускали пар из штанов, и он у них был наиболее ядовитый.

– Хорошо, – сказал Вопиющенко, – мне все понятно. Итак, в целях создания хорошей атмосферы разрешаю депутатам Дьяволивскому и Бенедикту прогуляться на свежем воздухе.

– А нас не лишат воинского звания?

– Не переживайте. Вы уже капитаны, один и другой.

– Мало, – посетовал Дьяволивский.

– Скромно, – с грустью произнес Бенедикт, открывая дверь.

– Господа депутаты, дорогие мои соратники, – обратился к ним президент. – Я сам себе не могу присвоить воинское звание, это ваша обязанность и ваш долг. Сначала вы мне присвоите, а потом я буду издавать указы о присвоении вам: кому майора, кому полковника, кому генерала.

– У вашего оппонента Яндиковича, хоть он и не служил в армии, воинское звание – майор. И у нас должно быть не ниже майора, а наоборот, выше. У меня уже, к примеру, есть воинское звание ефрейтор. Так вот, у Гитлера тоже было такое звание, однако он, кажись, стал маршалом. Но я человек скромный, мне достаточно генерала, – заявил Бздюнченко.

– Сперва президенту звание, – сказал Курвамазин. – Я предлагаю присвоить ему звание генералиссимуса. Был же Сталин генералиссимусом, хоть и не служил в армии и даже ни разу не вышел к солдатам, воевавшим с гитлеровскими войсками.

– Ура!!! – закричали соратники и захлопали в ладоши.

– Кто за то, чтоб присвоить нашему президенту звание генералиссимуса, прошу голосовать, – объявил Пинзденик.

Все подняли руки единогласно, и только Катрин воздержалась. Генералиссимус наклонил голову в знак благодарности, а потом стал обнимать всех по очереди и целовать в щеку и лишь Пинзденика поцеловал в губы затяжным поцелуем. Катрин нахмурилась, закусила нижнюю губу, затем порылась в сумке, извлекла пачку сигарет «Мальборо» и закурила.

– Внимание, господа депутаты! Вношу предложение присвоить воинское звание и жене президента, – объявил Пинзденик. – Она заслуживает звание генерала.

– Ура! Ура! Ура! – поддержали депутаты.

Катрин повеселела.

– Можно мне внести предложение? – спросила она у депутатов. – Я, правда, не депутат, но я знаю, что вы с любовью относитесь к моему мужу и ко мне в особенности. Так вот, я прошу вас присвоить воинское звание и моим друзьям: Збигневу Пробжезинскому, президенту Польши Косневскому, председателю Евросоюза по правам человека Хавьеру Солане. Эти люди внесли большой вклад в победу не только на выборах моего мужа, но и всей команды, независимо от итогов голосования.

– Я, как будущий президент, издам указ о присвоении воинских званий нашим друзьям, – заверил своих коллег Вопиющенко.

– И разжалуйте Яндиковича, – заревели все до единого.

– Ну, это уж разумеется.

31

В Верховной Раде, где господствовали зомбированные оранжевые, все ждали выступления их лидера Вопиющенко. Он появился под восторженные крики и тут же захватил трибуну.

– Мои депутаты, моя нация, мой народ! Слушайте своего президента, генералиссимуса Виктора Писоевича Вопиющенко, помазанника Божия на украинский престол, возведенного уже в первом туре голосования! В том, что я не набрал больше пятидесяти процентов голосов в первом туре, виноват Виктор Яндикович, бывший зэк, Кучумою возведенный в ранг председателя правительства моей нации, вопреки воле моего народа, вопреки моей воле и вопреки воле моих депутатов, которые здесь находятся. Позор Виктору Яндиковичу, позор всем депутатам, кто не состоит в моем блоке!

– Позор, позор! Ура! – хором скандировали оранжевые депутаты.

Депутаты продолжали вскакивать с мест, вскидывали руки над головой и скандировали: «Слава Вопиющенко! Слава! Слава! Слава!»

Виктор Писоевич кланялся, широко раскрывал заплывшие глаза, прижимал ладонь к сердцу…

Катрин сидела в первом ряду, понимала далеко не все, что говорил ее великий муж, но вопли окружающих ее людей, их громкие рукоплескания, царская посадка головы мужа, его поклоны в знак признательности соратникам не требовали перевода.

Однако она все время смотрела на Корчинского, сидевшего рядом с мужем, и думала, что давно пора переходить от митингов к действиям. Она моргала Корчинскому до тех пор, пока тот не уловил ее гримасу, не понял ее зов осадить мужа, и только потом стал пощипывать лидера нации за то место, на которое тот обычно садился. Виктор Писоевич не обращал внимания. Он продолжал выкрикивать лозунги зомбированной толпе. Катрин прекрасно поняла по поведению его соратников, что с таким народом можно перевернуть весь мир ногами кверху, не то что захватить власть в стране, в которой под эгидой демократии уже давно царит общественный хаос. Она долго думала, почему так ведут себя эти люди, действительно ли ее муж пользуется у них такой популярностью. Даже крупнейший политик мирового масштаба Уинстон Черчилль, когда поворачивал голову влево или вправо во время своей знаменитой речи в Фултоне, не вызывал столь дружных, столь восторженных аплодисментов. Неужели эти люди немного накачаны допингом? Допинг… о, это хорошая мысль. А что если толпу накачать? Тогда толпа сметет все на свете.

Катрин подошла и шепнула мужу на ухо, что ей надо возвращаться домой к малышам, к этому времени она уже родила ему троих.

На площади, перед зданием Верховной Рады, стоял роскошный «мерседес», подаренный Збигневом на свадьбу, который автоматически снялся с сигнализации, как только она приблизилась и протянула руку, чтобы ухватиться за ручку двери. Демонстрируя скромность или некий западный менталитет, она отказалась от персонального водителя, в отличие от мужа, у которого было три шофера, и крутила баранку сама. Сев на мягкое переднее сиденье, она сунула руку в карман и вместо ключей извлекла маленький, самый современный аппарат и всего дважды нажала на разные кнопки. В течение нескольких секунд сигнал через спутник прошел через океан и застрял в одном из окон огромного небоскреба. Пробжезинский только что встал и готовился принимать утренний душ. Набросив на худые старческие плечи длинный халат из дорогой материи и сунув босые ноги в мягкие тапочки, он направился по длинному коридору в душевую. В это время раздался звонок, протяжный, настойчивый, неумолимый. Он сунул руку в карман халата, извлек трубку, чтобы посмотреть, кто звонит, и тут же выключить, как в переднем окошке мелькнул милый лик Катрин, она ему очень и очень редко звонила после вторых родов. Кровь бросилась в старческое, все еще красивое лицо, тепло пошло по всему телу и застряло в неугомонной плоти.

– Катрин, милая, ты? Я тебя слушаю, рад, что все еще помнишь, и грущу оттого, что ты так далеко, в какой-то там Украине, будь она неладна. Казню себя за то, что отпустил тебя. Это все проклятая политика. Я так и прожил всю жизнь в борьбе за свои идеалы, политические амбиции, по сути, стал жертвой всевозможных политических интриг.

Он присел на мягкий пуфик, сгорбился, тесно прижав телефон к уху.

– Ты не объясняй, для чего тебе нужны деньги, я с превеликим удовольствием брошу еще один миллиард долларов ради блага твоей бедной страны, главным образом потому, что я ненавижу Россию. Долгие годы русский медведь оккупировал мою далекую родину Польшу, а потом, поработив многие страны, в том числе и Украину, угрожал всему миру коммунистическим порабощением. Мне уже осталось немного, с собой я ничего не возьму, – почему бы мне не сделать доброе дело для человека, которого я страстно любил и люблю сейчас, хотя надежды даже на обычную встречу у меня не осталось почти никакой. Что-что? Ты могла бы приехать? Я пришлю за тобой самолет. В четверг самолет будет в Киеве. Целую тебя миллион раз.

Катрин расплылась в улыбке. Этот старичок все еще такой галантный и стройный, несмотря на возраст, выглядит куда лучше мужа, особенно после того, как лицо, нос покрылись струпьями, которые невозможно убрать никаким кремом. Да и глаза у него углубились, почти не видны. Глупый он, вздумал омолодить лицо, соблазнился никому не нужной молодостью, а вышел геморрой по всему лицу.

– Збигнев, дорогой мой старичок, я тоже по тебе скучаю и ищу любой предлог, чтоб позвонить, услышать твой музыкальный голос. Я тут присутствовала на встрече мужа с его соратниками и пришла к выводу, что с такими людьми можно сделать многое. Это нечто похоже на рейх: мой муж – фюрер, а его единомышленники – генералы фюрера. За что они его так любят? Я не могу этого понять.

– Да не его они любят, не будь наивной, – послышалось в трубке, – они любят власть. Как только победит твой муж, они перегрызутся между собой, как голодные волки, потому что каждый из них уже сейчас претендует на первые роли в государстве. Это естественно. Вдолби это своему мужу и скажи, что ставку на него я сделал только потому, что он женился на тебе по нашему с тобой плану.

– Збигнев, ты гений… – воскликнула Катрин, и две крупные слезы скатились по ее все еще свежему лицу.

«Зачем я вышла замуж за этого ненормального человека? – думала Катрин. – Он и ночью, во сне бредит, произнося одни и те же слова: мой народ, моя нация. Зачем мне это? Что хорошего здесь, в нищей стране моих родителей?

32

По просьбе Катрин обсуждение инструкции проходило в узком кругу еще раз в ее присутствии. Был вызван самый важный советник Майкл Корчинский и, по настоянию Вопиющенко, Юлия Болтушенко. Катрин долго морщилась, не желая видеть наглую Юлю у себя дома, она считала ее виновницей всех семейных бед, но после того как Майкл высказал пожелание, что это было бы совсем неплохо, так как Юля тоже имеет огромный авторитет у народа, Катрин смирилась. Обрадованный Виктор Писоевич тут же взялся за телефон, стал нажимать на кнопки, но в прихожей разался звонок, и Юля показалась на пороге.

В ходе обсуждения инструкции Юле предложили заняться студентами, собрать их, провести с ними беседу, разбить всех на взводы, образовать роты, полки и даже дивизии, назначить командиров и отправить всех на учебу. Это могут быть пустующие сейчас пионерские лагеря, которые требуют незначительного ремонта. Занять эти лагеря и проводить там учебу. За каждый час, каждый день платить студентам, их командирам. Учеба должна быть приближенна к боевым действиям. Народ так просто власть не отдаст. Эту власть надо взять.

– Что скажете? – спросил Вопиющенко, когда Катрин остановилась, чтоб передохнуть.

– Нам и без инструкции все ясно, – заявила Юля. – Инструкция написана чужим человеком, плохо знающим наши условия. Прежде чем создавать отряды, мы должны ринуться в западные регионы и там создать соответствующую атмосферу. Пусть люди, те, что нас поддерживают, выясняют, кто голосовал за Яндиковича в первом туре, и не дают прохода предателям. Фамилии их должны быть вывешены на столбах, красоваться на общественном транспорте. Не давать им прохода, вытеснять их из очереди в магазинах, поджигать их дома, выбивать окна…

– А что делать с теми, кто живет на востоке? – спросил Майкл Корчинский. – Там же целые города поддерживают вашего противника Яндиковича?

– Опоясать их колючей проволокой и не выпускать, – воскликнула Юля, стукнув кулачком по крышке стола.

– Ви хотит гражданский война? – в упор спросил Майкл. – Установка на Пеньбуш, на Кондализа Сарайт, Пробжезинский другая. Ви должны мирным путем захватить власть. Если не полючится, то придется идти по пути Сукаашвили на Грузия, революция роз. Ми тоже для Сукаашвили разработали план прихода к власти. И эта план успешно осуществился.

Радикальные методы захвата власти, которые всякий раз предлагала Юля, обычно нравились Виктору Писоевичу. Вот почему он настоял, чтобы она присутствовала на семейном совете.

– А мне нравится план Юлии, – заявил он. – Только тюрем не хватает.

– Ти, Письоевич, есть демократ и не отступат от этот постулат. Америка на тебя сделала ставку как на демократа – революционера, а не головореза. Юля другое дело. Юля есть Жанна… ей надо дать копье в руки и с этот копье идти на сторонник Яндикович. Но это будет смех. Юля есть, как это по-русски? А, она есть баба, злой баба, и ти, Писоевич, от нее еще будешь страдать, страдать и плакать.

Майкл говорил бы еще очень долго и высказал бы неприятные слова в адрес Юлии, но она не позволила ему это сделать.

– Что вы такое говорите, Майкл? Это поклеп, а я поклепа не потерплю. Вся моя жизнь посвящена делу революции, и я делаю все, чтобы Виктор Писоевич стал президентом.

– Не ти делаешь, пигалица, а Америка делает, – пренебрежительно произнес Майкл. – Ти есть говно.

– Тогда мне тут делать нечего, я пошла.

Юля поднялась и направилась к двери. Но Вопиющенко остановил ее.

– Не ссорьтесь. Будем считать, что это каприз двух великих людей. Я согласен быть демократом, хоть чертом, лишь бы президентское кресло завоевать, – сказал он.

– Ну конечно, для этого ты и женился на этой дылде Катрин. Ты стал зятем Америки. Но я тоже не лыком шита. Я стану английской тещей.

– Каким образом? – спросил будущий президент.

– У меня дочь в Лондоне учится. На первом курсе. Она уже получила задание охмурить любого англичанина и выйти за него замуж.

Юля говорила слишком откровенно, то ли от злости, то ли в шутку, то ли из желания доказать, что она никого не стесняется, никого не боится и считает этих людей, один из которых только что оскорбил ее, обыкновкенными пешками.

– Ти слишком откровенный и прямолинейный, – сказал Майкл, весело поглядывая на Юлю.

– Зато я говорю правду-матку, а не так, как вы все, здесь сидящие: в глаза одно, а за глаза другое.

Близкие и великие люди в узком кругу часто говорили грубости друг другу, откровенничали, пытались побольнее ущипнуть друг друга словом и тут же прощали друг другу, хохотали, обнимались и даже способны были предоставить друг другу телесное утешение.

– Не президент я еще! – пытался блеснуть скромностью Виктор Писоевич в узком кругу. – Но моя нация, мой народ не оставит меня, я уверен в этом.

– Успокойся, милый, успокойся, – сказала Юлия, дотрагиваясь до его щеки.

– Я хочу обратиться к Майклу, – жалостливо произнес кандидат в президенты. – Можно ли считать наше сегодняшнее совещание в узком кругу законченным?

– Как скажет Юля, начальник штаба оранжевой революции, пусть так и будет, – ответил Майкл.

Все взоры обратились на Юлю.

– Ладно! Я дам поручение, а точнее, назначу ответственных за организацию обучения боевых отрядов, которые будут использованы для подавления сопротивления власти Кучумы и Яндиковича.

– Я очень рад, – сказал Вопиющенко и захлопал в ладоши. – А теперь, по случаю успешного завершения переговоров, приглашаю всех в ресторан, там нас ждут.

33

Преисполненные гордости за свою национальную независимость, часть украинцев с восторгом ждали второго тура выборов президента, разделяющего националистическую философию руховцев.

Он непременно приведет страну в Евросоюз, где давно уже существует не на бумаге, а на деле коммунистический принцип: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Это был бы своего рода национальный праздник, если бы кандидат, зять Америки, стал президентом. Уж он-то мог бы насытить голодных украинцев всеми земными благами, которыми пользуются жители западного мира. Вот что значит независимость! Это раньше, при коммунистах, назначали вождя, и не в Киеве, а в Москве, и вождь не обязательно был украинцем, а часто это так и происходило: вождь оказывался москалем. И вот теперь…

А то, что младшая сестра России с подозрением смотрит на восток, это естественно. Мало ли в истории примеров, начиная с Библии, когда брат шел с мечом на брата, когда сестра с сестрой не могли найти общего языка и оставались заклятыми врагами до конца дней своих. И это были те, кто вышел из утробы одной матери, произошел от одного семени и вырос в одной семье. И потому нет ничего удивительного в том, что в разных частях Украины по-своему ненавидят русский язык, косо поглядывают на восток и во всех своих бедах обвиняют русских.

А что касается Галицкого княжества, то тут история распорядилась весьма нетрадиционно. Галицкое княжество столетиями находилось под оккупацией Речи Посполитой, и, естественно, произошло кровосмешение украинцев с поляками, и, возможно, потому город Львов, который вовсе не Львов, а Лемберг, спит и видит себя польским городом.

Неудивительно, что вся Галичина с таким восхищением встретила известие о том, что зять Америки Виктор Вопиющенко выставил свою кандидатуру в президенты. Ведь современное Галицкое «княжество» сумело кое-чего добиться: галицкие депутаты играют не последнюю скрипку в Верховной Раде, галицкие писатели небезуспешно исподволь поучают столичную интеллигенцию, какие ценности следует брать на вооружение, а от каких отказываться.

И вот 31 октября позади, первые результаты первого тура налицо: лидер нации, зять Америки Вопиющенко, впереди остальных кандидатов, но не опередил, к сожалению, своего соперника. А откуда у этого шахтера Яндиковича больше голосов, процент выше? Нет ли тут аферы?

И в Верховной Раде кипят страсти. Миллионы галичан не отходят от экранов телевизоров.

Парламент Украины, где всегда идут кулачные бои, шатается из стороны в сторону и никак не может определиться, кому же отдать предпочтение. Ведь каждый депутат парламента – это микрогосударство со своим дурным характером и умопомрачительными амбициями. Депутат Верховной Рады поистине королевская должность. Депутат – это неприкосновенная личность. Он совершенно непроизвольно может совершить любое преступление, и никакая правоохранительная структура не посмеет привлечь его к ответственности, поскольку депутат – творец закона, он сам – закон.

То, что каждый депутат может соблазниться взяткой, то, что он совмещает депутатские обязанности с крупным бизнесом и денежки в иностранной валюте гребет лопатой, никого не интересует. У одного Пердушенко бесчисленное количество фабрик и заводов, заправочных станций – и сосчитать трудно. Да и в Верховной Раде он руководит одним из важных комитетов по развитию и процветанию экономики государства. Вот почему Пердушенко процветает, а государство хиреет.

Но депутат Пердушенко и остальные, вместе с лидером нации, не довольствуются грабежом, они уже насытились. Теперь им нужна власть. И потому они рвутся к власти.

После первого тура выборов сто человек (депутаты «Нашей Украины») и двадцать блока Юлии Болтушенко, набросив на себя оранжевые шарфы, дружно заняли свои мягкие кресла в здании Верховной Рады.

Но сторонники Яндиковича тоже не ударили лицом в грязь. Они надели бело-голубые шарфы и были так же веселы, хоть и не так агрессивны, как оранжевые. Это был день второго ноября. Все до единого депутаты были в зале. Не было только самого Вопиющенко.

Спикер парламента огласил повестку дня, заставив предварительно всех зарегистрироваться, и на трибуну вышел заместитель Кивалова Ярослав Дунькодович, маленький, щупленький, с бегающими глазками человек. Он развернул папку с кипами всяких бумажек и от имени ЦИК гундосил целых тридцать минут.

Правда, его никто не слушал, всем все и так было ясно. Юлия все куда-то названивала, потом, дозвонившись, стала докладывать лидеру нации о ходе обсуждения важного вопроса: кто же все-таки победил на выборах. Депутат Школь-Ноль рассказывал сальные анекдоты, собрав возле себя человек двадцать. Сюда пролез и депутат Пинзденик и тоже попытался рассказать несколько анекдотов, но у него не так хорошо получилось, как у Школь-Ноля.

Депутат Курвамазин рвался на трибуну, но Дунькодович дошел только до середины своего выдающегося, но скучного доклада. Покончив с анекдотами, Школь-Ноль перешел к рассказу о боевой подготовке руководимой им дивизии «Галичина». Тут он приглушил голос, но докладчик на трибуне уже стал ему мешать. Депутат Пердушенко давал накачку по телефону руководителю автомобильной корпорации, громко посылая его на три буквы. В зале стоял гул, который смешивался с голосом докладчика, нудно перечислявшего цифры по регионам. Депутат Курвамазин расхаживал по залу, кого-то подзывал, а когда набиралось несколько соратников, уводил их к трибуне, что-то доказывал Литвинову и грозил ему пальцем.

Представители социалистической партии окружили своего лидера Морозова, тоже бывшего кандидата в президенты, позорно проигравшего битву за теплое волшебное кресло, и обсуждали вопрос о присоединении к лидеру нации Вопиющенко.

Таким образом, заседание Верховной Рады превратилось в обыкновенный базар. Председатель Верховной Рады уже никому не делал замечания, зная, что это совершенно бесполезно.

Наконец предварительная информация о выборах президента 31 октября закончилась, и представитель ЦИК Дунькодович перестал гундосить, депутаты стали наперебой поднимать руки и задавать вопросы.

– Как вы сами расцениваете бандитское нападение в ночь с 23-го на 24-е октября на работников охраны ЦИК и их зверское избиение? Каковы были их действия, когда они ворвались в зал заседания? Почему сотни тысяч украинцев, проживающих в России, были лишены права голоса? Сколько окон разбил лично лидер нации Вопиющенко?

Эти и подобные вопросы задавали депутаты Кановалюк, Шифрич и другие. Но Дунькодович мямлил о том, что разбой у здания ЦИК – это не его дело, это, дескать, прокуратура и милиция дадут свою правовую оценку, а что касается эмоций великих людей, лидера нации конкретно, то это естественно, так всегда было и так будет. Драчки во время выборов надо принять как должное.

На этом ответы на вопросы депутатов были закончены, и старичок Дунькодович, уставший и потный, сел на место, а депутаты приступили к обсуждению предварительных итогов голосования и жульничества избирательных комиссий по всей стране. Оказалось, что в Галичине проголосовали за Вопиющенко сотни тысяч граждан, которые находились в день голосования на заработках в России. Были и такие случаи, когда в деревне, где всего двести человек с правом голоса, проголосовало шестьсот. В голосовании приняли участие и те, кто умер два года тому назад.

Однако депутаты-вопиющенковцы стали высказывать аналогичные обвинения в адрес избирателей Яндиковича.

Юлия продолжала названивать знакомым и вдруг стала наливаться злостью. Она отключила все мобильные телефоны и направилась к трибуне. Никто не заметил, откуда у нее оказалась бумажка, может, она извлекла ее из-за пазухи. Но она прилипла к бумажке, будто ее заостренный носик приклеили скотчем. Только изредка Юля поднимала маленькие вороньи глазки, налитые кровью, и куриными пальчиками, собранными в кулачок, стучала по микрофону, придавая внушительность своему писклявому голосочку.

– Я, Юлия Феликсовна… Болтушенко (она стеснялась своей фамилии, происходившей от слова «болтать»), заявляю следующее: нация Вопиющенко не знает правды, нация Вопиющенко должна знать правду. Так вот, правда состоит в том, что лидер нации уже стал президентом, он победил. За лидера нации проголосовало больше пятидесяти процентов, а за Яндиковича всего лишь двадцать семь. Фальсификация выборов не прошла. Я поздравляю народ Украины с победой лидера нации Вопиющенко. Украинский народ никогда не изберет своим президентом бандита Яндиковича! – Тут Юлия трижды стукнула кулаком по трибуне. Депутаты даже вздрогнули. Вдруг маленькая писклявая козочка превратилась в грозную силу, способную привести в ужас весь зал. Этому способствовал и кожаный пиджак на худеньких плечах Юлии, так похожий на кожаную тужурку работника НКВД в юбке. – Я хочу сказать, – она вторично посмотрела на табло, отсчитывающее время ее выступления, – я хочу сказать, что депутаты, поддерживающие бандита Яндиковича, явились сюда в бело-голубых шарфах на шее, не зная, что это веревки, на которых они должны повеситься после того, как лидер всех украинцев примет присягу. И еще я хочу сказать: с сегодняшнего дня мы начинаем всеукраинскую акцию гражданского неповиновения, и я призываю всех выйти на улицы и стоять там до тех пор, пока не будет признана победа лидера нации Вопиющенко. Вопиющенко слава! Вопиющенко слава!

Депутат Кановалюк, сняв бело-голубой шарф, подошел к трибуне, где все еще торчала сухопарая Жанна д'Арк, и предложил ей самой повеситься.

– Я жертвую этот бело-голубой шарф, покажите пример, мадам. Может, и я за вами последую, а за мной мои товарищи.

– Еще чего! Все ваши жизни не стоят моего мизинца, – торжественно произнесла Юля улыбаясь.

Тут Школь-Ноль бросился к трибуне вместе с Курвамазиным, дабы защитить бесстрашную агрессивную птичку от разгневанной толпы и депутата Кановалюка с протянутым шарфом. Они взяли ее под руки и отвели на место.

– Кричите: слава Вопиющенко! Вопиющенко – наш президент! Ну что же вы? Охрипли, что ли? – вопила Юля.

Предложение Юлии немедленно повеситься депутатскому корпусу на добровольных началах, дабы их не вешал лидер нации Вопиющенко после вступления в должность президента, повергло в оцепенение многих депутатов. Оранжевые депутаты походили на большевиков в семнадцатом году в Петрограде. Только те действовали штыками, а эти пока языками, они использовали психологическое давление на своих оппонентов. Вопиющенко, правда, никак не походил на маньяка Ленина, но его недостаток восполняла Юля, украинская Жанна д'Арк. И в этот раз не все депутаты обратили внимание на фразу о том, что Юлия провозгласила нечто новое, небывалое в Украине, а именно: призвала к гражданскому неповиновению. Это стало основным кредо оранжевой революции, на проведение которой Америка выделила два миллиарда долларов, дабы возвести на престол своего зятя, независимо от итогов голосования.

И только депутат Кановалюк разгадал коварный замысел Юлии. Он сказал:

– Уважаемая Юлия Феликсовна! Только психически неуравновешенный человек может призывать к восстанию, к организации беспорядков, дабы запугать тех избирателей, которые подали свои голоса за Яндиковича. Мне вас жаль. Я искренне желаю вам поправиться и прийти в нормальное состояние, избавиться от нарушения психики. Наша фракция решила купить вам два билета, один в Москву, чтобы вы немного отдохнули и поправили свое здоровье. Заодно вы сможете навестить тех людей, кто уже сидит за решеткой благодаря вашим махинациям. И если вы там не задержитесь лет на десять, то поезжайте в Сан-Франциско к своему дружку Павлу Лазаренко, с которым вы обворовали народ Украины на миллиард долларов.

Депутат Кановалюк был не только молодым, но чрезвычайно симпатичным мужчиной, если не сказать красавцем, и то, что он ополчился на Юлю, доказывало, что не всеми мужчинами в Верховной Раде она может командовать, околдовывая их своими чарами. Слушая его выступление, она морщилась и напряженно думала, как бы отомстить ему.

Депутаты шумели. Кто возмущался, кто восторгался. Одни размахивали бело-голубыми, другие оранжевыми платками, но так как оранжевые были более сплоченные и более агрессивные, то они, похоже, и одерживали победу над остальными. Что творилось в зале, видели молодые ребята с оранжевыми ленточками на груди под зданием Верховной Рады. Это был некий пролог будущего спектакля, транслировавшегося некоторое время спустя на весь мир.

Самодовольство, самоуверенность меньшинства в оранжевых галстуках, в оранжевых ленточках приводила в замешательство тех, кто не забыл, что такое честь, совесть, порядочность. Одни нападали, другие слабо защищались. И все сидели в шикарных креслах в современном зале, сытые, самодовольные, четко осознавая, что закон в их руках, что материальные блага сыплются на них как из рога изобилия.

Наглость оранжевых базировалась на сплоченной поддержке галичанских нацистов, которые не просто толкали речи с высоких трибун, но и действовали. В таких городах, как Ивано-Франковск и особенно Лемберг, то есть Львов, вы могли поплатиться жизнью, если случайно назвали гривну рублем либо произнесли слово «один» вместо «одын».

34

Лидер восточных украинцев Виктор Яндикович возглавлял правительство страны в разгар оранжевого путча. Это на нем и на слабовольном Кучуме, как здание на плохом фундаменте, держалась власть.

Виктор Федорович хороший хозяйственник и скромный, порядочный человек, но слабый оратор и политик, ко всему прочему общавшийся в то время только на русском языке, а это сразу означало: враг всех галичан. Он впервые столкнулся с грубой самоуверенностью и наглостью галичан во главе с Вопиющенко и Юлией. Шутка ли: Юля предлагает обнести всю восточную часть высоким забором из колючей проволоки, а депутатам повеситься на своих бело-голубых шарфах. Прямо ленинизм! А этот ужас уже был пройден. Не лучше ли сдаться без боя, может, пощадят.

А что думал Виктор Федорович, не знает никто, кроме него самого. И историки не узнают. Судя по его поведению, можно только предположить: он испугался. Как это так? Имея в своем подчинении внутренние войска и всех стражей порядка, позволить кучке оранжевых бандитов, финансируемых из-за океана, совершить государственный переворот, а бухгалтеру из Ивано-Франковска провозгласить себя лидером нации?

Да это же настоящий семнадцатый год! Поистине история часто посмеивается над славянами, поскольку подобного не происходило даже в Западной Африке.

Но… подождем, что скажет история. Она расставит все по своим местам. Хотя России, правда, это еще не коснулось: маленький, плюгавенький головорез все еще в мавзолее.

В один из выходных дней Виктор Федорович решил прогуляться по центральной площади Киева. Солнце закрывали тонкие белесые, во многих местах разорванные тучи, благодаря чему оно грело, но не пекло. Огромная площадь была полупустой – самое хорошее время для прогулки, гуляй себе и думай свою горькую думу. И ему было о чем думать. Ну, захватят власть, черт с ними, я особенно ничего не потеряю. Благодарности за свой труд не приходится ждать от своих граждан. Хоть день и ночь сиди в этом кресле, а голова пухнет от всевозможных проблем. Коррупция как паутина опутала страну. Национализм на западе поднимает хвост, вот и мой тезка отравился этим заболеванием, а оно тяжелое, иногда надо пустить кровь, чтоб искоренить его.

Эти и другие мысли будоражили крупную голову премьера, когда он почувствовал, что ноги просят отдыха. А вот и садовая скамейка почти по центру площади, и там сидит молодая девушка, должно быть, школьница.

– Можно присесть? – спросил крупный дядя высокого роста и могучего телосложения.

– Садитесь, садитесь, прошу вас. Только почему вы спрашиваете? Я тоже присела от усталости. Но, кажется, я вас знаю. Неужели вы тот самый дядя, что руководит страной? В нашем городе вас не любят. Говорят: вы – ставленник Москвы, хотите запродать матушку Украину москалям.

Виктор Федорович повернулся к девушке вполоборота, дружески улыбнулся и спросил:

– Откуда вы и как вас зовут?

– Наташа Нечипоренко. Учусь в девятом классе в пятой школе города Львова, или Лемберга, как говорит моя бабушка.

– А твоя бабушка полячка?

– Должно быть, полячка, но какое это имеет значение?

– Вам в школе говорят, что я такой плохой и хочу продать Украину москалям?

– И дома, и в школе, и на улице, и везде. Лемберг за вильну Украину, за то, чтоб и духу москальского не было. Они наши враги. Когда нас Гитлер оторвал от нашей родины Польши и передал москалям в тридцать девятом году, работники НКВД почти весь город арестовали в одну ночь и сослали в Сибирь. А большую часть в пути расстреляли. А потом назвали убитых братьями. Что это за братья, скажите, пожалуйста?

– Да, могло быть и такое, – с тяжелым вздохом произнес дядя, сидевший рядом. – Власть была такая. И тогда страной управлял кровавый Иосиф Джугашвили. Как и Ленин, он был головорез. Русский народ пострадал не меньше, чем наш.

– А голодомор?

Виктор Федорович пожал плечами. Практически он не знал, что ответить школьнице из Львова. Он понял одно: молодежь Львова, да и всего запада, воспитывается в духе ненависти к старшему брату. Поляки как бы оставили ненависть к русским на западе Украины, где они не так давно господствовали.

– Наташа, у вас, должно быть, отличные оценки по истории?

– Да. Я еще заместитель руководителя кружка по истории. У нас преподаватель Вацлав Узилевский, бывший узник сталинских концлагерей. Наш кружок пользуется большой популярностью не только в нашей школе, но и в городе. Наш девиз – вон москалей.

– Ну, я думаю, когда ты повзрослеешь, ты изменишь свое мнение, – сказал знаменитый дядя, назвав Наташу на «ты».

В это время заклацали фотоаппараты, появились видеокамеры, кто-то произнес:

– Девушка, сядьте ближе, съемка для обложки журнала.

Наташа, не думая о последствиях, придвинулась ближе, приподняла голову и расплылась в щедрой молодой улыбке.

– Ну, Наташа, а у меня сын, он немного старше вас, глядишь, познакомитесь еще и подружитесь. Дело молодое.

– Не знаю, не знаю, все может быть, – сказала Наташа и раскраснелась.

Корреспонденты, сделав свое дело, собрались ретироваться, но Виктор Федорович остановил их.

– Возьмите адрес у девушки, она из другого горда, и в качестве награды вышлите ей один журнал, – сказал он журналистам.

– О, да, да, а то совсем забыли. Работы много, – произнес один, доставая записную книжечку и присаживаясь рядом с Наташей.

Наташа охотно дала свой домашний адрес, назвала номер и адрес школы. Журналист обещал выслать журнал на домашний адрес и в школу.

– Только подождите недельку, хорошо? Этот журнал нужно сверстать.

– Я буду ждать. А получив, еще приеду в Киев фотографироваться. Неплохо бы с президентом Кучумой.

– Мы его пригласим.

Виктор Федорович тоже остался доволен, хоть поведение школьницы не понравилось ему. Он как бы вдруг прозрел. «Да, оранжевые опираются на мощные националистические силы запада страны. Эти силы пестовал и поощрял бывший президент Кравчук. Значительная часть центральных областей поддалась мощной атаке галичанских националистов. Добром все это не кончится».

– Над чем вы задумались, Виктор Федорович? – спросила школьница.

– Есть над чем.

– Скажите, над чем.

– Да хоть над тем, почему ты так мыслишь.

35

Наташа вернулась к бабушке в приподнятом настроении. Бабушка удивилась, когда внучка похвасталась, что ее только что фотографировали со знаменитым человеком.

– А где ты его встретила, как так получилось, что вы оказались вместе на одной скамейке? У него, небось, супружница есть. Да и ты молодая, почти ребенок. Отец тебе нагоняй может дать за это. Такая шмокодявка, а уж самого премьера подцепила, ну ты даешь!

– Бабушка, вы глубоко заблуждаетесь. Я сидела на скамейке, грелась на солнышке, хоть оно и вовсе не грело, и вдруг подходит дядя, солидный такой и говорит: можно я присяду рядом и отдохну. Ну, вижу: солидный, лицо такое благородное, как у Пеньбуша, ну и говорю ему: «Садитесь, пожалуйста». Сел он, значит. Разговорились. Спросил, откуда я приехала. Я ответила: из Лемберга.

«Ругают меня в вашем городе? Говорят, что я хочу Украину продать москалям?» – спрашивал он. Тут я ему и ответила, да так, что он удивился, откуда я так много знаю. Я уже хотела было встать и уйти, как откуда ни возьмись нагрянули фотокорреспонденты и стали клацать фотоаппаратами и щелкать видеокамерами. Скоро на обложке журнала, кажись, «Отчизна», вы увидите себя, сказали мне. Вот теперь я и жду выхода этого журнала. Как только получу журнал, сразу же отправлюсь в свой задрипанный Лемберг, то бишь во Львов.

– Везет тебе, Наташка. Был бы этот Яндикович моложе лет этак на тридцать, наверное, влюбился бы в тебя и оставил тебя в Киеве.

Наташа расхохоталась, а на следующий день снова пошла по площадям и центральным улицам столицы в поисках приключений. Но уже никаких приключений с ней не произошло, и домой пришлось возвращаться с пустыми руками, как говорится. Так прошло несколько дней. Дядя больше не появлялся, хотя Наташа искала его, словно слышала его голос, который звал к себе. Наступила неясная тоска, которую она старалась отогнать от себя, не думать о происшедшем, и потому раньше срока стала собираться в дорогу.

– Отчего так рано собираешься, неделя еще впереди, – спросила бабушка.

– Скучно мне стало, домой хоцца, – ответила Наташа.

– А журнал?

– Обойдусь без журнала. Возможно, это была просто утка. И потом, что мне этот журнал даст?

– Что ж! Будем собираться в дорогу. Сходи в магазин, купи колбаски, пирожков и всякую закусь в дорогу.

– Сперва билет надо приобрести. На вокзал поеду.

– Он недалеко, пешком пройдешься.

Наташа вышла на улицу и направилась к железнодорожному вокзалу. По пути задержалась у киоска и увидела журнал, на обложке которого красовался ее портрет вместе с премьер-министром Виктором Федоровичем.

– Ура! – воскликнула она громко. – То же я, вот, смотрите.

Продавщица посмотрела ей в лицо и не поверила.

– Не может быть. Вы на свое изображение в журнале не похожи. Вы что, племянница Виктора Федоровича?

– Какая разница, кто я. Главное, что это мой портрет. Неделю тому мы фотографировались с Виктором Федоровичем для обложки журнала. Вы присмотритесь лучше.

– Да, что-то есть. Уж извините, мне показалось… я потому и не поверила. Что ж, поздравляю вас. Теперь вы знаменитость.

Наташа вернулась домой показать портрет бабушке. Бабушка была рада и попросила внучку остаться до воскресенья, это всего четыре дня.

Наташа осталась.

Когда пришло время отправляться домой, она взяла журнал с собой, показать родителям.

Наташа прибыла в свой родной город во второй половине дня, села на трамвай на привокзальной площади и поехала в сторону центра, а затем направилась к дому. На столбах всегда много объявлений, но Наташа на одном задержала свой взор. Крупными буквами было написано: «Москалька Наташа Нечипоренко на службе москаля Яндиковича». А внизу любительская фотография из обложки журнала. Кровь бросилась ей в лицо.

– Боже, что я сделала? – воскликнула она и, размотав платок, который был вокруг шеи, повязала его так, чтоб лица не было видно.

«Откуда они могли узнать так быстро? И почему они это так восприняли? Я ничего с москалями не имею и с Виктором Федоровичем тоже. Если я сфотографировалась, то что в этом плохого?»

Мать встретила Наташу со слезами на глазах.

– Как ты могла так поступить, доченька? Ведь эти бандеры раздерут тебя на части. А что скажет на это твой братик Вацлав, я даже не знаю. Он сейчас на демонстрации. Плакат держит с надписью: долой москалей.

– Мама, я никого не боюсь. Завтра же пойду в школу и выступлю на собрании. Этот Виктор Федорович очень симпатичный и порядочный человек. Он ни одного плохого слова не сказал в адрес львовян. Он только спросил: ругают ли его в нашем городе? А встретились мы чисто случайно. Я отдыхала на скамейке, он подсел, да еще разрешения спросил, как настоящий рыцарь. Тут набежали корреспонденты и засняли нас. Что в этом преступного? Мы же не дикари, мама, чтоб враждовать друг с другом, как племена, не поделившие дохлого крокодила.

– Почему ты не убежала, дочка?

– Да я и подумать не могла, что наши придурки так отреагируют. Я, пожалуй, пересмотрю свои взгляды, мама. Видимо, наши бандеры не только нацисты, но и придурки, у них не все в порядке с головой…

– Дочка, не вздумай повторить эти крамольные слова. Тебя казнят на площади наши бандеры.

– Бандеры – головорезы, мама. Но я все равно скажу, что о них думаю. А пока, мама, я уйду. Буду ночевать у подруги, а завтра отправлюсь в школу.

Подружка Наташи ничего не знала о ее приключении, обрадовалась ей и, выслушав рассказ о поездке в Киев, предложила отправиться в город на площадь Степана Бандеры, где вечерами обычно проходят разного рода сборища.

На площади было много народу. Последователи Степана Бандеры толкали речи. Один из них развернул большой портрет Наташи и произнес:

– Вот смотрите, эта девушка, ученица пятой школы, зовут ее Наташа Нечипоренко, продалась москалю Яндиковичу за тридцать сребреников. Она сфотографировалась чуть ли не в обнимку с бандитом, а внизу подпись: «За союз востока и запада». Позор продажной шкуре! Вон из Лемберга, священного города Галичины.

– Вон из Лемберга! – заревела обезумевшая толпа.

Когда Наташа оглянулась, ее подруги уже не было рядом. Наташа тут же нашлась: растрепала волосы, чтоб торчал только нос, и направилась к дому.

На следующий день в школе произошла ужасная сцена. Одноклассники дежурили у входа и не пускали ее в школу.

– Москалька, нет тебе места среди честных украинцев. Убирайся!

На шум вышел директор.

– Пропустите ее. Как раз собрался педсовет, на котором будет решаться вопрос об отчислении из школы промоскальски настроенной ученицы. А ее присутствие обязательно.

– Считайте, что вы меня уже исключили, – вынесла приговор Наташа и повернулась, чтобы уйти.

– А, она хочет избежать наказания, – произнес один долговязый одноклассник. – Бей москальку.

Наташа очутилась под ногами своих одноклассников. Она закрыла лицо руками и не просила пощады. А потом потеряла сознание… Директор поднялся к себе в кабинет и попытался связаться с губернатором Львовской области, чтобы доложить ему о происшествии и спросить, что же делать дальше.

– Пся крев, не звоните больше. Губернатор занят подготовкой боевых отрядов, которые в скором времени отправятся в Киев.

– Дзенкуе бардзо, – произнес директор и повесил трубку. Он стал у открытого окна и увидел неподвижную Наташу с раскинутыми ногами и руками. Возле нее никого не было.

– Собаке собачья смерть, – произнес он и отошел от окна.

36

Петр Николаевич Синоненко не только симпатичный, но и умный мужик. Сочетание ума и внешней привлекательности, прямо скажем, явление довольно редкое в жизни любого народа. Вопиющенко Бог наделил внешностью, но поскупился на ум и интеллект. Что касается остальных оранжевых вождей, то их по умственным способностям никак нельзя поставить выше кухарки, счетовода или молотобойца. А Петру Николаевичу нельзя отказать в порядочности и принципиальности. Жаль только, что он все еще верит в бредовые марксистские талмуды и поклоняется давно развенчанным коммунистическим вождям, профессорам всех наук без среднего образования. Трудно утверждать, что он свято верит в то, что проповедует, скорее лидерство в партии и заставляет его идти на сделку с совестью.

Если лидер Российской компартии Заюганов может вызвать только ироническую улыбку на лице любого гражданина, сидящего перед телевизором и слушающего демагогическую речь вождя седовласых ветеранов с партийными билетами в кармане, то Синоненко производит совершенно другое впечатление. Если бы он решился сделать хоть один шаг в сторону от марксистских догм, его партия была бы самой многочисленной в украинском парламенте.

Но партия, которую возглавляет Петр Николаевич, с каждым годом теряет своих сторонников. Однако не будем влезать в дебри тонкой и грязной политической борьбы. Признаем, что Петр Николаевич разбирается в этом куда лучше остальных руководителей фракций.

После своего очередного поражения на выборах президента 31 октября в первом туре голосования он собрал пленум, где было решено не поддерживать ни одного из кандидатов в президенты, вышедших во второй тур.

И Вопиющенко, и Пердушенко знакомились с решением пленума коммунистов, но и тот и другой были уверены на сто процентов в том, что доллары сильнее всяких решений, любых принципов, а Синоненко поторгуется, как положено, покривляется и, в конце концов, пойдет на сделку со своей политической совестью. Ведь политическая совесть все равно что проститутка, кто больше даст, тому и раскрывает свои объятия.

– Петя, – сказал Пердушенко своему тезке. – Мы с тобой оба Петра, хоть мы еще и не великие, как московский Петр, но мы с тобой не те Пети, которые пьют из банки и закусывают рукавом. Так ведь?

– Извините, Петр Пирамидонович, но мы не на пикнике и не на пляже. В своем офисе я – Петр Николаевич. У меня тут сидят люди. Перезвоните через час.

Петр Николаевич повесил трубку, весело улыбнулся и произнес:

– Экий хам этот Пердушенко! Гребет под себя и остановиться не может. Но этого ему мало. К власти рвется. Впрочем, все они рвутся. Вопиющенко, Болтушенко, Пинзденик, перебежчик Бздюнченко и прочая братия. Не дай Бог, придут к власти! Что тогда будет? Американские танки начнут давить нашу землю, в Россию будем ездить только при наличии визы. Жирные бесплодные американцы будут увозить наших грудных детей за океан, обескровливая нацию, а возможно, и чернозем, как это делали гитлеровцы во время Второй мировой войны, когда оккупировали Украину. Яндикович хоть и представляет олигархический клан, но он все же более разумный и его планы более приемлемы, чем бредовые идеи Вопиющенко.

Депутаты Мироненко, Соломатин и другие кивали головами в знак согласия со своим лидером.

– Пердушенко, должно быть, ведет переговоры с лидерами фракций о поддержке кандидатуры Вопиющенко по итогам второго тура голосования, – сказал депутат Мироненко, хитро поглядывая на своего шефа.

– У Пердушенко много кондитерских фабрик, автомобильный рынок почти весь у него, скоро он станет миллиардером, как Юлия Болтушенко. Не исключено, что он предложит миллионов десять, чтоб мы голосовали за его шефа, – сказал депутат Соломатин. – Десять миллионов долларов нам не помешали бы. Как вы думаете, Петр Николаевич?

– Он отдаст все двадцать, – смеясь, произнес Мироненко.

– Я не продаюсь, – сказал Синоненко. – И партия не продается. Пусть Морозова покупают. Морозов продаст себя и свою социалистическую партию с потрохами.

– Мы согласны, – сказал Соломатин. – Но ради интереса позвоните этому дебилу Пердушенко и спросите, сколько он предложит. Если он скажет: двадцать, потребуйте восемьдесят.

– Нам бы не помешали восемьдесят миллионов долларов, но мы не можем выглядеть в глазах общества продажной партией.

Разговор продолжался еще довольно долго, а потом снова раздался звонок. Генсек снял трубку.

– Уважаемый Петр Николаевич, это снова я, Петр Пирамидонович, – произнес Пердушенко слащавым голосом. – Я просил бы вас, если это возможно, навестить меня. Есть конкретное деловое предложение. Я в своем офисе. Жду вас до обеда. После обеда у нас встреча с шефом Вопиющенко. Я могу надеяться?

– Я посоветуюсь с товарищами и подъеду в течение часа. Это устроит вас?

– Буду рад увидеться с вами. Дело не терпит отлагательства. Хотите, я вышлю за вами свой «мерседес»?

– Что ж, высылайте, – произнес генсек и повесил трубку. – Я не продамся. Ни за какие деньги. Об этом не может быть и речи.

Минут через сорок Петр Николаевич входил в железные ворота, открывшиеся перед ним автоматически. На ступеньках стояли два вооруженных охранника с большой собакой, которая сидела поодаль и философски смотрела на одного из охранников в ожидании команды. Стоило охраннику произнести одно волшебное слово, и собака, так похожая на откормленного волка, бросилась бы на посетителя, чтоб расчленить его как кусок свинины.

Петр Николаевич осторожно начал подниматься по ступенькам, овчарка поднялась на задние лапы, но охранник только произнес «Заюганов, на место!», как овчарка уселась и больше не реагировала на незнакомого человека.

«Ну, псы», – подумал Синоненко и кивнул головой охраннику. Входная дверь перед ним так же автоматически открылась, а на пороге уже стоял великий бизнесмен-аферист, один из самых влиятельных людей блока Вопиющенко Петр Пердушенко. Он сразу же протянул руку гостю, глядя на него сверху вниз, а когда тот подал, тряс так, что Синоненко стал морщиться.

– Очень рад, оч-чень рад, Петр Николаевич. Вы настоящий лидер, я вам в чем-то просто завидую, хоть и знаю: зависть – нехорошая черта политического деятеля. Но я и политический деятель, и бизнесмен. Если меня разрезать пополам, право не знаю, какая сторона перетянет. Пожалуй, и та, и другая будут одинаковы. Да вы проходите: гость должен проходить первым, а хозяин, как собака – хвостиком. Зоя, шампанское, коньяк, икру, крабы, пиво, кофе и прочую дребедень гостю. Пошевеливайся, отсыпаться будешь дома.

Петр Николаевич был несколько подавлен роскошным видом кабинета и осторожно ступал по новому персидскому ковру, поглядывая на носки своих туфель. Он присел на край предложенного кресла и провалился так, что ему показалось, будто он сидит на полу. Такого кабинета не было даже у Вопиющенко, лидера нации, как тот сам себя именовал.

Зоя уже тащила огромный серебряный поднос, нагруженный персиками, яблоками, конфетами и прочей снедью, разложила все это добро на отдельный журнальный столик и побежала за следующим подносом.

– Уважаемый Петр Николаевич! Ваша фракция и лично вы, как ее секретарь, понесли значительное поражение на прошлых выборах. Мне вас всегда было жалко – чисто по-человечески. Я всем говорю так: Синоненко – хороший, ладный мужик. Ему бы руководить «Нашей Украиной», либо «Регионами Украины», либо социалистической партией, и тогда бы… Но, знаете, давайте перекусим. Зоя, ты где? А вот, ну молодец. Все, ты свободна, – сказал, наконец, Пердушенко. – Никого ко мне не пускай, ни с кем не соединяй, не отвлекай: мы заняты.

Зоя ушла, а хозяин стал сверлить гостя недобрыми глазами в надежде, что тот отведет взгляд, а потом громко расхохотался.

– Я буду только кофе, – сказал Синоненко. – И давайте приступим к делу.

– Гм, к делу… дело не волк – в лес не убежит. Но если уж так мало времени, что ж, приступим. В моих речах, хотя я выступаю редко и не столь успешно, как вы, Николай, простите, Петр Николаевич, и не столь логически последовательно, это мой большой минус. Курвамазин все старается меня перещеголять… так вот, в моих выступлениях есть такое выражение: в объединении – сила. Европа объединяется, все объединяются. А почему бы и нам не объединиться? Как вы думаете? Второй тур выборов на носу, зачем компартии быть в стороне от исторического процесса? Наш лидер Виктор Писоевич – это лидер нации. Он победил, в этом нет и не может быть сомнения.

– Тогда зачем вы начинаете собирать галицких националистов в Киеве? Для чего? Это же шабаш ведьм. Если вы уверены в победе, незачем демонстрировать силу.

– Если вы со своей партией к нам присоединитесь, тогда… тогда мы нашу общую победу разделим пропорционально количеству тех избирателей, кто нас поддерживает, – продолжал Пердушенко, как бы не слыша того, что только что сказал гость. – Поймите, это в ваших интересах. И, кроме того… я знаю, что компартия нуждается. Ваш коллега Заюганов, в отличие от вас, имеет неплохую собственность на Кипре, в Греции и других местах. А у вас, по моим сведениям, кроме жалкого дачного домика в ста километрах от Киева, ничего нет. Решительно ничего. Так я могу, по доброте душевной, предложить вам миллиончиков двадцать в качестве гонорара за поддержку на выборах… во втором туре. Чем это плохо? Или это не вписывается в устав КПУ?

– Вы довольно щедры. Только Морозову вы отстегнули шестьдесят миллионов долларов. И он продался вам. А мне предлагаете в два с половиной раза меньше – отчего так?

– Ну, хорошо. Удвоим ставки. Сорок миллионов долларов, и по рукам! Идет? Это вас устроит?

– А где вы берете эти деньги? Дядя Сэм ссужает? Сколько миллиардов США предлагает вам за матушку Украину? На какой цифре вы остановились? Христопродавцы вы, вот кто. Но ни я, ни моя партия не продаются. И даже у вашей Америки не найдется столько денег, чтоб нас купить.

– Ты, Петя, я вижу, не понимаешь шуток. Либо ты шутишь, а я не понимаю твоих… плоских… шуток. Нам есть смысл встретиться немного позже. Ну, скажем, дня через два-три. Я могу устроить встречу и с самим Виктором Писоевичем, лидером нации.

– О встрече я подумаю и сообщу, – сказал Синоненко, поднимаясь с кресла.

37

Александр Морозов собрал своих единомышленников и доходчиво объяснил им всем, что он согласился на союз с Вопиющенко по нескольким причинам, одна из которых самая главная. Это согласие самозваного лидера нации на отказ от многих полномочий президента в пользу Верховной Рады. Пленум ЦК социалистической партии Украины, которым руководил авторитетный лидер с седой головой Александр Морозов уже многие годы, встретил это известие бурей оваций. Социалисты, в отличие от других социалистов, которыми руководил олигарх Мудьведчук, страстно мечтали о том, чтобы Украина стала парламентской республикой, как многие страны Западной Европы, куда социалисты так стремились. Россия это так, на всякий случай, а вот Западная Европа – это просто мечта, это счастье, это рай земной. Дайте нам хотя бы понюхать, как он пахнет, этот рай. Если Украина станет парламентской республикой, то Западная Европа не сможет не открыть своих дверей, она обязательно откроет их и скажет: добро пожаловать, неугомонные украинцы. Молодцы, что вы повернулись спиной к россиянам! Садитесь за наши столы, они ломятся от всяких яств, набивайте свои голодные желудки, а потом ложитесь на мягкие диваны, утопайте в роскоши, купайтесь в море изобилия.

Соратники Морозова долго аплодировали и даже не стали спрашивать, какие еще блага они получат, заключив союз с Вопиющенко. Только один социалист, кажется, Онищенко, спросил:

– А предложат ли вам пост главы правительства, Александр Иванович? Хочется, чтоб вы стали премьером. Вы ничуть не хуже этого шахтера Яндиковича.

– Будем надеяться, – философски ответил Александр Иванович на каверзный вопрос. Он был несказанно рад тому, что все так обошлось, что никто не заподозрил его в крупной взятке в пятьдесят миллионов долларов. Он еще раз поговорит с Пердушенко о том, чтобы тот, сохрани Боже, нигде не проболтался об этой политической сделке. А что касается коммунистов, то… откуда они могли узнать? Неужели в национальном банке, которым до недавнего времени руководил Типко-Гипко, неужели эта крыса проболталась, что он, Александр Морозов, получил пятьдесят миллионов долларов от Пердушенко? Ну и черт с ними. Это все ложь, все политические страсти. На любом перекрестке скажу: лгут и все тут. Главное, чтоб мои соратники мне поверили. Это главное… А остальное – трын-трава.

Он высоко задрал голову, разглядел одну-единственную муху на люстре, прикрепленной к потолку, озарил свое лицо философской, только ему свойственной улыбкой и мечтательно сказал:

– Дорогие друзья! Будущее за нами, я в этом нисколько не сомневаюсь. Только мы должны быть сплоченными, как коммунисты, ибо в сплочении наша сила. Так называемый лидер нации серьезно болен. Он недолго продержится в кресле президента: смерть уже обнажила свои когти перед ним, а она, проклятая, всемогуща. Даже президент не в силах справиться с ней. Не он ее одолеет, а она его. И тогда ваш покорный слуга запросто может претендовать на президентское кресло. И вы не останетесь в тени. Ни одного своего политического соратника и единомышленника я не забуду. Каждый из вас получит по заслугам. Парламентская республика – это путь на Запад. В России, к сожалению, набирает темпы авторитаризм, а это не для нас, не для нашего свободолюбивого народа. У меня последняя просьба: не верьте никаким басням, когда их услышите из уст наших политических оппонентов. Они будут обязательно. Уже говорят, что СПУ продалась Вопиющенко. И даже цифру называют: пятьдесят миллионов.

– Бред какой-то, – произнес депутат Обнищук, сидя в центре зала.

– Вот именно, бред. Но осознавать это – еще не все. На политическую провокацию необходимо уметь дать достойный отпор.

– Как это сделать? Как это сделать? – хором спрашивали соратники.

– Очень просто. Делайте вид, что это вас не касается.

– А если спросят напрямую, в лоб, так сказать?

– Говорите: ложь! Партию купить невозможно, партии не продаются.

– А как же «Наша Украина?» – не унимался тот же Обнищук.

– Я в это не могу поверить и вам не советую. Просто лидер «Нашей Украины» Вопиющенко женат на американке, она скоро получит украинское гражданство, и потому Америка оказывает не только моральную, но, возможно, и материальную помощь, провоцируя оранжевую революцию. А что, чем это плохо? Если сегодня я подпишу этот политический брачный контракт, то само собой разумеется: где «Наша Украина» со своим лидером, там мы, СПУ, с ее лидером Морозовым, не так ли? Поэтому, если Америка поддерживает «Нашу Украину» и ее лидера, то она поддерживает и СПУ и ее лидера. Мы – единое целое.

Раздались бурные, долго несмолкающие аплодисменты и выкрики: хай живе! А лидер все стоял и тоже аплодировал до тех пор, пока секретарь Морозова, солидная тетка Зина, не стала дергать его за полу пиджака.

– Звонит сам Вопиющенко и просит явиться на подписание акта о сотрудничестве. Будет телевидение, – шептала Зина за спиной генсека СПУ.

– Друзья мои, меня уже ждут на телевидении. Там будет происходить церемония подписания политического соглашения СПУ с «Нашей Украиной» с Вопиющенко во главе. Может быть, это будет исторический факт и сегодняшний день войдет в историю. Наше собрание считаю закрытым. Разрешаю каждому из вас приникнуть к экрану телевизора, включить пятый канал. Там все будет как на ладони.

– Перекусите, Александр Иванович, ну, пожалуйста, – уговаривали его депутаты от фракции СПУ.

– Благодарю за заботу, – расплываясь в улыбке, как американец, произнес Александр Иванович, – но когда речь идет о судьбах страны, не до пищи. Мы, политические деятели, всегда чем-то жертвуем. Такова наша доля, такова наша судьба.

– А сколько времени вы отводите для сна, Александр Иванович? – спросила Антонина Памперс, дама с моложавым лицом и отвисшим подбородком.

– Госпожа Памперс, когда как. Бывает, что и совсем не могу заснуть: все думаю о судьбе страны. Ведь если Евросоюз раскроет нам свои объятия… то… это будет заслуга не только Вопиющенко и его команды, но и наша с вами. Не так ли, госпожа Памперс?

– О'кей, о'кей, я сама об этом только что думала. И… и еще меня мучает один проклятый вопрос, он мне не дает покоя, этот проклятый вопрос. Вы уж извините, Александр Иванович, задержитесь ровно на минуту. Вас, как великого человека, подождут, никуда не денутся. Так вот вы, как великий теоретик марксизма, простите, социализма, скажите, вернее, удовлетворите мое любопытство: оно мне не дает покоя. Я ничего не могу делать. Даже мои избиратели от этого страдают. И они мне подобные вопросы задают и лично, и в письмах. Вон, в моей сумке тут целая кипа таких писем. Хотите, прочитаю. Я уже читала депутатам. Они тоже интересуются, так сказать, этим вопросом.

– Прошу конкретно: времени мало, – изрек вождь социалистов.

– Так вот, вопрос такой, Александр Иванович, только я не знаю, откуда начать: с конца или сначала? Сегодня и я плохо спала: этот вопрос мне все не давал заснуть, даже снотворное не помогло. И я теряюсь, вы уж простите меня, грешную…

– Начните сначала, госпожа Памперс!

– Ну, вот, это другое дело. Сначала так сначала. Скажите, Александр Иванович, как только Вопиющенко станет президентом, нам Евросоюз сразу же раскроет свои объятия, в этом нет никакого сомнения. Мы очутимся в Евросоюзе. Но… и это самое главное. Там надо будет зарабатывать на жизнь? Вообще, там надо будет трудиться или только наслаждаться жизнью? Мы… понимаете, уже устали трудиться. И не только это. Там, в Евросоюзе, так же воруют и так же издеваются друг над другом, как у нас?

– Госпожа Памперс! Я постараюсь ответить вам, как сумею, только после победы Вопиющенко на выборах и автоматического вхождения Украины в Евросоюз. Подождите немного. То, что вы так любопытны, похвально. Но потерпите немного, осталось всего несколько дней, неделя самое большое.

38

Александр Иванович шел пешком на очень важное мероприятие. Он мог бы приобрести новенький «мерседес» или шведскую машину «вольво», но пока не спешил: не хотел светиться. У него нет пятидесяти миллионов долларов в кармане, они только на его счету в национальном банке, откуда только что сбежал Типко-Гипко. Этот Типко-Гипко драпанул и от Яндиковича, как крыса с тонущего корабля.

Иметь дело с таким человеком тяжело: не знаешь, в каком месте он подставит тебе ножку. А предатель обычно подставляет ножку над пропастью. Жалко этого Яндиковича. Не приведи Бог очутиться в его шкуре.

Александр Иванович шагал медленно, мечтая о кресле премьера, и нескоро определил, что идет не в ту сторону. Он глянул на часы. Стрелка предательски показывала, что он задерживается на час сорок минут. А вдруг без него там начнется церемония. Ведь есть же, кроме него, и другие лидеры, которые тоже согласны вступить в союз с национальным лидером. Синоненко, к примеру, Кикинах, Ватренко, а может, еще кто?

Он спросил парня, одетого в оранжевую куртку, как пройти к Николиной слободе, но тот развел руками и сказал:

– Я не здешний. Я из Львова.

– А что ты тут делаешь?

– Как что? Оранжевая революция в Киеве начинается, батя. Вступай в наши ряды.

– Так вот я держу путь к Николиной слободе, там лидер нации Вопиющенко.

– Возьми меня с собой, батя. Я ему сапоги языком вылижу, блестеть будут, клянусь честью. Только он спасет нас от москалей, что спят и видят нашу неньку Украину в своем составе. Не бывать этому. Вся Галичина на ноги станет, только пикни Вопиющенко, лидер украинской нации. Он зять Америки. И я хочу в Америку, я женюсь на американке.

Александр Иванович внимательно слушал парня из Львова и улыбался: с такими людьми не пропадешь. Но все же он подошел к старушке с палочкой, он любил старушек: они всегда все знают, и спросил, как пройти в сторону Николиной слободы.

– В обратную сторону, мой дорогой, в обратную. Потом повернешь направо, потом налево, снова направо и снова налево, а там спросишь.

Александр Иванович вернулся назад, но не успел пройти и двух кварталов, как к нему подошли два парня в униформе, подхватили его под руки и увели через шоссе, потом впихнули в джип «нисан». На заднем сиденье он увидел сотрудницу и подругу Виктора Писоевича Лилю.

– Александр Иванович, где вы пропадаете, я уже весь Киев исколесила в поисках вашей персоны. Разве так можно?

– Я… я замечтался и потому, очевидно, пошел не туда, не той дорогой. И даже теперь я думаю, той ли дорогой мы идем. Но это так, в философском плане, вы не обращайте внимания. Вас Виктор Писоевич послал?

– Да, а кто же еще? Но там Юлия буянит. Она говорит, что вы нарочно, что вы замыслили недоброе, табачок забрали, а сами в кусты, – произнесла Лиля, пристально глядя на старика, у которого широкий лоб покрылся потом.

– Эта Юлия… портит имидж нашему лидеру, не так ли? Как вы думаете, Лиля?

– Не знаю, что Виктор Писоевич в ней нашел! У нее всего двадцать депутатов. Это уголовники, предатели и двуликие Янусы, – с возмущением отозвалась Лиля. – Вас ждут уже два часа. Нервничают. Виктор Писоевич опасается, что на вас совершено покушение. Но, слава Богу, все хорошо. Я так рада, что вас увидела. Это трудно – в толпе увидеть человека. Вы, правда, довольно заметная фигура.

– Мы уже приехали? Так быстро? Ну и дела…

Александр Иванович все думал о том, как бы отдалить этот позорный акт воссоединения с блоком Виктора Вопиющенко, который в случае поражения приведет к непредсказуемым последствиям. А если и будет победа, кто даст ему гарантию, что он станет премьером? Он уже получил свою долю. Пятьдесят миллионов долларов большие деньги, но премьер может получить в сотни раз больше. Эти миллионы получит Пердушенко, а может, и Юлия, только не он.

Лиля оставила его в гардеробе, а сама исчезла, видать, побежала докладывать о ценной находке. Но не успел он сдать пальто, как вышел Пердушенко в оранжевом галстуке со смеющимися глазами, как бы говорившими: что ж ты, падло, опаздываешь? Взял денежки, так будь добр, отработай их добросовестно.

Но Пердушенко положил руку на плечо Морозову, нагнул голову – он был как раз на голову выше лидера СПУ, и шепнул ему на ухо:

– Молодец, что здесь, а не где-нибудь в канаве с пробитым черепом.

– Да вот, жив пока.

– Торопись, а то мой пятый канал давно нервничает. Да и народ ждет, вся Украина ждет этого союза. Две самые могущественные партии соединяются, совокупляются, а вдруг от этого брака родится уникальное дитя, которое поведет Украину в заоблачные дали. Тогда Россия сама будет искать случая, чтоб прилипнуть к нам и перенести свою столицу в Киев. Ведь именно Киев был столицей Древнерусского государства.

Не успел Пердушенко окончить свой монолог, как появился Вопиющенко, скупо улыбнулся, протянул руку и сказал:

– Как мы рады! Все рады: и я, и моя нация. Прошу в зал для подписания протокола.

– Прошу простить за опоздание. Должно быть, это нехорошо: я заставил ждать всех. Так получилось. Однако мне хотелось бы еще раз уточнить: дадите ли вы и ваша фракция согласие на политическую реформу? Это всего лишь незначительное умаление роли президента в государстве. Зато мы получим парламентскую республику, и тогда нам прямая дорога в Евросоюз. Кроме того, вы, Виктор Писоевич, получите право распускать Верховную Раду, следовательно, она будет вам подчиняться, ибо кому хочется быть распущенным?

– Я и моя нация… мы не возражаем. Вот только Юлия категорически против. Поговори с ней, Александр Иванович, а? Ты знаешь: все женщины упрямы.

Он вел Александра под руку. Десятки видеокамер были направлены на их лица, сильное освещение щипало глаза. Виктор Писоевич привычно улыбался, а Александр Морозов сохранял престижный, подчеркнуто величественный вид государственного деятеля, не позволяя даже скупой улыбке порадовать журналистов, а равно и миллионы телезрителей. Слишком важные исторические минуты отсчитывают время подписания брачного контракта двух лидеров, двух партий, которым обеспечена победа во втором туре голосования. Вопиющенко, как лидер нации, может улыбаться, ему это даже положено: если он улыбается, то и вся нация улыбается. А он, будущий премьер-министр, сугубо рабочий человек, пахарь, которому положено отдыхать не более четырех часов в сутки, поскольку именно он, премьер, отвечает за благосостояние народа, за сокращение налогового бремени, повышение пенсий, заработной платы рабочих и служащих, а президент…

Президент знай расхаживай по странам и континентам, улыбайся лидерам других государств да подписывай соглашения, наслаждайся совместной охотой, юными амазонками и другими прелестями жизни, которые и присниться не могут премьеру.

Александр Иванович поставил подпись первым, потом дрожащей рукой сделал это Кикинах и только потом Вопиющенко, лидер нации, под бурные аплодисменты. Кикинах первым кинулся и облобызал Вопиющенко, а Александр Иванович только потом. Он обнял его, прижал к себе, упираясь носом в шею лидера нации.

Вскоре явилась Катрин с сынишкой, держащим в ручке оранжевый шарик. Катрин скупо улыбалась. Потом взяла мужа за руку, куда-то увела. Надолго. Церемония подписания кончилась, началась церемония чаепития, где чаем и не пахло. Здесь были лучшие коньяки и вина. Кто-то прислал все это не то из Англии от Березовского, не то из Америки от Пробжезинского. Только икры не было. Россия не прислала, ну и Бог с ней: она пришлет после выборов господину Вопиющенко, президенту великой, независимой страны, которая будет уже стоять одной ногой в Евросоюзе.

Журналисты ушли, остался узкий немногочисленный круг четырех фракций. Кикинах, Морозов, Юлия Болтушенко сидели рядом за одним столом и по очереди произносили тосты в основном за благополучие нации и за здоровье лидера нации Вопиющенко, которого отравили российские спецслужбы, и потому он не мог остаться с ними разделить трапезу по поводу воссоединения.

– Я со всем согласна, – сказала Юлия, стоя с бокалом шампанского в руке, – только одно мне не нравится. Зачем нам эта так называемая парламентская республика? Что это нам даст? Для того чтоб навести порядок в стране, нужна сильная рука, сильная вертикаль власти. Вы посмотрите, что творится в России. Этот кагэбэшник Путин наводит порядок в стране. Шаймиев раньше поднимал голову, а теперь опустил ее. Гусинский и Березовский вынуждены были драпать из страны. А мы чем хуже? Да мы этот Донбасс обнесем колючей проволокой, но искореним русский язык. А тот, кто будет сопротивляться, тому пальцы, а то и язык будем отрезать. И это может сделать только президент, если у него будет вся полнота власти. И этим президентом будет Виктор Писоевич. Вы не знаете Виктора Писоевича. Виктор Писоевич внешне кажется либералом, добрым, мягким человеком, а на деле он куда сильнее русского президента. Давайте не будем лишать его полномочий. Только так можно привести страну к процветанию. Что-то и от коммунистов надо взять. Не все было так плохо при социализме. Правду я говорю, Александр Иванович? – Тут Болтушенко чокнулась с ним бокалом и залпом выпила шампанское. – Но, Александр Иванович, дорогой, кажется, именно вы, а не кто-то другой требуете разрушить конституцию страны и ввести так называемую парламентскую республику? Да или нет? Похоже, вы не любите Украину. А может, вы того, русский шпион? Признавайтесь, разоружайтесь, мы великодушны, простим вас.

– Да… что вы такое говорите, Юлия Феликсовна, Христос с вами, – произнес Морозов, заикаясь и моргая глазами.

– Юлия Феликсовна, вас вызывают, я провожу вас, – сказал Пердушенко и протянул ей руку. Она тут же встала, красная как помидор, и ушла под руку с мужчиной, которому никогда не могла ни в чем отказать.

– Зачем ты меня увел, подождать не можешь?

– Пусть Кикинах с Морозовым мусолят друг друга, они нам не нужны. Нам нужны голоса их единомышленников, тех, кто за них голосовал в первом туре. Пусть голосуют за нашу фракцию.

– Не за фракцию, а за лидера.

– Пусть за лидера, куда теперь денешься. А как ты думаешь, долго он протянет?

– Он будет жить вечно, – ответила Юлия.

Морозов облегченно вздохнул, когда Юлия вышла из-за стола. Он выпил с Кикинахом рюмку коньяка на брудершафт и принялся уплетать заграничную ветчину со всякими приправами. Они так пахли, что в носу щекотало. Школь-Ноль поднялся с рюмкой коньяка и начал произносить тост. Говорил он всегда путано и нудно. Расписывая выдающиеся качества лидера нации Вопиющенко, он, наконец, дошел до дивизии «Галичина».

– Мы можем показать, где раки зимуют, не только москалям, но и их приспешникам, поселившимся в самом благодатном крае, на востоке Украины. Откуда появились эти так называемые украинцы? Что это за украинцы, которые своего родного украинского языка не знают? Долой таких украинцев! Вот на западе, во Львове, вернее, в Лемберге – настоящие украинцы. Даже если в их жилах течет немного польской крови! Если разобраться, то это положительное явление. Поляки не любят москалей, и мы не любим москалей. И это нас объединяет. Писатели Галичины сказали свое слово относительно русского языка. Русский язык – это язык блатных, это язык мата и зэков. Я провозглашаю этот тост за Галичину, за дивизию, за галичанских писателей и за Юлию Болтушенко. Ура!

Выслушав этот тост, Морозов отлучился по малой нужде, а потом присел на диван в прихожей перед открытой форточкой и набрал полные легкие воздуха.

– Эх, как хорошо, – сказал он себе, – пойду на улицу, вспомню детство. Я всегда любил гулять на свежем воздухе. Будьте вы прокляты со своими Лембергами… Влип я, одним словом. Хотя… пятьдесят миллионов долларов на дороге не валяются. Я не продался, наоборот, я обманул вас, оранжевые чурки, продавшиеся Березовскому и Пробжезинскому. Это вы продались, а не я продался. Это вы иуды, но не я, Александр Морозов.

39

Петр Пирамидонович, облачившись в новый костюм и повязав галстук на бычьей шее, вышел во двор, сел в машину и дал команду водителю взять с налету Верховную Раду, где, должно быть, уже кипели страсти. Но на подъезде к зданию Верховной Рады раздался звонок по мобильному телефону. Он приложил крохотный аппарат к уху.

– Пердушенко слушает, – сказал он негромко.

– Говорит Борис Березовско-Гнильский из Лондона. Здорово, сука! Как дела? Скоро возьмете власть в свои руки? Я только что говорил с этим дебилом Вонющенко. Он и переадресовал меня к тебе. Я знаю, что ты не бедный человек, но все же мой долг внести хоть малую лепту в развитие вашей оранжевой революции. И я решил пожертвовать двадцать миллионов долларов. Я понимаю, что это капля в море, но на них вы недельку продержитесь на Майдане Независимости. И надо, чтоб было полмиллиона человек. Кормите их и поите вдоволь да еще транквилизаторы подмешивайте, поите водой с энергетическими добавками. Это дорого, но ничего не поделаешь. Главное, чтобы эта революция победила, а затем перекинулась в Россию, я в этом особенно заинтересован.

– Это жест доброй воли или двадцать… миллионов надо будет возвращать после прихода к власти? – спросил Пердушенко.

– Потом разберемся. Главное… главное, вы должны оторваться от России, которую я ненавижу всеми фибрами своей души. И всегда ненавидел. Всегда, даже тогда, когда грабил ее. Ну, да ладно. Это все потом, потом. А пока мне нужен счет, банк, куда бы я мог перевести деньги. Ты называй, у меня тут устройство все записывает, слово в слово. Инкогнито гарантирую. Даже английская разведка не имеет доступа к моему записывающему устройству. Говори, не стесняйся. Если этих денег не хватит, я пришлю еще. Но я знаю, что шестьсот пять миллионов выделяют США. Мало – еще выделим. Этот скупердяй Сорос пусть раскошеливается, Збигнев… да мало ли щедрых людей?

– Подожди, останови машину, – приказал Пердушенко водителю. – Послушай, Борис Абрамович, я сейчас же доложу президенту, и мы пошлем к тебе своих людей. Там все на месте обговорите. Может, прибавишь еще хоть сотню, что такое двадцать миллионов? Сущий пустяк. Ты не бедный человек. Подарим тебе один завод – окупится всё.

Известие о готовности предоставить двадцать миллионов долларов на оранжевую революцию нисколько не удивило и не обрадовало международного экономиста Пердушенко, поскольку он и сам мог с величайшей легкостью и даже удовольствием выложить эти двадцать миллионов на великое и благородное дело государственного переворота. А что такое переворот? Это смена власти одних другими, и если этот переворот происходит с малой потерей крови, а то и вовсе бескровно, то это просто смена отсталого антинародного режима более прогрессивным антинародным режимом. Тем более что сказочно богатый Запад поддерживает и поощряет. Жаль, что США сделали ставку на больного человека, а не на него, здорового, крепкого, самоуверенного. Он и только он, Пердушенко, смог бы навести порядок в стране и привести ее к процветанию.

А тут к власти рвется Болтушенко. Хитрая, сучка. Надо помешать ей в этом, во что бы то ни стало. Может, аварию ей подстроить? А вдруг она лишь рисуется, цену себе набивает, а в ответственный момент скажет: «Петя, я передумала, не женское это дело, иди ты, становись премьером, ты же мужчина все-таки. А баба есть баба: ее дело кухня, пеленки, подгузники и нескончаемая радость в постели. Женись на мне и баста».

Эти мысли сверлили его мозг даже тогда, когда он вошел в полупустой зал Верховной Рады, где выступал Курвамазин, страстно доказывая, что лошади как гужевой транспорт имеют право на жизнь, поскольку надвигается энергетический кризис и Россия снова может увеличить квоты на нефть и газ. Голос Курвамазина надоел всем хуже горькой редьки, и всякий раз, когда он выступал, а выступал он по тридцать-сорок раз в день, все демонстративно закрывали глаза, а кто-то даже не стесняясь похрапывал.

Ни Вопиющенко, ни Болтушенко в зале не было. Что это могло значить? Никто не обратил внимания на депутата и магната Пердушенко, и потому он спокойно прошел к своему креслу, дважды ущипнув певичку Белозирко за плечико, она негромко хихикнула и даже сказала: да ну тебя! Он сел напротив, но в следующем ряду, и уставился на ее покатые плечики.

40

Певичка Белозирко, рано растерявшая свой скромный талант, нашедшая пристанище на политическом Олимпе, долго кочевряжилась, но все же дала согласие на поездку по Крещатику в обществе своего коллеги Петра, а затем посетить дачу финансиста. А уж потом, как всякий человек, имеющий хоть какое-то отношение к сцене, раскрепостилась и дала волю своей буйной натуре. Она то пела, то произносила речь, как будто находилась на трибуне. Да и глупо было бы отказываться: как ни сладка власть, приносящая деньги, как ни хороши деньги, дающие власть, но никогда нельзя сравнить вкус пчелиного цветочного меда со свекольной сердцевиной, из которой добывают сахар.

Потом было все как в песне. Но не как в песне Селин Дион или Марая Кэрри, а как в песне Белозирко – навеселе, на радостях, на какой-то такой струне, которую как ни натягивай, все равно бренчит, отдает скукой и… надоедает.

– Меня ждут великие дела, – произнес Пердушенко, напяливая на себя мятый, давно не стиранный халат и направляясь в душ.

Белозирко, напевая прощальную песенку, облачилась в свои одежды, подошла к большому зеркалу и увидела довольно милое, немного мрачное личико, осененное печатью недальновидности и непредсказуемости в собственном поведении. «Не делай так больше, как бы говорило ей ее же отражение. – Если у тебя нет таланта, то у тебя есть смазливое личико и неплохая фигура, а главное, у тебя статус неприкосновенности, ты депутат страны. А у депутата страны так много возможностей: голова должна кружиться. Ты – закон, ты – все; ты – мораль, ты светоч эпохи. Иди, готовь речь и выступи с трибуны в защиту лидера нации. Если тебя как певицу не оценили, то как оратора оценят: трансляция заседаний в Верховной Раде по всей стране и по всему миру. Вперед, Белозирко!»

Она уже оделась, причесалась, припудрилась. А сумка, где сумка? Вот беда-то. Она подошла к кровати, откинула покрывало и увидела свою сумочку не в изголовье, а в ногах, невероятно мятую, почти жеваную; должно быть, Петя, старательно работая, нещадно мял ее босыми ногами и поцарапал нестрижеными ногтями. Петя, конечно, мужик что надо, однако слишком груб, он попросту кобель и целоваться не умеет. Никакой поэзии: животная случка, способная вызвать только разочарование, если не отвращение. Никогда-никогда больше я не должна попасться ему в лапы. Дура! Невыносимая безмозглая дура, так мне и надо. И даже мало того. Ему следовало надавать мне по морде и выдернуть клок волос во время страсти, когда он рычал как бык.

Прижав сумочку локотком, она уже двинулась к входной двери, как вошел высокий жеребец в распахнутом халате, нарочито демонстрируя свою безжизненную плоть, так похожую на лошадиную после случки.

– Ты куда?

– Я должна подготовить речь в защиту лидера нации, потому я спешу.

– Возьми, – предложил Пердушенко, кидая ей пятьсот долларов.

– Убери это. Я не продаюсь. Свой поступок я оценю сама, он дороже твоих грязных денег. Ты – бирюк, ты чучело огородное. Я никогда, никогда не приду к тебе больше. Скажи водителю, чтоб отвез меня домой.

– Сама доберешься. Ты слишком воображаешь, посредственная певичка. Голос совсем пропал, вот почему ты сменила сцену на трибуну Верховной Рады. Кончится твой срок, и ты превратишься в обычную, никому не нужную дурнушку. Пока! Увидимся в Верховной Раде.

Певица закрыла за собой дверь и растворилась в уличной толчее, а Петр Пирамидонович снова вернулся в ванную и стал внимательно рассматривать свою плоть, с которой творилось что-то необычное, во всяком случае, то, чего раньше не было.

Он, расстроенный, вернулся в свой рабочий кабинет, разыскал медицинский справочник, а затем и медицинскую энциклопедию с тем, чтобы найти заболевание мужских половых органов. Он много перелистал страниц, но ничего утешительного не нашел. И вдруг страшная мысль током пронзила его мозг: сифилис или гонорея. Одно из двух. Другого заболевания быть просто не может. Кто его наградил? Белозирко? Быть этого не может. Ни сифилис, ни гонорея не проявляются сразу после полового контакта. Это ясно как дважды два.

«Неужели эта ресторанная сучка, как ее звали? Рада, Ада или Лада, уж не припомню. Это точно она. Вот дурак, почему я на это пошел? И главное даже адреса не взял. Теперь ищи, свищи, где она живет. А сифилис – это ужасная болезнь. Той, что меня наградила, мало голову оторвать. Я раздеру ее на части. Ее подослали ко мне, это точно. Российские спецслужбы, должно быть. Да, это они. Но, дулю вам, голубчики. Умирать буду, а вы не узнаете, отчего. Никто не узнает о моей болезни. Мне, как и Виктору Писоевичу, надо уехать за границу и там пройти обследование…»

Деньги из Лондона пришли через четыре дня. Петр Пирамидонович тут же отправился к Вопиющенко и сообщил ему, что Борис Березовско-Гнильский выслал двадцать миллионов долларов на закупку палаток, одеял, подушек и прочего утеплительного материала для молодых революционеров.

– Мелочь, но все же приятно, – сказал Вопиющенко. – По подсчетам наших друзей из-за океана, нам нужно около миллиарда долларов для того, чтобы успешно провести кампанию. И эти деньги будут высланы, вернее, они будут доставлены и переданы нам. И тут я постоянно думаю, кому бы поручить эту, прямо скажем, солидную, тяжеловесную кассу. Юлии? Но… не растеряет ли она половину из этих денег? Может, Бздюнченко? Он хороший парень, молчаливый, все время кивает головой в знак согласия, но в нем что-то есть такое, и сам не знаю что. Но что-то такое недоброе, свое. Он, кажется, голоден, потеряет голову от такой суммы да еще сбежит в Америку, как наш Павлуша Лазаренко. Итак, суммируя все сказанное, выходит, некому поручить кассу. Остаешься ты, Петр Пирамидонович, а если ты откажешься, придется мне самому. Я уж точно не растеряюсь и весь миллиард, а то и два пущу в оборот, вернее потрачу на осуществление планов оранжевой революции. Мы уже обсуждали этот вопрос с супругой. Она категорически против того, чтоб эта касса была в нашем распоряжении. Что думаешь по этому поводу? Ты человек состоятельный, у тебя самого около миллиарда долларов, ты, если и присвоишь миллионов сто, это не так заметно.

– Будет более разумно, если этой кассой мы будем распоряжаться вдвоем, – лениво произнес Пердушенко. – Это конечно, лишняя нагрузка, но ничего не поделаешь: революция требует жертв.

– А может, подключим и Пустоменко?

– Пустоменко? Боже сохрани. Лучше Пинзденик.

– Согласен! Получится финансовый триумвират. У нас в наличии на сегодняшний день восемьсот двадцать миллионов долларов. Около пятисот из них надо направить в регионы. Там тоже оранжевые платки, машины, флаги, демонстрации. На все нужны деньги. Если подсчитать, то это не такая уж и большая сумма. Придется еще просить у наших друзей. Кстати, хорошо бы ввести должность вице-президента, как в США.

– Тогда обязанности президента придется возлагать на премьер-министра, не так ли?

– Конечно.

– Тогда мне надо строить свою жизнь так, чтоб я оставался в Киеве на время твоего отсутствия, ведь я же буду премьером?

– Не мучайте меня пока с этим вопросом. Кончатся выборы – тогда определимся.

– А что, есть какие-то сомнения?

– Слишком много особ претендует на эту должность.

– Кто конкретно? – спросил Пердушенко, глядя в глаза лидеру нации.

– Александр Морозов, например, Юлия Болтушенко, Володя Пинзденик, Кирилл Кикинах, да мало ли кто?

– Но ближе, чем я, у тебя нет людей, не так ли?

Тут дверь отворилась и на пороге показалась Юлия в длинном пальто, с косой, уложенной веночком на голове. Она тут же подошла к лидеру нации, поцеловала его в щеку, израненную неизвестной болезнью, а потом уставилась на Пердушенко, словно ожидая, что тот встанет и освободит кабинет. Но Петр Пирамидонович стал в ответ сверлить ее своими немигающими глазками, будто говорившими: да я тебя раздавлю, как букашку. Юлия поняла это и смирила свой гнев.

– Ну что вы тут без меня обсуждаете? Два мужика и ни одной женщины. Надо думать, ваши решения, если вы их уже приняли, недостаточно объективны, поскольку у них отсутствует истина. Ибо, как в семье, так и в политике присутствие женщины обязательно.

– Гм, гм, у нас речь шла о том, что Петру Пирамидоновичу надо отправиться на заседание парламента в Евросоюз, – не совсем уверенно заявил лидер нации.

– В Евросоюз? Зачем ему в Евросоюз, он здесь нужен, – сказала Юлия и устремила уже теплый взгляд на Пердушенко. – Для Евросоюза и других дел за пределами нашего государства у нас есть Борис Поросюк, лидер «Народного Руха» Украины. Пусть он и едет, а Петруша… он мне здесь нужен.

41

Наташа Белозирко вернулась домой довольно поздно, в первом часу ночи. Не раздеваясь, она, сняв туфли, прошла в спальню, отодвинула полотно приоткрытой двери и увидела шокирующую картину: ее муж Артемий в костюме Адама лежал на руке своей обнаженной подружки и издавал сильный храп. Ей показалось, что ему надрезали горло и потому он издает такие протяжные звуки. Артемий, контрабандист, был любвеобильным человеком и на неверность жены отвечал адекватно. Но чтобы такое… Вдобавок его напарница, кажется Рая, она ее немного знала, лежала на спинке, раскинув ножки в стороны, мирно посапывала. «Бог с вами, спите, отдыхайте после агонии, я ведь тоже не святая, – подумала Наташа, закрывая дверь. – Однако пора с этим завязывать. Вот только произнесу речь в парламенте, стану знаменитой на всю Европу и тогда начну действовать».

Вернувшись в прихожую, сняла верхнюю одежду и ушла в ванную. Наполнив ванную почти полностью, подумала, что если погрузиться с головой, то несколько минут спустя все может кончиться, и тогда все мирские страсти и людские страдания будут значить ровно столько, сколько упавший волос с головы во время их расчесывания после утреннего сна. Она легла в теплую мягкую воду, повернулась на спину и втянула в себя воздух.

Зажав ноздри двумя пальцами и плотно закрыв глаза, опустила голову и достала затылком дна ванны. Время тянулось слишком долго, разрывая грудь на части. «Экая глупость, – подумала она, чувствуя, как вода начинает проникать в ушные отверстия. – Я должна подготовить выступление в Верховной Раде. Это будет ошеломляющая речь. А тонуть в ванне… довольно глупо; пусть Артем тонет вместе со своей Раей».

Она думала это уже в сидячем положении, шлепая ладошками по поверхности теплой воды. В который раз она вспоминала свою карьеру певицы и то, как ей взбрело в голову заняться политической деятельностью в ущерб растущей популярности. И действительно, популярность, стала катастрофически падать… вместе с голосом.

«Теперь осталось выйти с депутатским значком на груди на Майдан Независимости и познакомиться с каким-нибудь простым парнем, студентом, инженером, а если повезет, то и с бизнесменом. И надо все начинать сначала. Мой Артем совершенно чужой для меня человек. Хорошо, что детей нет. А Петя Пердушенко – хам. Может, я и не гожусь в любовницы, но он не рыцарь, он скорее бугай. Брр! Случайный секс – яд для души и сердца. Больше я не попадусь. Еще не тот возраст. Двадцать семь лет, это так мало, так мало. Хотя столько душевных травм! Не знаю, как я перенесу все это!»

Вдруг послышались шаги. Шлепал явно не Артем. Это Рая. С заспанными слипшимися глазами она вошла в ванную и протянула руку за шлангом.

– Ты, сучка, что делаешь в чужой квартире? Хочешь, я вызову милицию и тебя посадят суток на пятнадцать? Я же депутат, разве Артем тебе не говорил об этом?

Гостья протерла глаза, а затем вскрикнула с перепугу:

– Артем! Спаси! Убивают!

Артем прибежал в том же костюме Адама. Он увидел супругу в ванне и схватился за голову.

– О Боже! Это сон, кошмарный сон. Не может такого быть! И не должно быть. Рая, ты где находишься, как ты сюда попала? И ты, Наташа, что это такое, ты нарочно это подстроила. Ты же со вчерашнего дня в командировке… в Швейцарии проводишь встречи со своими земляками, выходцами из Украины и временно живущими в сказочной Швейцарии. Рая, а тебя кто подослал, скажи? Неужели это происки Москвы?

– Нужен ты Москве, как собаке пятая нога, – сказала Наташа, зашторивая ванную. – А теперь уходите оба. От вас дурной запах исходит. Ну, кому сказано?! Ой, вы, очи, очи дивочи… – запела она каким-то легким прорвавшимся голосом.

Вскоре квартира опустела. Когда Наташа вышла из ванной в теплом халате и в мягких тапочках на босу ногу, ножки повели ее на кухню, где стоял холодильник. Она тут же открыла его, извлекла бутылку недопитого коньяка и бутылку непочатого шампанского.

– Я обязательно выступлю на заседании Верховной Рады, – успокаивала она вслух сама себя, разбавляя коньяк шампанским. Напиток приятно щекотал ей внутренности, согревал кровь и какую-то легкую струю посылал в немного воспаленный мозг. – Жизнь хороша. Несмотря ни на что. Семейные неурядицы, неудачи в любви – все это пустяки по сравнению со статусом депутата Верховной Рады. Я буду держать речь… на всю страну. Если меня не все смотрели на сцене, то на трибуне все увидят… не только в Украине, но и в западных странах.

Наташа наполнила уже третий бокал и немного окосела. Ей стало очень тепло, если не сказать жарко. Вдруг она почувствовала, что по обеим ее щекам текут теплые струйки. Теплый дождик, дождик слез полился на обнаженные колени, а полы халата раздвинулись так, что даже пупок сверкал.

– Му-у-у-у! – ревела она как белуга, сама не зная почему. Она поднялась с места и снова побежала в ванную, достала полотенце, осушила лицо. – Я обязательно выступлю с трибуны Верховной Рады… в пользу Писоевича. Он несчастный человек: отравлен спецслужбами России. Мы оба несчастны. Если и он поймет это, он бросит свою клушу Катрин и мы соединим свои судьбы. Мне больше ничего не надо от жизни.

И снова потекли слезы. Это продолжалось до пяти часов утра. Спиртное не скрутило, не сломило ее волю, а только подбадривало, оберегало от сна.

На рассвете она все же заснула, но ненадолго. Сильная доминанта, повязанная с выступлением в Верховной Раде, уже в восемь утра подняла ее на ноги. Наташа выпила две чашки кофе, взбодрилась, навела марафет, а в десять утра уже была в здании Верховной Рады. Ей немного не повезло: перед ней выступали такие зубры ораторского искусства, как Курвамазин, Пинзденик, Дьяволивский и Болтушенко.

Юлия Болтушенко звала народ на улицы, призывала рубить пальцы на руках, огородить колючей проволокой бритоголовых, проживающих в восточной части Украины, немедленно вступить в НАТО и в Евросоюз. Во время своего выступления она заглядывала в конспект, отрывалась от него и устремляла взор в лица слушателей, а чаще поверх голов и стучала при этом кулачком по микрофону. Получалось довольно громко и внушительно. Как только кончилось выступление Юлии, к ней тут же подбежало несколько мужчин, подхватили ее под руки и отвели на место. Эмоциональное возбуждение Юлии было так велико, что никто не мог бы поручиться, что она устоит на собственных ногах.

Наташа Белозирко не на шутку испугалась, когда объявили ее выступление. А вдруг с ней произойдет то же самое? Как она пройдет к своему креслу, кто ей подаст руку, кто подойдет к трибуне, чтобы увести ее, не дать упасть? Пердушенко? Но ведь его, кажется, и нет в зале. Школь-Ноль? Он всякий раз строит ей свои бараньи глазки. А еще этот вепрь Бенедикт Тянивяму.

Она поднялась с кресла, крепко сжимая текст, свернутый в трубочку, и нетвердым шагом направилась к трибуне. Путь показался необычайно длинным и трудным, а у самой трибуны, когда надо было взойти на подмостки, она задела носком туфли за небольшой выступ нижней доски и споткнулась. Да так сильно, что стукнула головой о верхнюю доску, на которой обычно раскладывали ораторы листы бумаги с текстом своего выступления. Текст выступления, свернутый в рулон, выпал у нее из рук, пришлось нагнуться, достать и только потом развернуть, расположив перед глазами первую страницу.

Проделав эту нудную работу, Наташа прилипла к тексту, но никак не могла начать: буквы расплывались перед глазами, разрушали любое слово. Тогда она подняла голову, глаза к потолку и воскликнула до боли знакомое ей выражение:

– Слава Вопиющенко, слава «Нашей Украине!»

Сто двадцать депутатов «Нашей Украины», возглавляемой Вопиющенко и Юлией Болтушенко, разразились громкими аплодисментами, а депутат Школь-Ноль, обнявшись с депутатом Бенедиктом Тянивяму, начали скандировать:

– Вопиющенко – слава, Болтушенко Юлии – вечная слава!

Теплая струя опоясала бюст оратора, а затем горячей струей поднялась вверх, звеня в области позвоночника, и застряла в темени Наташи. Теперь она уже различала не только буквы, но и слова, улавливала целые части предложения, знала, где надо делать ударение и как делать целые предложения вопросительными и восклицательными.

– Вопиющенко – наш президент, он победил в первом туре! Зачем нам второй тур, скажите на милость, господин Яндикович? Вы же судимы советским судом за измену Родине, за воровство, за грабеж и убийство Гонгадзе! Как вам не стыдно лезть в президенты? Я и мои товарищи, певцы и музыканты, решительно протестуем против этого, разэтакого действия. Я призываю Руслану-дикарку объявить голодовку в знак протеста против несправедливости. Я уже такую голодовку начала… с сегодняшнего утра. Только две чашки кофе выпила, а больше ничего в рот не брала, клянусь. Короче: слава нашему президенту Виктору Федоровичу Вопиющенко!!!

– Не Федоровичу, а Писоевичу, – поправил оратора Бздюнченко, что сидел в президиуме.

Наташа, правда, не слышала этой поправки и еще несколько раз неправильно повторила эту фразу, приведшую в шоковое состояние депутатов Школь-Ноля и Бенедикта Тянивяму, которые тут же стали топать ногами в знак протеста.

Вот почему никто не подошел к Наташе Белозирко, когда она окончила свою несколько бледную и малоубедительную речь. Она неуверенно сошла с трибуны, трижды сделала наклон головы председательствующему и, хватаясь за спинки кресел, побрела к своему месту. Зал воздержался от аплодисментов. Это автоматически свидетельствовало о полном провале речи начинающего оратора. Молодые глаза снова стали на мокром месте у Наташи, и тут ей взбрело запеть, казалось, и голос прорезался. Да вот только петь было нельзя: на трибуну уже в который раз взбирался Курвамазин.

Он разоблачал, проклинал всех и вся, называя вещи своими именами. Если, скажем, правительство Яндиковича повысило пенсии старикам и инвалидам, а также минимальную заработную плату рабочим – это провокация и вообще это не в интересах народа, это не помощь нищим пенсионерам, наоборот, это ущемление их интересов. И в доказательство своих аргументов приводил неопровержимые доказательства: подорожали хлеб, колбаса, транспорт. Только президент Вопиющенко сделает Украину не только свободной, но и счастливой страной, ибо Вопиющенко – лидер нации, Украина – это его народ, его нация.

Очевидная грубая ложь, смешанная с хвастовством, повергала в смятение депутатов, думающих иначе, но это «иначе» пряталось где-то внутри глубоко и очень редко выползало наружу. Даже председатель Верховной Рады Литвинов стал сомневаться и спрашивать у самого себя: а где же истина?

И чуть позже при его попустительстве, если не сказать трусости, были приняты сугубо политические, антиконституционные решения типа непризнания состоявшихся выборов.

42

После того как Юля выступила в парламенте с зажигательной речью, патетически потребовала всем, кто не входит в коалицию Вопиющенко – Болтушенко, набросить бело-голубые шарфы на шею, а точнее повеситься и сделать это добровольно, потому что оранжевые после победы сделают это принудительно, ее авторитет повысился. Особенно на Западе. Именно после этого выступления ее стали называть украинской Жанной д'Арк.

– Пся крев, – говорили избиратели Галичины, – если с лидером нации, храни его ксендз, что-то такое произойдет, если после отравления москалями его лицо полностью сгниет и голова отвалится, то вместо него у руля станет наша Жанна д'Арк. Она перевешает всех восточных москалей, всех, кто незаконно живет на нашей земле восточнее Киева.

В Украине, а точнее в западной ее части, стало попахивать средневековьем. К счастью, это не входило в планы тех, кто финансировал оражевую революцию на Украине. Мы можем ругать супругу Вопиющенко сколько угодно, но именно она следила за тем, чтоб ее муж захватил власть мирным путем. Страх коммунистического геноцида после семнадцатого года привел в дрожь правителей всех континентов. И Пеньбуш с Кондализой Сарайт следили за тем, чтоб не пролилась ни одна капля крови в одной из славянских стран Восточной Европы.

Галичане со скрипом мирились с этой тактикой. А Юля… эта молодчина, стала им родной по духу. Именно она могла расправиться с русскоговорящими.

Юлии понравилось мудрое сравнение с Жанной д'Арк. С тех пор ее поведение, ее выступления стали еще боевитее.

– Наплевать на восток и на то, что я кому-то не нравлюсь. Запад нас поддерживает, и центр, по моим наблюдениям, тянется за Галичиной, – высказала она интересную мысль в узком кругу.

Лидер оранжевой революции почесал затылок, затем налил себе рюмку коньяку, опрокинул и закусил ветчиной, несколько поморщился и сказал:

– Возможно, это и так. И я бы пошел по такому же пути, предложил нашим оппонентам потуже затянуть шарфы на шее, но тот, кто нас финансирует, требует попридержать эмоции… по той причине, что мы живем в начале третьего тысячелетия и сейчас иные приоритеты. И еще. Я думаю, что Америка хочет нас приобщить к западной цивилизации. Ведь кто такой Ленин? Он азиат, и потому свои бредовые идеи воплощал на крови. Как голодный пес жаждет сырого мяса, так и он жаждал крови. А мы не голодные псы. Нам дают это понять. Мало того, нас держат в определенных рамках.

– Наплевать, – парировала Юля. – Нам надо добиться цели, а для достижения цели все средства хороши. Станем во главе государства, а потом будем двигаться дальше по американскому пути.

– Юля права, – произнес Поросюк и осекся, поймав на себе взгляд лидера. Обычно никто из членов команды Вопиющенко, в том числе и из депутатов блока Юлии, не позволяли себе такую дикую выходку, как признание, что кто-то прав, кроме лидера оранжевой революции. Всегда прав был только Вопиющенко.

– Извините, Виктор Писоевич, вырвалось; это случайно. Безусловно, вы правы, и только вы. Лидер нации всегда прав. А вы, Юлия Феликсовна, не можете претендовать на истину в последней инстанции, это противоречит… уставу, короче, это противоречит здравому смыслу.

Соратники дружно захлопали, а Борис Поросюк, дабы окончательно реабилитироваться, поднялся с места и громко произнес: Вопиющенко – так! Этот выдающийся лозунг, который должны были принять все страны мира, но так никто и не принял, кроме Галичины, был тут же поддержан Заваричем-Дубаричем, Дьяволивским, Бенедиктом Тянивяму, Курвамазиным, а за ними последовали и другие депутаты.

Юлия сидела скрючившись и, сколько могла, втянула голову в плечи. Через какое-то время она ладошкой правой руки проверила, на месте ли ее заплетенная веночком и тщательно уложенная на самой макушке коса. Коса оказалась на месте, Юля свободно вздохнула. И тут ей пришла в голову светлая мысль – как хорошо быть лидером.

Вопиющенко все выше поднимал подбородок. Он не только лидер, он все, он и никто другой сделает из Украины конфетку… в пику москалям и на радость всему Евросоюзу, который тут же раскроет свои объятия.

– Благодарю вас всех, – великодушно произнес он, а это означало, что все могут быть свободны. – Дела нашей родины и всего Евросоюза требуют от меня, как своего лидера, напряженной работы, а это значит, что мне необходимо уединиться. До завтра, как обычно, до десяти утра. Есть ли вопросы? Только коротко.

– А когда начнет действовать майдан? – громко спросила Юля.

– Я уединяюсь для того, чтоб обдумать этот вопрос, – ответил Виктор Писоевич и взялся за портфель.

Члены двух партий тут же разошлись, а Юля направилась в свой офис. Мысль о лидерстве не покидала ее. Зачем уединяться, чтоб в одиночестве обдумать такой простой вопрос, как созыв галичан в Киев на майдан с флагами и другими лозунгами? «Нет, я поступила бы совсем иначе», – подумала она.

В офисе ее ждала целая гора писем. Обычно вскрытие и чтение писем она поручала другим людям, а тут как бы невзначай взяла одно письмо в красивом конверте с пометой «лично в руки».

«Дорогая Юля! Ты не только Юля, ты украинская Жанна д'Арк. Так держать, Жанна д'Арк. Вопиющенко просто рохля по сравнению с тобой. Тебе надо стать лидером оранжевой революции, а затем и нации, а не ему. Была б моя воля, я бы добился твоего президентства на три срока подряд. С уважением, профессор Львовского университета Юзеф Соколяник».

Юля автоматически приложила письмо к губам и раскрыла следующий конверт. К ней обращались студенты. Они предлагали ей выдвинуть и свою кандидатуру в президенты, коль грядет второй тур выборов. Далее следовал вопрос, правда ли, что в ее жилах течет армянская кровь? И почему она не смуглая? Как ее девичья фамилия?

«Вы можете и не отвечать на эти глупые вопросы, – писали студенты, – главное, что вы есть и что вы такая решительная, такая четкая и уверенно держите себя у микрофона. Президентский жезл должен быть в ваших руках. Вам следует надеть мужской костюм, а Виктору Писоевичу навесить. Они, конечно же, добровольно это не сделают, им надо помочь. Украина для украинцев, но не для москалей».

Третье письмо было в том же духе. Юля присела на краешек стола и задумалась. Ей вдруг стало жарко, и она обнаружила, что сердце колотится, как птенчик в когтях хищника. Она бросилась к графину и налила себе свежего сока. Голова работала напряженно, много надо было изменить и прежде всего отношение к семье. Если уже практически созрел вопрос развода с нелюбимым мужем, то теперь его следовало отменить. Если любовная связь с сильным полом для нее была обычным явлением, то теперь следовало быть осторожнее.

«Но как? Я же не могу выдвинуть свою кандидатуру на пост президента, ведь это был бы раскол в наших рядах, – думала она, мысленно спрашивая себя, как быть, и не находила ответа. – Может, подождать? Не вечно же Виктор будет сидеть в кресле президента. Кому-то он должен уступить. И это буду я. Только мне он уступит. А что касается авторитета, то росту авторитета сопротивляться нельзя. Не мешало бы побывать и мне во Львове. Кстати, интересно, есть ли хоть в одном письме приглашение? Посмотрим!»

Она перечитала много писем и то, чего она так ждала, нашла. Ее приглашали Черновцы, Ивано-Франковск, Тернополь. Ай да Юля! Вперед!

Часть вторая

1

Двадцать первого ноября состоялся второй тур выборов президента. Избиратели западных областей страны не только с тревогой, но с надеждой ожидали радостной вести Центральной избирательной комиссии. Не столь важно, какой результат принес второй тур голосования. Дивизия «Галичина» ждала команды. Тысячи студентов и других молодых людей, что проходили подготовку в специальных лагерях не только в самой Галичине, но и под Киевом, ждали команды. Они изнывали от безделья и даже хотели, чтоб их кумир проиграл. Простые люди тоже волновались, в отличие от тех, кто проходил специальную подготовку, переживали. Они желали победы Вопиющенко. Мало кто ложился спать в эту ночь, когда ЦИК была занята подсчетом голосов. В Тернополе, Ивано-Франковске и Львове волнение было так велико, что «скорая» работала всю ночь, доставляя бедных избирателей, проголосовавших за великого, мудрого сына украинского народа Виктора Писоевича, отравленного москалями, но выжившего благодаря мужеству и любви к своему народу, в пункты скорой помощи.

– Пся крев! – вопили львовяне. – В Донецке одни москали, вон москалей. Дайте нам возможность избрать настоящего президента! Только Америка приведет нас в Евросоюз и защитит от оккупации москалей. Америка нас накормит, обует и оденет…

Волнение на западе страны передалось в столицу. Начальник избирательного штаба Бздюнченко уже около четырех часов утра получил предварительные данные итогов второго тура голосования и пришел в неописуемый ужас: за Яндиковича проголосовали на миллион больше, чем за лидера нации Вопиющенко.

Дрожащими руками он шарил по карманам в поисках мобильного телефона. Надо было немедленно сообщить Виктору Писоевичу о том, что избирательная комиссия, по всей вероятности, неправильно посчитала голоса. Не может же такого быть, чтобы какой-то там Яндикович набрал голосов на целый миллион больше. Бздюнченко наконец нашел телефон и несколько раз нажал на соответствующие кнопки. Трубку взяла Катрин.

– Виктора Писоевича, срочно-пресрочно! – писклявым голосом потребовал Бздюнченко, пританцовывая на месте. – Плохая… неожиданно плохая новость. Ничего нельзя сделать, я вынужден его и вас огорчить: мы проиграли. Я думаю, он не спит… Ох, я много говорю, простите, пожалуйста, несостоявшаяся первая леди великой страны. Но вы не переживайте, слезы не лейте, лучше срочно звоните своему другу Пробжезинскому, пущай раскошеливается или вводит войска в Киев. Надо что-то делать!

– О'кей, о'кей, – раздалось в трубке. – Вы не волнуйтесь, проблем не создавайте. Я позвоню Джорджу Пеньбушу. В Киеве не войска нужны, а доллары.

Виктор Писоевич краем уха слышал все, что говорила Катрин, и понял, что дела не блестящи, но для того чтобы прийти в состоянии бодрости, усиленно тер глаза кулаками обеих рук. Утренний холод, пробравшийся в открытую форточку, обдал рыхлое тело будущего лидера нации и вынудил его трижды чихнуть. Оздоровительный чих заставил его прийти в себя и… стоя за спиной супруги, он спросил:

– Кто звонил, в чем дело?

– Ты второй раз проиграл. Не занять тебе кресло президента, – вынесла жестокий приговор Катрин и передала трубку супругу.

– Мы проиграли, – дрожащим голосом произнес Бздюнченко, вытирая слезы, катившиеся по щекам.

– Кто сказал, что мы проиграли? – громко спросил Вопиющенко.

– Это говорю я, Бздюнченко. Я же начальник вашего избирательного штаба.

– Не психуй! Избирательная кампания только начинается. Срочно обзванивай всех наших. Сбор к десяти ноль-ноль утра. Сообщи Юлии от моего имени, пусть по рации объявит оранжевый огонь. Телетайп должен передавать эту информацию во все регионы страны, во все учебные заведения Киева. Все, я одеваюсь. – Он бросил трубку и повернул голову к супруге. – Катрин, оранжевый галстук! Немедленно! Оранжевая революция в опасности. Но она только начинается. Сообщи в Америку! Звони… срочно. А я… в штаб.

– Да в какой штаб? Сейчас только четыре часа утра, ночь на дворе, темная ночь. Ложись, отдохни.

– Збигневу звони!

Виктор Писоевич спустился вниз в темноту и только сейчас вспомнил, что вчера отпустил водителя до десяти утра. Он схватился за голову, а потом обнаружил включенный мобильный телефон. И стоило нажать всего лишь одну кнопку, как бодрый голос Юлии обрадовал его:

– Я у телефона, Виктор Писоевич.

– Пришли за мной машину, срочно.

– Я сейчас сама приеду, – певучим голосом сказала Юлия.

В десять утра началось совещание в штабе оранжевой революции. Совещание выглядело довольно солидным. На нем присутствовало свыше двухсот полевых командиров из числа студентов столичных вузов, что прошли специальную подготовку на западе Украины и частично, возможно, на территории Польши. Там подробно давалась тактика оранжевой революции. Полевые командиры получали по шестьсот долларов в месяц, бесплатную одежду, питание и пятьдесят долларов на безалкогольные напитки, в основном пиво. Директора высших учебных заведений тоже состояли на иждивении отцов оранжевой революции, получая солидное вознаграждение, но в каком количестве, до сих пор остается тайной.

В зал вошли трое – Майкл Корчинский, американец польского происхождения, Виктор Писоевич, зять Америки, и Юлия Феликсовна, английская теща. Полевые командиры и около ста депутатов от партии Юлии и партии Вопиющенко тут же встали, как солдаты, и громко начали скандировать «Вопиющенко – так!» Новоиспеченный лидер нации замер, положив правую руку на сердце. Он согнулся и долго стоял в таком виде, пока Юля не ущипнула его.

– Вопиющенко – так! – завопила оранжевая толпа, топая ногами.

– Револушэн победит! – добавил Майкл Корчинский.

– Меня травили, но я здесь, меня обманули, обокрали, два миллиона голосов украли у меня и моей нации, но я здесь, перед вами. На вас вся надежда и не только моя, но и всего, всего нашего народа. Ваши имена золотыми буквами впишут в анналы истории. Как только мы победим… Я думаю по-украински и вас призываю!

– Долой москалей! – добавила Юля.

– Долой, долой, долой!

– Я говорить речь, рашэн речь, украин не понимайт, – начал Корчинский, отталкивая плечом лидера. – Америка вам виделяйт два миллиард доллар на проведение револушэн. Ви победить.

– Майклу можно говорить и на враждебном нам языке, – разрешила Юля, – но скоро он выучит наш родной язык, не правда ли, Майкл? Мы уже победили, у нас больше голосов, – добавила Юлия, вскакивая на табуретку с целью увеличения своего маленького роста. – Завтра на заседании Верховной Рады вы, Виктор Писоевич, принесете присягу президента на Библии. Нашему президенту ура! Ура-а-а-а!

Пинзденик, Бенедикт Тянивяму, Пердушенко, Курвамазин и остальные лидеры оранжевого путча повскакивали с мест и стали скандировать: слава, слава, слава! Им последовали полевые командиры.

Виктор Писоевич опустил голову и дважды чихнул.

– У нас полевые командиры, чему я очень рад, – повторил он пустую фразу и не заметил, как Юлия поморщилась. От растерянности стал шарить по карманам, пока не нащупал вчетверо сложенный носовой платок, вынул его и стал сморкаться. – Так вот, значит, они должны получить от нас задание и приступить к своей исторической миссии по защите конституционных прав наших граждан.

Фраза была туманной, расплывчатой, но командиры слушали, затаив дыхание.

– Готовы ли вы, полевые командиры, к выполнению исторической миссии? – спросила Юлия, слегка отталкивая лидера нации и вытягивая руку со сжатым кулачком гораздо выше головы.

– Готовы, – сказали полевые командиры хором.

– Поклянитесь!

– Клянемся!

Больше половины студентов киевских вузов составляли выходцы из Львова, Ивано-Франковска и Тернополя. Это была галицкая элита, готовая пролить кровь за освобождение Украины от русского языка и русских школ, а возможно, и от православных церквей московского патриархата.

На совещании полевых командиров пришлось решать много организационных вопросов: питание, включая и прием алкоголя для поднятия настроения, привлечение киевских школьников к участию в демонстрации и ряд других. А вот с туалетами вышла проблема: о них просто забыли. Всего не предусмотришь.

Вопросов было так много, что полевые командиры предложили прервать совещание, чтобы срочно отправиться в свои учебные заведения и вывести народ на улицу.

Юлия поддержала энтузиазм полевых командиров, и они ринулись, позабыв об обеде, в школы, институты, университеты, и вскоре тысячи студентов вышли на Майдан. Еще не было оранжевых флагов и курток. Были только ленты с надписью «Вопиющенко – так». Тут же соорудили сцену, высокую, прочную, чтобы вожди во главе с лидером могли взобраться повыше, помахать ручкой и произнести зажигательную речь в честь собравшейся молодежи, студентов и школьников, которые пришли сюда во имя процветания Украины.

К девяти вечера того-же дня лидер нации и сопровождающие его лица – Юлия Болтушенко, Петр Пердушенко, Александр Бздюнченко, Владимир Пинзденик, Борис Поросюк – взошли на трибуну под громкие аплодисменты и крики «ура».

Саша Бздюнченко вышел вперед и во все горло завопил:

– Вопи-ю-щенко! Вопиющенко!

Депутаты Заварич-Дубарич, Школь-Ноль, Курвамазин, Дьяволивский, Пустоменко, Бенедикт Тянивяму, Червона-Ненька, находящиеся в толпе, стали выкрикивать те же слова до тех пор, пока безликая масса не поддержала их. Юлия Болтушенко на сцене тоже стала вопить во славу лидера нации. Депутат Пинзденик тут же присоединился, а Борис Поросюк, надежда всех украинских националистов, среди которых большая часть старые бойцы Степки Бандеры, встал на колени.

– Батько ты наш, солнышко наше ясное! Ты есть глава государства, законный лидер нации! Прими низкий поклон от всех руховцев-бандеровцев, борцов за самостийнисть неньки Украины. Да поможет тебе Бог изгнать всех москалей-поработителей из нашей земли! – пел старенький генерал-бандеровец.

Стоявшая внизу толпа не слышала и плохо видела тщедушного злобного человечка, валяющегося у ног лидера нации, но все равно дико орала от восторга.

Лидер нации едва заметно улыбался и чуть наклонял туловище. Он выглядел более чем скромно, как и полагается самозванцу.

Наконец телекамера зафиксировала Поросюка у ног Вопиющенко. Это сразу же отображалось на огромных экранах. Толпа замерла на некоторое время, а потом стала реветь еще больше, еще громче. Значит, кандидат в президенты действительно гений. Голодные студенты и школьники, одетые более чем скромно, начали топать ногами, взмахивать руками и орать во всю глотку:

– Вопиющенко слава! Слава, слава, слава!

Истошные вопли продолжались до тех пор, пока Виктор Писоевич не поднял руку вверх. Безликая, послушная толпа вдруг замерла. Кандидат извлек текст выступления из внутреннего кармана пиджака и начал речь:

– Дорогие друзья! Сегодня мы с вами начинаем общенациональную акцию неповиновения и непризнания сфальсифицированных выборов! Мой блок, мои депутаты, моя нация так решила и так будет. Блок нашей Жанны д'Арк, то бишь Юлии Болтушенко, присоединился к нам с вами. Воздадим ей хвалу и скажем ей: добро пожаловать, наша Жанна д'Арк!

– Уря-а-аа!

– Я же благодарю вас за поддержку и хочу от имени моего народа, от имени моей нации сказать вам большое спасибо за то, что вы вышли сюда, на Майдан Независимости, чтобы сказать «нет» бандитам от власти и их бритоголовым последователям. Так называемый президент от власти бандит Яндикович сфальсифицировал итоги выборов и объявил себя президентом. Он украл у меня и моей нации три миллиона голосов. Я хочу спросить вас, как может дважды-трижды судимый человек стать президентом? Хотите ли вы такого президента? Мы в Верховной Раде признаем выборы фальшивыми и отменим их, а я приму присягу и буду законным президентом, вашим президентом. Украина тут же вступит в НАТО, а затем и в Евросоюз. А Евросоюз – это богатство, это роскошь, это стол, на котором все всегда есть, и нас приглашают за этот стол. Кто не хочет к этому столу, поднимите руки. Нет поднятых рук, следовательно, все хотят в Евросоюз. Все вы будете жить как у Христа за пазухой. Никому из вас не придется уезжать в Россию на заработки, унижаться там, трудиться за жалкие гроши на наших врагов москалей, которые веками держали неньку Украину, как собаку на поводке. Каждая украинская семья будет жить припеваючи в семье дружественных народов Западной Европы. Ибо не может так быть, чтобы наши друзья, которые ждут нас с раскрытыми объятиями и говорят нам: «Добро пожаловать, свободные граждане», не накормили нас досыта и не одели во все новое, с иголочки, как говорится. А потом, не забывайте, что мы находимся в центре Европы и, следовательно, вся Европа должна объединяться вокруг нас. Мне прочат лидерство во всей Европе. А Европа это не Россия, которая снабжает нас только газом и то по самым высоким ценам, кажись, по сорок долларов за тысячу кубометров. Всех вас, дорогие друзья, ждут в Европе. Вы здесь командиры и там будете командирами.

– А работать надо будет? – спросил школьник Женя Коваленко, стоявший в первых рядах. Но лидер нации не слышал этого вопроса.

– Дорогие друзья! – продолжал он читать текст. – В ближайшие дни к вам присоединятся десятки тысяч граждан Украины. Здесь, на Майдане Независимости, будут расположены палатки, организовано первоклассное питание и все остальное, потерпите немного. Десятки тысяч людей из Львовской, Тернопольской, Ивано-Франковской и других областей Украины движутся в сторону Киева, чтобы принять участие в великой исторической миссии – борьбе за демократию. Будьте стойкими и мужественными. Директора школ, институтов, ректор Киевского университета дали добро на то, чтоб на время прекратить занятия и пройти школу жизни здесь, на Майдане Независимости. Вскоре сюда прибудут десятки журналистов из различных стран мира. Весь мир будет любоваться вашими восторженными лицами. И на сегодня все, друзья мои. Завтра с утра все сюда, у нас здесь много работы. Все, я кончил.

Потом речь держала Юлия; она жестикулировала, говорила немного бессвязно и непонятно, к чему толпа всегда прислушивается и делает выводы, что оратор – человек непостижимого ума. И только после нарочито туманных выражений, держа кулачки над головой, посылала проклятие бывшему режиму Кучмы и Яндиковича.

Толпа скандировала:

– Вопиющенко! Вопиющенко! Вопиющенко!

2

После первого собрания оранжевой элиты на майдане, где присутствовали тележурналисты пятого канала в полном составе, а также несколько иностранных корреспондентов, Виктор Писоевич произнес первую сумбурную речь под дикие вскрики обезумевшей толпы, и это, по его глубокому убеждению, было началом новой эры в стране. Крики восторга прорезали воздух и со сцены; гремели аплодисменты из-под ладоней и Писоевича. Он наполнялся гордостью, величием и верой в некое божественное предначертание судьбы, которая благоволит конкретно взятому отдельному человеку не чаще одного раза в течение столетия. Невольно стал сравнивать себя с Мазепой, Степаном Бандерой и другими предателями, думая, что станет замыкающим в славной плеяде великих сынов отечества. Особенно родным, особенно близким, почти соратником был Степка Бандера, отдавший свою жизнь за незалежность Украины. Ведь если бы был жив Степка, Украина давно была бы в Евросоюзе. Но Степки нет, его уничтожили чекисты, значит, он, Виктор Писоевич, приведет Украину в этот Евросоюз. А пока необходимо сделать все возможное, чтобы взять власть в свои руки, а потом уж, при помощи США, провести ряд значительных реформ – и дорога в Евросоюз открыта. Как только Украина плюхнется в раскрытые объятия Евросоюза, его историческая миссия будет на самой вершине, и это поставит его где-то посредине между Бандерой и Мазепой. А взять власть сам Господь Бог и Соединенные Штаты ему помогут. Не победить, не взять этот лакомый кусок в свои руки было бы просто и стыдно, и обидно. Надо набраться терпения, проявить выдержку, и по истечении определенного периода времени булава будет в его руках. В Евросоюзе пост главы украинского государства за ним останется, а потом, когда руководство Евросоюза оценит его умственные способности, будет учрежден пост президента Евросоюза и он, Виктор Писоевич, займет этот пост. А там, куда повести этот Евросоюз, время само подскажет.

После его сумбурной речи к микрофону подошла Юля, она говорила четко, последовательно, доходчиво, громко. Толпа так же визжала, но скандировала прежние лозунги: «Вопиющенко – так!» «Вопиющенко – слава!» Юля то улыбалась, то хмурила брови, будучи немного обиженной. Почему толпа ни разу не произнесла «Юля – так»?

Потом выступил лидер социалистов Морозов. Его речь была грамотной, он также посылал проклятия в адрес оппозиции, но произносил слова как-то тихо и несколько неуверенно с трибуны, возвышавшейся над толпой метров на двадцать.

Послышались те же крики, те же лозунги. Создавалось впечатление, что если послать любое оскорбительное слово в адрес толпы, последуют те же крики восторга. Лидер нации забеспокоился, что это может быть? Может, наркотиками накачали ребят?

– Вы ничего подбадривающего не давали манифестантам? Они слишком возбуждены, – спросил он у Бздюнченко.

– Господин президент, – вытянулся длинный Бздюнченко, – ничего такого не давали ребятам и девочкам, за исключением пива… с водкой, куда чуть-чуть добавили транквилизаторов. Но все это дано натощак. Кухня пока не организована, а их надо было бы подкармливать, студенты все же голодные, вот почему пиво, смешанное с водкой, так действует. Кроме того, каждый участник митинга под эгидой гражданского неповиновения получил по десять долларов на карманные расходы. К тому же надо учесть, что пиво довольно калорийное. И водка тоже. А транквилизаторы в качестве добавки способны творить чудеса. Это нам нужно. Не позже чем завтра телеканалы всех стран будут на этой площади, а они-то знают, как подавать материал, можете быть уверены.

– Добавление транквилизаторов это моя идея, – сказала Юля не очень громко, дабы не заглушить речь Пердушенко, который сейчас слюнявил микрофон. – Не забывайте, что эта толпа в любое время готова к штурму логова президента Кучумы или премьера Яндиковича. Вы радоваться должны тому, что вас так любят.

Вопиющенко снова наполнился величием. Откуда столько любви у народа к нему, больному, с обезображенным лицом человеку? Величие проснулось в нем, стало выходить наружу, сиять, будоражить сердца людей, всего народа, который увидел в нем своего нового мессию. И задача этого мессии проста – привести Украину в Евросоюз и НАТО, отгородиться от России высоким забором, увенчанным колючей проволокой, вытравить все русское, запретить балакать на чужой мове, равно как и вести делопроизводство, ликвидировать русские школы. А что касается русскоговорящих граждан, то этих граждан постепенно, незаметно, в течение каких-то двух десятков лет отправить в небытие.

Мудрые мысли будоражили его скромные мозги, зарождая в нем уверенность в предначертании судьбы, которая вот-вот вручит ему жезл правителя не только нищей Украины, но и всего европейского пространства, а там, глядишь, и до Америки можно добраться.

Прошло всего каких-то десять минут, на площади стали устанавливать новые телекамеры. Телеэфир быстро распространялся по всей стране. Жители Львова, Тернополя, Ивано-Франковска пришли в состояние экстаза, лили слезы от счастья, целовали гремящие ящики домашних телевизоров, плясали и били в ладоши и даже рвали на себе одежду. Это был воистину триумф. Еще бы! Их сыновья и дочери на Майдане Независимости приветствуют нового своего вождя, вчерашнего счетовода и бухгалтера, и их восторженные лики видят жители других стран – Польши, Германии, Чехии! И все орут: Вопиющенко – наш президент! Слава Вопиющенко! Слава, слава, слава!

Откуда-то появились и грузинские флаги, затем латвийские и даже один турецкий. Тут же возник миф о международной поддержке оранжевой революции. Среди обезумевшей толпы нашлись фото– и телекорреспонденты западных стран, особенно американских, канадских, французских, немецких и английских.

– Откуда эти корреспонденты? – спросил Вопиющенко у Юлии, стоявшей рядом. Юлия улыбнулась и просто сказала:

– Мы аккредитовали корреспондентов из восьмидесяти стран мира. На это ушло всего шестьдесят миллионов долларов. Сущие пустяки. Об Украине мало кто знал раньше, пусть теперь узнает о ней весь мир. И вас узнает, господин президент. Я позаботилась об этом, неужели вы не догадываетесь? Мне удалось, после длительных и напряженных переговоров с послами восьмидесяти государств мира, договориться о моральной поддержке нашей революции и признании вас лидером этой революции.

– Что делать дальше? – спросил президент у своих соратников. – Как только они устанут произносить здравицу в мою честь, им станет скучно. Может, мы споем какую-нибудь песню?

– Пусть только попробуют скучать, – сказал Пердушенко, несколько подозрительно и ревниво относившейся к поведению Юлии, которая все время жалась к великому человеку. – По десять долларов получили, что им еще надо? Это студенты, у них, кажется, стипендия всего пять долларов в месяц. Кроме того, у них ерш в голове.

– Что значит ерш? – спросил Бздюнченко.

– Это русское слово, оно означает смесь водки с пивом, – повторил Пердушенко то, что уже было сказано Бздюнченко.

– Поменьше русских выражений, а то мы тебя к москалям причислим, – погрозила пальчиком Юлия.

– Перестаньте пререкаться, – распорядился лидер нации. – Вот что делать дальше, я право же не знаю. Придумайте что-нибудь! Я требую!

Юлия снова взяла микрофон в руки и поднесла его к губам. Но толпа, проглотившая ерш и все еще голодная, продолжала скандировать: слава Вопиющенко! Тогда Юлия, как искусный оратор, подняла руку высоко над головой, и… странное дело: на Майдане Независимости установилась тишина.

– Граждане Киева! Жители нашего великого, независимого государства! Прежде чем нам уйти с этой площади, мы должны добиться правды, справедливости и демократии. Если вы сомневаетесь в искренности моих слов, особенно в моем понимании, вернее в толковании этого слова, то я уверяю вас в том, что демократия означает: что хочу, то и делаю. Бело-голубых будем все равно вешать… демократическим путем. Каждый повешенный укрепит нашу демократию. Такой демократии в мире еще не знали. А мы им продемонстрируем.

– Ура!!!

– Я вижу, вам нравится это понятие, – продолжала Юля. – Вот и хорошо. Но, чтобы делать каждому из вас то, что он хочет, чтобы вешать бело-голубых, мы должны отстоять эту демократию, пока… мирным путем, а потом посмотрим. Как только мы окончательно победим и эта демократия станет на все четыре ноги, тогда мы, мои дорогие, помня о том, что можно делать то, что нам хочется, начнем огораживать восточный промосковский регион колючей проволокой. А кто остался за проволокой, тех можно и подвесить. Только как это будет выглядеть? Как посмотрят на это другие страны? Мы должны убедить мировое общественное мнение, что веревка, колючая проволока – это расцвет демократии. После этого закроем все русские школы, как это сделано в Галичине, а тем, кто будет продолжать балакать на русском, начнем рубить пальцы.

– Ура-ааа!!!

– А теперь несколько слов о лидере нации. Вот он перед вами. Даже отравленный, с изуродованным лицом, он пришел, чтобы увидеть вас и пообщаться со своей нацией. Вы лучшая часть этой нации, ее ядро, ее зерно, отделившееся от плевел, к которым относятся Кучума и Яндикович. Наш лидер родился в украинской семье. И отец и мать украинцы. Москальской крови здесь нет и быть не может. Я думаю, что и польской крови нет, хотя очень жаль. Но, друзья мои, Виктор Писоевич мудрый человек. Он ни разу не был судим. За выдающиеся заслуги перед украинской нацией и всем человечеством, по предложению ООН, американский мыслитель польского происхождения Збигнев Пробжезинский и наш друг выдал за него замуж… свою… дальнюю родственницу Катрин. А Катрин – украинка. Наш лидер – зять Америки. Зять Америки – наш президент! Представляете, какие блага посыплются на стол каждого из нас! Вам не надо будет взваливать тяжелые рюкзаки на плечи и отправляться в Московию на заработки, чтобы прокормить свою семью. У нас будет бесплатное образование, зарплата, как у американцев, от двадцати до пятидесяти тысяч долларов в год.

– Уря-ааа!

– Слава Вопиющенко! Слава, слава, слава!

3

Действующий президент страны Кучума проявил решительность и подписал распоряжение перекрыть подъезды к Киеву, но его распоряжение действовало всего лишь несколько часов. Возможно, работники ГАИ были подкуплены, возможно, оранжевые силой брали заслоны на абордаж, но автобусы, битком набитые юными революционерами, объезжали перекрытые дороги, а когда это не помогало, бросали транспорт и пересаживались на маршрутные автобусы и такси и беспрепятственно добирались до Киева, чтобы попасть на Майдан Независимости. Кто их посылал по объездным путям, где не было никаких заслонов, почему уже во второй половине дня заслоны с основных магистралей были сняты?

Майдан наполнялся народом, народ превращался в толпу, а толпа требовала вождей, поскольку толпа, по выражению одного мудреца, так похожа на стадо баранов, чьи действия непредсказуемы в отсутствие пастуха. Надо отдать должное пастухам: они не оставляли стадо наедине с собой. Крики восторга лились непрерывно с самого утра до позднего вечера, ораторы, чьи речи были так похожи одна на другую, как две капли воды, сменяли друг друга, заплевывая микрофоны, работающие на весь изумленный мир.

В первую же ночь на площади начали устанавливаться откуда-то появившиеся оранжевые палатки, спальные мешки, походные кухни, стали подвозить теплую одежду, ящики с оранжевыми апельсинами и неимоверное количество спиртного.

Около трех часов ночи майдан погрузился в ночную мглу и замер. Примерно из десяти тысяч участвующих в митинге 22 ноября восемь разбежалось по студенческим общежитиям, и только две остались ночевать в палатках.

Тернопольские мальчики, студенты и школьники, и те, что не так давно отслужили в вооруженных силах, имели не Бог знает какой жизненный багаж за спиной, они по существу только начинали жить. И жизнь эта складывалась не всегда удачно.

Андрей Буль-Булько, недавно вернувшийся из армии, собрался жениться на Люде Пополизко, но в самый последний момент, за день до свадьбы, уличил ее в измене со своим бывшим одноклассником Романом Холопко. И свадьба, понятно, расстроилась. А Роман Холопко вовсе не думал жениться на Люде, в его задачу входило просто побаловаться и еще доказать самому себе, что он ничуть не хуже Андрея, бывшего комсорга класса, теперь вернувшегося из армии с погонами сержанта.

Родители Романа на последние гроши, не такие уж и малые, свыше двух тысяч долларов, откупили его от службы в армии, и он, как избалованный ребенок, нигде не работал, болтался по улицам, часто без гроша в кармане. Девушки, с которыми заводил знакомство, намекали на кафе, на сауну, а он, самолюбивый и гордый и вдобавок хвастливый, не мог себе этого позволить. Случайно познакомившись с Колей Ужом, Роман, что называется, задрал голову кверху и уверовал в то, что жизнь – это сплошные радости.

Коля Уж был мастер открывать дверные замки квартир, а если успешно открыть чужую квартиру, когда отсутствуют жильцы, можно хорошо отовариться, загнать добро, как бы уже ставшее личным, и выручить эти проклятые деньги. Коля с Романом довольно часто находили деньги, и это было, как они оба считали, самым удачным мероприятием в их благородной миссии – справедливого распределения собственности между всеми гражданами вильной Украины.

Но однажды произошла осечка: хозяин оказался дома – лежал в объятиях подруги в отсутствие жены. Коля с Романом открыли замок входной двери, бесшумно вошли в прихожую и расхохотались, обнаружив, что одна сумка разошлась по шву сверху донизу.

Хозяин понял, что в доме непрошеные гости, молниеносно набросил на себя халат, а затем и на непрошеных гостей. Первые же приемы рукопашного боя привели к тому, что оба героя лежали на полу с окровавленными лицами и связанными за спиной руками.

Подруга хозяина поднялась вслед за ним и, чуть-чуть приоткрыв дверь, с интересом смотрела в щель на ворвавшихся грабителей. Она пришла в ужас, когда узнала в одном из лежавших на полу Романа Холопко. Экий милый мальчик в постели этот Роман, подумала Люда Пополизко, с которым она развлекалась всего лишь два дня тому назад.

– Иван Семенович, – произнесла она осторожно, затем приоткрыла дверь побольше и поманила пальчиком Ивана Семеновича.

– Что? – спросил он ласково.

– Один из этих жлобов – мой двоюродный брат, – сказала она нараспев, ловко подставляя розовые губки для поцелуя. – Отпусти их к чертовой матери, и пусть катятся колбасой.

– Ни за что в жизни, – неуверенно произнес Иван Семенович.

– Ну, пожалуйста, зачем нам возиться с какими-то олухами в такое время, ведь мы не каждый день вместе, – пела Людочка.

– Ладно, – сказал Иван Семенович и повернулся к гостям, чьи окровавленные лики были вымазаны в собственных соплях. – Вставайте и уходите, но чтоб я вас в городе не видел. Благодарите свою сестричку Люду Пополизко, иначе сидеть бы вам лет эдак по десять за грабеж. Небось, я не первый, не так ли? Ну, признавайтесь!

Роман Холопко наклонил голову в знак согласия и произнес:

– Это второй случай, уважаемый Иван Семенович, но даю слово, и от имени сестры тоже, что больше никогда-никогда не буду этим заниматься, мне так стыдно, так стыдно. Умоляю вас: не сообщайте родителям, отец у меня сердечник, умереть может, если узнает, что случилось с его мальчиком. И наручники с нас обоих сымите, они вам, должно быть, еще пригодятся.

– Ладно, черт с вами, – сказал Иван Семенович примирительно, снял с них наручники и выпроводил за дверь.

– Эта Люда действительно твоя сестра? – спросил Коля Уж, когда они благополучно спустились на первый этаж и извлекли пачки дорогих сигарет, чтобы наполнить свои легкие сладким дымом, а кровь порцией никотина.

– Это моя бывшая сучка. Только вчера мы трахались, но она, корова, не понравилась мне в постели. Замуж собралась за одного моего друга и накануне свадьбы потащила меня в постель к себе домой, ну а ее будущий муж явился не вовремя и застал нас. Так свадьба расстроилась.

– Благородная, ничего не скажешь, – сказал Уж, прикуривая у Романа. – Что нам теперь делать, может, в другой город махнуть, а? Скажем, в Киев, а что?

Этот разговор состоялся в субботу, накануне второго тура выборов президента. А уже во вторник, 23 ноября, поступила информация во все уголки Галичины, и не только Галичины, о том, что деструктивные силы хотят повергнуть страну в омут многовековой зависимости от России, которая спит и видит, как бы поработить неньку Украину и подчинить ее своим интересам. Лидер нации Вопиющенко победил на выборах с огромным преимуществом, но его оппонент Яндикович украл три с лишним миллиона голосов и объявил себя президентом. Это наглая ложь! Все, кому дорого благополучие и процветание Украины, немедленно должны прибыть в Киев для спасения своего счастливого будущего и будущего страны.

В конце важного сообщения, которое передавалось не только по радио, но и по телевидению, сообщался адрес и телефон отделения «Народного Руха» Украины, которым управлял не сын Чорновола, ныне депутат Верховной Рады, а Борис Поросюк, наиболее ярый и образованный националист. Десятки и сотни молодых людей Тернополя, Львова, Иван-Франковска ринулись в руховские опорные пункты не только за инструкциями, но и за пособиями, чтобы спокойно добраться до Киева.

Известная нам четверка прибыла в Киев на такси 25 ноября. Каково же было их удивление, когда их приняли с распростертыми объятиями, не спросив даже паспорта, а всего лишь переписали фамилии, выдали по сто долларов каждому в качестве компенсации, до отвала накормили и поселили всех четверых в шикарную оранжевую палатку.

4

В десять утра раздался звук, похожий на удар колокола, но это был удар по грандиозной гильзе размером в двести миллиметров.

– Выходим строиться, – дал команду Андрей.

– А куда девать алюминиевые ложки? – спросил Роман Холопко.

– За голенище, а тебе, Люда, за пазуху, а то сопрут. Уже сперли нержавейку – всю: и вилки, и ложки, я уж думал, перейдем на палочки, как китайцы.

– Да кому нужно это дерьмо? – возмутилась Люда. – Во всем мире алюминиевые ложки не используются для приема пищи. А мы должны прятать. Да кто их сопрет, хотела бы я знать?

– Сопрут, еще как сопрут, – сказал Холопко. – Вот кончится оранжевая революция, и тогда будем кушать ложками из серебра и других драгоценных металлов. Словом, как в Евросоюзе. А пока что прячь за пазуху или согни хвост ложки и заткни за пояс, если не хочешь иметь проблем.

На большом плацу строились участники оранжевой революции в колонны по десять человек. Им выдавали флаги, железные бочки небольших размеров, короткие металлические прутья в качестве инструмента для дополнительных звуков и коротко инструктировали, как с ними обращаться. На всех оранжевых флагах крупными буквами под серебро было написано: «Вопиющенко – так!»

Полевой командир Гнилозубко с длинным оранжевым шарфом на шее и оранжевой повязкой на лбу с надписью «Вопиющенко – так» остановил колонну в центре площади и, приказав погрузиться в мертвую тишину, начал речь.

– Сыны и дочери великой страны! – произнес он в мегафон так, что душа каждого революционера дрогнула при этих словах. – Нам выпала великая миссия защитить демократию и построить новую жизнь, которую еще никто не видел на Европейском континенте. Мы защитим страну от банды Кучумы – Яндиковича. Именно эта банда узурпировала власть в нашей стране и не дает нам дышать и пользоваться демократией, установленной в большинстве стран. Власть хочет подчинить нас России, чтобы мы снова стали русскими рабами, как это было при коммунистическом режиме. Кучуму – долой! Вопиющенко – так! России – нет! Повторяйте за мной: Кучуму – вон! Вопиющенко – так! России – нет!

Толпа ревела, как бешеное стадо коров, но все шло вразнобой, лозунги смешивались: около тысячи манифестантов как бы разделились на три группы, и каждая группа выкрикивала свой, полюбившийся ей лозунг. Гнилозубко быстро сообразил и стал повторять только один лозунг. Лучше выходило: Вопиющенко – так! На этом и решили остановиться.

Сюда прибыли и другие командиры с красными повязками на лбу, они, как и Гнилозубко, привели свои отряды – цвет западной Украины, потомков украинцев польского происхождения. Был даже отряд из далекого запада закарпатских гор, студенты ужгородского университета, поддавшиеся на агитацию своего известного земляка, бывшего продавца сигарет Бамбалоги. Это была малочисленная группа, что-то вроде одного взвода, вошедшего в состав Галицкого полка.

Люду Пополизко оттеснили от своих и тесно прижали к белой металлической полосе ограждения. Рядом стоял бородатый мужчина лет сорока, очевидно, художник, или мазила, как его называли две хохотушки с сигаретами во рту. Он поднял руки над головой, чтобы аплодировать лидеру нации, но так как не было не только лидера, но и его холопов, он согнул руки в локтях и оба локтя очутились на плечах незнакомки, которая была так возбуждена, что, пожалуй, не почувствовала этого.

– Девушка, красавица, вы уж того, простите меня, пожалуйста, я не того, не нарочно. Просто здесь так много народу, впечатление такое, что вся страна здесь, дабы возвести своего любимца на престол, – лепетал бородач до тех пор, пока Люда не повернула голову.

– Э, бросьте вы голову людям морочить. Можно подумать, что вы просто так сюда пришли. Заплатили вам хорошо, вот вы и здесь, – сказала Люда, отворачиваясь от художника и устремляя глаза на сцену. На сцене появились два молодых человека в рабочих куртках с молотками, электрощупами и тонкими разноцветными проводами, торчащими из карманов. Они проверили освещение, сигнализацию и тут же испарились. – Я с ребятами приехала сюда по зову сердца, и то сегодня утром мы все получили по десять зеленых на карманные расходы. А питание – классное, плюс напитки, так называемый ерш и еще какой-то напиток, поднимающий настроение до самых небес. Я думаю, эта акция обходится в копеечку бедному лидеру нации. Говорят, он имение продал, свое и своих родителей, чтоб содержать всех бездельников, которые тут пьют и дерут горло.

– А как бы мне к вам поселиться и пользоваться всеми благами, которые вы здесь так любезно перечислили. Знаете, художники – бедный народ, в большинстве своем. Единицы, правда, те, кто рисует портреты выдающихся политических деятелей, те, как правило, цветут и пахнут, им море по колено. У них свои дачи, можно сказать виллы, но повторяю: это единицы. Большинство же влачат жалкое существование. Меня зовут Герасим по фамилии Подкова, конечно же, вы не слышали такой фамилии.

– Вы – киевлянин? – спросила Люда через плечо.

– Не совсем так, красавица. Я под Киевом живу, однако все мои художественные полотна о славном городе Киеве, матери городов русских. У меня с собой свернутая в рулон картина под названием «Дворняжка на Крещатике». Если вы подвинетесь немного, я достану из штанин, как писал мой старый товарищ.

– Что касается вашего внедрения в наши ряды, должна сказать, что это невозможно, поскольку на полном довольствии лидера нации находятся только приезжие, активисты Лемберга, Ивано-Франковска, Тернополя и других городов. Нас так много, просто ужас. Я полагаю, что все эти рыла, что орут здесь, съедают не меньше миллиона долларов каждый день. Как бы лидер нации не разорился, не стал нищим.

– Девушка, не переживайте. Америка слишком богатая страна, она может не миллионы, а миллиарды долларов выделить на то, чтоб лидер нации, который им приглянулся, стал их зятем, не мытьем, так катаньем стал президентом. Экая у вас гладкая розовая кожа, и запах у нее просто балдеж. Хотите портрет под названием «Юная Ева»?

Художник еще что-то промычал у нее над ухом, но его голос потонул в диком восторженном реве толпы. Волна нагоняла волну, толпа работала слаженно, как оркестр, у которого есть дирижер. Так могут вопить только тренированные, обученные люди. Похоже, дирижер заметил лидера нации и его свиту. А это была настоящая радость. Так хотелось всем прочистить глотку, а орать просто так, когда нет никого на сцене, согласитесь, глупо.

– Вопиющенко! Слава! Слава! Слава!

Лидер нации, без головного убора, с черным, как у негра, лицом, в дубленке до колен, медленно взбирался по ступенькам наверх. За ним следовали жирные, с огромными животами священники, католики из Галичины, и только потом Болтушенко, Пердушенко, Пинзденик, Бздюнченко, Дьяволивский, Курвамазин, Путоменко, Заварич-Дубарич, Червона-Ненька и прочие львы оранжевой революции. Они ценили власть больше денег, выше совести и чести и рвались к этой власти, сметая все на своем пути, как большевики в семнадцатом году.

На сцене, сколоченной из бревен и досок, уже были установлены микрофоны и телекамеры пятого канала, а иностранных корреспондентов еще никто не видел. И мир еще не знал, что оранжевая революция так много значит и происходит в таких масштабах, которые не могли даже присниться ни Госдепартаменту США, ни Пеньбушу.

5

Служители католической церкви решили поддержать Вопиющенко и его команду, почувствовав, что лидер нации страстный поклонник не только всего западного и с ненавистью смотрит на восток, но готов броситься в объятия католицизма с последующей ликвидацией православных храмов. Жирные, как откормленные хряки, священники едва поднялись по ступенькам на сооруженную трибуну. Огромные животы выпирали колесом, жирные морды лоснились, крохотные глазки прятались глубоко в заплывших от жира щеках. Это были не священники, а настоящие уроды, посланные на выставку для всеобщего обозрения.

Один жирный вепрь подошел к микрофону и сиплым голосом произнес:

– Матка Боска, благослови вшистких участников революции и главного ксендза галичанского сына Писоевичаа-а-а! Аминь! Аллилуйя, аллилуйя! Матка Боска, услышь нас, праведных, благослови бывшего бухгалтера из Ивано-Франковска на президентское кресло, аминь.

– Ура-а-а-а! – заревела толпа. Манифестанты не аплодировали, им мешали флаги и другие атрибуты оранжевой революции, которые они держали в руках. Свободны были только глотки. Глотки работали весь день до хрипоты.

Второй служитель, очевидно, из приграничной польской провинции, тут же извлек вчетверо сложенный листок с текстом, книгу небольшого размера, произнес краткую речь, а потом стал читать молитву.

Речь состояла из общих фраз, в которой служитель католической церкви, отягощенный не только своим тучным телом, но и тяжелым медным крестом, призывал армию и другие силовые органы поддержать лидера нации, которого благословляет церковь на украинский трон. Таким образом, церковь, вопреки христианской морали и христианским канонам, попирая и топча эти каноны, протянула руку тем, кто рвался к власти нечистым и нечестным путем. Окончив свою, противную Богу и церкви речь, служитель, видимо, получивший тридцать тысяч долларов, как и Иуда, продавший Христа за тридцать сребреников, с тяжелым крестом в руках, подошел к Вопиющенко и протянул для целования.

Целование состоялось. На сцене раздались аплодисменты, а на площади крики «ура».

Священник благословил молодежь на борьбу с существующим режимом и призвал способствовать незаконному захвату власти серым кардиналом. Возможные жертвы и возможные реки крови, которые могут быть пролиты во имя насильственного захвата власти не сегодня, так завтра, священник обошел стороной в своей сумбурной речи.

Лидер нации выдавливал из себя улыбку, периодически хлопал в ладоши и иногда отвешивал поклоны толпе. Толпа каждый поклон встречала диким ревом, будто перед ней стоял сам царь Соломон.

– Вопиющенко – наш президент! Вопиющенко – слава! Слава! Слава!

Рев толпы длился около семи минут. Юлия Болтушенко стояла рядом, стараясь уловить не только движение, но и дыхание лидера нации: ей тоже хотелось завладеть микрофоном, но Вопиющенко выставил правую ногу вперед. Это был знак того, что он готов произнести пламенную речь. Юлия подалась назад. Путь к микрофону был открыт. Лидер нации медлил.

– Сделайте милость, ваш народ, ваша нация вас ждет, – произнесла Юлия Болтушенко, прорываясь к микрофону. – Кучуму – геть, Кучуму – геть, Яндиковича – геть!

Лидер нации медленной походкой приблизился к микрофону, сунул правую руку во внутренний карман пальто и извлек несколько бумажек, скрученных в рулон, с напечатанной речью, подготовленной его супругой Катрин сегодня ночью.

Именно тогда, в ночь с двадцать первого на двадцать второе, а вернее двадцать второго в три часа ночи, Вопиющенко, получив все данные от начальника избирательного штаба Бздюнченко, а затем и по электронной почте, с ужасом понял, что проиграл выборы. Он чуть не упал в обморок. Но жена и несколько американских экспертов заверили его в том, что борьба только начинается.

– Благодарю, – торжественно произнес Вопиющенко, прикладывая ладонь правой руки к сердцу и низко кланяясь. – Дорогие мои сограждане, дети моей страны. Будем стоять до конца. Вас и меня благословила церковь. Да будет так. Мы, значит, стоим тут до конца. Кучуму – геть. Русских – геть. Я все сказал.

Под рев толпы Юля приблизилась к лидеру вплотную, сунула руку во внутренний карман кожаного пальто, незаметно извлекла речь и шепнула ему на ухо:

– Читай! Нация ждет твоей речи. А то, что ты изрек, – всего лишь анекдот. Ты понял, лидер?

Вопиющенко развернул свиток и стал читать. Читал он неважно, и слова его были неуверенны, потому речь получилась несколько сумбурной. Эту речь можно разделить на несколько составляющих. Он назвал участников путча единомышленниками и даже друзьями, сообщив, что к Киеву движутся на волах, на автомобилях, самолетах, на поездах десятки и сотни тысяч людей, чтобы поддержать справедливость. Далее он сообщил всем известную новость, что выборы сфальсифицированы, а следовательно, победа за «нами». Центризбирком бездействует, не объявляет окончательные результаты, но уже ясно, что он хочет объявить победу Яндиковича, врага украинского народа и всего человечества.

– Мы же не можем допустить этого. Мы должны быть едины. Если не признают нашу победу, мы пойдем на силовой вариант, мы заставим признать нашу победу.

Прочитав по бумажке, что мы не признаем итогов второго тура голосования, он сказал, что требует отмены выборов в Луганской, Донецкой, Харьковской областях, где его оппонент набрал наибольшее количество голосов, а также отказывается признать голосование по открепительным талонам. В Украине около пяти миллионов стариков и больных, которым Яндикович поднял пенсию в целях агитации, их-то и надо лишить возможности голосовать да еще на дому. Он просил толпу стоять до победного конца, а полевых командиров расставить палатки по всей территории майдана и организовать участникам революции нормальную жизнь. Наконец, он сообщил, что сегодня немедленно соберется внеочередное заседание парламента, на котором он примет присягу президента на верность своей нации, своему народу.

Вопиющенко нудно читал, но его уже никто не слушал: толпа, накачанная наркотиками, ревела, размахивала флагами, топала ногами. Создавалось впечатление, что ей все равно, что говорит лидер.

Едва оратор закончил последнее предложение, к микрофону подскочил Бздюнченко и во весь голос заорал:

– Слава Вопиющенко! Вопиющенко – наш президент!

Юля приблизилась к оратору и перехватила микрофон:

– Дорогие мои, – четко произнесла она без бумажки. – К нам в Киев со всех концов страны едут сотни тысяч человек, чтобы поддержать оранжевую революцию. Никаких переговоров с бандитами, что сидят в правительственных креслах. Я призываю прекратить занятия в школах и высших учебных заведениях, объявить забастовку на заводах и фабриках, ибо как можно сидеть на занятиях, как можно работать в цеху, когда надо брать власть в свои руки, а бандитов, захвативших эту власть, сажать в тюрьмы? Дорогие мои! Я призываю каждого из вас строить баррикады на всех центральных улицах Киева, блокировать железные дороги, аэропорты на случай, если бандиты начнут оказывать сопротивление. Я здесь со своей дочкой и даю слово, что не уйду отсюда до полной и окончательной победы. И вы не расходитесь до полной и окончательной победы.

Юные сердца, особенно школьники младших классов киевских школ, на майдане еще больше воодушевились. Толпа качнулась, готовая строить баррикады, вооружаться булыжниками, но полевые командиры приказали стоять на месте, а свои эмоции выражать только словесно, в лозунгах, которые они изучили на тренировках не только в Галичине, но и под Киевом еще в августе.

Юлия изрядно устала от эмоционального перенапряжения и уступила место Александру Морозову. Он поблагодарил всех, кто пришел на майдан, чтобы поддержать справедливость, и заявил, что после подписания соглашения между социалистической партией и партией Вопиющенко он свои обязательства выполнил, делая тонкий намек на ответный ход будущего президента. Затем речь держал бывший премьер Кикинах. Поскольку речь Кикинаха была самой бледной, если не сказать самой бездарной, ее лучше опустить.

Лидер нации стоял и все время улыбался. Такого поразительного успеха у него не было никогда в жизни. До сих пор он не верил, что деньги имеют такую огромную силу, что на американскую валюту можно перевернуть весь мир с ног на голову. До сих пор его самоуверенность была напускной. Она исходила не от души и сердца, а сугубо от внушения своих соратников, своей супруги Катрин, которая прямо приказывала ему верить в победу.

«А может, и правда я не совсем обычный человек, – подумал он, невольно наполняясь величием. – Нигде не сказано, когда, в какое время, во сколько лет Наполеон почувствовал себя гением. Может быть, в моем возрасте, может, раньше, может, позже. А я только теперь. С сегодняшнего дня начинается новый отсчет не только для моей судьбы, но и для моей нации, которую я приведу к процветанию при поддержке моих заокеанских друзей».

6

Из четырехсот пятидесяти депутатов парламента четыреста три считались миллионерами, и в этом нет ничего удивительного, поскольку должность депутата не только избиралась, но и продавалась, покупалась и стоила пятнадцать, а то и больше миллионов долларов. Простой смертный и мечтать не мог о депутатском кресле. Любой избиратель мог бы задать себе вопрос: как вчерашний счетовод из Ивано-Франковской области стал кандидатом в президенты? Откуда у него взялись миллионы долларов, он что – заработал их честным трудом? Кто обворовал национальный банк и вывез золотой запас страны на Кипр? Дядя Сэм? Степан Бандера, любимец лидера?

Некоторые излишне смелые, и беспардонные избиратели – они тоже покупались, а еще точнее продавались – утверждали, что депутатский корпус состоит из одних сплошных негодяев, чьи шкурные интересы всегда выше общенародных, общегосударственных. Были и такие, кто доказывал, что среди депутатов есть честные, порядочные люди. И это справедливо. Среди всего депутатского корпуса наиболее сплоченными, наиболее агрессивными, дисциплинированными и непредсказуемыми оказались оранжевые депутаты, члены партии Писоевича и Болтушенко. Это люди, которые руководствовались общеизвестным правилом: для достижения цели все средства хороши.

И как это ни странно, они нравились народу, за них голосовали, им рукоплескали, ими гордились. А потом, когда стало ясно, что оранжевые вожди – люди недалекие, безвольные и мелкие, способные возглавлять лишь пасеку да свиноферму и красть, а не руководить государством, долго терпели их, слепо верили их пустым обещаниям. Воистину каждый народ достоин своего правительства. Что-то подобное уже было в России в семнадцатом году, и как ни кичатся украинцы своей нацией, они недалеко ушли от россиян в смысле чинопочитания и головотяпства, проявленного в период октябрьского переворота. Страшная, не имеющая аналогов в мировой истории мясорубка, затеянная большевиками после октябрьского переворота и продолженная Иосифом Джугашвили в период коллективизации, сделала гениев зла Ленина и Сталина земными богами. Мировая история не знает вождей, которые воевали бы с собственным народом, однако их трупы и поныне оскверняют Красную площадь… так что, дорогие украинцы, мы с вами кровные братья не только по укладу жизни, общим корням, но и по обожествлению и возведению в ранг лидеров нации тщедушных, сереньких, нищих духом личностей.

Внеочередное заседание парламента, которого потребовали лидеры оранжевой революции, состоялось не в тот же день, когда началась так называемая оранжевая революция по команде Юлии и Вопиющенко на деньги дяди Сэма, а на следующий день, точнее, двадцать третьего ноября, два дня спустя после второго тура голосования. Из четырехсот пятидесяти депутатов собралось только сто девяносто. Это были депутаты фракции Вопиющенко, Морозова и Болтушенко – жалкое, но сплоченное и чрезвычайно агрессивное меньшинство.

Председатель Верховной Рады Владимир Литвинов с трудом успокоил разбушевавшихся путчистов с оранжевыми длинными шарфами на шее. Он сделал краткое заявление, в котором предостерег депутатов, организаторов путча о тяжелых последствиях и призвал к умеренности в захвате власти, а затем предоставил слово депутату Роману Заваричу-Дубаричу. Заварич-Дубарич высоко поднял голову, дважды чихнул для важности, вышел к трибуне, развернул папку и начал громко и выразительно читать:

– Уважаемые народные депутаты, Матка Боска, дорогой украинский народ! Фракции Вопиющенко, Болтушенко и Александра Морозова, а также Кикинаха уполномочили меня заявить следующее: криминальная власть попыталась совершить государственный переворот путем избирательной кампании и захватить власть в стране. Банда Яндиковича совершила государственный переворот путем выборов, результаты которых сфальсифицированы. Это факт. И это преступление не только перед украинским народом, но и перед всем человечеством. Мы, депутаты, избранные всем украинским народом, обеспокоены государственным переворотом, заявляем следующее: легитимно избранным президентом является Вопиющенко! Это факт. Не важно, что он набрал меньше голосов во втором туре. У нас меньше голосов, но мы их не фальсифицировали, а банда Яндиковича сфальсифицировала их, приписала себе голоса избирателей. Законно избранный президент здесь, в этом зале. Можете поприветствовать его. Давайте, не стесняйтесь.

Депутаты, увешанные оранжевыми лентами, значками, в длинных оранжевых шарфах, вскочили с мест, начали скандировать, выкрикивать, окружив улыбающегося с тупым выражением лица Вопиющенко, сидевшего здесь же в зале, рядом с Юлией.

Литвинов вытаращил глаза и несколько раз стукнул кулаком по столу, но зал, хоть и в жалком меньшинстве, гудел, орал, как люди во время всемирного потопа.

– Если вы превращаете заседание Верховной Рады в митинг, то я закрываю заседание, – сказал председатель.

– Ура-а-а! Ура-а-а-а! – ревели обезумевшие депутаты от радости.

– Я боюсь, – произнес Виктор Писоевич на ухо Юлии. – А вдруг они нас съедят.

– Гордись, не будь дураком. Слава Вопиющенко, – заревела Юля.

Тут подошли несколько мужиков крепкого телосложения, грубо схватили своего лидера за руки и за ноги и стали подбрасывать к потолку.

Председательствующий не на шутку перепугался и произнес несколько слов, которых никто в шумном зале не расслышал, и после этого срочно покинул кресло председателя. Оранжевые депутаты остались обезглавленные, но не расстроились, наоборот, обрадовались.

На трибуну снова выскочил Заварич-Дубарич.

– Теперь я могу продолжить, – обрадовался он, вытирая пот со лба. – У нас есть документы, свидетельствующие о полной победе Вопиющенко на выборах, он опередил своего соперника на три миллиона голосов, и мы никогда, ни при каких обстоятельствах не согласимся с иными результатами. Мы никогда не станем подчиняться преступной власти в лице конкурента Яндиковича. Мы призываем депутатов Верховной Рады сегодня же признать полную и абсолютную победу Вопиющенко, а самого законно избранного президента – принести присягу на верность своему народу, своей нации сегодня, здесь, в этом зале. Мы ответственно заявляем: произошел государственный переворот. Нет причин доверять Избирательной комиссии. Верховная Рада сегодня же должна отправить продажную комиссию в отставку и назначить новых членов, которые признали бы победу Вопиющенко. Мы призываем военных и других работников правоохранительных органов перейти на сторону народа, то есть на сторону Вопиющенко и не подчиняться преступной власти. Мы обращаемся к США, Евросоюзу, странам Азии и Латинской Америки не поддерживать преступную власть, которая попыталась совершить государственный переворот путем выборов. Обращаемся к сессиям областных советов: проведите форумы на местах и вынесите решение о признании Вопиющенко президентом Украины и выполняйте только его указы, которые поступят к вам уже сегодня. И тогда мы победим окончательно и бесповоротно.

– Ура-ааа! – заревели оранжевые. Депутаты, поднялись с мест, долго аплодировали, выкрикивали лозунги и даже расхаживали по залу, не обращая решительно никакого внимания на отсутствие председательствующего и на то, что он закрыл заседание Верховной Рады.

Наконец к трибуне подошел лидер одной из партий – Морозов. В своем выступлении он также назвал власть преступной и согласился с тем, что победил Вопиющенко, но все же призвал к осмотрительности и заявил, что Верховная Рада в таком составе не может принимать никаких решений, ибо эти решения будут незаконными. В зале присутствуют чуть больше трети депутатов.

– Судя по настроению тех, кто присутствует в зале, они готовы принять любое решение. Почему бы вам не принять решение о передаче звезд в аренду? Или, скажем, арестовать правительство России? Здесь я хочу сказать, что если вы берете на себя ответственность, что ж, принимайте, – произнес Морозов и сел на место.

– Берем, берем! Мы лучшие представители народа, следовательно, мы народ, а остальные быдло. Те двести шестьдесят депутатов, что отсутствуют, это предатели, вон их, предателей. Все! Благодарю за внимание, – пропищала Юля.

Юлия Болтушенко все время подбадривала национального лидера и даже пощипывала за локоть.

Вдруг она вскочила, как шальной избалованный ребенок за любимой конфетой, и засеменила к трибуне, восторженно улыбаясь и сверкая кошачьими глазами.

– Уважаемый украинский народ, уважаемые дипломаты всех стран, уважаемые журналисты! Миллионы людей стоят под стенами парламента и не знают, что в парламенте присутствуют сегодня, в этот ответственный час для страны, настоящие слуги народа! Это настоящие сыны отечества, а не предатели, которые решили бойкотировать историческое заседание парламента. И Бог с ними, скатертью дорожка, как говорится. Вы, господа трусливые депутаты, никогда больше не попадете в парламент, ибо история выкинет вас из этих мягких кресел. От имени всех, кто представляет весь украинский народ в этом зале, я хочу выразить глубокую благодарность спикеру парламента Владимиру Литвинову за то, что он с народом, за то, что он с нами. – Юля оглянулась по сторонам. – А где он? Пойдите, найдите его. Это относится и к мэру Киева Александру Помеломельченко, который сегодня примкнул к участникам оранжевой революции. А почему нет коммунистов? А, они здесь, только сели отдельно, отделились от депутатов, представляющих народные интересы. Поэтому я призываю законно избранного президента Виктора Писоевича распустить парламент и назначить новых депутатов, которые признают поражение врага народа Яндиковича и будут служить верой и правдой законно избранному президенту Вопиющенко.

На радость Юлии депутаты долго ревели, а она в это время перевела дух, ибо волновалась как никогда раньше. Ее еще обрадовало то, что Литвинов снова появился на своем рабочем месте. Дело в том, что он долго шел по коридору, когда покинул свое кресло, и напряженно думал: а куда я иду? Неужели от своего кресла, такого теплого и уютного? Зачем? Кому оно достанется? Э, ни фига, оно никому не должно достаться. А чтоб оно никому не досталось, надо возвращаться обратно.

Юля глотнула мутноватую воду из стакана.

– Центризбирком собирается объявить окончательные итоги голосования в ближайшее время, – продолжала она, – но мы не допустим этого. Долой предателя Кивалова и весь избирком! Нам нужен такой избирком, который признал бы победу народного избранника Вопиющенко. Граждане великой Украины, я, Юлия Болтушенко, призываю вас: во всех городах, поселках, на фабриках и заводах стройте баррикады и провозглашайте президентом Вопиющенко. Слава Вопиющенко! Слава Украине с Вопиющенко во главе!

– Слава! Слава! Слава!

Заместитель председателя Верховной Рады коммунист Адам Мортынюк тоже выступил. Оранжевые топали ногами, свистели, но Адам повышал голос, и этот голос слышали миллионы телезрителей.

– Пленум ЦК КПУ поручил мне сказать следующее: коммунисты предупреждали, что выборы президента 2004 года приведут к жесткому противостоянию двух олигархических кланов и поставят нацию на грань катастрофы. Одна из олигархических групп решила захватить власть любой ценой. Законно лишь то, что им выгодно. Все остальное вне всякого закона, и любая реальность не имеет права на жизнь. Технология захвата власти, разработанная американскими политтехнологами и опробованная в Югославии и Грузии, пришла и на нашу землю. На деньги, украденные у народа, содержатся десятки, если не сотни тысяч боевиков под так называемыми оранжевыми мирными флагами. Раздаются призывы о захвате почт, вокзалов, аэропортов, правительственных зданий. Происходит небывалое давление на Центральную избирательную комиссию, дабы та признала победу своего лидера вопреки воле избирателей, делаются попытки втянуть вооруженные силы в аферу захвата власти. Мы против вмешательства извне, мы за диалог двух кланов во имя того, чтобы не пролилась кровь!

Юля, возмущенная выступлением Адама, вернулась на свое место, устремив взгляд на Вопиющенко, громко произнесла:

– Иди!

– Куда? – задрожал лидер нации.

– К трибуне, присягай на Библии.

– Боюсь, давай завтра.

– Иди, дурак. История требует. Библию не забудь!

Вопиющенко набрался сил и мужества, вскочил, будто ему шило воткнули в одно место. С Библией под мышкой засеменил к трибуне. Зал замер; установилась такая тишина, что депутаты слышали дыхание друг друга.

Он положил Библию и придавил ее левой рукой, хотя следовало положить правую, но оранжевым депутатам, как и президенту-самозванцу было все равно. Юля следила за каждым его движением, за каждым словом, которые он с трудом выговаривал, и тут же подбежала к трибуне. Увидев, что текст присяги лежит вверх тормашками, она перевернула его и едва слышно произнесла: «Читай выразительно, придурок» и вернулась на свое место. Вопиющенко прокашлялся, боязливо оглянулся и, увидев, что на него уставилось столько глаз, наклонился к бумажке так, будто хотел понюхать ее, и неуверенно, но значительно громче стал произносить слова присяги. Мучительные минуты подошли к концу. Не получив ни одного вопроса, он схватил Библию под мышку и пустился в бега. Стыд охватил его убогую натуру.

Он покинул бы зал заседаний, но Юля преградила ему путь, как мальчику, который с разбега хочет прыгнуть в пруд.

Он уселся на свое почетное место и стал прислушиваться. Кто-то шептал ему на ухо: «Лжепрезидент, лжепрезидент, остановись, потерпи, твое время еще не пришло. Власть захватить – не с женщиной переспать. Щедрая помощь дяди Сэма принесет тебе корону на блюдечке, но не сегодня, подожди немного».

7

Смехотворная инаугурация пока что самозваного президента Вопиющенко имела последствия: в самом центре бандеровщины, западноукраинском городе Львове, где Вопиющенко так любили, так почитали и так жалели по случаю отравления, все переполошились. Тут же было объявлено о роспуске властных структур, созданных прежним президентом и прежним премьером. Городом стали править националисты-бандеровцы. Львов – один из красивейших городов на Украине и в какой-то мере справедливо считается центром западной культуры. Жаль, что этот центр стал центром ненависти к великому русскому народу, кровным братьям, даже если принять во внимание, что во Львове проживают украинцы с польскими корнями, все же они славяне, поскольку поляки не англосаксы.

Да, чекисты по приказу Сталина, правившего страной, громили город после насильственного освобождения в тридцать девятом году. Тысячи невинных граждан были арестованы, сосланы в Сибирь, расстреляны без суда и следствия. Жители города затаили обиду, и это справедливая обида, которая будет длиться еще не одно столетие. Но следует задать себе простой вопрос: а при чем здесь русские? Если следовать нацистской философии, то русские не должны бы прощать немцев за миллионы убитых во Второй мировой войне. Но ведь этого не произошло. Войну затеял Гитлер, это по его приказу сжигали пленных в раскаленных печах и душили в газовых камерах. Русские и немцы дружат, они поставили крест на прошлом. А украинские националисты этого не могут сделать, потому что их культура – азиатская культура: обидел кто-то когда-то предка, надо обязательно мстить.

Вопиющенко был светлой надеждой львовян. Они верили, что, став президентом великой страны, он искоренит из сознания людей Пушкина, Достоевского и Толстого, Чайковского и Менделеева, гениями украинской и мировой литературы станут писаки нацистского уклона, чьи произведения из трех-четырех страниц будут приводить в трепет наследников продажного нацистского прихвостня Степки Бандеры.

Жители Львова и других городов с нетерпением ждали указов новоявленного лидера, но самозваный президент не издавал и не рассылал указов. Львовяне пришли в замешательство, но чтобы не остаться в стороне от великих свершений, разрешили прекратить занятия в школах и высших учебных заведениях, работу на фабриках и заводах, а освободившийся люд призвали на митинги и больше половины населения отправили в Киев на Майдан Независимости.

Точно так же поступили в Ивано-Франковске, Тернополе и других великих и малых городах Галичины.

Галичане не только ненавидели соперника Вопиющенко Яндиковича, но и боялись его, несмотря на то, что он приезжал к ним с добрыми намерениями, с открытой душой и даже простил юношу, совершившего на него покушение, они все равно боялись и ненавидели его. За что? Что он сделал им плохого? Может, им не понравилось то, что он повысил пенсии старикам почти в два раза и поднял минимальную заработную плату, увеличил пособие матерям при рождении ребенка? Или их возмутило то, что Украина стала выбираться из нищеты при правительстве Яндиковича? Где его грехи, в чем он так перед ними, внуками польских граждан, провинился?

Да все очень просто. Яндикович допустил непоправимую ошибку в своей предвыборной кампании, заявив, что он за союз с Россией, за двойное гражданство, за то, чтобы русский язык на Украине имел право на жизнь и люди могли говорить на том языке, который им нравится. А это страшное оскорбление для руховцев. Националистическая бацилла поразила запад Украины настолько, что никто не помнил о том, что огромная часть населения кормилась за счет России. И это не только почти бесплатный газ и нефть, электроэнергия, но и сотни тысяч молодых людей, уезжавших в Россию на заработки, чтобы кормить голодные семьи в вильной Украине.

К великому сожалению, националистическая бацилла поразила не только и не столько простых людей, сколько интеллигенцию. Ведь «великие», а точнее, бездарные галичанские бумагомаратели, известные только в националистических кругах, утверждают, что русский язык – это язык мата и попсы. Как же можно разрешать этому языку разрушать польско-галицкий диалект, на котором разговаривал Степан Бандера? Как же можно дружить с москалями, заклятыми врагами Речи Посполитой и их праправнуками? Есть восточная Украина, где живут бритоголовые алкаши, и есть западная, цивилизованная часть, которая находится в центре Европы. Вся Украина должна быть в Европе, но ни в коем случае не под диктатом России, азиатской страны. Вопиющенко – зять Америки и потому он наш. Америка нас завалит всем необходимым.

Четыре миллиона наших парней вынуждены уезжать в Россию на заработки, трудиться там на благо москалей, потому что кормиться нечем, семьи страдают от бедности. А почему? Да потому, что Америка до сих пор не уделяла нам никакого внимания. А теперь, когда Вопиющенко стал ее зятем, сам Бог велел завалить запад Украины продуктами питания, одеждой и новейшими автомобилями да современными компьютерами. Отпадет необходимость ездить в Московию на заработки, выполнять унизительную работу и жить в унизительных условиях. Пусть москали приглашают китайцев на работу, москали азиаты и китайцы азиаты, а мы… мы белые, в нас течет голубая польская кровь. Наши предки хоть и были славянами, но это западные славяне, они не имеют ничего общего с восточными.

Если быть объективным, то нельзя не признать, что многострадальная Россия, по независящим от нее причинам, несла страдания и другим народам, входившим в коммунистическое царство тьмы. Над многострадальным русским народом давно уже завис злой рок: за октябрьскую революцию под руководством Ленина и Троцкого пришлось заплатить миллионами жизней и лишиться около двух миллионов лучших умов, которые эмигрировали за границу. Кровавая гражданская война, развязанная большевиками против собственного народа, и последовавший за ней страшный голод 1921 года унесли миллионы жизней. Сталинская коллективизация уничтожила крестьянство. Страшный голод не пощадил и Украину.

Долгие годы ленинские гвардейцы в кожаных тужурках держали десятки миллионов людей в тюрьмах и концлагерях просто за то, что кто-то мог думать иначе, чем велел вождь, которого даже после смерти не предали земле, утверждая, что он вечно живой.

Конечно, это не могло миновать украинцев, которые тоже строили светлое будущее. Но весь парадокс в том, что все смотрели на Москву. Именно там находились вожди, чьи лики, подобно солнцу, освещали и давали тепло на просторы всего советского пространства. Именно там заседало могущественное Политбюро, от которого исходили невидимые флюиды завоевания и порабощения других народов, флюиды вражды и ненависти к своим братьям, принуждающие предать забвению свой собственный национальный язык. Боль накапливалась годами, десятилетиями. И не только у западных украинцев, но и у поляков, чехов, словаков. Русские поневоле оказались заложниками накопившихся собственных обид. Немцы, французы, шведы относятся к русским гораздо лучше, чем поляки и жители Галичины, хотя русские войска штурмом брали Берлин и Париж в свое время.

Возможно, поэтому западная часть Украины предпочла серого и мстительного кардинала Вопиющенко хорошему хозяйственнику Яндиковичу, который видел будущее страны в союзе с Россией.

Прошло всего два дня с начала оранжевой революции, и город Львов почти опустел. Даже митинги проводить было не с кем. В Киев на Майдан Независимости уезжали школьники, студенты, люди среднего возраста и даже семьи с детьми. Еще бы! Там уже маленькая Америка. Прекрасное питание и спиртное, жилье и одежда, да еще по десять, а то и по пятьдесят долларов в день в зависимости от должности. Где такое видано? Вот она, Америка.

Ивано-Франковск никак не может отстать от Львова. То, что происходит во Львове сегодня, завтра в Ивано-Франковске должно произойти обязательно. Мало того, франковчане идут дальше, вперед. Они вывешивают списки тех предателей национальных интересов, кто проголосовал за Яндиковича двадцать первого ноября. Это списки презрения и позора, тревожного ожидания и страха: местные дерьмократы приняли на вооружение марксистский лозунг – кто не с нами, тот против нас. Попробуйте назвать гривну рублем на рынке в Ивано-Франковске! Тут же получите по зубам. А если вы не голосовали за Вопиющенко, можете вообще убираться на все четыре стороны. Вы не наш. Вы не с нами, а кто не с нами…

Ивано-Франковск – провинциальный городишко, и потому люди здесь более самолюбивые, чем в Киеве или даже во Львове. Знайте это и воздавайте хвалу Ивано-Франковску, даже если от него будет нести гарью или за вами будет гнаться комариная туча.

Из Ивано-Франковска отправился весь транспорт в Киев, поэтому оставшаяся часть действительно села на волов и двинулась на поддержку оранжевой революции.

Не только в поездах, самолетах, шикарных автобусах, личных автомобилях, заправлявшихся топливом совершенно бесплатно на любой заправочной станции, но и на волах, тащивших длинные и широкие арбы на резиновых колесах, была непредсказуемая романтика. Молодежь пела и пила на деньги дяди Сэма, садилась, тесно прижимаясь друг к дружке, и молодые люди тут же впивались в пышные губы незнакомкам, прежде чем спросить: а как тебя зовут? Слабые юные существа, которые так не любили свою слабость и всегда, с тринадцати лет, хотели быть сильными, – сильными настолько, чтобы ни в чем не уступать мальчишкам, сгорали от нетерпения, опускали ручку, касались колена мальчиков, а то и… доводили их до умопомрачения. О, двадцать первый век подарил им свободу, и эта свобода пришла с далекого волшебного Запада. Вопиющенко наш потому, что он всеми фибрами души ненавидит Восток, эту азиатчину, и стремится на Запад.

Юноши не меньше своих подруг были преисполнены радушных надежд на светлое будущее, полное романтических приключений. И ценность этого будущего в том, что оно реально, оно наступит уже через сутки, как только они достигнут столицы и поселятся в оранжевых палатках вместе со своими подружками. Эти палатки их уже ждут. И вождь их ждет. Экий щедрый вождь! Десять долларов за то, что покричишь на площади, плюс отменное питание, плюс горячительное и еще какие-то транквилизаторы для волшебного настроения, плюс стройные ножки.

Нет, настроение у молодых людей, у тех, кому за двадцать, и у тех, кому за тридцать, у кого были семьи и кто не был женат вовсе, было превосходное, исполненное великих надежд в отношении не только судеб государства, но и личных судеб. Это было пробуждение от вековечного сна, оно напоминало восстание Спартака в Древней Римской империи с той только разницей, что восстание Спартака было разгромлено, жестоко подавлено, а оранжевая революция не будет и не может быть подавлена. Рабы, которых призвал Спартак к восстанию, не обладали такими широкими возможностями, их не финансировала Америка: Америки тогда не было как таковой.

8

После «инаугурации» Вопиющенко сто девяносто человек поднялись с кресел, топали ногами, нещадно били в ладоши и выкрикивали всевозможные лозунги, обнимали и даже кусали друг друга: такой радости никто из депутатов не испытывал со дня рождения. Наиболее сильные физически, типа сила есть ума не надо, накинулись на бедного Писоевича, согнутого, мокрого как курица, и стали подбрасывать в воздух. Того, что он запросил пощады, никто не слышал, да и не хотел слышать.

– Смилуйтесь, соратники мои люби! У меня сперло дых от вашей любви и преданности, что будет делать моя нация, если я тут кончусь? – вопил Виктор Писоевич.

– Будет, ребята, – дал команду Пердушенко.

– Отдохни, наш лидер, а потом издашь указ об искоренении русскоязычных двуногих из украинской земли, – прорычал Бенедикт Тянивяму, сажая Писоевича на президентскую скамейку.

– Оставьте меня одного, – потребовал Вопиющенко. – Я президент! Я – все! Моя нация воздаст мне хвалу посредством установки памятников.

– Никак невозможно тебя оставить одного, – возразил Пердушенко. – Ты наш президент, а президентов одних не оставляют. Сегодня я твой охранник. А памятник я поставлю за свои деньги, у меня хватит капитала. Из стекла, бетона и бронзы.

– Уйдите все! – закричал президент. – Мне надо побыть одному. Сегодня мой день, сегодня мой праздник. Моя нация оказала мне высокую честь. Я – президент моей нации. Вот моя машина, и в ней сидит мой шофер. Мы с ним поедем ко мне домой: меня ждут дети, меня ждет Катрин. Все! Вы слышите? Я сказал: все. – И он направился к машине.

Пердушенко моргнул своим соратникам, и они сразу поняли, что надо делать, и тут же направили свои стопы к собственным «мерседесам». Это и был эскорт, сопровождающий самозваного президента.

Первым поехал Пердушенко, за ним двинулся Бздюнченко, Пинзденик, Школь-Ноль, Заварич-Дубарич, Дьяволивский, Бенедикт Тянивяму, Залупценко, затем Юлия, покрикивая на водителя, чтобы он всех обогнал и следовал непосредственно за машиной первого человека.

Замыкал колону сопровождения Юрий Курвамазин на допотопном «Запорожце», только что полученном из ремонтной мастерской. Он заметно волновался: как бы не отстать от скоростных автомобилей. Но, о чудо! Эскорт двигался по улицам черепашьим шагом, будто президент США совершал экскурсию, любуясь прелестями Киева.

«Гм, что это творится с нашим президентом? – задавал себе вопрос Курвамазин. – Вместо того чтобы спешить домой, порадовать жену и детей, он едет еле-еле да еще направляется не туда, куда надо. Что бы это могло значить? О, куда они поворачивают, на мост? В Россию, что ли, едут? Не может этого быть! Мы же с Западом душа в душу, на запад надо поворачивать, на Житомирщину и прямехонько на Варшаву. И через Луцк можно. Гм, какой мутный Днепр, что бы это могло значить? У нас души чисты, как слеза, а вода в Днепре мутная. Это банда Яндиковича замутила воду в Днепре. Под суд его, этого Яндиковича. Отныне с ним покончено. Ишь, отпуск взял, прячется, ждет, когда Центральная избирательная комиссия объявит окончательные итоги. Знаем мы эту комиссию. Тьфу на нее, поганую. У тебя, Виктор Федорович, все равно нет столько денег, чтобы нам противостоять. Россия что-то выделила, но Россия не Америка. Америка хоть десять миллиардов отстегнет на то, чтобы мы оказались у власти. Просто потому, что ей этого хочется. Прошли те времена, когда Россия делала что хотела на Украине. Я сам русский и все хорошо помню. Но теперь я стал украинским политиком и буду верным нашему президенту. Сегодняшнее мое выступление в парламенте было 1508-м по счету и все в пользу Виктора Писоевича. Он не может, не должен сомневаться в моей преданности. Вот, к примеру, Николай Васильевич Гоголь… чистокровный украинец, а стал русским писателем. Так и я, Юрий Анатольевич Курвамазин, русский юрист, стал выдающимся украинским политиком. Баш на баш, как говорится. Гоголь в Россию, Курвамазин на Украину. Я, конечно же, стану министром юстиции, а далее посмотрим».

Курвамазин так размечтался и расслабился, что совершенно потерял бдительность. Если бы это было в час пик, когда сотни машин, нет, тысячи машин, тесно прижавшихся друг к другу, как оранжевые юноши на майдане, то он мог бы поплатиться если не жизнью, то здоровьем. Но шоссе было безлюдное, только редкие машины двигались навстречу по противоположной полосе. Он собрался было притормозить на несколько минут, но тут – о мать честная! – колонна машин, за которыми он, не торопясь, следовал, исчезла из виду. Как это могло произойти? Померещилось, должно быть? Он срочно протер очки влажным от пота платком и напялил их на переносицу: точно, никого нет. Они бросили его, как старую изношенную калошу. Надо двигаться прямо… к границе, пересечь границу и на Орел, взять этот Орел с налету, а оттуда через Тулу и на Москву, прямо к Путину: хочешь квалифицированного юриста – раскрывай объятия!

Но этой, самой последней мечте не суждено было осуществиться: Курвамазин успел дважды нажать на акселератор до упора, «Запорожец» так стал вибрировать, будто готовился к взлету, как на встречной полосе показались машины, сопровождающие новоиспеченного президента.

– Так вот вы где, канальи! – произнес он громче, чем с трибуны в тысячу пятьсот восьмой раз. – Я сейчас же поверну налево и выйду на противоположную полосу.

И тут Цицерон двадцать первого века приблизился к левой полосе вплотную и ахнул: между ним и встречной полосой росли деревья, а бордюр был так высок, что ни одна машина не смогла бы его преодолеть. Он опустил лицо на руль колымаги и прослезился. Благо этого никто не видел, ни соратники, ни жена, ни бездомная кошка, которая всегда встречала его у подъезда.

Самый коварный, самый богатый и самый могущественный соратник Петро Пердушенко следовал впереди машины президента. Он посмеивался, выковыривая остатки пищи соломинкой от тмина, высушенной еще в прошлом году, и держа на руле только одну левую руку. «Мне абсолютно все равно, буду я премьер-министром или нет. Разве что это теплое и до неприличия мягкое кресло принесло бы моему бизнесу невиданный взлет, и я обогнал бы этого восточного донецкого выскочку Рината Ахметова. Остальное меня мало интересует. Пока. Кажется, Ахметов к власти не рвется. И я бы не рвался… до поры до времени. А там время покажет. Кажется, наш лидер недолго протянет. Если что, премьер может взять на себя функции президента. Был же Путин сначала премьером и только потом стал президентом. Этот вариант подошел бы мне как нельзя лучше. Но соперники, соперники… Эта Юлия из кожи вон лезет, чтобы сесть в премьерское кресло. Она, должно быть, спит и видит себя в этом кресле. Еще бы! Баба – премьер-министр Украины! Но ведь это же смешно. И Катрин не допустит этого. Она же неглупая баба. Ведь благодаря Катрин и ее связям, Вопиющенко стал великим человеком. На Майдане Независимости аплодируют вовсе не ему, а долларам. Есть еще у меня соперник. Это Александр Морозов. Пятидесяти миллионов долларов, которые он получил за воссоединение, показалось мало. Требуется еще и кресло премьера. Гад! Если ты только сядешь в это кресло, получишь пулю в лоб. Я не пожалею миллиона долларов, но ты отправишься туда, куда отправился в свое время Гонгадзе. – Они уже переезжали мост через Днепр, и только сейчас Петр Пирамидонович подумал о том, что президент чудит: не в ту сторону едет. Дело в том, что впереди следовала служба безопасности, которой сам лидер давал команду, куда поворачивать. – Это они виноваты, а не президент. Президент замечтался, а возможно, и заснул. Шутка ли, столько ночей не спать. Он хоть и больной, но дух в нем еще довольно крепкий. А что касается того, что водитель поехал не в ту сторону, то это легко поправимо».

Пердушенко выходил из любого затруднительного положения. Ему это давалось легко и просто. И сейчас он смекнул, что надо поравняться с машиной Вопиющенко и спросить водителя: куда путь держишь, браток? Если, конечно, лидер нации спит. Так оно и вышло. Как только машина сравнялась с президентской, Пердушенко краем глаза уловил, что гений зажмурил глаза, расслабил руки, лежащие на заднем сиденье ладонями кверху. Грудь его высоко вздымалась, а из толстых потемневших губ струйкой текла слюна. Он двигался медленно с приспущенным стеклом, водитель машины президента тоже приспустил окно и, останавливаясь, высунул голову.

– Виктор Писоевич почивают, – сказал водитель Гена Дубко. – Они приказали всю ночь кататься по городу и не мешать им наслаждаться сновидениями. Я уж и не знаю, куда ехать, да и медленно боюсь ехать: заснуть можно за рулем.

– Кусай губы, – посоветовал Пердушенко, – со всей силой периодически стучи себя по ушам раскрытой ладонью. А если это не поможет, просунь руку в промежность, нащупай один шарик и сдави со всей силой, так, чтоб из глаз искры посыпались, и сна как не бывало. Увидишь!

В это время подскочила Юлия Болтушенко:

– Что с лидером нации? Ему плохо? Где «скорая?» Срочно вызовите «скорую!» Пропустите меня к нему! Это все Кучума и Яндикович, я точно знаю. Здесь все наши машины, ни одна чужая не вклинилась? Сейчас все делается очень просто: с расстояния можно послать что-то такое, от чего человеку становится дурно и он даже умереть может. Куда вы? Какого черта нажимаешь на газ?

Но машина с президентом уже сдвинулась с места и, медленно набирая скорость, вскоре очутилась на расстоянии пятнадцати метров от автомобиля Пердушенко. Юлия, не долго думая, завела мотор и двинула следом. Теперь она, а не Пердушенко любовалась задом автомобиля, в котором сидел великий человек и, возможно, думал о судьбах страны с величайшим напряжением.

«Как бы это узнать? – спрашивала она себя и не находила ответа. Уже за мостом вслед за президентом свернув направо, она вдруг вспомнила, что у нее в каждом кармане куртки по одному новенькому мобильному телефону и еще около пяти в багажнике и три в бардачке. – Вот дура, не могла прибегнуть к достижению цивилизации раньше. Это все от нервов. Ведь если что с ним произойдет, я пропала, не видать мне кресла премьера, как свинье своих ушей. Ведь кресло премьера это мое кресло: ни Пердушенко, ни Бздюнченко, ни Пинзденику оно не светит, а точнее, не принадлежит и принадлежать не может. Я и на площади орала дольше всех и громче всех. И не только я, но вся моя фракция под названием «Блок Юлии Болтушенко». Так что кресло премьера – мое законное кресло. Эх, кресло, волшебное кресло, какое ты мягкое и весомое. Не только свои чиновники со всей Украины, но и послы иностранных государств, и бизнесмены на цыпочках, на цыпочках будут подходить с увесистым свертком в руках. А если Витюша не вынесет этого отравления, то мне придется занять кресло президента, поскольку у нас, как в России, нет должности вице-президента. Это очень хорошо. Почему это одни мужики сидят в креслах премьеров да президентов? Была же Маргарет Тэтчер. Ее имя до сих пор гремит по всему миру, а англичане на нее просто молятся. Я буду не хуже Маргарет. Только фамилию сменить надо, имя можно оставить, а фамилию сменить. К примеру, Юлия Цезаренко, это почти что Юлий Цезарь. Первое, что сделает мое правительство, это блокада всех российских товаров, которые следуют через Украину. Даже газовую трубу перекрою им. Путин на коленях приползет, чтобы просить прощения за свою глупость и наглость. Ишь, в международный розыск на меня подал. Подумаешь, каких-то шестьсот миллионов долларов я поимела. Что это за деньги? Да нам на одну оранжевую революцию полтора миллиарда долларов выделила Америка».

Оставим пока Юлию, не будем ей мешать строить воздушные замки на посту премьера, у нас есть еще другие близкие соратники, чье мнение никак нельзя игнорировать: они, как и остальные члены банды-команды, играли не последнюю роль в развитии демократического государства. Тем более что эти четыре соратника мыслили одинаково. Это должно быть исключение из общих правил, поскольку давно известно: что ни личность, то иной мир, иное мнение, свой взгляд на один и тот же предмет. Подтверждением этому служит, например, личность Ильича: Ленин в каждом человеке видел врага мировой революции и расстреливал, кого только мог, а тех, на кого не хватало патронов, выслал за границу. А его соратник Сталин не только в особе врага видел врага и ссылал на вечную каторгу, не жалея пуль и пеньки на веревки. Правда, в каждом человеке маскировался враг. Как видим, итог размышлений великих людей был одинаков и только методы разные. Кто из них был наиболее ярко выраженным негодяем, определить невозможно.

9

Совершив автомобильную экскурсию по своей, теперь уже незалежной Украине, Виктор Писоевич пришел к выводу, что настало время издавать указы с подписью «Президент всея Украины». Заработала мысль, были востребованы ручки, карандаши, бумага, заработали секретари, и вылупились указы. Это были дурацкие указы, требующие официальной передачи власти; они вызывали улыбку, и их никто не исполнял.

Тогда и стал вопрос: что делать дальше?

– Я издам еще один указ, – предложил президент.

– Пока грош цена твоим указам, – сказала Юля с трибуны. – Надо собирать народ со всей Украины. На майдане у нас сто тысяч. Так? Надо, чтоб сто тысяч стояло у резиденции действующего президента Кучумы и сто тысяч у резиденции премьер-министра Яндиковича. Где взять этих людей, в Киеве? Киев уже весь стоит на улицах, ждет нас, так как мы им обещали срочное вступление в Евросоюз.

– Надо пригласить американцев, я же зять Америки, пусть она выручает своего зятя, – крякал будущий президент.

– Помолчи, Писоевич, ты плохо ориентируешься в обстановке, особенно после отравления.

– Не сметь обижать лидера нации, – возмутился телохранитель Червона-Ненька, который одновременно снимал пробу с любого блюда, прежде чем лидер сядет к столу.

– Я не обижаю, я просто предлагаю, – сказала Юля. – А ты закрой рот!

– Пущай говорит она, она же – стратег оранжевой революции, – встал на защиту поэт и стратег Турко-Чурко. – Уж коль Юля – наша Жанна д'Арк, то ей и карты в руки. Наша задача, господа, возвести Виктора Писоевича на престол, даже если он был бы не лидер нации, а простой счетовод, то бишь бухгалтер из Ивано-Франковска. Коль Америка сделала на него ставку, то нам никуда не деться. У любого из нас, господа, есть недостатки. К примеру, Курвамазин – надоевший оратор, Червона-Ненька все время снимает пробы, обжирается и портит воздух так, что невозможно с ним рядом находиться, наш Виктор Писоевич – тупой и косноязычный… все равно он наш лидер, он гений. А Юля… она Жанна д'Арк двадцать первого века. Это признают даже во Франции.

– Ура Юлии! – заревела толпа оранжевых депутатов.

Юля подняла правую руку вверх и держала до тех пор, пока все не утихли.

– Не ссорьтесь, господа! Я, как и вы все, признаю лидерство Вопиющенко, зятя Америки. И сделаю все, чтобы возвести его на престол, а также помогу ему привести Украину в Евросоюз и НАТО. В качестве награды, я это скрывать не буду, после пятого-шестого президентского срока, он мне уступит президентское кресло. Я надеюсь, все согласятся с этим.

– Я не согласен, – вскочил Виктор Писоевич и вытер скатившуюся слезу по левой щеке.

– Ладно, потом посмотрим. А пока, господа, всему депутатскому корпусу надо разъехаться по регионам. Каждый депутат должен привезти в Киев сто тысяч манифестантов и, если удастся, по одной воинской части. Здесь остаются пять человек – я, Виктор Писоевич, его личный телохранитель, снимающий пробу, Червона-Ненька, Турко-Чурко и Пердушенко. У нас в Киеве много работы. Мы должны вступить в контакт с МВД, вооруженными силами, судом и прокуратурой. Никто из силовых структур не должен выступить против воли народа. Мы должны заставить Кучуму и Яндиковича добровольно уступить власть, либо, в крайнем случае, дать согласие на третий тур выборов и будем избираться до тех пор, пока не победим.

Доводы Юлии были разумны, с ними нельзя было не согласиться, а после бурных аплодисментов Виктор Писоевич встал и произнес:

– Юля выразила нашу общую мысль, мы с ней этот вопрос обговаривали сегодня около полуночи у нее на даче. Я издаю устный указ: всем немедля отправиться в регионы, набрать там сто тысяч безработных, школьников и студентов и во главе колонны двинуться на столицу незалежной Украины Киев! Поняли задачу?

– Так точно, – взревели оранжевые шарфы.

– По коням! – приказал лидер нации.

Депутат Школь-Ноль, как и остальные сто восемьдесят депутатов, в расшитой гуцульской сорочке, к воротнику которой никогда не приложишь галстук, уселся в свой личный потрепанный «мерседес» рядом с водителем, студентом второго курса львовского техникума Коцких, и скомандовал:

– В Лемберг!

Водитель Коцких, отслуживший армию, проучился два года в техникуме по строительной специальности, пересел на грузовик, вывозивший отходы из мусорных бачков, попал в водители к Школь-Нолю по ходатайству тетки, находившейся в родственных отношениях с депутатом. Он хорошо знал свой родной город Лемберг, а вот к Киеву никак не мог привыкнуть. И теперь, сидя за рулем мерса, рад был до потери пульса, что едет к себе на родину. Стрелки на часах показывали первый час ночи. Так поздно они еще ни разу из города не выезжали.

– Пан Шкиль, а если на нас нападут по дороге? Хоть наша ненька Украина и свободная страна, но москали все еще шастают по просторам нашей независимой державы. Они вооружены ножами, кастетами и даже пиштолями, а у меня только баранка в руках. Шо будем делать, когда нас в темноте на безлюдном месте встретят вооруженные ножами москали?

– Гы, не боись, у мене два пиштоля в наличии. Затем у мене мобильник, звякну губернатору, и наряд вооруженных до зубов молодцев из дивизии «Галичина» немедленно окажет нам помощь: москали будут уничтожены и взяты в плен.

– Дзенкуе бардзо, пан Шкиль. Но у мене есть еще одна просьба. Шоб я не заснул за рулем до столкновения с москалями, вы произнесите свою знаменитую речь. Моя тетка говорила, что вы любите тренироваться, прежде чем выступить перед народом. Потренируйтесь и сейчас. Вам польза и мне польза. Вы выучите речь наизусть, а я не засну за рулем. Вам хорошо и мне хорошо.

Школь-Ноль знал своего водителя, тот не в первый раз обращался к нему с такой просьбой. И посему он не заставил себя долго ждать.

– Будь по-твоему, только не сверни с дороги от восторга. Итак, геть русские школы! Геть русский язык, язык мата и попсы. Украина, в особенности ее западная часть – это центр культуры и украинского языка. Не киевско-полтавский, а галичанский говор должен составить основу, главный костяк национального языка. Как только я стану министром культуры и образования, ни один телевизионный канал не будет вещать на языке мата и попсы. Ишь, чего вздумали эти москали. Не мытьем, так катаньем. Не получилось оккупировать Украину при помощи Яндиковича, так они продолжают кампанию растления украинской нации изнутри: свой язык, свои танцы, свои песни – в души наших горячих патриотов. Не выйдет, господа москали. Ни одной школы с русским языком преподавания, ни одной газеты на русском языке, ни одной вывески, ни одного совещания, ни одного делового разговора в любом учреждении на чуждом, грубом, солдафонском языке. Да этого Озарова следует уволить уже за одно то, что он изъясняется на украинско-русской мове. А русских писателей мы должны предать забвению. Русский язык должен уступить английскому языку. Польский еще нам ближе и приятнее. К примеру: «дзенкуе бардзо». Сколько поэзии в этом выражении, как ласково это звучит, насколько приятно для слуха. Я скажу так нашему президенту, когда он издаст указ о моем назначении министром культуры и народного образования. Тогда же, с того самого момента, начнут издаваться новые учебники для начальной и средней школы, а также по истории, физике, химии, математике и биологии. Экое красивое украинское слово «роскишница», а по-русски оно всегда звучало грубо и грязно. Такие нежные выражения, абсолютно чуждые грубости и половому извращению, допустимы и на уроках в школе, начиная с шестого класса. А почему бы нет? Когда я был в Голландии, там плакаты детородных органов висят в кабинетах, начиная с первого класса. Чем это плохо? Что тут такого? Так природа нас устроила. И если украинская девочка будет рассматривать такой плакат с украинским мальчиком, а потом, позже, у них появится украинское дитя, то тут ничего нет аморального. Наоборот, такая политика, такой стиль народного образования только на пользу государству. В Украине падает численность населения, а должна расти. Я добьюсь того, чтобы оно росло. Вплоть до открытия клубов свободной любви. Пусть господствует любовь, пусть рождаются дети, пусть все славят Украину и гордятся своим происхождением.

На последнем предложении Школь-Ноль заснул. Ему приснился кошмарный сон: он тонул в мутной, окрашенной кровью воде, а на берегу стояли все те же ненавистные россияне и кидали ему веревку, за которую он никак не мог ухватиться, потому что между концом веревки и им буйствовал крокодил. Хищник все шире раскрывал пасть, чтобы проглотить его.

«Надо нырнуть поглубже, – решил Школь-Ноль, – проплыть под крокодилом и ухватиться за кончик веревки. А россиянам я скажу на своем родном языке: «Дзенкуе, панове». Он так и сделал, набрал полные легкие воздуха и нырнул глубоко-глубоко, почти до самого дна, оттолкнулся кистями рук и вынырнул далеко от крокодила. Но веревки уже не было. На берегу стояли Лев Толстой, Федор Достоевский, Николай Гоголь, Иван Тургенев и Александр Пушкин. Все молчали, кроме Пушкина. Пушкин поднял руку вверх и произнес: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!»

«О Боже! Да это опять они! Что делать, что мне делать? Остается одно из двух: либо идти ко дну, либо плыть к ним в рабство. Не могу, не буду. И наших никого нет. Хоть бы кто видел, как я жертвую своей жизнью во имя национального процветания. Где вы, Рябчук, Винничук, Ирванц, Андрусяко-Макако, Андрухович-Слонович! Опишите мою гибель! Пусть потомки расставят мне памятники не только по площадям Львова, но и по всей матушке Украине, пусть назовут моим именем улицы, прошпекты и закоулки, а также тупики и площадки для мусорных бачков!»

Школь-Ноль уже собирался креститься левой рукой, правая у него работала, распростертые пальцы шлепали по поверхности воды, и это удерживало его от погружения вниз, как с берега, подобно самому Иисусу Христу, медленным и уверенным шагом двинулся в направлении к нему сам Лев Толстой. Школь-Ноль перестал креститься и начал работать обеими руками и обеими ногами. Теперь он лежал на воде, как на песчаном берегу, и ощущал только приятное щекотание в пузе. Экое блаженство. Толстой в сандалетах, как римский воин, шел по воде, нисколько не погружаясь, с протянутой к нему, утопающему, рукой.

– Иди, младший брат мой, – сказал великий бородатый человек с мудрой улыбкой на лице. – Никто тебя порабощать не собирается. Ты волен как птица. Тот, кто любит свой язык и свою культуру, безусловно, достоин уважения, но ни один язык, ни одна культура не может жить в полной изоляции от других культур. Вперед надо идти не с закрытыми, а с открытыми глазами, запомни это, брат мой.

Толстой взял его на руки и, так же ступая по воде, вынес на берег. Школь-Ноль собирался отблагодарить своего спасителя, он уже подобрал несколько слов и составлял предложение, а когда оно получилось, не очень длинное и не очень лестное, на берегу уже никого не было.

– Где вы, Лев Николаевич? – произнес он так громко, что водитель испугался и стал нажимать на тормоз.

– Какой Лев Николаевич, что с вами? – спросил водитель и начал тормошить его за плечо.

Школь-Ноль совсем проснулся. Помассировав пальцами лоб, а затем, проведя ладонью от переносицы до подбородка, он, уже находясь в реальном мире, произнес:

– Сон мне приснился, великий, знаменательный сон, как любому великому человеку. Весь вопрос в том, что я не могу поддаться агитации, а это была агитация, не более того. Но никто этого не поймет. Где мы находимся и который час?

– Кажется, подъезжаем к Лембергу, – сказал водитель недовольным голосом, в котором сквозила и нотка раздражения.

– Гм, жрать хочу. У тебя там, в загашнике, ничего нет? – спросил Школь-Ноль.

– Вот стоит губернатор Лемберга со своей свитой, в гости зовет.

– Останови. Привет, губернатор, а где народ, почему так мало народу? Мне сто тысяч нужно набрать и увезти в Киев.

– Так все уже в Киеве. В городе никого нет, город вымер, пан Шкиль.

– А если я поеду в Волынь? – спросил Школь-Ноль.

– Там тоже никого нет. Волынь вымерла так же, как и Львов. Мне только что звонил губернатор Волыни, жаловался, что некому снег убирать, в котельную уголь закидывать, все в Киев подались оранжевую революцию поддерживать.

– О, Матка Боска, что делать? Подамся в горы, пастухов овечьих стад подбирать, – сказал Школь-Ноль, вопросительно глядя на водителя.

10

Если дисциплинированный и самый преданный идеям национализма депутат Школь-Ноль сразу же, как только в этом назрела необходимость, на которую указала Юлия Феликсовна, отправился на запад с намерением привезти сто тысяч манифестантов в Киев на майдан, то остальные депутаты с оранжевыми шарфами направились в один из крупных ресторанов Киева на сабантуй. Возглавлял этот поход сам Виктор Писоевич. Он в этот раз расщедрился: разрешил потратить шестьдесят тысяч долларов на сабантуй из партийной казны, которая трещала от щедрой американской помощи по всем швам.

Оранжевые заняли все залы ресторана, однако была установлена связь с самым большим столом, за которым сидел президент. Оранжевые набивали пустые желудки, а что касается пустых голов, то их заполнить было нечем: президент больше мычал, чем изрекал мудрые мысли. Однако все добросовестно молчали, ожидая, авось, что-то такое важное будет сказано лидером.

– Знаете что, друзья? У меня, как и у всякого мудрого человека, есть свои причуды. Я раньше держал их при себе, как говорится, а сегодня, после присяги на верность народу, мне вдруг захотелось заглянуть в ближайшее будущее. И я уже смотрю туда и кое-что вижу. А вижу я покосившийся дом, выбитые окна на жилых домах, а в квартирах матери кормят грудью детишек, будущих воинов вооруженных сил.

– И мы видим, и мы видим, – вскочили все сто восемьдесят народных депутатов в оранжевых шарфах.

– Сейчас я позвоню Белоконю или этому, как его, Кузько-Музько, и прикажу окружить резиденцию Кучумы и Яндиковича войсками, – наконец изрек президент мудрую мысль.

– Ура-а-а-а!

– А вы, мои лакеи, держитесь меня!

– А кого же нам еще держаться? Только тебя, только тебя. Только… ты очень устал: лицо почернело, веки опустились, голова немного повисла. Можешь закрыть глаза, покемарить, может, сон придет, – изрек Заварич-Дубарич.

– Едва ли такое счастье может мне улыбнуться. Я уже давно не сплю: думаю о нации, ее чистоте, вернее, ее очищении от всякого наслоения и даже кровосмешения. Эти браки между русскими и нашими гражданами… беспокоят больше всего. Степан Бандера, наш великий земляк, спал тридцать минут в сутки. Только это не дает мне считать себя несчастным человеком.

– Ура, – пропели депутаты. – Нам бы тоже не мешало закрыть глаза.

Самозваный президент закатил глаза и – о, чудо: перед ним предстал городской пейзаж, который казался ему теперь совсем другим, не таким, каким он видел его раньше. Это был Майдан Независимости, откуда доносился дурной запах. Это был запах фекалий, смешанных с мочой.

Почему так загадили этот волшебный, символический майдан, ведь здесь ковалась, да и сейчас куется его президентская власть. Если бы не этот рев толпы, если бы не эти взмахи рук и возгласы «Вопиющенко – так», то он не осмелился бы выйти с Библией под мышкой на трибуну, чтоб дать присягу, по существу пройти сложный процесс инаугурации в присутствии жалкого меньшинства парламентариев.

Виктор Писоевич засопел. Его примеру последовали ближайшие столы, но столы, что находились подальше, начали бастовать. Оттуда раздавался шум и громкие возгласы «Вопиющенко – так!» Да, это майдан, подумал Писоевич. А как бы улучшить работу майдана? Надо увеличить количество передвижных туалетов. Они есть у военных. А если нет, придется звонить Пеньбушу, в крайнем случае, Пробжезинскому. Необходимо, чтоб туалеты были достойны украинской демократии, за которую мы неустанно боремся. Деньги, господа, это еще не все. Вот поляки прислали нам оранжевые куртки, это они хорошо сделали. Одними деньгами сыт не будешь. У нас, на Украине, этой всякой мелочи, бижутерии, просто нет, никто не выпускает, поэтому ее ни за какие доллары не купишь. Вон у Пердушенко конфет сколько угодно, а попробуй, закажи у него оранжевые куртки. А что если нам потребуется нечто большее, чем оранжевые куртки? Автоматы, например? Неизвестно, как поведут себя военные, внутренние войска. А вдруг начнется разгон демонстрации? Выдержат ли мои ребята на Майдане Независимости? Центризбирком собирается завтра обнародовать окончательные результаты голосования, и Яндикович становится президентом. Советники по линии моей дорогой супруги настаивают на том, чтоб мы хладнокровно делали свое дело, без спешки, не буянили, не играли мускулами. Юлия слишком торопится. Если только кто-то из наших ребят кинет булыжник в окно или в представителя власти – все, мы проиграли. Миф о мирном развитии оранжевой революции будет утрачен. А так Кучума не догадается, он слишком слаб и слишком туп, чтобы разгадать наши замыслы. У Яндиковича нет власти и нет поддержки. Он представитель нынешний власти, которую мы всячески разоблачаем. Дурной запах здесь царит. Презервативы валяются. Я думаю: будущие поколения простят нашим парням, так загадившим этот Майдан Независимости. Ведь они для блага народа все это делали. Туалеты… больше туалетов. На каждые пять палаток туалет…

– Вот видите, как хорошо! – говорит прелестная римлянка и целует его в волосатую грудь. – Руки у вас в грязи. Девочки, подайте тазик и кусок хозяйственного мыла, я попытаюсь отмыть, если получится. У главы государства должны быть чистые руки.

– А где и когда я их запачкал? – спросил Виктор Писоевич.

– Когда возглавляли банк. А потом, когда были премьером, – ласково сказала Камелия.

– Эти руки чисты, они ничего не крали, – сказал Вопиющенко, растопыривая пальцы и выгибая ладони.

– Да, да, я знаю. Эти руки непосредственно не вытаскивали банкноты, этим занимались другие… Пинзденик, к примеру. А твои ручки ставили подпись в соответствующем месте. И золотые запасы твои руки на Кипр не тащили, ты только давал распоряжения.

– Ну и шалунья же ты, все знаешь, будто все видела, при всем присутствовала…

К нему подошли не то три мужика, не то три женщины в масках, с золотой тогой и высоким золотым колпаком в руках. Лидер нации только раскрыл рот, чтобы спросить, где Камелия, куда она исчезла, как одна маска приложила палец к черным губам, приказывая хранить молчание. Вторая маска сорвала с него одежды, и на его голое тело была наброшена тога. Тога оказалась такой тяжелой, что у него невольно согнулись ноги в коленях. Третья маска нахлобучила золотой колпак на голову. Шея не вынесла груза весом в пять тонн, и голова свесилась набок.

– Прямо держи голову, президент! – приказала маска.

– Ммм.

– Прямо, тебе сказано! Тяжела ты, шапка Мономаха, – произнесла маска.

– Особенно краденая, – сказала вторая маска.

– Не краденая, а добытая нечестным путем, – сказала третья маска.

– Купленная на американские доллары, – произнесла та маска, которая нахлобучивала корону на голову лидеру нации.

– Для достижения цели все средства хороши, не так ли, господин?

– Ммм…

– А теперь идем на Майдан Независимости. Путь открыт, – пригласила первая маска.

Виктор Писоевич на полусогнутых ногах, со склоненной набок головой сделал первый шаг и зашатался.

– По… по… помоги-и-те! – закричал он сколько было сил. И странно, тут же появились соратники – Пинзденик, Пердушенко, Школь-Ноль, Заварич-Дубарич, Бенедикт Тянивяму, Дьяволивский, – все с Болтушенко во главе. У Болтушенко оказалась лысая бритая голова, блестевшая как медный таз. У Бенедикта Тянивяму торчали четыре клыка, два снизу, два сверху. Остальных зубов не было. У Заварича-Дубарича был один глаз вместо двух. А Школь-Ноль и Дьяволивский были увешаны отрезанными языками тех, кто говорил на русском. Пинзденик держал в руке тяжелый чемодан, набитый долларами, а у Пердушенко вокруг шеи вились две шипящие змеи с неестественно длинными жалами.

– Не-е хо-чу-у! – испуганно воскликнул лидер нации.

– Дорогой, не переживай: все мы одного поля ягоды, – сказала Юлия. – Берите его на руки и несите на трибуну. Человечество ждет, телекамеры со всех уголков земли включены и готовы к записи на пленку. Да смотрите не уроните, – приказывала Юлия, обнажая длинные клыки.

Первым приблизился Пердушенко. Он без труда усадил лидера нации на свою левую раскрытую ладонь.

– А что делать нам? – испугались холуи.

– Сопровождать, – сказала Юлия. – Становитесь по бокам и сзади, а я пойду впереди… планеты всей, – добавила она шепотом.

– Я упаду! Привяжите меня, – расхныкался лидер нации.

– Никуда не денешься, черт тебя не возьмет. Ты – наш. Где мы, там и ты, где ты, там и мы. Ты и мы отныне это единое целое, учти. – У Юлии зубы стали еще длинней.

– А как же Катрин? Я же зять Америки. Что скажет Америка?

– Америке нужен не ты, а Украина. А ты нужен нам.

– Юлия, голубушка, пощади…

– Ага, расхныкался. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Вперед ребята, – приказала Юлия.

Братья по духу двинулись с места.

– Запевай! – приказала Юлия и затянула нудную песенку на один из куплетов никому не известных галичанских писателей и поэтов. Лидер нации хотел закрыть уши ладонями, но понял, что этого нельзя делать, иначе он упадет. Он только закрыл глаза, пока они не наполнились слезами восторга и умиления.

– Виват! – воскликнула Юлия.

– Слава Цезарю! – поддержал Пердушенко.

– Вопиющенко – слава! Не путайте, – с обидой в голосе произнес телохранитель Червона Ненька.

– Не могу-у! – воскликнул лидер нации и встал на ноги. Перед ним простиралась удручающая картина: все его единоверцы лежали в грязи, собственной блевотине, произносили непотребные слова. Только музыканты продолжали играть нечто в виде траурного марша.

– Катрин, спаси-и-и! – закричал он, сколько хватило сил…

11

Перед самым выходом на трибуну Вопиющенко Пердушенко опустил руку до самого пола, дав возможность лидеру подойти к волшебному ящику, откуда его слова «моя нация, мой народ» разнесутся не только по территории Украины, но и по всему миру. Но лидер медлил, он ждал, когда все члены его команды появятся на сцене, начнут скандировать и только потом, под восторженные вопли, подойдет к микрофону. Виктор Писоевич никак не мог понять, где же они находятся: впереди площадь пуста, льет дождь, поблескивает брусчатка, вдали возвышаются шпили кремлевских башен. «Это что, Красная площадь? Она, голубушка. Значит, оранжевая революция перекочевала в Россию, а его, как лидера оранжевой революции, пригласили в Россию на коронацию. Вот это да! Но откуда же раздаются голоса? Никого ведь не видно».

И тут раздалось: «Вопиющенко – наш президент! Слава Вопиющенко! Украине слава!»

– Где мы? – спросил лидер нации у Болтушенко, стоявшей рядом; у нее шла пена изо рта оттого, что она громче всех выкрикивала лозунги и размахивала руками перед ревущей толпой на площади.

– Как где, Витя? Мы на Майдане Независимости, – произнесла она, обливаясь слезами радости и награждая его жарким поцелуем в губы.

– А где мой народ? – спросил он, вытирая рот рукавом.

– Как где? На Майдане Независимости.

– А мы где?

– На Майдане…

– А почему я вижу шпили Кремлевских башен, а революционеров вовсе нет? Ни одного.

– Это от радости, от радости! – тараторила Юлия. – Ты соберись с силами и готовь программную речь… перед своим народом и перед всем миром! Весь мир на ушах стоит, ждет твоей речи. А журналисты! Да они вторую ночь дежурят и толкают друг друга, стоя в очереди…

– А главы государств будут?

– Будут непременно, а как же иначе. Они уже подъезжают к Киеву: Пеньбуш на самолете, а Путин на волах.

– А где все остальные, почему никого нет? Разве мы только вдвоем с тобой?

– Я здесь, – сказал Пердушенко.

– Я тоже здесь, – произнес Морозов, лидер социалистов. – Доллары я уже израсходовал, а должность премьера впереди, не забывай об этом, сонный лидер нации.

– Молчи, старый козел, – с издевкой произнесла Юлия. – Должности министра транспорта тебе вполне достаточно. Премьер – это… это моя должность, не так ли, Витя, мой дорогой?

– Я тебе дам «мой дорогой», – донесся голос Катрин откуда-то сверху. При этих словах лидер нации втянул голову в плечи, а потом обхватил ее ладонями и закричал:

– Только не по голове, она у меня и так болит. В глазах рябит, мир в них переворачивается, а этот мир мною покорен.

– Бросьте вы спорить, – сказал Пердушенко. – Должность премьера я уже купил. Вернее потратил на нее свыше трехсот миллионов долларов и еще столько же готов отдать… на воспитание твоих детей, Виктор Писоевич, а также на строительство дачи в районе Ивано-Франковска, где ты раньше работал бухгалтером и одновременно впитал в себя все идеи руховцев. А детей потом пошлешь в Америку либо в Англию. Их обучат там не только политике, но и манерам, а также честности, порядочности. А то на Украине этого страшный дефицит. И мы с тобой не совсем цивилизованно идем к власти. Мы побеждаем насильственным путем, путем революции. Нас не интересуют итоги голосования, нас интересует власть и пути ее захвата. Не исключено, что наш оппонент Яндикович уже через неделю приведет сюда шахтеров и они отберут у нас захваченную нами власть. Помните об этом, друзья мои, и не ссорьтесь, не делите власть преждевременно, до… второй коронации…

– Я… д-д-думаю, что П-п-пердушенко п-прав, – с трудом произнес лидер нации, у которого голова практически лежала на плече.

– Поддерживай ему голову, Петр Пирамидонович, – с тревогой в голосе сказала Юлия. – Она может у него свалиться, и что тогда? Яндиковичу нам присягать?

– Мне саблю! Саблю мне! – требовал Бенедикт Тянивяму. – Я с саблей пойду на москалей, я им покажу кузькину мать. Сначала я вырублю всех москалей в Крыму, потом на Донбассе, в Харькове, Луганске и в Киеве тоже. А лидер нации, как только примет вторую присягу, присудит мне булаву. С этой булавой я объеду весь мир, пущай видят, что в Украине есть свои национальные герои.

– Чего это он стоит на четырех ногах? – слабым голосом произнес Виктор Писоевич. – Бенедикт, ты что, стал животным?

– Я стал львом. Дайте мне меч.

– Не торопись, – вмешалась Юлия. – Я тоже хочу стать Жанной д'Арк. Я пойду на Донбасс, а ты на Московию. Но только после коронации, потерпи немного.

– Есть, – сказал Бенедикт и тут же превратился в собаку.

Пока великие сыны украинской нации спорили между собой в основном по поводу раздела власти, к Майдану Независимости стали подъезжать главы государств. Первым прикатил Путин на волах. Он был один, без охраны, в расшитой украинской сорочке, без головного убора. В такой же сорочке ходил в свое время Хрущев. Путин спрыгнул с колымаги, набитой золотистой соломой, достал мел из правого кармана пиджака, начертил на площади карту Украины и провел жирную линию, разделив, таким образом, страну на две половины, и сам стал в восточной ее части. На той и на другой части начали появляться бывшие избиратели в рваных майках и трусах с красными и оранжевыми факелами в руках.

Оранжевые революционеры напугались и перестали кричать. Все ждали Яндиковича. Но Яндикович не появлялся.

Через какое-то время появился Джордж Пеньбуш. Он хотел встать рядом с Путиным (друзья все-таки), но линия, которую очертил Путин, выросла так, что не переступить. Пришлось встать в западной части. Пеньбуш тут же поклонился оранжевой толпе, но услышал в ответ: слава Вопиющенко! Ни слова о нем самом. Тогда гость разорвал пачку стодолларовых купюр и бросил в толпу.

– Слава Пеньбушу! Пеньбушу – слава. Привет, дядя Сэм!

Главы других государств подъезжали на велосипедах и становились рядом с Пеньбушем. Их было так много, что они уже не помещались на карте западной части страны. Пеньбуш обратился к Путину:

– Пусти на свою территорию, нам уже стоять негде, разве ты не видишь? Эй вы, братва, не толкайтесь. Давайте лучше проломаем эту стену и оккупируем восточную часть.

– Мы и там не поместимся: нам нужна вся Россия, – раздался голос Маргарет Тэтчер.

Путин стоял, улыбался. А когда ему это надоело, он повернулся и показал всем комбинацию из трех пальцев.

– Прекратить! – возмутился Вопиющенко, чувствуя прилив сил и поднимая голову. – Моя нация сама выберет берег, к которому можно притулиться. Впрочем, она уже выбрала. Мы хотим в Евросоюз. Примите нас… Накормите, оденьте, обуйте, а потом моя нация возьмется за труд. Пять часов в сутки с нас хватит, но тринадцатую зарплату вы нам должны обеспечить. Будем вам строгать палочки, чистить обувку, топить камины, зажигать елки на площадях и варить украинскую горилку. А что касается вас, Владимир Владимирович, то я к вам съезжу за… газовой трубой. Отдайте нам наполненную газовую трубу, и Бог с вами: вы своим путем, мы своим путем. И еще. У вас колючей проволоки достаточно. Отдайте нам часть. Пора навести порядок на границе. Не должны наши зверьки на четырех ногах и звери на двух ногах пересекать границу, когда им вздумается, к чему? Должен быть порядок, как в Евросоюзе, где мы уже стоим одной ногой. Я завтра же издам указ о том, чтобы и вторая нога была там. А вы, господин Путин, поезжайте в Китай. Там вас ждут.

– О-о-о! – загудели лидеры западных стран. – Нам это не нравится.

– Дайте ему успокоительное, – предложил не то Ширак, не то Шредер.

– Нам туфли чистить не надо, мы сами это сделаем, – сказал Тони Блэр. – А вы должны научиться сами создавать для себя материальные блага и стать цивилизованными людьми, как в Евросоюзе. Тогда мы вас сами начнем звать в нашу семью. Мы давно ликвидировали границы друг с другом, а ты предлагаешь протянуть колючую проволоку на границе с северным соседом, как так?

– Фи! – сказала Юлия Болтушенко. – Подумаешь. Еще выкаблучиваются! Не хотите, так и не надо. Пока вы там будете нам условия ставить, мы к Америке прилипнем. Лидер нашей нации – зять Америки, не так ли, господин Пеньбуш? Ты нас ножками забросаешь, и нам пока хватит, а там будет видно.

Толпа начала скандировать:

– Пеньбуш! Пеньбуш! Пеньбуш! Пеньбуш, пришли нам груш!

– Но не грош!

– Пеньбуш, ты хорош!

Пеньбуш молчал. Он все оглядывался на Путина и иногда подмигивал ему. Путин отвечал тем же.

Наконец Пеньбуш сказал:

– Америка за честные, демократические выборы.

Путин тоже сказал:

– Россия будет работать с тем президентом, которого выберет украинский народ.

Стоявший на трибуне Пердушенко покрутил головой и стал нашептывать лидеру нации на ухо крамольные слова:

– Лицемеры оба. А кто выделил свыше миллиарда долларов на нашу победу? Пеньбуш. А кто дважды поздравил Яндиковича с победой на выборах? Путин. Оба они лгут, никого не стесняясь. Я не верю ни одному из них. И ты, Витя, не верь.

– Я обязан верить. Меня тоже купили американцы. С потрохами. А Путин меня теперь мало интересует. Я хочу, чтоб он стал на колени, когда я буду произносить текст присяги на Библии.

– Господа! Начинаем! Где церковь? Подать сюда митрополитов с кадилами.

На трибуну поднялись те же священники из Львова, которые уже были на этой трибуне, и началось богослужение.

Потом Вопиющенко произнес текст присяги. Библию держали два священника. Виктор Писоевич так же, как и в прошлый раз, выставил левую руку, но к нему подошел настоятель униатской церкви из Львова и поправил грубую ошибку. Лидер нации сменил левую руку на правую и оперся на раскрытую Библию.

Буквы плыли у него перед глазами, и последние слова пришлось уже просто мычать.

Лидеры других государств просто не понимали украинской речи и думали, что мычание, как раз то, что нужно, и потому слушали с величайшим вниманием. А что касается своих – свои прощали, полагая, что он, кончив произносить последние слова клятвы, поет псалмы Давида.

После окончания текста и пения, вернее мычания, раздались нескончаемые овации. Виктор Писоевич стоял и улыбался. Он не видел головы митингующих, а только одни туши и удивлялся, откуда же исходит этот звук: «Вопи-и-и-и!» – И тут он проснулся.

– Где я?

– У дома, – сказал водитель.

12

Соратники оставили своего кумира, как только его машина остановилась у подъезда дома, где он проживал со своей семьей, и, на радостях, разбрелись по своим гнездам, дабы отдохнуть несколько часов, поскольку день предстоял напряженный, как и все дни в период новой президентской гонки. В эти дни Майдан Независимости был взрывоопасным живым механизмом, он требовал не только бутербродов, напитков, теплой одежды, но и допингов в лице лидеров, которые постоянно выступали с зажигательными речами, доводили до умопомрачения манифестантов, обещая рай на земле после захвата власти мирным путем. Майдан основательно напугал депутатов Верховной Рады, ее руководство в лице Литвинова, который видел и понимал, что оранжевые попирают все юридические и моральные законы, но не смог выступить открыто против оранжевых путчистов, поскольку, как и все, боялся потерять свой портфель. Он робко напоминал им, что их действия противозаконны, но, тем не менее, действовал по их указке.

Майдан был той силой, на которую опирались Писоевичи и мошенники, которые вели себя в парламенте, как настоящие бандиты на большой дороге. Далеко не все могли накачивать толпу на майдане. Их никто не понимал, хотя выученная фраза «Вопиющенко – так!» гремела над площадью, как сотни колоколов. Только украинская Жанна д'Арк обладала способностью околпачивать толпу. Нервная, крикливая Юлия сжимала маленький кулачок над своей маленькой головкой, увенчанной веночком заплетенных светлых волос, активно плевала в микрофон, приводя в восторг многотысячную толпу. Потом подходил и слюнявил микрофон лидер нации Вопиющенко. Он всегда пользовался написанным текстом и читал его несколько невнятно, часто повторялся, не забывая при этом напоминать о заслугах перед своим народом, который он именовал своей нацией. Толпа, накачанная наркотиками, все равно визжала. Даже тогда, когда он тянул руку вверх. Но в этой толпе были и совершенно трезвые люди. Они тяжело воспринимали слова типа «мой народ, моя нация». Это резало слух. Ведь можно сказать и так: моя нация, мои рабы.

И сейчас, после напряженного дня работы, когда Виктор Писоевич очутился у своего дома и направлялся к лифту на первом этаже, он шептал все те же слова: моя нация, мой народ, мои рабы… На слове «рабы» остановился, задумался, хотел плюнуть, но вместо этого почесал затылок.

Дежурные в униформе бросили чашки с недопитым кофе и тут же куда-то позвонили. На том конце провода трубку подняла жена президента Катрин.

– Солнце взошло, оно поднимается на лифте, – сказал дежурный голосом, в котором было больше радости, чем когда ему сообщили, что у него родился сын.

Катрин выскочила на лестничную площадку вместе с советником Майклом.

Лифт раскрылся, и оттуда медленно выполз лидер нации.

Выслушав восторги и поздравления, лидер нации присел к богато накрытому столу, но не выказывал никакого аппетита. Он глотнул из бокала немного французского шампанского и выдавил скупую улыбку. Советник Майкл, сидя напротив, опрокинул стакан «Смирновской» для храбрости и, глядя то на Катрин, то на лидера нации, осторожно, исподволь, начал свою трудную, но необходимую речь.

Для полного и последовательного изложения мысли Майкл говорил на родном английском языке, а Катрин переводила все дословно, поскольку английский язык для нее был родным языком, а украинский она изучила гораздо позже и общалась на нем гораздо реже, чем на родном.

– Мы с Катрин внимательно следили, сидя перед экраном телевизора, за событиями в Верховной Раде и были несколько озадачены слишком экспрессивным поведением депутатов «Нашей Украины» и депутатов Жанны д'Арк Юлии Болтушенко. Депутаты ваших двух фракций производили впечатление, будто они уже все знают о победе революционных сил, которые приведут вас к власти. Выборы как бы отступили на второй план. Депутатов ничего не интересовало, кроме таких выборов, которые признают вашу победу. Весь мир следил за этим. Я уже говорил вам, что надо быть более гибким. Вы должны были говорить больше о нарушениях в процессе голосования, подвергать сомнению результаты выборов, но при этом дожидаться объявления окончательных итогов голосования и уж тогда призывать народ на улицу. А вышло так, что вам заранее известны результаты голосования. Что вы думаете по этому поводу?

– Это не я. Это мои соратники, в особенности Юлия. Это держиморда в юбке. Я ничего с ней не могу поделать, – оправдывался Вопиющенко.

Катрин передернуло при этих словах. После некоторого раздумья, не поднимая головы и не глядя на супруга, она спросила:

– А куда вы исчезли после инаугурации, где вы были всю ночь и целый день?

– На другой планете, – с трудом ответил Вопиющенко. – И там я видел такое… ни словом выразить, ни пером описать.

– Что же ты видел, мой дорогой?

– Свое будущее, наше будущее, будущее моей нации.

– Понятно! Давайте лучше вернемся к теме нашего разговора. Майкл, пожалуйста, продолжай.

Майкл снова отхлебнул русской водки, покряхтел, вытер губы белоснежной салфеткой и, уже глядя в потухшие глаза лидеру нации, продолжил:

– Конечно, толпы людей, что стояли под стенами Верховной Рады, воспринимали все как должное. И это понятно. Их не интересовало, что в зале заседаний присутствовало жалкое меньшинство – сто девяносто один депутат из четырехсот пятидесяти. Они поверили бредням Юлии, что эти депутаты враги народа и их надо лишить депутатских мандатов или распустить Раду и назначить таких депутатов, которые примут подходящее для вас решение. Мы с вами позаботились об этом заранее, когда утверждали специальное меню для юных революционеров. В этом меню был огонь оранжевой революции. Но ведь обычный человек, который не ел наших апельсинов, не пил нашу кока-колу, смотрел на все это трезвыми глазами и прекрасно понимал, что за отсутствующими депутатами – их избиратели, а это намного больше половины населения Украины. Призывы Юлии перекрывать железные дороги и аэропорты, блокировать правительственные здания, врываться в кабинеты и выносить на руках чиновников и выкидывать их на улицу – это не что иное, как государственный переворот. Збигнев Пробжезинский не желает, чтоб вы дурно выглядели. Ваша победа, как заноза, должна быть вытащена нежными пальчиками, но не при хирургическом вмешательстве. Согласны ли вы с этим?

– Согласен, еще как согласен. Но это не я, вернее, не совсем я, это все мое окружение, слишком радикальное, нетерпеливое. Они больше хотят власти, чем я. Если бы я отказался от президентской гонки, они бы навесили мне петлю на шею, уверяю вас.

Вопиющенко чуть не расплакался при этом. Он снова раскрыл рот, но более широко, чем в обычной обстановке. А это означало, что он хочет сказать что-то из ряда вон выходящее. Катрин испугало это, и она, чтоб он не заговорил, широко, как американка, улыбнулась и скороговоркой произнесла:

– Виктор, а ведь нас ждут Пеньбуш, Жак Ширак, Тони Блэр, Шредер. Выше нос, выше голову. Продолжай, Майкл.

– Я хочу выпить за дружбу, за нашу победу и за вашу первую поездку в качестве президента в Америку. Там с нетерпением вас ждут… вместе с Катрин.

– Я слушаю вас, – сказал он, глядя на советника.

– Самая большая ваша ошибка в том, что вы стали принимать присягу, положив левую руку на Библию вместо правой. И вообще, этого ни в коем случае не следовало делать. Это был первый признак насильственного захвата власти. Как вы могли так поступить, кто вам подсказал этот неверный ход?

– Это все она, Юлия. Это она мне дала с утра шоколадку и сказала: пожуй, появится хорошее настроение, нервы придут в норму. Я взял и проглотил. А потом мне казалось, что я летаю. Она мне подсунула Библию и говорит: иди, клянись, человечество ждет. Вот я и пошел. Казус вышел, я это только потом понял, но, что было, то прошло. А что дальше делать, я просто не знаю. Подскажи, Майкл, а?

Майкл вытащил какие-то мелко исписанные квадратные бумажки из дипломата с кодовым замком, разложил их на столе и стал менять местами до тех пор, пока у него не вырвалось знакомое всем слово «о'кей!»

– По моим данным, – сказал Майкл, не отрываясь от бумажки, – Запад выделил на вашу победу один миллиард триста восемьдесят восемь миллионов долларов. Да еще господин Березовско-Гнильский прислал двадцать миллионов. Это большие деньги, и проиграть выборы мы не имеем права. Ваш проигрыш будет рассматриваться как преступление перед человечеством. Это будет поражение Запада перед Россией, которая наращивает ядерные вооружения. Это секретная информация, – сказал Майкл, увидев в руках собеседника блокнот и ручку. – Записывать ничего нельзя. Лучше я потом еще раз повторю.

– Хорошо, – согласился Виктор Писоевич.

– Ваш оппонент, или соперник на выборах, опережает вас приблизительно на один миллион голосов. Представители Европарламента знают эти цифры, но тем не менее они убеждены… короче, они заявили о многих нарушениях в отличие от представителей России и других стран бывшего Советского Союза. Что это значит? А это значит, что вы должны обратиться в Верховный суд сразу же после того, как ЦИК объявит результаты голосования следующего тура. Вместе с заявлением, а можно и до того, вам следует отнести пятнадцать миллионов долларов в качестве благодарности, а также поздравления по случаю нового года. Как это у вас говорят? А, позолотить ручку или подмазать. Это поможет судьям более объективно рассмотреть вашу жалобу и вынести вердикт в вашу пользу. По моим наблюдениям, в вашей стране, как и в остальных слаборазвитых странах, доллар всемогущ. Можно сказать, это и есть закон, это и есть истина, потому что это сила. Оранжевая революция, ее содержание – это все доллары, доллары, доллары. Портфель с зелеными бумажками мог бы отнести судьям юрист, скажем, Курвамазин. Он неплохой мужик, преданный вам и квалифицированный юрист, сумеет обосновать подарок так, чтоб это выглядело не взяткой, а было совершенно законно и, разумеется, в высшей степени секретно. Подав такую жалобу в Верховный суд…

– А если судьи прогонят нашего Курвамазина?

– Тогда придется удвоить сумму гонорара.

– А что дальше-то делать? – интересовался лидер нации, уже привыкший к тому, что ему кто-то дает указания, советы и эти советы часто становятся указаниями, как действовать в той или иной ситуации. И хорошо: меньше голову ломать приходится. Виктор Писоевич к этому стал привыкать.

– А вы не сидите сложа руки. Вам следует удвоить количество участников оранжевой революции и все время давать им новые задания. Осторожно переходите к блокаде дома правительства, ЦИК и даже президента. У здания, где будет заседать Верховный суд, тоже поставьте своих оранжевых революционеров, но только подальше, чтоб не мешать работать. Это будет мягкое давление на Верховный суд. Что касается других учреждений, то блокада должна быть плотной, настойчивой, немного агрессивной. Главное, не давать повода для применения силы.

– Как это?

– Очень просто. К примеру, я пришел в ваш дом, хочу отобрать его у вас, но у меня нет ни пистолета, ни кинжала, ни даже палки, я мирно настроен, вежливо говорю вам: убирайтесь отсюда по-хорошему, я применять силу не буду и вас призываю не делать этого. Вы возмущаетесь, кричите, осуждаете мои действия, а я в ответ говорю вам: успокойтесь, пожалуйста, ничего с вами не случится, я человек мирный, и при этих словах выталкиваю вас грудью на улицу, а сам меняю замок на вашей квартире, поскольку она уже моя.

– Как образно. Теперь, кажись, я понял. А то у нас в Галичине уже несколько дивизий сформировано для того, чтобы взять власть силой.

– Сила – это последний аргумент. Сила может вызвать ответную реакцию. Тогда начнется гражданская война. И еще: кто применит силу первым, тот будет осужден международной общественностью. Даже США не смогут успокоить мировое общественное мнение, – сказал Майкл.

– Меня и мою нацию уже подозревают в реванше. Уже звонил Косневский. Они с Соланой собираются в Киев. Как мне вести себя с ними?

– Мирно. Помните: Солана и Косневский – наши люди, они на вашей стороне. Даже если они начнут вас осуждать, они все равно с вами. У вас идеальные условия. Лучше чем были у Сукаашвили или Коштуница. Метод оранжевых революций прошел испытание на прочность и в других странах. И это испытание успешно было завершено. В Белоруссии, правда, произошла осечка, но Лукашенко не может появиться ни в одной западной стране. Ему путь на Запад отрезан.

– Вы думаете, в Украине все пройдет и я стану законно избранным президентом? – спросил Вопиющенко, припоминая символический сон прошлой ночи.

– Все просчитано до мелочей. Конечно, славяне тяжелый народ, мы это имеем в виду. К тому же Россия рядом, ей страшно не нравится, что она теряет Украину. Но вы держитесь до последнего. Денег не жалейте. Приглашайте на Майдан Независимости не только молодежь, но и семьи, создавайте им комфортные условия: кормите, поите вдоволь. Покажите, что вы щедры и богаты. Дайте всем понять, что за вашими плечами стоит некий нескончаемый клад сказочных богатств и что этих богатств хватит надолго на каждого украинца и русского, живущего здесь. Пусть каждый знает, что после победы на Украине наступит эпоха благополучия и процветания. Вашингтон будет осторожно поддерживать вас.

– О, тогда я ничего не боюсь. Значит, я не зря присягал, – выпалил Вопиющенко, глядя поверх головы своего советника. Советник нахмурился и с укором посмотрел в сторону Катрин, что сидела напротив него, как бы ища у нее поддержки.

И действительно, Катрин тут же среагировала. Она дернула мужа за рукав, чтобы отвлечь его от возвышенных радужных мыслей, и, когда знаменитый муж обратил на нее свой светлый взор, с укором сказала:

– Не надо спешить, мой дорогой. Кто спешит, тот людей смешит. Ты это уже сделал.

– Инаугурация, или посвящение в президенты такой страны, как Украина, это праздник не только народа одной страны. На этот праздник хотят приехать и руководители других государств, может быть, сам Пеньбуш пожалует, а вы по совету ваших единомышленников пытались провести эту инаугурацию чуть ли не в подвале. Вот почему это никто не может одобрить.

Лидер нации смотрел на собеседников потухшими глазами. Он чувствовал усталость не только физическую, но и духовную. Было так много сказано, что даже голова не смогла переварить всего этого нравоучительного политического диалога, а скорее, монолога, к чему он, хотя и стал привыкать, но все же не настолько, чтоб выглядеть ребенком в собственных глазах.

Он стал чесать спину о спинку стула, на котором сидел, и это был признак того, что ему необходим врач-массажист для точечного массажа и другие врачи. Сегодня, во второй половине дня, ему быть на майдане перед своей нацией, где он должен произнести очередную речь. Он поднялся со стула, кивнул головой в знак благодарности и пошел в другую комнату, где его уже ждали врачи.

– Что ты думаешь, Катрин, понял ли что-нибудь твой муж из всего того, что мы ему тут наговорили, или это все так: собака лает, а ветер несет?

– Я постараюсь выяснить у него после медицинских процедур: он обычно после врачей становится достаточно сообразительным и вполне послушным.

13

Депутат Школь-Ноль, к которому впоследствии присоединился и Пустоменко, как только вышел из коматозного состояния в ресторане «Украина», хорошо поработали на Западе: они подались в предгорья Карпат к скотоводам и провели агитацию. Агитация базировалась на антироссийских набивших оскомину, но убедительных постулатах, и скотоводы клюнули. Их собралось около пятидесяти тысяч вместе с подростками и школьниками, начиная с шестого класса. Кто на волах, кто на лошадях, кто на старых «Запорожцах» двинулись в Киев и спустя четыре дня очутились на майдане. Здесь был другой мир, другие нравы, которые и не снились скотоводам и подросткам.

Депутат Верховной Рады Бенедикт Тянивяму дежурил в эту ночь по палаточному городку, расположенному на Майдане Независимости. Кроме оранжевого шарфа, на рукаве оранжевой куртки были привязаны три черные ленты с надписью: «Вопиющенко – наш президент».

В сопровождении полевых командиров он совершил обход палаток, потратив на это четыре с лишним часа. Палаточный городок был огромный, наполненный народом, повалившим сюда из Западной Украины. Ребята из Львова, Ивано-Франковска и Тернополя занимали лучшие палатки, где было практически все: электрообогреватели, освещение яркое и более слабое в полумрак, в некоторых палатках горели свечи. Здесь стояли ящики с водкой, шампанским, пивом и даже холодильные камеры с первоклассными продуктами.

В любой палатке царил боевой дух. Старшие палаток выражали недовольство мирным развитием революции, которая может затянуться дольше положенного. Но такое мнение не везде поддерживали. Рядовые бойцы, причем это были люди разного возраста, не скрывали, что палаточная жизнь их вполне устраивает.

– Я готова голосовать за кого угодно, лишь бы никто не победил. Тогда выборы будут продолжаться долго, возможно, полгода, а то и год, – заявила Люда Пополизко, которая сидела у раздвижного туристского столика с бокалом шампанского в руках. – Оранжевая революция это – во! Такой жизни у нас еще никогда не было, не так ли, ребята?

– Мы вполне согласны, – сказал Андрей Буль-Булько. – Эти мериканцы, они богатые люди, пусть финансируют нашу житуху. А что нам? Кричи на площади: «Вопиющенко – наш президент» и вся забота. Зато потом, эх! Даже во сне такое не может присниться. Камеры фиксируют наши пьяные рожи и по всему миру распространяют. Мериканцы думают, что мы – во! Они не знают, что мы – дерьмо, пьяницы, бабники и прочая сволочь.

– Кто здесь полевой командир? – спросил Бенедикт Тянивяму, неожиданно заглядывая в палатку.

– Я, – вытягиваясь в струнку, произнес Юрий Гнилозубко. – Эта палатка под названием «Степан Бандера» одна из самых несознательных, господин помощник президента. Они приехали сюда пить, обжираться и трахаться.

– Ладно, идем, – сказал Бенедикт, – оранжевая революция это свобода, это демократия. Да и я, ваш покорный слуга, являюсь главой всеукраинского объединения «Свобода», поэтому вы, дорогие революционеры, можете делать все что хотите. Даже сам президент это одобрит. За это мы и боремся. Я пожелал бы вам экономно расходовать силы, поскольку завтра к нам приедет Хавьер Солана и президент Польши Косневский. А вдруг их сам Вопиющенко пригласит на майдан? Вы их должны приветствовать громко и четко. Смотрите, чтоб сил хватило.

– А, у нас уже был Лех Валенса. Мы так кричали, что он уши затыкал, – добавил Роман Холопко.

Бенедикт Тянивяму понял, что ему здесь делать нечего, и покинул палатку. Буквально рядом, в палатке еще большего размера, гулянка была в самом разгаре.

– Ну что, куда дальше поведете? – спросил Бенедикт полевых командиров.

– Да везде одно и то же. Везде порядок и революционный дух. Молодежь веселится, понятное дело, не без этого. Тем более революция, демократия, раскованность, некий американский дух. Ни одного москаля, никаких принципов и сексуальная свобода. А потому я предлагаю и вам, господин Тянивяму, развлечься немного, – убедительно говорил Юра Гнилозубко. – У нас есть палатка имени Юлии Болтушенко. Это проверенные девочки.

– Хорошо, давайте показывайте, я тоже ведь человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Эта фраза принадлежит не мне. Это Степан Бандера сказал, а я только повторяю. Он еще очень много сказал, да все не удержать в голове, она у меня хоть и большая и умная, но таких мыслей долго не удерживает. Ну да ладно, где бордель?

– Пошли.

Мы не станем останавливаться на постыдных картинах разврата, захлестнувшего не только Украину, но все постсоветское пространство в наиболее уродливой форме. У нищих духом единственное развлечение в жизни – это наркотики, спиртное и бесстыдное удовлетворение физиологических потребностей, которые не ведомы даже животным. Классическая музыка, классическая литература пылятся на полках, на них нет спроса, а дешевые поделки типа секс с животными, секс с мертвецами пользуются популярностью и немалым спросом.

Славяне, проснитесь! Вы умираете и не только духовно, но и физически. Те, кто посылает вам продукцию разврата, потешаются и смеются над вами! Равно как и над тем, что вы враждуете и ненавидите друг друга.

Бенедикт Тянивяму, уроженец Галичины, вырос в семье кочегара и учительницы младших классов Марии Савельевны. Он был единственным сыном, Бог знает на кого похожим. От отца он не взял ничего. Отец, худощавый, низкого роста, с рыжей шевелюрой, был, в сущности, живым и добрым мужиком, никогда не отказывался от рюмки, а мать приземистая, тучная и неповоротливая женщина. Сын же в возрасте двенадцати лет был на голову выше отца и ничем на него не походил. Широкоплечий крепыш, с большой головой и тупым выражением крупного лица, он походил на соседа, инвалида Отечественной войны на костылях. Сверстники в школе прозвали Бенедикта быком.

Казалось, всем наделил его Бог, кроме ума: Бенедикт не отличался умом, он отличался силой. Школу посещал два раза в неделю. Аттестат зрелости получил лишь потому, что хорошо трудился на школьном участке и таскал парты с этажа на этаж во время капитального и текущего ремонта.

Его звали работать в милицию, но он предпочитал ночные набеги на сельские дома и ограбление одиноких прохожих. Вскоре организовал небольшую банду. И тут его приметил Школь-Ноль, студент университета. Щуплый Школь-Ноль и богатырь Бенедикт Тянивяму подружились и… в будущем стали депутатами Верховной Рады Украины.

Все шло хорошо до тех, пока он вместе с братом будущего президента Петром Вопиющенко не поехал в Ивано-Франковщину на могилу известного бандеровца Клима Савуры. Здесь Бенедикт Тянивяму выступил с программной речью, содержание которой сводилось к одному: бей москалей! Все зло исходит от жидов и москалей, вот с кем надо воевать.

Программная речь новоиспеченного националиста вызвала возмущение не только в России, но и на Украине, в особенности у тех, кто воевал против фашистов и бандеровцев во Второй мировой войне. Шум был и в Верховной Раде.

Вопиющенко к этому времени уже включился в предвыборную гонку за кресло президента и был на девяносто процентов уверен в том, что американские доллары сыграют в этой гонке решающую роль, поскольку обучение полевых командиров для оранжевой революции шло полным ходом. И на этом этапе борьбы мог позволить себе маленькое лукавство. Сразу же после того как с высокой трибуны было публично объявлено, что Бенедикт исключается из фракции «Наша Украина», Виктор Писоевич поманил его пальцем и сказал:

– Выше голову, коллега. Я одобряю твои поступки. Единственный наш путь в Европу, а что касается москалей, то к этим москалям – спиной. И только спиной. Ты навсегда останешься моим соратником, а то, что я сказал о твоем исключении из фракции, это просто так, для отвода глаз. Не обижайся, браток. Политика – это все равно что женщина легкого поведения: сегодня с одним, а завтра с другим, третьим, четвертым и так без конца.

Бенедикт Тянивяму так обрадовался, что схватил лидера нации на руки, как маленького ребенка, и стал кружиться с ним и целовать в рябое лицо цвета чернозема.

– У меня голова кружится, пусти, – взмолился Вопиющенко.

– От успехов, – произнес Бенедикт. – У меня тоже кружится. Я надеюсь, нет, я твердо уверен, что когда мы окончательно одолеем москалей и вытравим их непонятный и чуждый нам язык из сознания нашей интеллигентной украинской нации, вы присвоите мне звание маршала. Я буду хорошим министром обороны.

Он поставил президента на ноги. Президент зашатался: голова у него кружилась не только от успехов, но и от земного притяжения.

– Дай руку, друг, – сказал он Бенедикту. – Как вел себя мой брат Петро? Почему ты не дал ему выступить на святой могиле борца с москалями? Это он убил москаля Ватутина? Правильно сделал. Мой брат Петро мне об этом всегда долдонил.

– Твоему брату нельзя было выступать на могиле Клима Савуры. Восточные промоскальские избиратели ополчились бы против тебя, и ты потерял бы их голоса.

– Я не боюсь этого: я куплю их голоса. У нас есть возможность предложить за каждый голос до ста долларов.

– Галичину покупать не надо, галичанам достаточно обещания приобщиться к Западной Европе. Все галичане – люди западной ориентации, они веками жили в составе Польши, Австро-Венгрии, а москали, когда пришли, очень грубо с нами обращались. Свыше четырехсот тысяч человек, среди которых были старики и дети, отправили в Сибирь умирать ни за что, ни про что. Какие ж это братья? Это жестокие псы, а не братья. Вы всю благородную помощь, поступающую из великой страны, тратьте здесь, в Киеве, на подкуп военных, судьей, высших должностных лиц охраны порядка, спецназа, на содержание наших ребят на Майдане Независимости, а излишки на подкуп восточных избирателей.

– А ты не так глуп, как это может показаться на первый взгляд. Это хорошее сочетание силы ума с силой мышц. Это сугубо американская технология. Сегодня же вечером твои мускулы пригодятся у здания ЦИК. Пойдешь с нами?

– С превеликим удовольствием: куда партия прикажет – туда и пойдем.

В тот же вечер работники охраны ЦИК были зверски избиты за то, что не пускали бандитов во главе с лидером нации в здание, и отправлены в больницу. И прокуратурой не было возбуждено уголовного дела, а средства массовой информации промолчали: и здесь зеленые американские бумажки сыграли свою волшебную роль.

14

Председатель Верховного суда Украины Мудьведко в последние годы жил на одну зарплату, и хотя эта зарплата была не такой уж мизерной, он, Мудьведко, чиновник такого высокого ранга, не мог быть доволен. Ему, как никому другому, было известно, что зарплата – это не заработок, это так, для видимости, для ведомости. Все в независимом украинском государстве, начиная от президента и кончая самым маленьким чиновником, не живут на одну зарплату, более того: каждый чиновник считал бы для себя оскорблением жить на одну зарплату. Даже работники милиции, суда и прокуратуры, эти стражи порядка и торжества закона в стране, от постового до генерала, пополняют свой личный бюджет за пределами платежной ведомости. И это стало возможным, как только Украина стала независимым государством. И демократия способствовала укоренению новой буржуазной морали. Обогащение теперь не только не преследовалось, а наоборот, поощрялось. Кто не понимал этого, тот ходил в рваных штанах, а на столе вместо мяса была только килька да прошлогодняя вареная картошка без масла.

А судьи? Чем они отличаются от других чиновников? В руках любого судьи судьба человека. Всякий рядовой судья – личность, голову кверху, взгляд в пространство, то в глубь истории, то в следующие цивилизации. Каждый день судьи заседают, и каждый день им приносит доход от ста до пятисот долларов. А Верховный суд просто бездействует. Никто в Верховный суд не обращается: все откупаются на местах. Все берут, вернее, разрешают, а проще, закрывают глаза на то, что им приносят, преподносят, и всем хорошо.

Крупные неплательщики налогов осаждают президентскую администрацию, и если государственная казна недополучает миллионы долларов, президент закрывает на это глаза. То же самое происходит и с международными торговыми сделками. Киллеры, которых нанимают солидные люди типа Пердушенко, если и попадаются, их быстро выпускают, потому что заказчики вносят за них любую сумму органам правопорядка. Достаточно посмотреть на особняк министра МВД с несколько смешной фамилией Белый Конь. Только в прошлом году председатель Верховного суда ездил к нему на далекий запад, чтобы провести свой отпуск и попить волшебной водички, способной вывести не только камни из почек, но и очистить печень. А печень у Мудьведко хромала на обе ноги.

Как и всякий человек, Мудьведко имел семью. Дочь была уже замужем, но никогда не отказывалась от помощи родителей. Мало того, она нуждалась в этой помощи. У Кази Казимировича был еще сын, ученик девятого класса, который ничем не интересовался кроме компьютерных игр. Постепенно игры стал вытеснять Интернет.

– Я ненавижу школу, – заявлял сын, – она мешает мне заняться настоящим делом. Я хочу принять участие в конкурсе «Лучший игрок компьютерных игр» и я обязательно им стану. И займу первое место. Да еще премию получу. А ты, папочка, мне даже мотоцикл не можешь подарить. Тоже мне глава Верховного суда.

Казя Казимирович мог отказать не только дочери, но и сыну, которого называл маленьким бирюком за то, что сын Ви-анор играл в компьютерные игры в полулежачем положении и всегда засыпал под конец. А вот отказать своей молодой жене Нимфодоре, носившей к тому же древнее имя, он никак не решался. Нимфодора, хотя муж все время называл ее то Нимфа, то просто Дора, меняла место работы по пять-шесть раз на год. И это продолжалось до тех пор, пока Казя не дал согласие на то, чтобы она сосредоточила свои усилия на воспитании единственного сына, которого они зачали еще за два года до регистрации брака. Теперь Нимфодора всем своим увесистым грузом села на плечи председателя Верховного суда.

Будем человечны и справедливы: Казя Казимирович не мог жить на одну зарплату. И к тому же он был ничуть не хуже остальных. Чиновники гораздо ниже его рангом набивают карманы долларами и даже не брезгуют гривнами, а он сидит на мели. Совесть – это, конечно, хорошо, скажем, в Швеции, Германии, Австралии или даже в Португалии, не говоря уже о США, но что такое совесть на Украине? Совестью сыт не будешь.

Недавно во время теледебатов лидер нации показывал свои растопыренные пальцы и аристократические, белые, в отличие от лица, ладони, заверяя телезрителей, что эти руки чисты, они ничего не крали. Казя Казимирович смотрел и слушал это по телевизору. Он улыбался и сам себе сказал:

– Ну да! А откуда же ты, голубчик, взял миллионы, миллиарды долларов на избирательную кампанию и на содержание орущих на площади бездельников? Где ты заработал эти деньги? Найдется ли хоть один чиновник в нашем государстве, кто бы жил на одну заплату? Видимо, я – один из них. Меня можно было бы занести в книгу рекордов Гиннеса. Да и моих коллег по работе тоже. Черт, хоть уходи с этой должности.

Казя Казимирович так расстроился, что открыл холодильник, извлек недопитую бутылку с коньяком и налил себе солидную рюмку доверху. Удивительно, но холодная жидкость согрела внутренности, и жизнь показалась не такой уж горькой и беспросветной. Тут и Нимфодора пришла похвастаться, что разгадала кроссворд в газете «Вечерний Киев». Она показала ему, на какой трудный вопрос без труда ответила. А когда муж похвалил ее за эрудицию, трижды поцеловала его в лысину. Казя просто расцвел, как цветок после теплого дождя.

И тут, вдобавок к этой маленькой радости, раздался телефонный звонок. Этот звонок прозвучал по потайному номеру, который знали два-три человека в государстве. Это, конечно же, президент Леонид Данилович, начальник администрации президента Медведченко да Генеральный прокурор.

Услышав протяжный звонок, Казя вздрогнул. Не от испуга. А от чего-то другого, он и сам не мог понять от чего. Видимо, этот звонок нес с собой некую невидимую энергию, нечто значительное, очень весомое, способное повлиять на серые будни жизни, когда тебе решительно ничего не светит, а ты так нуждаешься, так надеешься на перемены к лучшему.

Года два тому назад Мудьведко прекратил начатое строительство дачи в пятнадцати километрах от Киева. Причина? Все та же: отсутствие средств.

Дрожащей рукой он схватил трубку и, крепко прижимая ее к левому уху, побежал в угол, спрятался за штору и четко произнес:

– Первый у телефона.

– Я Курва… мазин, по поручению лидера нации… Меня зовут Юрий Анатольевич. Если вы смотрите телевизор, в частности, канал Верховной Рады, то вы меня должны знать. Сегодня у меня было тысяча пятьсот девяносто восьмое выступление. Я юрист высшей категории.

– Знаю, знаю, ну так что же из этого? Откуда у вас мой телефон?

– От российских спецслужб, – нагло заявил Курвамазин. – И я прошу вас… угостить меня чаем. Сегодня же, сию минуту. Я тут проходил мимо вашего особняка и подумал: а почему бы мне не повидаться с председателем Верховного суда? Так как, Казя Казимирович?

– Хорошо. Сейчас я позвоню на первый этаж охране. Паспорт у вас с собой?

– У меня депутатское удостоверение, – сказал Юрий Анатольевич, выходя из машины и волоча тяжелый портфель за собой.

Юрист поднялся к юристу на второй этаж и сделал три коротких звонка. Дверь открыла Нимфодора.

– Что у вас в портфеле? Почему вы не оставили его на первом этаже? – спросила она строго и хотела захлопнуть дверь перед носом посетителя.

– Апельсины там. Оранжевые, свежие. Это символ оранжевой революции, – торжественно произнес Курвамазин, награждая хозяйку скупой улыбкой.

– Откройте портфель!

– Как я могу убедиться, что вы супруга Кази Казимировича? Мы, юристы, словам не верим.

– Казя, дай мне мой паспорт!

Но Казя не подавал признаков жизни. Это так, на всякий случай. Он не мог позволить себе оставить страну без председателя Верховного суда в такой трудный для нее час. Он уже держал один пистолет в правой руке, а второй пытался достать из сейфа, да никак не мог попасть ключом в замочную скважину.

– Все, прощайте, – сказала Дора посетителю. – Кази нет дома.

– Ну, ладно, – сдался великий юрист. – Я открою портфель, только учтите: то, что предстанет вашим глазам, – строгая государственная тайна. Ибо в этом маленьком, но тяжелом портфеле судьба Украины, ее будущее, наше с вами будущее. Вы можете поклясться, что сохраните втайне то, что увидите?

– От Кази у меня нет тайн, а что касается остальных – клянусь честью. А хотите, на Библии поклянусь.

– Я вижу: вам можно верить, – произнес Курвамазин, пытаясь открыть портфель. – Гм, заклинило, э, черт. Принесите нож с кухни.

Нимфодора бросилась на кухню, оставив входную дверь открытой. Юрист Курвамазин не стал дожидаться ее возвращения и вошел за нею следом.

– Казя, караул! Он ворвался без приглашения, без разрешения, даже ботинки не снял, сволочь. Прикончи его, я подпишу акт о самообороне.

Казя наблюдал за вошедшим гостем из-за той же занавески; он узнал Курвамазина и немного обрадовался. Не может такого быть, чтобы депутат Верховной Рады, который выступил 1989 раз в парламенте, согласился на такую грязную провокацию, как убийство председателя Верховного суда. Что ж тогда будет? Во всем государстве воцарится беззаконие и начнутся беспорядки. Будь что будет, решил Казя.

– Дора, успокойся: это, безусловно, наш человек. Иди на кухню и готовь чай.

Перед входом в кабинет хозяина, Курвамазин снял не только верхнюю одежду, но и сапоги, вытерев их предварительно о ворсистый ковер.

– Казя Казимирович, спасибо, что вы меня приняли без каких-либо проволочек. Этот портфель вам дарит «Наша Украина». Это не взятка, нет, нет, Боже сохрани! Здесь всего лишь пятнадцать миллионов долларов. Это мизерная сумма. Людям такого масштаба, как вы, надо давать сто пятьдесят миллионов долларов, и это можно было бы назвать взяткой. А пятнадцать миллионов – это копейки в масштабах страны. Это вам так, на мелкие расходы. Скажем, завершить строительство дачи недалеко от Киева.

Мудьведко побледнел, челюсть сама опустилась, ноги в коленях начали сгибаться, но мозг еще напряженно работал. Чтобы не опозориться, упав на пол, он крепко прижал спину к косяку двери, а правой рукой поддерживал подбородок, готовый свалиться на грудь. «Господи, дай мне силы! Еще никогда я не был в такой ситуации. Совесть для меня с детства была превыше всего, дороже всего, а теперь… что-то со мной происходит невообразимое, небывалое. Должно быть, я ломаюсь, я похож на хворостину. Дора, где ты, Дора?»

– Дора, воды! – воскликнул он.

Курвамазин, не дожидаясь появления супруги, бросился на кухню, наполнил кружку и быстро вернулся в кабинет Кази Казимировича.

– Пожалуйте. Выпейте… и вообразите, что вас окружают друзья: волнения как не бывало. Только сильные люди так волнуются. С Виктором Писоевичем происходит то же самое. Я помню, когда появились американские дипломаты с такими же портфелями, вернее, с мешками, у него так же руки тряслись, как и у вас. А потом все прошло. И с вами будет то же самое. Только не брезгуйте советом, который вам дают добрые люди.

– Уф! – произнес председатель Верховного суда, опрокидывая кружку с водой. – А теперь пойдем на кухню. Дора, Дорочка, солнышко мое ясное, закусь нам. У нас великий гость, мой коллега, юрист высшего класса.

– Теперь я вижу, как скромно вы живете, – сказал Курвамазин, сидя у стола на кухне и кладя одну ногу на массивный портфель с долларами. – Так не годится. Как только мы одержим полную и окончательную победу над этими бандитами, я внушу Виктору Писоевичу мысль о том, что председатель Верховного суда достоин более высокой зарплаты. А сейчас примите это в счет компенсации за прошлые годы добросовестной службы на благо отечества.

И тут Казя Казимирович стал наполняться прежней силой и чувством собственного веса, общественного веса. И даже обидой за прошлое, за недоплаты, за ущемление, унижение, неоправданное держание на голодном пайке. И тут… откуда взялись силы и такое мужество, трудно понять. Должно быть, высшие силы послали ему эти сигналы в его выдающийся мозг. Он точно определил, чего Курвамазин хочет.

– Но я ведь не один. У меня еще четырнадцать заместителей, они тоже люди, – произнес он, лаская глазами посетителя.

– Нет проблем. Им хватит по пятьсот тысяч на человека, а если хотите по миллиону, итого еще семь миллионов. А то и четырнадцать миллионов.

– На первый случай хватит и по пятьсот тысяч, а там посмотрим, – выпалил председатель Верховного суда и обрадовался своей смелости.

– Тогда семь миллионов. Прикажите пропустить моего человека Пустоменко, – произнес Курвамазин и набрал номер. – Послушай, Миша, еще семь кусков. Второй портфель в багажнике. Открой и извлеки, код 0008896.

Уже через семь минут второй портфель был на втором этаже.

– Какие ваши требования, что вы хотите? – уточнил страж законности, хотя он на восемьдесят процентов знал, что от него хотят.

– Вердикт… нам нужен вердикт.

– О чем вердикт? Раз уж мы здесь вдвоем и рядом нет ни души, говорите все с предельной откровенностью. Прошу вас.

– Вынести вердикт о том, что выборы президента, состоявшиеся двадцать первого ноября, недействительны, и назначить день повторных выборов главы государства в кратчайшие сроки.

– А если новые выборы снова будут не в вашу пользу?

– Тогда снова придется признать их недействительными.

– И тогда портфель будет весить столько же?

– Ну конечно. Иначе и быть не может.

Казя Казимирович побарабанил пальцами по поверхности стола.

– Право, не знаю, что с вами делать. Надо бы помочь лидеру нации, да суд нельзя купить, сами понимаете…

– Да мы вовсе не покупаем…

– Казька, не дури, – не выдержала Нифодора, прячась за занавеской. – Не вздумай отказывать людям. Не забывай, что есть еще и Конституционный суд, и без тебя могут обойтись. Надо же и людей защищать. Вон его отравили… он достоин… королевского кресла. Ну я уверяю тебя… сколько лет прошу купить норковую шубу, а ты: денег нет, денег нет. Тебе люди хотят помочь, помоги им и ты, не будь дураком.

– Дора, Дорочка, я согласен, я не возражаю, я только думаю, как подступиться к этому, а так, с чего бы это я стал возражать?

Председатель Верховного суда тут же схватил календарь, он у него дрожал, как осиновый лист в руках, и долго подсчитывал в уме, сколько же нужно отвести дней для повторного голосования.

– Раньше двадцать шестого декабря никак не получится, – сказал он, облизывая горевшие губы. – И то боюсь: не справитесь.

– Мы на все пойдем ради спасения и благополучия нации, – произнес Курвамазин. – Я увеличу количество своих выступлений примерно в два раза, а Юлия Болтушенко уже давно не спит ночами, она и дальше готова работать не покладая рук на благо отечества. Все будет в порядке, не беспокойтесь.

– И вы не беспокойтесь. Я вынужден буду мучить ваших представителей, но решение будет принято в вашу пользу. Только чтоб ваши адвокаты не знали о наших стратегических соглашениях. Это может повредить делу. Вы понимаете меня?

– Как юрист юриста я не имею права не понимать вас, – ответил Курвамазин, протягивая руку.

15

Как только Курвамазин закрыл за собой входную дверь, Мудьведко помчался в туалет, поскольку давно мучился излишним количеством жидкости в организме, морщился и ерзал в страхе, что мочевой пузырь не выдержит. Он долго копошился при закрытой на крючок двери, чем и воспользовалась Нимфодора. Она на цыпочках прошмыгнула в рабочий кабинет мужа и увидела под креслом два пузатых портфеля образца семидесятых годов прошлого века. Один из них, самый объемный, оказался открытым. Став на колени, она заглянула вглубь и ахнула то ли от удивления, то ли от испуга, а может, от всего вместе. В глазах потемнело, голова закружилась, и Нимфодора, потеряв равновесие, упала на портфель, успев обхватить его руками.

В этом положении и застал ее Казя.

– Ты что тут делаешь? Встань сейчас же, – приказал муж, шевеля короткими усиками.

Нимфодора очнулась, но портфель все теснее прижимала к груди.

– Наконец-то сам Господь Бог послал нам краюху хлеба за наши неустанные труды на благо отечества. Как я мучилась все эти годы, а иногда и тебя мучила, а ты всегда был такой твердолобый, такой правильный, такой ровный и гладкий: любой нормальный человек испытывал бы тошноту от твоей праведности и твоей твердолобости, которую ты именовал скромностью или порядочностью. Уж и не помню: умопомрачение какое-то наступило, от радости, должно быть.

– Что ты такое говоришь, Нимфа? Это деньги… они вовсе не наши, они принадлежат одной организации и предназначаются для оранжевых революционеров, что мерзнут на площади и ночуют при десятиградусном морозе на улице. У них уши отморожены, мошонки подмерзают. Им, чтоб согреться, надо не только кричать и колошматить в ладоши, но и подпрыгивать то на одной, то на другой ноге. Они вынуждены принимать спиртное. А спиртное заканчивается. Так вот эти деньги для приобретения спирта. Мне этот человек сдал портфели на хранение.

– Ты, Казя, говори кому-нибудь другому, а мне нечего лапшу на уши вешать. Не потерплю. А если разозлишь меня, я того… позвоню Бело Коню, или Белому Коню, как бишь, его там.

Нимфа поднялась, приблизилась к мужу вплотную, будто хотела схватить его за жабры. Но, вместо того чтобы выцарапать глаза или вырвать клок серых волос в районе виска либо затылка, растущих веночком, она ладошкой, с присущей ей и только ей нежностью, провела по щеке и чмокнула его в подбородок.

– Ну, Казя, мой ненаглядный, хватит меня мучить, – я ведь люблю тебя… даже тогда, когда говорю тебе не совсем приятные вещи. Если честно, то я всегда завидовала всяким толстозадым, с колышущимися, как морская волна, животами и тройными подбородками женам рядовых судей. А почему? Да потому, что они расхаживают в норковых шубах даже в оттепель. И голову несут высоко, будто ловят журавля в небе. А я, такая стройная и сравнительно молодая, моложе тебя на целых семнадцать лет, еще на меня тридцатилетние юноши поглядывают, хожу в одном и том же пальто с облезлым воротником уже пятый год. Да разве это справедливо? Это ты меня так любишь? Ну, скажи правду, не юли, не шмыгай носом.

– Я тоже не бог весть как одет, – сказал в свое оправдание Казя. – Самый лучший мой наряд – красная мантия в зале суда. Но в твоих словах тоже есть доля правды, если не вся правда. А посему… будет тебе норковая шуба, даже две шубы. Носи на здоровье.

– И сапоги аглицкие, – произнесла Нимфа, хлопая в ладоши.

– И сапоги, – согласился муж.

– Вот только теперь я вижу, что я жена председателя Верховного суда!

Казя проснулся среди ночи, тихо как мышка сполз с кровати, накинув одеяло на прелестную фигуру жены, а затем, набросив халат на плечи, ушел к себе в рабочий кабинет.

Он раскрыл оба портфели, пересчитал пачки, в каждой было по десять тысяч долларов. Этот груз и пугал его, но в то же время и притягивал. Председатель суда становился весомее в собственных глазах. Взяв две пачки в обе руки, он приложил их к щекам, затем поднес к ноздрям, но они ничем не пахли, затем швырнул на пол, вывалил остальные из портфелей, затем сел на небольшую волшебную горку.

– Вот вам, вот вам, я вас ни во что не ставлю, я буду таким же честным и принципиальным, как и раньше. Мы вынесем справедливое решение по поводу выборов. Если человек победил, если он набрал больше миллиона голосов, то какие могут быть вопросы, не так ли?

Слова «не так ли?» он произнес, глядя в угол, откуда смотрело на него неясное, но с четкими контурами изображение не то Вопиющенко, не то Курвамазина. Изображение подняло руку и погрозило пальцем.

Казя не на шутку испугался.

– Изыди! – сказал он. – Согласно статье номер 355, пункт 4, покушение на председателя Верховного суда карается лишением свободы на…

– Ах, мой пупсик, да как же ты без меня-то будешь? – раздался голос в углу, из которого выплыла в коротком ночном халате прелестная супруга Нимфодора. Она тут же приблизилась, прижалась к нему всем телом, продолжая щебетать, как сорока. – А я тут проснулась, а тебя нет… Думаю, может, тебя того… задушили, а денежки в рюкзак и шмыг на улицу. Знаешь, я поняла, что деньги это не только счастье, это еще и зло. Убить могут, а деньги забрать. Куда их девать? В банк не положишь: подозрение на себя накличешь, и дома держать их страшно. Давай питаться будем только в ресторане. И дачу купим на… Кипре. У нашего Вопиющенко, говорят, там шикарная дача. Я давно мечтала познакомиться с его второй женой Катрин. А теперь и подружиться с ней не мешало бы. Ты уж вынеси решение в пользу Катрин, вернее, ее супруга. Пусть он побудет президентом, коль ему так хочется. К тому же, я точно уверена в том, что он смертельно болен: дай человеку возможность умереть президентом. Это пышные похороны, это надгробная плита с золотыми буквами с последующими экскурсиями туристов и все такое прочее. Неизвестно, как мы умрем и будут ли золотые буквы на нашем надгробье красоваться, а на надгробной плите Писоевича золотые буквы будут сверкать, особенно на солнышке. Учти все это при вынесении вердикта.

– Не лезь в политику, – проворчал муж. – А что касается вердикта в пользу законно избранного президента, то придется, однако, признать ряд нарушений, допущенных всеми партиями, и назначить повторное голосование. Только, раз ты уж так много знаешь и умеешь держать язык за зубами, то мне придется доверить тебе одну очень пикантную миссию. Я не могу этого сделать, не имею морального права.

– Я сотворю все, что ты скажешь.

– Содержимое этого, более легкого портфеля надо распределить между членами Верховного суда поровну. Здесь семь миллионов. Выходит по пятьсот тысяч каждому. Позвони кому-нибудь, пригласи на чай и передай портфель.

– У вас есть хоть одна женщина?

– Есть, а как же.

– Как ее фамилия?

– Плодожорка Раиса Матвеевна. Она и будет принимать заявление от Курвамазина, того, что приходил к нам. Позвони ей завтра, представься и назначь ей свидание.

– Все будет исполнено.

16

Центральная избирательная комиссия объявила результаты выборов президента три дня спустя – 24 ноября. Это привело в шок избирателей Галичины. Они добросовестно, в подавляющем большинстве, отдали свои голоса лидеру нации, покровителю руховцев и всех прочих националистов, видевших себя в составе Евросоюза, Польши, Австрии, кого угодно, лишь бы увеличить дистанцию между Галичиной и Москвой, которой они боялись больше, чем их предки крымских татар. А если не боялись, то делали вид, что боятся. Эта боязнь стала модной. Скажем, бороться за счастье народа было в высшей степени модно.

А Вопиющенко пригрел руховцев, взял их под свое крыло, и это сделало его лидером не только руховцев, но и лидером нации. Пусть не всей, пусть части нации, западной ее части – по существу всего пяти областей из двадцати пяти. Во всяком случае, он сам так себя именовал, и галичане встретили это с восторгом, а затем разбрелись по всей Украине и добросовестно подтверждали, что человек, которого пытались отравить все те же москали, и есть лидер нации, надежда детей и стариков, посланный Украине самим Господом Богом.

Галичане при этом сделали еще одно благородное дело: они сумели проголосовать и за тех, кто находился на заработках в той же злополучной Московии, а их было не меньше двух миллионов, а также за умерших в 2004 году. Таким образом, галичане внесли самый весомый вклад в победу лидера нации на выборах президента. И вдруг ЦИК объявляет уже второй раз победителем не их лидера, а почитателя москалей Яндиковича.

– Да он же ридной мовы не знает. Он не может быть нашим президентом, мы его никогда не признаем.

Надо сказать, что галичане слов на ветер не бросают. Тут же стали создаваться параллельные структуры власти, возглавляемые националистами.

Захватить власть во Львове, Ивано-Франковске, Тернополе было куда проще, чем большевикам в 1917 году в Петрограде: чиновник любого ранга десятилетнего царствования Кучумы был нечист на руку. А точнее, он был бесстыдный вор и наглый взяточник. Он понимал, что сидит на мине замедленного действия, а вот добровольно отказаться от воровства и взяточничества у него не хватало ни смелости, ни ума, ни чести. Человек жаден по своей природе, и эта жадность не всегда приносит ему пользу.

К тому же администрацию во Львове и других городах никто не охранял, как, скажем, в Киеве. Вот и получилось двоевластие, а точнее, полный контроль оранжевых над западной частью Украины.

И все. Как они там смеют объявлять Яндиковича президентом?! Тут же посыпались звонки в Киев.

Поскольку лидер нации страдал недомоганием, на связь вышла знаменитая Юлия, вторая железная леди после английской.

– Мои дорогие, – сказала Юлия Феликсовна, выслушав все вопросы галичан, – лидер нации не может снять трубку: к нему едет Косневский, Хавьер Солана и другие европейские политики, они хотят примирить двух соперников. Конечно, ни о каком примирении не может быть и речи. Но, видите, Украина вышла на международную арену, она пробудилась ото сна, стала центром внимания во всем мире… благодаря вам, мои дорогие. Именно вы, галичане, сыграли здесь ключевую роль. А посему, что бы вы ни делали, все будет правильно. Создавайте не только параллельные структуры, но и перекрывайте дороги, блокируйте административные здания, гоните прокуроров, начальников милиции, судей и… присылайте нам людей. Майдан в эти дни не должен пустовать. Захватывайте транспорт, в том числе и поезда в Киев. Нам нужно еще как минимум пятьсот тысяч человек. У нас тут уже родились стихи, они стали нашим девизом. Вы хотите их услышать? Пожалуйста: запишите: «Нас богато, нас не подолаты». (Нас много, нас не победить).

Восток? Восток бурлит, вернее, бузит. Но мы, как только победим полностью и окончательно, начнем веревки из них вить, а затем оградим колючей проволокой. Не переживайте. А то, что ЦИК объявила результаты голосования в пользу Яндиковича, абсолютно ничего не значит. Будет следующий, третий тур голосования. И тогда будет наша победа. Мы будем проводить столько туров, сколько понадобится для победы лидера нации. Хоть десять туров проведем и не остановимся на этом. Только вы уж проголосуйте за всех, за умерших в прошлом и позапрошлом году, за тех, кто работает в России, Италии, Португалии и за своих маленьких чад. Вот-вот, молодцы. Как приятно работать с таким народом. Я, если Виктор Писоевич отпустит, пойду к вам работать, ну, скажем, мэром Львова, а то и губернатором области. Куда девать ваших людей? Каждому найдется место. У нас четкая организация. На майдане вас встретят полевые командиры. Кроме того, я там бываю каждый день. На майдане достаточно спросить: где Юля? – и меня сразу же отыщут. Спасибо, что позвонили. Вы настоящие патриоты, цвет нации, а мы с Виктором Писоевичем ее лидеры. Пока.

Львовяне в один день собрали сто пятьдесят тысяч, посадили на колеса и отправили в Киев. От Львова не отставали и другие города. Это были студенты высших учебных заведений, учащиеся техникумов и ПТУ, школьники, рабочие фабрик и заводов, а также пенсионеры. Пенсионеры прихватили пенсию, которую им повысил Яндикович в два раза, но деньги им не понадобились: на майдане им выдавали по пятьдесят гривен в день, а также обильно кормили, обеспечивали жильем. Благо, да и только.

Города западной Украины опустели. А те, кто все же остался – больные, школьники от первого до восьмого класса, а также матери и некоторые старики и старухи, тоже не сидели сложа руки. Пока революционеры в оранжевых куртках были на пути к Киеву, оставшиеся львовяне перекрыли трамвайные пути в нескольких местах, парализовав таким образом движение городского транспорта.

– Почему, твою мать, не отправился в Киев, где решается судьба нации? – спросил восьмиклассник по фамилии Пестицид, нагло ворвавшийся в кабину водителя трамвая.

– Когда вырастишь, построй трамвайную линию от Львова до Киева, тогда я и погоню туда трамвай, – сказал водитель и расхохотался.

– Бей его, он москаль, – бросил клич Пестицид.

Мальчишки пятых-шестых классов, вооруженные стальными прутьями, бросились к трамваю и начали бить окна. У водителя была заячья шапка на голове, и это спасло его от смерти. Несколько дряхлых стариков, что сидели в трамвае, общались шепотом на русском, а когда юные хулиганы, перебив все стекла, ворвались в вагон, один из стариков громко на украинско-польском диалекте сказал:

– Где ваши оранжевые куртки? Или хотя бы шарфы? Вы оранжевые или москали? Кто вы? Где ваш командир – два шага вперед, марш!

Белобрысый Пестицид вышел вперед с опущенной головой.

– Я капитан команды юных революционеров под названием «Башмак Вопиющенко». Ни курток, ни оранжевых шарфов нам не выдавали, и то, что мы не в форме, не наша вина.

– Согласен, – сказал старик, – но вы забыли, что оранжевая революция носит мирный характер, она не предполагает бить витрины магазинов или окна трамваев, как же вы так?

– Нам показалось, что дядя водитель – москаль. А москалям здесь нечего делать. Вон москалей!

Юная зондеркоманда трижды повторила: вон москалей! И только после этого покинула разгромленный трамвай.

Под командой Пестицида мальчишки строевым шагом пошли вдоль улицы, напевая песенку о великом сыне Галичины Степке Бандере, памятник которому находился во Львове и к которому они направлялись с целью присягнуть на верность народу и поклясться отомстить поганым москалям. За что отомстить, они, правда, еще не знали, но жажда мести уже жила в их душах. Сказалось воспитание не только родителей, но и школьных учителей.

Шествуя вдоль узенькой улочки с трамвайной линией посредине, юные революционеры обратили внимание на плакат, гласивший: ОНИ ГОЛОСОВАЛИ ЗА ЯНДИКОВИЧА! А далее шли фамилии тех, кто решился на это преступление.

– Ребята! Давайте покажем им кузькину мать. Это москали проклятые, – сказал Пестицид ребятам.

– А как их найти? – спросил пятиклассник Гниль.

– Надо найти жилищную контору, там знают, – не растерялся Пестицид.

Юные революционеры, которые уже третью неделю не посещали школу, долго искали жилищную контору, и хотя она находилась в каком-то тупике, в конце длинной улицы, носившей имя Степана Бандеры, они ее все же нашли. Настырные ребята. Ничего не скажешь. Но на двери жилищной конторы висел тяжелый массивный замок и надпись: «Все уехали в Киев на майдан защищать Украину от нашествия москалей».

– У, проклятые, – произнес Пестицид, имея в виду москалей.

– Геть! Геть! Геть! – скандировали школьники.

17

Сердечная подруга и духовная соратница в борьбе за президентское кресло самопровозглашенного лидера нации Вопиющенко, Юлия Болтушенко сыграла выдающуюся роль в мирно-насильственном захвате власти. Опираясь на зомбированную толпу в оранжевых куртках, она шла на всевозможные хитрости, использовала приемы, которые и в голову не могли бы прийти лидеру нации. Поскольку не пролилась ни капля крови, пришлось пускать в ход не только подкуп, хотя это был основной стержень, на котором держался путч, но и ложь, лесть, страх.

Уже на следующий день после объявления результатов голосования не в пользу Вопиющенко, количество оранжевых увеличилось вдвое. Майдан трещал по всем швам. Мочу и фекалии, а также пищевые отходы, вату, всякие противозачаточные средства не успевали убирать, и в безветренную погоду на майдане дурно пахло.

Среди огромной толпы оранжевых революционеров, безусловно, были люди, которые руководствовались благими намерениями, – помочь стране выйти на светлую дорогу, ведущую в процветающий Евросоюз. На майдане были не только галичане, киевляне, но и представители России, Прибалтики, Грузии и, конечно же, Польши. Это были обманутые люди.

По предложению Юлии, часть зомби в оранжевых куртках были направлены к зданию Верховной Рады, часть к дому Правительства, часть к зданию Верховного суда и около ста тысяч к администрации президента. Бедный Кучума отсиживался то в туалете, то в бункере. И все равно не был уверен, что оранжевые не ворвутся в его апартаменты и не разорвут его на части.

– Блокада преступного режима – вот наш следующий шаг! – бросила клич Юлия Болтушенко.

В то время, когда лидер нации глотал таблетки, а затем проходил мучительную процедуру массажа и принимал болезненные уколы, Юлия носилась, как обозленная оса, обнаружившая свое кем-то разрушенное гнездо. Так, когда депутаты Верховной Рады пытались отменить свои постыдные решения в пользу Вопиющенко, принятые несколько дней назад под давлением оранжевых, Юлия незаметно покинула зал, спустилась вниз и приказала открыть входные двери. С криком и воплями оранжевые стали подниматься по ступенькам, и депутаты, как маленькие дети, когда воспитатель объявляет: горим, спасайся, кто может, покинули зал заседаний и скрылись, кто в туалете, кто в других подсобных помещениях на верхних этажах. Это было трусливое постыдное бегство. Тогда председатель парламента вышел на балкон и с трудом успокоил ревущую толпу, пообещав сделать все от него зависящее, чтобы удовлетворить их требования. Он даже сам не предполагал, что все это устроила Юлия, железная леди. А Юлия торжествовала: она добилась поставленной цели.

Чрезвычайное заседание Верховной Рады состоялось в субботу, буквально на следующий день. Хотя Юлия и не присутствовала на этом заседании, равно как и лидер нации, но депутаты приняли все, что она хотела. Была принята отставка правительства и отставка ЦИК. Дела оранжевой революции резко пошли в гору.

Один из величайших парадоксов заключался в том, что зомбированная, накачанная наркотиками оранжевая толпа, состоявшая из галичан на девяносто процентов, воспринималась депутатами парламента, журналистами и подавляющим большинством киевлян как сила народа, которой не то что невозможно, но и грешно противостоять. Хорошо оплачиваемые журналисты из восьмидесяти стран мира, которые жили в роскошных гостиницах, а на майдане появлялись в определенное время, восприняли хорошо организованный спектакль борцов за справедливость в оранжевых куртках как волю и чаяния всего украинского народа и информировали свои страны, выдавая ложь за истину. И люди в этих странах поверили лжи. И не только простые люди, но и государственные деятели.

Президент Франции Жак Ширак, которому нельзя отказать в широте политических взглядов, основываясь, очевидно, на оценках своих журналистов, произнес удивительную фразу, не имеющую ничего общего с реальной действительностью: «Итог выборов президента Украины стал не только персональной победой Вопиющенко, но также победой демократии и права в соответствии с глубокими чаяниями украинского народа».

Можно порадоваться за руководителей оранжевого переворота: это высказывание только подтверждает силу доллара, бесстыдной лжи и наглости, с которой путчисты пришли к власти. Правда, они следовали тактике, которая не применялась ни в прошлом веке, ни в средние века. Они захватили власть мирным путем. Конечно, и мирный путь захвата власти требовал усилий и сообразительности. Юлия Болтушенко не хотела отставать от западных экспертов, хотя их тактика уже доказала право на жизнь в Югославии, Грузии и в некоторых других странах.

Встал вопрос, как бойкотировать правительство, которое охраняется кольцом вооруженных, хорошо экипированных омоновцев. Да еще в два ряда, плечом к плечу. Как остановить поток машин на главных трассах?

Эксперты предлагали колотить в гильзы с девяти утра до восемнадцати вечера. Чиновники не смогут работать в кабинетах, работа правительства будет парализована.

– Пусть работают, – сказала Юлия, – наша задача не пускать их на работу утром и с работы вечером. Мы тоже поставим свое кольцо из оранжевых. Первое кольцо омоновцев, второе – наше. Чем плохо? А колотить не обязательно в гильзы, можно и в пустые железные бочки. Двухсотлитровые. К тому же одну бочку можно распилить на две. И колотить металлическими прутьями: звук будет на десять километров. Бочки мы купим. А то и так возьмем: я пошлю бригаду с полевым командиром на базу. А еще лучше, если Петр Пирамидонович распорядится, у него этих бочек много.

– Мне это нетрудно, – сказал Пердушенко, несколько завидуя Юлии, которая быстро находила выход из любого положения.

– Прикажи доставить бочки на Майдан Независимости и распилить их сегодня же. А я возьму пятьсот долларов и с ребятами пойду покупать цветы.

– Для чего цветы? – спросил советник Майкл.

– Для подарков тем, кто охраняет правительство Яндиковича и президента. Бедные ребята стоят на морозе, не шелохнувшись: ни попить, ни пописать, стой как истукан. Мне жалко ребят, они ведь тоже наши. Мы им сочувствуем, а они нам. Ведь никто из них ни разу не замахнулся на наши мирные устремления.

Она тут же поехала на Майдан Независимости, собрала полевых командиров и провела с ними надлежащий инструктаж.

– Друзья мои! – начала она, ласково поглядывая на молодых ребят в оранжевых куртках. – Родина требует от каждого из нас максимального напряжения сил. Каждый из вас уже многое сделал для того, чтобы поднять престиж государства на недосягаемую высоту. Нет такого уголка на земном шаре, где бы не знали, не видели по телеканалам, что творится в нашей вильной Украине. И человечество уже откликается на наш энтузиазм. Президент Грузии уже прислал своих ребят с грузинскими флагами, должны приехать делегации из Прибалтики. Корреспонденты радио, телевидения, газет и журналов уже на площади. Из восьмидесяти стран. Мы им платим и их содержим. На каждое ваше лицо где-то кто-то смотрит и восхищается им, в особенности, как вы скандируете.

– Так нас обучали этому, – сказал Гнилозубко.

– Да, я могу это подтвердить, – произнес Долгоносик, чтобы не отстать от товарища.

– Пожалуйста, не перебивайте, я в курсе, – нахмурилась Юлия. – Так вот, друзья мои! Обстановка требует, чтобы мы удлинили рабочий день, иначе мы не добьемся поставленной цели.

– Тогда увеличьте жалованье, – сказал полевой командир Цветоед.

– Не жадничайте, вам и так платят по пятьдесят долларов в день. С нынешнего дня начнем работать с восьми утра и до одиннадцати вечера. Этого требуют интересы революции. С восьми утра и до восемнадцати вечера работаем у здания правительства, Верховной Рады и Администрации президента. А потом дружно идем колонной на площадь Независимости. А теперь нам необходимо избрать командиров дивизий.

– Под названием «Галичина», – сказал Цветоед.

– Пусть будет «Галичина». Сто тысяч в каждой дивизии. Сегодня подают жалобу в Верховный суд. К зданию Верховного суда одну дивизию во главе с командиром. Только поставьте подальше, чтоб им не мешать. Судьи Верховного суда – наши люди, они должны вынести справедливое решение, а справедливым называется только то решение, которое вынесено в нашу пользу: признание победы Яндиковича недействительным или сфабрикованным. В шесть часов плотный обед и все на майдан. На майдане концерт, выступление и ваши восторженные бурные приветствия. Сегодня я уговорю лидера нации выйти на высокую трибуну.

– Что-то его давно не было, он что, болеет? – спросил кто-то из полевых командиров.

– Что вы! Он здоров как бык. Просто сегодня приехали из Евросоюза и из Польши, все они собрались у Кучумы, что-то там решают. Но это так, для отвода глаз. Нам надо купить цветы. Мы раздадим их омоновцам, что охраняют Дом правительства.

– Еще цветы им, как бы не так! – возмутился командир дивизии «Галичина» Долгоносик.

– Цветы – это признак мирного развития нашей революции. Нам неважно, как будут реагировать омоновцы, нам важно, чтоб это было заснято на телекамеры и показано по всему миру. А потом, нельзя стрелять в людей с цветами в руках. Кто знает, какую команду может дать этот Белый Конь или сам Кучума. Видите, он не решился даже вызвать войска на подавление оранжевой революции. Первые дни мы будем держать осаду, а потом прорвемся внутрь и будем уносить чиновников вместе с креслами и выкидывать на улицу, освобождая места, которые должны занять достойные люди.

– Я хочу стать министром МВД, – сказал командир дивизии Долгоносик.

18

Президент Кучума, похожий на древнего кавказского старца, которого все еще уважают за его старость, но никто не слушает ни его советов, ни его решений, все время проводил заседание Совета безопасности с участием всех силовых структур государства. На этих совещаниях всегда принималось одно и то же важное государственное решение – усилить охрану важных государственных объектов, к коим относятся кабинет министров, администрация президента и некоторые другие объекты.

– А если подогнать водометы и разогнать толпу на майдане? – внес предложение министр МВД Белый Конь, четко зная, что этого не будет. Министр уже давно договорился с главным путчистом о том, что его ведомство никаких силовых мер к демонстрантам применять не будет.

– Уже поздно, – сказал министр обороны Кузько-Музько. – Это надо было сделать в первый же день, тогда не было столько иностранных корреспондентов со всего мира, как сейчас. Пошумели бы немного и утихомирились, а теперь…

Президент расплылся в улыбке и, растягивая слова, произнес:

– Ничего страшного не происходит. Ну, приехала молодежь из Галичины и других западных областей, пошумят немного и разъедутся по домам. Что им в Киеве делать? Работники метеорологической службы передают, что погода ухудшится, мороз усилится, ветер северный со снегом. Мне достаточно пять минут побыть на свежем воздухе, и я уже начинаю дрожать, потом наступает чих, который никак не остановить. А провести ночь в палатке – ни за какие деньги. Зря Виктор Писоевич это затеял. Ничего у него не получится, гарантию даю. А если что, я подключу своих друзей из-за рубежа. Я и соперников призову и скажу: ну-ка подайте руку друг другу и сделайте это так, чтоб камера зафиксировала. Вот и всё, все проблемы. Думаю: нет причин для беспокойства. В крайнем случае я воспользуюсь правом президента и призову всех, все силовые структуры, стать на защиту конституционного строя. Тогда, милые мои, вам придется вывести свои подразделения и призвать к порядку всех, кто покинул родные места, заводы, фабрики, семьи, детей и жен. Но, думаю, дело не дойдет до этого.

Доводы главы государства были настолько же убедительными, насколько и наивными. Он не знал, что все, кто сидел здесь, кого он возвел на самые высокие посты, еще задолго до первого тура голосования предали его. Кроме того, как и президент, силовики погрязли в коррупции и растаскивании скудного богатства страны, свято веря в то, что они будут занимать свои должности до конца дней своих. Их мозги, заплывшие жиром, не способны были разгадать лживые обещания Вопиющенко о том, что он сохранит всем прежние должности взамен на неучастие в подавлении оранжевого путча.

В этой гнилой команде один Яндикович был чистым как стеклышко и работящим премьером, который не горлопанил и не обещал золотые горы. Он сумел за короткий период поднять страну из болота, в котором она застряла. Но народ считал его одним из членов команды Кучумы. Даже старики, которым Яндикович повысил пенсию в два раза, далеко не все голосовали за его кандидатуру: политические симпатии были выше хозяйственных достижений. Ведь Вопиющенко – зять Америки, а Яндикович кто? Поклонник России.

– Я не отдыхал уже два года, – сказал министр МВД Белый Конь в конце совещания.

– Так в чем дело? Пиши заявление и отправляйся на свою дачу. У тебя в Закарпатье особняк? Отправляйся в Закарпатье. К воскресенью майдан уже будет чист, как стеклышко, – произнес президент фразу, от которой сидевший здесь же Яндикович пришел в недоумение.

– А может, все-таки администрацию президента опоясать тройным кольцом омоновцев. Кто знает, как они себя поведут… А вдруг что?

Министр обороны был без погон, в гражданском костюме и никакого грозного вида не производил.

– Ладно! – произнес президент, награждая всех приятной старческой улыбкой. – Выдели еще пятьсот легавых, пусть дежурят, а то деньги получают, и не малые, надо сказать, а ничего не делают.

– Слушаюсь, – произнес Белый Конь, вставая с кресла и вытягивая руки по швам.

– Тогда на сегодня все. Отдыхайте, товарищи, – сказал президент. – И будьте покойны, все близится к завершению, никаких причин нет для беспокойства.

Когда за последним посетителем закрылась дверь, Леонид Данилович облегченно вздохнул и, склонив голову на ладони, стал думать о том, что если Бог отобрал у него здоровье, то все же не лишил ума. А это так много значит. Вот и сейчас он принял правильное, даже можно сказать, мудрое решение. Зачем эти водометы? К чему разгонять толпу студентов, пусть помитингуют. И к тому же срок его президентских полномочий все равно истекает, какая разница, кто станет президентом – Вопиющенко или Яндикович? Если Яндикович и Украина при нем расцветет, потомки скажут: вот, мол, Кучума все развалил, а Яндикович вывел страну из тупика.

«А я хочу, чтоб потомки помнили именно мое правление, а не какого-то Яндиковича – шахтера, понимаешь. А Вопиющенко… он болтун, при нем еще и хуже будет, чем было при моем десятилетнем правлении. Тогда и будут говорить: Кучума был хороший президент, а вот этот – дерьмо на палочке. Еще и памятник мне поставят. Вот только Юлия пищит, обиделась, девка. Это благодарность за то, что я ее вытащил в Киев и пригрел гадину. Никому нельзя делать добра: сделаешь человеку добро, а он тебе ответит злом и никак иначе.

Кончается мой срок; жаль… еще бы лет пяток потрудиться на благо своего отечества, но я сам виноват: надо было не пяти, а семилетний срок установить. Кажется, во Франции, такой срок установлен. А чем это плохо, хотелось бы знать? Надо смыться отсюда. В Россию или в Индонезию. Жарко там, правда. Нет, к Путину поеду, он мне выделит кусочек земли для дачи. Мы с ним чуть не поссорились из-за этой Тузлы, будь она неладна, эта Тузла-музла. Разве нам Крыма недостаточно? Крым – наш. На вечные времена. В Крыму мне нужен особняк».

Все складывалось как нельзя лучше. Утром ушло срочное сообщение о заседании Совета безопасности в десять часов утра, Леонид Данилович вовремя сел в свой президентский лимузин, тронулся с места, сопровождаемый солидной охраной не только в автомобилях, но и на мотоциклах. Эскорт машин почти подъехал к зданию, где размещался его рабочий кабинет, и здесь – о чудо! – огромная толпа оранжевых преградила им путь. Да кому? Самому президенту! Неслыханная дерзость.

– Кучума – геть! Кучума – геть, Кучума – геть! – скандировала толпа оранжевых.

– Ребята, все будет хорошо, вы только не волнуйтесь. Я все равно проведу Совет обороны у себя на даче, на кухне, а то и в своей спальне, – тараторил президент, сидя на заднем сиденье, но его никто не слышал.

– Что делать? – спросил начальник охраны.

– Как что делать? Поворачивать обратно. Если эти мальчики не пропускают своего президента в рабочую резиденцию, то лучше вернуться на дачу и отдохнуть, а Совет обороны проведем как-нибудь на следующей неделе.

19

Нимфодора хорошо знала Раису Матвеевну Плодожорко еще с прошлого года, когда справлялось пятидесятилетие мужа. Тогда Раиса Матвеевна принесла огромный серебряный сервиз стоимостью в несколько тысяч долларов. Она как бы побила рекорд среди своих коллег, приглашенных на юбилей и принесших дорогие подарки. В этом соревновании она заняла первое место.

Другие члены Верховного суда косо посматривали на нее, но потом, по прошествии некоторого времени, простили ее, тем более что председатель значительно потеплел, стал чаще улыбаться, и эта улыбка была приветливой и доверительной, как у старшего брата. Он стал каким-то более откровенным и добрым. В тесном кругу на протяжении нескольких лет он позволял себе обсуждать не только вопросы права, но и вопросы светской, в том числе и семейной жизни. И на Раю он стал смотреть более добрыми и, как ей показалось, восторженными глазами. И то, что именно Рая стала доверенным лицом в получении семи миллионов долларов и распределении между остальными членами суда, исключая председателя, вовсе не случайно.

Нимфодора проявила удивительную смекалку в качестве посредницы в передачи выделенной суммы взятки членам Верховного суда. Да и ждать пришлось недолго. Плодожорко сама позвонила на квартиру Кази Казимировича, дабы поставить его в известность, что она задержится на даче в понедельник и во вторник по случаю ремонта отхожего места специальной, очень дефицитной бригадой. Но, к ее удивлению, трубку подняла Нимфодора.

– Вы, глубокоуважаемая Раиса Матвеевна, – сказала Нимфодора, не отвечая на приветствия судьи Плодожорко, – часто названиваете моему мужу, и я уже проникаюсь чувством ревности, и это чувство усиливается мимо моей воли, ибо не может мой муж Казя Казимирович равнодушно смотреть на такую женщину, как вы. Но ничего не поделаешь: это факт, а факт упрямая вещь, от него никуда не денешься. Но мы друзья, вернее, подруги, и не будем разрушать нашу дружбу. Хотя, Раиса Матвеевна, я все же хочу сказать: пока вы добираетесь до места работы, я звоню мужу Казе, который тоже спешит на работу, чтоб первую вас лицезреть, и говорю ему, что у меня начинается сердечный приступ. Он, конечно, все бросает и мчится домой… несмотря на то, что в его прямом подчинении находится такая симпатичная, нет, я не так сказала, что в его подчинении находится такая красивая женщина, как вы. Вот что я должна сказать вам. И далее, самое интересное, самое пикантное. Пока моего Кази нет, к вам явлюсь я, Нимфодора, его супруга, и вручу вам портфель. Этот портфель мне только что передал депутат Курвамазин, вы его хорошо знаете; он просил передать по назначению, то есть вам. В нем материальная помощь из фонда Юлии и Писоевича. Как говорит депутат Курвамазин, вы должны распределить эту помощь между членами Верховного суда поровну. Это, мол, им на бутерброды, так как жалоба кандидата в президенты Вопиющенко на то, что его оппоненту удалось сфальсифицировать выборы, будет разбираться в течение продолжительного периода времени именно вашим судом. Бедным судьям, то есть вам, придется заседать с утра до вечера. А времени на то, чтобы поехать домой либо в ресторан пообедать, просто не будет.

– Согласно статье… я, как заинтересованное лицо, должна прислушаться к совету, который мне дает жена уважаемого Кази Казимировича относительно распределения материальной помощи жрецам правосудия, поступившей от кандидата на пост президента Вопиющенко и его подруги Юлии. Он проиграл выборы, и теперь этот проигрыш мы, судьи, должны признать незаконным. А признав прошлые выборы недействительными, назначить повторные выборы в самые кратчайшие сроки. Только надо, чтоб Кази Казимирович был согласен. Он согласен?

– Конечно, – ответила Нимфа. – Я его настрою на это, я проведу с ним профилактическую и организационную работу. Вы можете быть уверены в положительном исходе этого дела.

– Казя Казимирович уже получил материальную помощь?

– Должно быть, так оно и есть. Потому что именно он посоветовал распределить содержимое портфеля в равных долях между всеми членами суда.

– Благодарю вас, Нимфодора. Материальная помощь – это свежий воздух, это глоток свободы. Вон на мне синтетическая облезлая шуба, туфельки со сломанным каблуком: я не хожу, а хромаю, сотрудники посмеиваются надо мной, хотя и сами выглядят не лучше. Садитесь на такси и быстро к зданию Верховного суда.

Нимфодора так и сделала. На это ушло всего пятнадцать минут. Раиса Матвеевна уже стояла на ступеньках. Нимфа выскочила из машины и, держа портфель за ручку, немного наклонилась вправо, показывая, какую тяжесть она держит в правой руке.

Раиса Матвеевна, как ей казалось, ждала слишком долго, не пятнадцать, а все сто пятнадцать минут и потому исполнилась злостью. Она схватила портфель, тесно прижала его к животу и тут же скрылась за дверью, к изумлению Нимфодоры. «Правильно она сделала, – решила Нимфодора. – Я бы точно так же повела себя. Зачем ей я, ей портфель нужен».

А в кабинете первого заместителя Кази Казимировича Раисы Плодожорко собрались все члены Верховного суда. Раиса Матвеевна выступила с коротким сообщением:

– Господа судьи! Благотворительный фонд кандидата в президенты Вопиющенко прислал нам семь миллионов долларов через своего доверенного лица Курвамазина… на мелкие расходы, куда включаются и личные нужды.

– Ура-а! – заревела мужская часть Верховного суда. – Наконец-то. Хоть один нас оценил. Наша-то задача в чем состоит?

– Я думаю, в хорошем, внимательном отношении к его документам, в помощи оформить их грамотно, а в совещательной комнате, когда будет решаться вопрос: быть или не быть, надо принять единственно правильное решение – быть!

– А вы уверены в этом, Раиса Матвеевна?

– Абсолютно уверена! И вы все будете уверены, как только получите по пятьсот тысяч долларов. Они-то на дороге не валяются.

– Ого! На такой гонорар можно купить машину, построить шикарную дачу и жить так, как живут члены Верховного суда в России, – сказал член Верховного суда Украины Слизняк.

– Прикажите закрыть дверь на замок, – распорядилась Раиса Матвеевна.

– Где табличка? – спросил Слизняк. – Надо указать, что мы сегодня принимаем заявления с часу дня.

Он нашел такую табличку и отправился ее вывесить. Но в коридоре уже стояли Курвамазин и еще несколько депутатов. Это были доверенные лица проигравшего выборы Вопиющенко.

Как только приоткрылась дверь, Курвамазин просунул носок ботинка между дверным полотном и наличником двери и сказал:

– Я прошу Казю Казимировича. Доложите, что это Курвамазин просит.

– Нет Кази Казимировича. Он будет позже. Извольте немного подождать, имейте совесть. Нечего лезть нахрапом, надоели, честное слово.

– Перед вами депутаты Верховной Рады…

– А перед вами судья Верховного суда – знаете, что это такое? Нет, не знаете, а коль не знаете, катитесь колбасой.

Слизняк вернулся и получил свою долю. Он был так рад, что встал у окна и начал напевать революционную песню «Вставай, проклятьем заклейменный».

– Да ты что? Радоваться надо. Мы живем в демократической стране, где сила закона, а не закон силы. А когда Вопиющенко станет полноправным президентом, права граждан еще больше расширятся. А мы кто? Мы тоже граждане, следовательно, наши права тоже поднимутся на ступень, а то и выше.

Казалось, судья Слизняк не остановится, если уж он разошелся. Но в это время входная дверь отворилась широко, до самого конца, и показался сам Казя Казимирович почти под руку с Курвамазиным. Дальше следовали другие депутаты, такие как Школь-Ноль, Заварич-Дубарич, Бенедикт Тянивяму, Пустоменко и Дьяволивский.

Все судьи тут же в срочном порядке с оттопыренными карманами направились в зал заседаний Верховного суда и расселись за овальным столом. Однако при появлении председателя пришлось встать и даже захлопать в ладоши.

– Садитесь, коллеги, – сказал председатель, усаживаясь в председательское кресло. – Раиса Матвеевна, примите заявление у господина Курвамазина. Мы завтра же начнем его рассматривать.

Окончив последнюю фразу, Казя Казимирович сделал суровое лицо и обвел всех судьей не менее суровым взглядом. А сие означало, что все должны удалиться, как положено по законам судебного этикета. Судьи удалились в совещательную комнату. Раиса Матвеевна для видимости стала просматривать каждую бумажку у Курвамазина, но после того как председатель Верховного суда моргнул ей, сгребла все бумажки и сказала:

– Завтра в десять ноль-ноль по киевскому времени начнется первое заседание, а вернее, слушание по этому делу. Казя Казимирович, следует ли уведомлять оппонента о начале слушаний?

– Обязательно уведомите, а как же. Права у всех одинаковые, что у заявителя, что у ответчика. Я сегодня на вечернем заседании Верховной Рады увижу депутата Шафрича и скажу ему об этом, – в хорошем расположении духа произнес Курвамазин. – Он мой соперник по количеству выступлений в Верховной Раде. Правда, я уже 1977 раз выступил, а он всего 77 раз. Он очень отстал. Впрочем, если хотите, я могу передать ему уведомление явиться на заседание суда.

– Нет, этого нельзя делать, – сказал Мудьведко. – Мы ему пошлем электронной почтой. Господин Яндикович ознакомится с сообщением уже через двадцать минут.

– А если он напишет встречное заявление, в котором укажет, что больше всего нарушений было со стороны команды Вопиющенко, что тогда? – спросила Раиса Матвеевна.

– Примите у него такое заявление, мы отказать не можем все по той же проклятой уравниловке. Права не имеем. Но мы его рассматривать не будем. Рассматривается только первое заявление, а на второе начхать. Мало ли, сколько заявлений поступит еще!

20

По желанию заявителя судебный процесс был открытым. Мало того, хорошо оплачиваемые молодые люди в оранжевых куртках окружили здание Верховного суда, создавая видимость давления, однако давления никакого не было. Это было тоже секретное соглашение между судом и оппозицией, стремившейся захватить власть.

Верховный суд тут же вынес решение: запретить публикацию данных об итогах голосования в пользу Яндиковича, что автоматически означало: итоги голосования суд признает сомнительными и до вынесения вердикта недействительными. Только суд, но не народ путем голосования, мог вынести то или иное решение. Надо сказать, что судебное заседание проходило довольно скрупулезно и создавало видимость объективности.

В течение первых двух дней судьи зашли так далеко, что уже можно было приступить к утверждению, что черное это белое, но никак не черное.

Судья Слизняк уже поднял руку и приоткрыл рот, но его сосед Свербилко ущипнул его в районе пятой точки и показал на председателя суда Казю Казимировича, который стал чаще тереть лысину, извлекать носовой платок из судейской мантии, дабы убрать пот с высокого оголенного лба. Глядя на мученическое выражение лиц Дьяволивского, Заварича-Дубарича, Курвамазина и еще одного, чья фамилия никак не запоминалась, – председатель Верховного суда сильно стукнул себя по лысине кулаком и тихо произнес: эврика.

Он тут же объявил перерыв и призвал всех судей следовать в совещательную комнату. Судьи как бы почувствовали свою вину, и им ничего не оставалось, как последовать за главным с опущенными головами, а один из них, по фамилии Личинка, так долго сморкался, что привел свой носовой платок в полную непригодность. Он вошел в совещательную комнату последним.

– А Личинка… Тычинка, – произнес Казя Казимирович, а потом улыбнулся, чтоб не обидеть добросовестного судью лишним словом «Тычинка», – вы настолько добросовестно исполняете свои обязанности, что еще немного, всего несколько заседаний, и нам придется признать победу Яндиковича. А как быть с презервативами, надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю, их что – возвращать? Собственно, я к этому готов, господа судьи. Обидно только, что все кругом берут, начиная с президента Кучумы и кончая заведующим баней Сидором Сидоровичем, а мы, великие мужи свободной независимой Украины, сидим на мели. Вы, Личинка, как думаете?

– Да я как все. Мечтаю о даче, но еще и не приступил к грандиозному строительству, только одну канавку для того, чтобы залить цемент, выкопал, и то сам на майские праздники, ну если надо, я готов пожертвовать, но, как говорил один великий юрист: ты мне друг, но истина дороже.

– На мыло такого судью, – вынесла вердикт судья Раиса Матвеевна. – Вы согласны, товарищи?

– На мыло, на мыло судью!

Взрыв негодования был единодушным. Личинка, бывший комсомолец, бывший член партии большевиков, привык подчиняться коллективному мнению, и хоть довольно часто его тянуло к буржуазному, индивидуальному способу мышления, все же в самый важный момент он охотно демонстрировал коллективное мышление. И сейчас он поднял обе руки кверху.

– Я с вами, товарищи! – произнес Личинка и чуть не заплакал. – Только я хотел бы знать, в чем моя вина. Может, я не туда смотрю, не так сижу, не так моргаю, не так киваю головой, – говорите, не стесняйтесь. Нет такого человека, который был бы неисправим до конца дней своих. А потом, мне всего лишь пятьдесят, кстати, вчера исполнилось, и никто из этой оранжевой сволочи меня не поздравил.

– Как не поздравил? – возмутилась Раиса Матвеевна. – Судья Личинка, Варварий Варварович, ну-ка посмотрите мне в глаза! От кого вы получили пять пачек… чая в экзотической упаковке, а?

– Я имел в виду лично, чтоб потрясти ручку, чмокнуть в лысину. Там среди этих оранжевых есть и женская особь, молоденькая такая: мне бы в дочери сгодилась.

– Господин Личинка! Вы не только судья, но и философ. Это похвально, конечно, но давайте как-то так: и нашим, и вашим, – вынес свое заключение председатель Верховного суда.

– Как это «и нашим, и вашим»? Только нашим, только тем, кто нам через Раису Матвеевну вручил эти так называемые пачки, – грозно произнес самый крупный, в смысле фигуры, судья Бомбовоз.

В совещательной комнате установилась привычная тишина. Такая тишина царила, когда судьи, не имея совершенно никакой работы, дремали в своих креслах, поскольку в Верховный суд очень редко когда обращались граждане свободной и нищей страны.

Казя Казимирович, отягощенный этой тишиной именно сейчас, когда на весах находилась судьба страны, поднял голову и уже раскрыл рот, чтоб произнести знаменитую фразу: быть или не быть, как все тот же философ Личинка поднял руку почти до потолка.

– Пожалуйста, Варварий Варварович, что вы хотите сказать?

– Я хотел спросить, а не сказать.

– Спрашивайте. Я разрешаю.

– В чем же моя вина, Казя Казимирович?

– Ах, в чем ваша вина… так вот: к чему было голосовать за то, что принимается и встречное заявление, заявление ответчика, по чьей вине сфальсифицированы итоги голосования? Короче: Яндикович тоже подал заявление, в котором указывается на многочисленные нарушения, в особенности в западных областях. Я спросил, кто за то, чтобы принять это встречное заявление, поднимите руку. И вы первый подняли руку, да еще так высоко, чтоб все видели. Я чуть и сам не поднял руку, но мне хватило мужества опомниться.

– Ну, так что же? Разве я не могу выразить свое особое мнение? Конституцией это не запрещено.

– Ваша вина, Варварий Варварович, заключается в том, что вы, не глядя на председателя, подняли руку первым. Что получилось? А получилось то, что остальные могли подумать, что раз вы, сидящий рядом со мной, подняли руку «за», то и я поднял руку «за» еще раньше вас. Тут простой обман зрения. Таким образом, все проголосовали за включение встречного иска, с которым никто не знает, как теперь быть.

– Гм, как быть, как быть, – соображал Личинка и тер подбородок. – Ага, нет ничего проще. – И уже громко, встав, что свидетельствовало об исключительной истине, заявил: – Не рассматривать встречное заявление. Пусть оно лежит на дне наших архивов до тех пор, пока какой-нибудь умник-правдоискатель не станет копаться в хламе истории, дабы сказать: все было не так, все было наоборот. Но такое явление бывает не чаще одного раза в столетие.

– А что, в его тезисе есть рациональное зерно, как вы думаете, товарищи? – спросил председатель своих коллег.

– Я поддерживаю полностью и должен заявить следующее: у нашего коллеги Личинки природный талант юриста, его именем может гордиться страна. Если бы не Казя Казимрович, с его мудростью предвидения, о чем свидетельствует его приглашение всех нас в эту совещательную комнату, то быть бы Варварию Варваровичу председателем суда. – Судья Клещ впился глазами в председателя, затем обвел взглядом всех судьей и только после этого остановился на восторженном лице Личинки. – Ты-то сам что думаешь, Варварий Варварович? Сколько можно ходить с опущенной головой, скажи на милость? Выше голову! Если место здесь занято, то в Конституционном суде место председателя вскоре освободится. Там тебе и место, Варварий Варварович. А что касаемо существа дела, то я предлагаю простой вариант: выйти сейчас к заинтересованным сторонам и объявить о том, что результаты выборов 21 ноября признаются недействительными ввиду многочисленных нарушений одной из сторон. Все.

Раздались аплодисменты. Однако мудрость председателя оказалась выше аплодисментов. Он сказал:

– Будем считать, что мы сегодня, здесь, сейчас пришли к единодушному мнению и соглашению о том, что надо назначать новые выборы, но объявить об этом не раньше третьего декабря. Нас транслируют на всю страну, на весь мир, в самых дальних уголках планеты люди смотрят на наши озабоченные судьбами страны лица, поэтому спешить не будем, помня хорошую поговорку: поспешишь – людей насмешишь. Кажется, все мы обговорили, у нас еще минут десять свободного времени, и поэтому я предлагаю по чашке кофе: мозги лучше работают.

Он нажал на кнопку звонка, и тут же девушки в белых фартучках внесли подносы с дымящимися чашками кофе «арабика».

Судья Личинка, как только опустошил вторую чашку, тут же, не мешкая, поднял руку и потребовал пристального к себе внимания.

– Пардонюсь, как говорится, но у меня возникла гениальная идея, которой грешно не поделиться. Мою идею можно продать, и это будет выглядеть вполне законно, учитывая, что у нас цветет и пахнет рыночная экономика. Если бы я был эгоистом, как некоторые мои коллеги думают, я бы не стал делиться этой идеей со всеми, а воспользовался бы лично в своих корыстных целях. Мне бы еще чашечку кофе … – Ему тут же поднесли, он тут же выпил, выпил залпом и поцеловал в донышко. Это было нечто новое в его поведении, поэтому коллеги стали очень внимательно прислушиваться к каждому его слову. – Итак, моя идея состоит в том, что кандидата в президенты Яндиковича поддерживают пенсионеры, инвалиды и прочие немощные старперы, которым он поднял пенсии и другие виды материального благополучия. Они за него горой. А так как их не один миллион, а целая часть общества, должно быть, миллионов восемь, не меньше, то может получиться так, что и в следующий раз он выиграет.

– И хорошо, нам еще заработок: мы и в следующий раз вынесем решение о повторном голосовании, – произнес судья Клещ.

– Да сколько раз можно выносить решение? – раздался чей-то голос.

– Не переживайте, – сказал судья Личинка. – Когда выиграет выборы Вопиющенко, Яндикович подаст свой иск: нам все равно придется заседать. Но я полагаю, нам нужна победа Вопиющенко. Потому я перехожу к самому главному, слушайте внимательно. Для того чтобы победа в следующем туре президентских выборов досталась Вопиющенко, надо лишить права голоса стариков… законным путем.

– Как это?! – воскликнул председатель Верховного суда.

– Как это? – задавали вопрос все по очереди.

– Все очень просто, – ответил Личинка. – Надо подсказать им, чтоб через свою фракцию, через свой блок или объединение, как их там, Верховная Рада вынесла решение об уменьшении открепительных талонов в десять-пятнадцать раз, а это автоматически значит: голосовать можно только на избирательном участке. А по открепительным талонам разрешить только инвалидам первой группы и тем, кто лежит на операционном столе.

– Ну и что же? – спросил председатель.

– Как что же? Миллионы избирателей не примут участия в голосовании. Старики, больные, женщины на сносях, те, кто дурно чувствует себя, – разве вся эта многомиллионная масса пойдет на избирательный участок, чтоб проголосовать за Яндиковича или Вопиющенко? Да никогда в жизни. Вот и получится: и волки сыты, и овцы целы.

– Мудро, просто, понятно, ничего не скажешь, – вынес приговор председатель. – Поговори с этим, как его, с Курвамазиным, он все сделает как надо. Парламент такое решение, безусловно, вынесет. И еще сделает так, что все фракции за это проголосуют.

– Юлия Болтушенко и ее блок воздержатся.

– Это ее конституционное право.

– Пора уже, нас ждут, – сказал Казя Казимирович.

21

Ничего нет в жизни более нудного и скучного, чем судебный процесс любой инстанции. Как строительство здания состоит из отдельных малозначительных, но необходимых трудовых операций, которые скучны для постороннего глаза, даже если они выполняются с прилежанием и любовью, так и судебный процесс состоит из скучных мельчайших нюансов, неожиданных, совершенно пустяковых на первый взгляд вопросов, кажущихся малозначительными, на которые в обычной жизни человек не обратил бы внимания. Но… так же, как красивое здание, сданное в эксплуатацию и состоящее из этих самых кирпичиков, так и справедливый судебный вердикт может быть вынесен только после кропотливой, скучной работы судьи, как это имело место в Верховном суде. Тем более что рассматривался важный вопрос – кто же более достоин президентского кресла.

Копаться в судебных дебрях мы не станем: это скучно. Но нельзя не сказать, что представители Вопиющенко в суде вели себя спокойно, до невероятности уверенно, так как они хорошо знали: судьи на их стороне. Эти самые кирпичики, из которых и состоит судебная пирамида, подбирались и укладывались особым образом. Антипод справедливости был так правдив, ложь настолько выглядела истиной, здание лжи настолько было прочным, что даже зарубежные адвокаты не сумели его разрушить.

У Вопиющенко по итогам второго тура голосования было на миллион меньше голосов, чем у Яндиковича. Эти данные представили работники Центральной избирательной комиссии.

– Гражданин судья, я с трудом пробрался сегодня в зал заседаний, – заявил представитель ЦИК Головомойко. – Оранжевые революционеры окружили здание Верховного суда и никого не пропускают. А когда появилась Юля, начались дикие крики «ура», пляски, похожие на пляски смерти, я едва спасся, меня едва не разорвали. Я прошу запретить любые демонстрации у здания суда. Это давление на суд. Кроме того, нам здесь в этом зале сесть негде: журналисты, поддерживающие оранжевых, заняли весь зал.

– Врешь, Головомойко. Это не давление, это признак демократии, а мы за демократию боремся, – заявил оранжевый Курвамазин.

Казя Казимирович удовлетворил первый иск работника ЦИК и предложил покинуть зал судебных заседаний некоторым журналистам и просто зевакам, дабы освободить место для работы членов избиркома.

А вот что касается запрета на безобразие уличных революционеров в оранжевых куртках, поддерживающих Вопиющенко и считающих его уже президентом, то тут судьи не на шутку переполошились. Выручила все та же Раиса Плодожорка. Она гордо, как римлянка, задрала голову и спросила:

– А как вы думаете это сделать? К кому мы должны обращаться, кто будет исполнять наши решения? Может, вы возьмете мечи и разгоните толпу оранжевых? Сделайте это, Верховный суд возражать не станет. Однако не следует забывать, что это признак демократии. Представители Яндиковича тоже могли бы принять участие в митинге и одобрить справедливое решение суда, однако их нет.

– Решение Верховного суда о запрете давления на суд будет исполнять милиция и другие правоохранительные органы, – сказал представитель ЦИК.

– Ну и обращайтесь к ним, в чем дело, кто вам мешает?

– Я тоже считаю, что есть правоохранительные органы и пусть они этим вопросом занимаются, хотя демонстранты в оранжевых куртках нам мешают, но их так называемое давление не повлияет на решение Верховного суда. Суд отклоняет это ходатайство. Будут ли другие предложения членов Верховного суда? Нет других предложений? Нет, единогласно. А что касается заявителя, то судебная палата принимает те заявления, которые касаются Луганской и Донецкой областей, к производству. Также мы принимаем жалобы на проведение голосования по открепительным талонам. Остальные жалобы не принимаются.

– А что может быть остальное? – спросил представитель Яндиковича Шафрич.

– Прошу соблюдать дисциплину и порядок, – призвал председатель.

Судьи делали вид, что отменить результаты выборов второго тура, состоявшегося 21 ноября, нельзя. И вот тут-то оранжевые пошли в атаку; они наперебой доказывали свою правоту, трясли бумажками, якобы полученными с мест, где говорилось о нарушениях, доказывали, что Яндикович вознамерился совершить государственный переворот и избрал для этого хитрый ход – второй тур выборов, хотя лидер нации Вопиющенко победил еще в первом туре голосования.

– Мы просим расширить количество юристов, представляющих интересы законно избранного президента Вопиющенко.

Судьи почесали затылки и для видимости раскашлялись, но согласились с заявлением великих юристов Курвамазина и Заварича-Дубарича.

Доверенным лицом стал молодой бюрократ и выдающийся демагог Заварич-Дубарич, готовый доказывать, что белое это вовсе не белое, а черное, серое или еще какое, до тех пор, пока ему не скажут: ладно, согласны, только отстань.

В первом же своем вступительном слове он страстно доказывал, что подсчет голосов ЦИК надо аннулировать, поскольку они не говорят о победе Вопиющенко. Вначале даже судьи улыбались такой юридической наивности и гражданской наглости, но затем постепенно стали сосредотачиваться, хватать перья и что-то заносить в свои талмуды, кивать головами в знак согласия и одобрения.

– А может, нам следует объявить перерыв? – сказал Казя Казимирович, приподнимаясь с кресла. Но тут поднял руку депутат Гивриш, представитель Яндиковича, набравшего на миллион голосов больше своего конкурента.

– У меня вопрос к представителю оранжевых Заваричу-Дубаричу.

– Ах, извините, пожалуйста, – проявил несвойственную ему вежливость председатель Верховного суда. – Прошу.

– Скажите, господин Заварич-Дубарич, на каком основании вы предлагаете признать недействительным протокол Центральной избирательной комиссии, подписанный всеми заинтересованными сторонами?

– На том основании, что победил Вопиющенко, а не Яндикович, – ответил Заварич-Дубарич.

– Подсчет голосов говорит об обратном, – сказал Гивриш.

– Идите и обратитесь к толпе, к народу, они вам скажут, кто победил. Вон, оранжевые флаги развеваются прямо под окнами. Там много тысяч… демонстрантов.

Следует признать, что депутат Верховной Рады Заварич-Дубарич на каждый вопрос давал четкий ответ. Он производил впечатление юриста довольно высокой квалификации, хорошо знал законы и лазейки к этим законам и то, как, уцепившись за тот или иной закон, низвести его к нулю, доказать, что он давно утратил силу, поскольку есть масса других законов, принятых Верховной Радой. Он мог бы заслужить уважение в обществе, если бы не одно для всех заметное «но». Разделяя взгляды своего кумира Вопиющенко и претендуя на солидную должность после избрания последнего, Заварич-Дубарич перевернул конституцию страны и свод всех законов, стараясь заставить работать на одного человека – Вопиющенко. Отсюда квалифицированная ложь, иногда похожая на правду, отсюда и правда, так похожая на пустой звук, что глядя и слушая Заварича-Дубарича, поневоле думаешь: откуда все это? Это трезво мыслящий юрист или подметка Вопиющенко, достоинства которой могли быть оценены по заслугам только после прихода к власти Виктора Писоевича?

Как никогда ранее и никогда позже, Заварич-Дубарич смахивал на профессора, доктора юридических наук, хотя не имел даже среднего образования. А диплом юриста купил. Он был такой же профессор, как когда-то Сталин, можно сказать, имел высшее образование, не имея среднего.

Чтоб не совсем обидеть будущего министра юстиции Украины, признаем: Заварич-Дубарич был профессором лженаук. У представителей Яндиковича не было таких профессоров. Наоборот, у них было много недостатков. К этим недостаткам можно отнести немногое, вмещающееся в нескольких словах, а именно – честность, правдивость, вежливость, скромность, порядочность.

Это бросилось в глаза оранжевым и было воспринято ими как слабость. Должно быть, этот недостаток тянулся от самого кандидата в президенты Яндиковича, который стремился выиграть выборы честным путем, в отличие от своего соперника, который уже присягал на верность народу в присутствии жалкой кучки парламентариев-единомышленников и все время твердил, что он их уже выиграл.

Чтобы избавить того, кто будет читать эти строки, от невыносимой скуки, перенесемся в конец этого позорного судилища: оно состоялось в первых числах декабря. Казя Казимирович, в присутствии всех судьей огласил вердикт, обрадовавший одних и приведший в неописуемый ужас других. А именно: признать выборы сфальсифицированными и назначить третий тур на 26 декабря. Каким бы несправедливым было это решение, оно не подлежало обсуждению или, точнее, обжалованию. Вердикт был окончательный и обжалованию не подлежал.

Ни в одной стране мира, включая и Гвинею Бисау, никогда не было и не могло быть третьего тура выборов главы государства. Такое возможно только в комедии Гашека.

Виктор Писоевич вместе со своей командой поспешил на майдан, где его встречала та же ревущая толпа оранжевых, чтобы объявить радостную новость: победа Яндиковича признана Верховным судом незаконной. Тут же были названы все судьи поименно. Толпа, накачанная наркотиками, продолжала реветь от восторга даже тогда, когда лидер нации увел своих единомышленников в один из ресторанов Киева, где на чьи-то деньги был заказан шикарный ужин.

На банкет были приглашены редакторы некоторых газет, журналов и телевидения. Уже в газете «Вечерний Киев» публиковалась восторженная похвала лжи.

22

Постановление Верховного суда о проведении третьего тура выборов было не только нарушением конституции, но и всяких норм морали. Украинская фемида дала понять обществу, что президентом должен быть избран зять Америки Вопиющенко. Галичанских националистов в лице своего зятя поддержала Америка, а Россия превратилась в пассивного наблюдателя – вот почему время работало на них. И вообще, что-то произошло, что-то переменилось, даже ветер дул не в ту сторону. Подобно тому, как крысы вылезают из своих нор, когда наступает темень, чтобы поохотиться, отыскивают мешок с крупой и без труда прогрызают ткань, а то и дно деревянного ящика, где хранится зерно, точно так же разные политические объединения начали выползать и лепиться к Вопиющенко. В их головах произошло смещение в сторону западного вектора, тесно связанного с украинским национализмом. Даже католическая церковь не осталась в стороне: священники начали благословлять тупых амбициозных захватчиков власти в полной уверенности в том, что сам Папа римский дал добро на такое благословение. Уж церковь-то должна быть вне политики, ибо политика – это кладовая грязных технологий, где отсутствие совести и чести является основным пропускным билетом для тех, кто хочет добиться власти. Неважно, каким путем, хотя, как правило, нечестным.

Вскоре Верховной Радой был принят губительный для Виктора Яндиковича пакет законов, который лишил его победы на выборах 26 декабря в третьем туре. Самое удивительное то, что за этот пакет проголосовали все, кроме Юлии Болтушенко и ее фракции. Даже сторонники Яндиковича подняли руки «за», а когда опомнились, уже было поздно. Лидеру оранжевых везло, как Наполеону. Верховная Рада отправила в отставку всех членов ЦИК и назначила новых – сторонников Вопиющенко. Председателем ЦИК был утвержден прихвостень команды Виктора Писоевича Ярослав Дунькодович. Серенький, ничтожный, с бегающими глазами, Ярослав приложил все свои более чем скромные способности, дабы доказать свою преданность лидеру нации. Он спал четыре часа в сутки, как ленинский головорез Дзержинский, когда брал в заложники невинных женщин и детей и лично расстреливал их, не оставляя никого в живых. А чтобы не засыпать на ходу, Дунькодович пичкал себя наркотиками. В течение каких-то двадцати дней было напечатано около сорока миллионов избирательных бюллетеней и чуть-чуть открепительных талонов для видимости. Старичок-живчик сумел сплотить работников, готовых положить живот свой за лидера нации Писоевича, в одну монолитную команду и направить ее в нужное русло, чтоб никто не мог сомневаться в результатах голосования.

– Мы должны выполнить свой долг. Мой предшественник, царствие ему… простите, дай ему Бог здоровья, допустил непростительную ошибку при подсчете голосов в пользу Яндиковича. А мы не должны, не имеем права. Раз народ требует, кто может пойти против воли народа? Вон шахтеры приезжали на вокзал. Побыли около двух часов и разъехались по домам. Они-то понимали, что силы народа на стороне лидера нации. Вопиющенко! Вопиющенко! – начал он скандировать, и не все члены штаба избирательной кампании поддержали своего нового председателя. Он еще больше усилил бдительность, а с нею и работоспособность.

Отныне все работало на команду Вопиющенко: Верховный суд, многотысячная толпа оранжевых, Верховная Рада, церковь, прокуратура, средства массовой информации, так называемый ученый мир. Милиция и внутренние войска, возможно, ждали указания своих непосредственных начальников, но никакой команды не поступало: начальники-силовики давно были в сговоре с Писоевичем, надеясь сохранить свои должности. Что касается действующего президента Кучумы, то он сидел в своем кресле и дрожал, как осиновый лист, не предпринимая никаких шагов по защите конституции. Последовала блокировка правительственных зданий и администрации президента. Если молодые люди в оранжевых куртках и стучали металлическими прутьями по пустым металлическим бочкам и этот звук рвал барабанные перепонки, если никого не пускали на работу и не выпускали тех, кто уже там находился в здании, то это тоже делалось мирными средствами. Молодежь в оранжевых куртках стояла сплошной стеной, в несколько рядов, и выкрикивала лозунги не только добросовестно, но и фанатично. Да и вид был у всех фанатичный. Надо признать, что дирижеры оранжевой революции работали под руководством шахматиста мирового масштаба Пробжезинского и потому умело подливали масла в огонь. Они ежедневно приходили на майдан и внушали восторженной толпе, всегда одинаково накачанной, всегда одинаково ревущей, что благодаря им, стоящим здесь в любую погоду, Украина вдруг стала известна всему миру как государство, в котором народ жаждет свободы. Именно их лица смотрят такие же молодые люди по телеканалам во всем мире, не исключая далекую страну Австралию.

– Все, наша победа окончательна и бесповоротна, – стал утверждать Пинзденик, – дело лишь во времени. Можно расслабиться.

– Не совсем так, – возразил Петро Пердушенко. – Нам предстоит достойно провести выборную кампанию в конце декабря. И провести эту кампанию так, чтоб комар носа не подточил.

– О, разумеется, – согласился Дьяволивский. – Я, как и прошлый раз, на Львовщину не поеду, мне там делать нечего. Мои земляки проголосуют правильно, даже за тех, кто в России на заработках, за инвалидов, за женщин, которые рожают в этот день детей, за больных гриппом и тех, кто по пьянке сломал или вывихнул ногу. Вы меня пошлите в Донецк, в Луганск, а то и в Харьков, я там наведу порядок.

– Мы туда уже направили десятки тысяч своих людей, – сказал Бздюнченко, правая рука лидера нации.

– И все же… мне бы… как бы это сказать, – почесывая ухо, мямлил Дьяволивский. – Видите, в чем дело, в прошлый раз хулиганы напали на меня и угрожали отрезать… мое достоинство. Я мужественный человек, весь в отца, а мой отец, родив меня, всю жизнь провел в сибирских лагерях, и все же, когда меня окружили со всех четырех сторон, у меня коленки стали дрожать. И не потому, что я слабый человек, нет, просто так, сами по себе начали трястись. И вот тогда стал вопрос ребром: либо я, либо революция. Я, конечно, выбрал революцию и уже стал читать молитву, но вдруг послышался сигнал, а затем показалась машина с работниками милиции. И бритоголовые разбежались, моя жизнь была спасена. К чему я все это говорю? Да к тому, что, может быть, для людей моего уровня следовало бы выделить охрану, да и нам выделить по два пистолета.

– Трус, – произнесла Юлия убийственную фразу. – Да знаете ли вы, что я, женщина, прорвалась в логово ОМОНа, который в четыре шеренги выстроился перед администрацией президента и был вооружен до зубов. Я этим красивым ребятам еще несколько роз подарила. Конечно, я ждала, что кто-то из них подойдет и со спины обнимет за шею и начнет давить до тех пор, пока не перекроет мне дыхание. Однако же ничего подобного не произошло. Кстати, я заявляю о своей поездке в Донецк. Вы знаете, что там меня больше всего ненавидят. Лютой ненавистью. И, тем не менее, я поеду. Прямо на митинг. И выступлю у них на митинге. А если на митинг не пустят, выступлю на телевидении: есть у них такой канал, «Украина» называется. Мне никакой охраны не надо. Если со мной депутат Турко-Чурко поедет.

Депутат Турко-Чурко, всегда клеившийся к Юлии, срочно достал носовой платок и поднес его к носу. Он елозил в районе ноздрей до тех пор, пока не чихнул, но добросовестно, аж подпрыгнул на месте.

Юлия посмотрела на него. Глаза ее хитро заблестели, а один из них, уловив улыбающееся лицо Пердушенко, многозначительно моргнул.

– Не стоит рисковать своей жизнью ради этих бритоголовых, – произнес он, поглядывая на депутата Турко-Чурко. – Если что, я сам могу поехать, для меня это не составит никакого труда.

– Я поеду, но только при условии, что вы не будете отправлять меня в Крым, – сказал Турко-Чурко. – В Крыму меня принимают за русского. Они, проклятые, знают мою настоящую фамилию. В прошлую выборную кампанию, когда я был в Симферополе, они мне задавали один и тот же вопрос: скажите, как вы из Турчанкина превратились в Турко-Чурко? Что я мог сказать? Я сказал так, как есть: в украинском парламенте негоже носить русскую фамилию. Есть у нас один Курвамазин и хватит. И то, я ему давно предлагаю сменить фамилию или урезать ее. Я подозреваю, что депутат Пердушенко вовсе не Пердушенко, а Пердушенков. Вот какие дела, господа.

Депутаты все еще балагурили, шутили, над кем-то посмеивались. Но, как и всякому делу, этим забавам пришел конец. Майкл Пробжезинский вместе с Бздюнченко ворвались в зал заседаний и прямо заняли стол президиума.

– Виктор Писоевич занят, он на процедурах, – сказал Бздюнченко, раскладывая бумаги. – Его жена Катрин прислала Майкла, который проведет сейчас инструктаж, как нам вести себя на избирательных участках. Пожалуйста, Майкл.

– Ми надумаль, ми решиль, – произнес Майкл, а потом перешел на более простой язык, когда сочетание английских слов с русскими дают общую картину в той или иной области, если слушатели специалисты в рассматриваемой области.

Вопрос шел о жульничестве на выборах, а слушатели были отменные жулики в этом вопросе. Причем не надо считать, что жулики это так уж и плохо, особенно если речь идет о захвате власти и тем более таким, невиданным ранее путем – путем мирной, нежной оранжевой революции, когда революционеры как бы упрашивают противную сторону: ну уйдите, пожалуйста, освободите нам место. Мы хотим тоже порулить.

– Согласно решению ЦИК на каждом избирательном участке будет один представитель то ли в качестве секретаря, то ли в качестве председателя от нашего будущего президента и один от Яндиковича, тоже претендующего на пост президента. Кроме этого, вокруг избирательных участков должны находиться наши ребята в оранжевых куртках, в крайнем случае в оранжевых шарфах. У каждого нашего представителя должно быть достаточное количество денег для подкупа избирателей, а также спиртного, особенно в сельской местности, где мужик за стакан водки родину продаст, не то что голос отдаст за нашего президента. В ход должно пойти все: лесть, уговоры, угрозы, подкуп, запугивание, обещания, прием в Евросоюз, где люди купаются в роскоши, и все, что только пригодится для нашей окончательной победы. А вот еще: никакие протоколы не подписывайте на избирательных участках. Сторонники Яндиковича будут их составлять для того, чтоб подать потом в Верховный суд. А это лишние расходы. Мы судьям и так уж дали возможность обогатиться. Мой отец Збигнев говорит, что двадцать три миллиона – это слишком. Можно было обойтись и пятью миллионами. Кто предложил такую сумму?

– Я предложил, – сказал Курвамазин, вставая с места.

– Они что, запросили такую сумму или вы им сами предложили?

– Ммм, так сложилась ситуация. Я боялся, что если назову маленькую сумму, то главный судья Казя Казимирович скажет: подумаем. А это значит – будем думать в течение… года. А когда я пообещал пятнадцать миллионов только ему одному, у него аж пот на лбу выскочил и он тут же пожаловался на слух и трижды попросил, чтоб я повторил названную цифру. Согласно статье номер… конституции, они не должны просить у нас денег, чтоб решить в нашу пользу жалобу Яндиковича, я в этом уверен. Это говорю я, Курвамазин, который на сегодняшний день выступил в парламенте уже 1999 раз.

– Хорошо. Еще вопросы будут?

– Несомненно, что в восточных областях постараются доставить всех инвалидов и больных, а также женщин на сносях на избирательные участки своим транспортом. Что делать?

– Надо, чтоб этот транспорт не работал. Водитель может лыка не вязать, колесо может быть проткнуто ножом или другим острым предметом, дорога повреждена. А что касается сельской местности, там никакого транспорта нет. Делайте все возможное и невозможное, чтоб старики не приняли участие в голосовании. Кроме того, ваши так называемые бритоголовые мальчики страдают хорошим качеством и грех было бы им не воспользоваться: они любят горячительное. Ну и заливайте им глотки до потери пульса. Есть еще вопросы?

– Господин Пробжезинский, откуда вы так хорошо знаете традиции славян? – расхохотался Пердушенко.

– Я потомок славян, хоть и родился в Америке. Мой отец чистокровный поляк. А поляки не очень-то симпатизируют русским, вы, должно быть, это хорошо знаете.

– Конечно, – сказала Юлия, – русские освобождали Украину от польского рабства, вы и украинцев не жаловали, не так ли?

– Госпожа Болтушенко, давайте не будем. Кто старое вспомнит, тому глаз вон. Кажется, такая поговорка в России и на Украине. И поставим на этом точку. Если ко мне нет больше вопросов, я отправляюсь к президенту. Гуд бай!

23

В штаб Виктора Яндиковича позвонил опытный человек и, не называя своей фамилии, сказал:

– Что же вы наделали? Мне трудно согласиться с тем, что среди ваших единомышленников в Верховной Раде нет умных людей, которые могли бы разгадать хитрый ход своего оппонента. И, тем не менее, вы поддались этому обману, попались, так сказать, на дешевую удочку.

– Что такое, в чем дело, где мы могли ошибиться?

– Вы проголосовали за политические реформы в пакете, то есть в целом, в котором речь шла, в завуалированной форме, правда, о лишении голосов около семи миллионов избирателей, в основном людей старшего поколения. А это же ваш электорат, ваши избиратели.

– Да? Разве? А почему? Постойте, постойте, я, кажется, начинаю соображать. О Господи, да это действительно так. Где же был наш Гивриш, наш Кановалюк, Шафрич, они что, думали тем местом, на которое садятся, или головой все же? И что теперь делать? Подскажите, ради Бога, история вас не забудет.

– Утопающий за соломинку хватается, и, как ни странно, такой способ выплыть может быть кстати. Обращайтесь в суд.

– Какой суд? Суд Вопиющенко купил за тридцать миллионов долларов. Там одни иуды – христопродавцы. Обращаться в суд – бесполезная затея.

– В Конституционный суд. Там одни старики, они на вашей стороне, их еще никто не подкупил. Они, бедные, сидят без дела и невероятно скучают. Дайте им работу. Денег у вас, правда, нет, но по торту каждому подарить можете, не так ли?

– Да, мы не так богаты, как оранжевые. Нам помочь некому. Вся надежда была на Россию, но, похоже, у России своих проблем хоть отбавляй. А за спиной Вопиющенко Америка, он ее зять. Американка Катрин уже заказала наряды в Париже. Она уже супруга президента, несмотря на то, что у так называемого президента не хватает двух миллионов голосов…

– Вы могли обойтись и без помощи России, у вас своих бизнесменов полно. А среди этих бизнесменов полно русских ребят; почему они вам не помогают? Объясните, что когда придет к власти Вопиющенко, им несладко придется.

– Они тогда начнут размахивать руками и говорить примерно так: а где же вы были раньше, почему не пришли и не сказали? Ну да Бог с ними. Значит, нам в Конституционный суд? Гм, от имени избирательного штаба, что ли?

– От имени депутатов. Не затягивайте только. – И неизвестное лицо повесило трубку.

Такое заявление в Конституционный суд было подано после десятого декабря за подписью около пятидесяти депутатов Верховной Рады.

Старушка Владислава Кирилловна долго крутила заявление, написанное на трех листах с многочисленными подписями, и, наконец, сказала:

– Приходите на следующей неделе, мы немного разгрузимся от всяких дел и тогда начнем балакать. Тут, видите, целая гора заявлений и жалоб от граждан и организаций по всякому поводу и без повода, как, скажем, это: экскаватор рыл котлован и повредил водопроводную трубу, граждане остались без воды. Вот они решили, куда бы вы думали обратиться? В Конституционный суд. Или еще. Женщина пишет: «Пымала мужа с другой бабой, вынесите, пожалуйста, решение отрезать ему яйца». Так и написано: яйца. А что касаемо вашего заявления, в нем, конечно, затронута судьба страны, но давайте… повременим. Страна никуда не денется, и ее судьба не минует ее. Что ей предназначено свыше, то и сбудется. Короче, не гоните лошадей.

Депутат Гивриш достал свое депутатское удостоверение и ткнул в нос старушке. Старуха вздрогнула и спросила:

– Так вы оттуда?! Ну и каша же у вас там! Я смотрю, как вы деретесь, и смеюсь до упаду. Кажется, вы ничем не отличаетесь от той бабы, которая просит Конституционный суд отрезать ее мужу яйца. Честное слово. Это же стыд и срам. Я бы, будь моя воля, взяла метелку и метелкой по кумполу. Каждого, невзирая на звания. Правда, некоторые мне нравятся. Вот Синоненко, Шафрич, Каноненко, Гаврош…

– Гивриш, а не Гаврош, – вот я перед вами.

– Рази? О, тогда давайте вашу жалобу, я на днях, через недельку-другую, передам председателю Конституционного суда.

– Это надо сделать сегодня же, немедленно, дорога каждая минута, – сказал депутат Гивриш.

– Сегодня? Да вы что, как это можно сегодня, если у председателя насморк? Он хоть и председатель, а в то же время он еще и… человек, правда, очень сильная натура: даже с насморком подписывает решение Конституционного суда. Правда, в последнее время у нас никаких решений не было. Вот если бы Кучуму свергли раньше времени, мы бы это так не оставили. Наш председатель с Кучумой – друзья, кумовья.

– Я сейчас наберу его номер, – сказал Тарас Черновол и достал мобильный телефон.

Заявление о грубом нарушении конституционных прав граждан пожилого возраста, которые лишались возможности принимать участие в голосовании за того или иного кандидата в президенты, было принято к производству, но изучалось до самого того дня, когда проходили выборы. Подслеповатые старики спорили о том, что не там поставлена запятая, что не так составлено предложение, что подавшие иск безусловно правы и надо выносить справедливое решение, но как бы не напортить при этом, а проще говоря, как поступить, чтоб получилось: и нашим, и вашим.

Председатель Конституционного суда, будучи очень осторожным человеком, очень боязливым, стал связываться с судьями других стран и просил их дать ему совет. Надо отдать должное, никто из судей западного мира не сказал, что Верховная Рада приняла конституционное решение. Такое в западном мире просто невозможно, равно как невозможно доказать, что белое это вовсе не белое, а черное. Председатель Конституционного суда Польши посоветовал вынести окончательное решение, справедливое с юридической и человеческой точки зрения, за день до голосования. В этих условиях получится и нашим, и вашим.

Председатель Конституционного суда от души поблагодарил коллегу, тут же собрал судейский кворум и высказал свое мнение по поводу решения Верховной Рады:

– Я пришел к выводу, что это незаконно. Никто не имеет права лишить голоса кого бы то ни было. У нас даже заключенные принимают участие в голосовании. Прошли те времена, когда зэки были лишены права голоса.

– Так их никто не лишает, – заявила судья Мотылица. – Сократилось только количество бюллетеней голосования на дому. Я считаю, что это правильно.

– Ексакустодиана Елизаровна, представьте: вы передвигаетесь при помощи палочки, и для того, чтобы добраться до избирательного участка, вам придется потратить двенадцать часов, а то и все шестнадцать. Пойдете вы голосовать? Да ни за что в жизни. Или вам нужно поехать еще дальше, в районный центр, например, к нотариусу заверить документ. Да на кой вам это нужно? Да вы лучше отдадите последнее яйцо от старой курицы тому, за кого хотели бы отдать свой последний голос, чем топать в такую даль. А как вернуться обратно?

– Тут вам и свобода: хочу – пойду, не хочу – останусь дома.

– Все так. Но Вопиющенко все равно победит. Деньги – это сила, а у него много денег, за его спиной богатая Америка. Это не то что Россия, – выразил мнение судья Винтовка-Патрон. – Как мы потом будем жить: Вопиющенко мстительный и злопамятный человек. Надо сделать как-то так, чтоб и овцы были целы, и волки сыты.

Председатель склонил голову на согнутую кисть руки, потом поднялся с кресла и начал прохаживаться по залу, заложив руки за спину. Все члены Конституционного суда знали, что Андрей Петрович в этой позе принимает очень ответственное, судьбоносное решение для украинского государства, и добросовестно молчали.

Сделав несколько разворотов из конца в конец, он вдруг произнес:

– Мы можем вынести решение за день до голосования. Наше решение не может быть воплощено в жизнь: слишком мало времени для этого. Ну, может быть, в Киеве и других крупных городах старики и больные смогут воспользоваться, а что касается периферии, этой тьмутаракани, то об этом не может быть и речи. Вот и получится: и нашим, и вашим. Какая сторона тогда сможет нас обвинить, скажите? А никакая! Вперед!

Вместо ответа судьи захлопали в ладоши: председатель оправдал их надежды.

Так оно и вышло. Многие избирательные участки получили это решение к вечеру, за десять часов до начала голосования, и уже решительно ничего не могли сделать. Но большинство избирательных участков на местах вообще ничего не получило. Утка была запущена, но эта утка тут же была похоронена, хоть и никто не мог бы сказать, что она не была запущена.

Приняв такое решение единогласно, Конституционный суд тут же направил свое решение в ЦИК. Оно попало в руки председателю ЦИК Ярославу Дунькодовичу. Прочитав текст, Дунькодович кисло улыбнулся и произнес: сумасшедшие. Нормальные люди такое решение принять не могут.

– Передайте это в областные штабы, – сказал он секретарю, швырнув текст телеграммы на стол.

В областных штабах это известие было встречено в штыки. А что касается Галичины, то там сделали вид, что такого решения Конституционного суда вообще не существовало, а если и было, то это всего лишь досадная ошибка, не более того.

И все же народ узнал. Гораздо раньше начальников. Телевизор есть в каждой семье.

Особый интерес к слабому ветерку справедливости проявили граждане старшего поколения, в подавляющем большинстве своем прикованные если не к постели, то к дому, которые забыли дорогу в райцентр или даже в соседнее село на рынок. По многим причинам: по состоянию здоровья, из-за боязни покинуть дом, из-за отсутствия транспорта и… такого пустяка, нигде никем не зафиксированного, как неуважения к старшим. Войдете вы в автобус, опираясь на палочку, часто и тяжело дышите, будто только что взобрались на вершину горы, но вам никто не уступит сидячего места: все сидячие места заняты молодыми людьми, парнями, девушками, которые хохочут, балагурят, поглядывают вокруг себя, но ничего не видят. А еще сидят те, кто целуется взасос друг с дружкой: они вам никогда не уступят место. Вот и приходится стоять, опираясь одной рукой на палочку, а другой – держась за поручень.

– Придут с открепительным талоном, и я смогу проголосовать, а за кого я проголосую, это уж мое дело, – хвастается старушка Люба, которой скоро восемьдесят и видит она на один глаз, но голова у нее ничем не забита, все еще хорошо варит. – Я уже никому не нужная, всем надоела и сама себе надоела, а тут на тебе: государство нуждается в моем голосе, значит, не так уж плохи наши стариковские дела. Пойду доложу соседке Эллине, у ее телевизер давно не работает.

Эллина Воронкова, моложе Любы Лопатиной на целых пятнадцать лет, осталась одна и не отличалась крепким здоровьем. По немощи и по способности передвигаться она давно обогнала Любу и внешне выглядела, как узник Освенцима. Два важных органа в утробе требовали замены, как стартер для запуска мотора. Это печень и почки. И жила-то Эллина на козьем молоке и на относительно свежем воздухе.

– Эллина, пусти, чтой-то ты все запираешь дверь на щеколду: не боись, никто тебя не украдет, – сказала Люба, стуча костылем в полотно двери.

Эллина обрадовалась живому человеку, бросилась в сени, и в это время у нее голова так закружилась, аж в глазах потемнело.

– Погоди маненько, счас нащупаю щеколду, – с усилием произнесла она и открыла дверь.

– Ой, что ты такая бледная? Тебе плохо?

– Мне уже всегда плохо. С чем пришла?

– Мы голосовать будем. Есть решение суда, всем старикам разрешается принять участие в голосовании. Ты за кого будешь?

– За Яндиковича.

– И я за Яндиковича, он хороший мужик, простой такой и добрый.

24

У Юлии Феликсовны, хрупкой женщины невысокого роста, было двадцать депутатов, входивших в ее фракцию, хотя она мечтала иметь все четыреста пятьдесят. Она сразу ввела жесткую дисциплину. Депутаты подчинялись ей, как послушные дети строгому воспитателю.

Депутатам, входившим в ее фракцию, нравилось то, что Юлия отличная политическая авантюристка, готовая на все что угодно ради захвата власти. Именно она была сторонницей крайних мер: всех восточных перевешать, оппозицию ликвидировать, у богатых все отобрать, перераспределить между приближенными и войти в Евросоюз во что бы то ни стало, даже без приглашения. Юлия – это был некий железный Феликс в юбке.

Потеряв всякую надежду стать президентом, она сосредоточилась на должности премьер-министра, но и тут маятник стал колебаться между нею и Пердушенко. Как можно было свалить соперника? Был только единственный путь – повышение собственного рейтинга.

Однажды, когда Виктора Писоевича нигде не было, даже на майдан он не явился, хоть и обещал, Юлия неожиданно возникла перед одурманенной, ревущей толпой в белой одежде и произнесла краткую зажигательную речь. Толпа выла, аплодировала, топала ногами, выкрикивала лозунги, один из которых прозвучал так: Юля – наш президент. Это ударило в голову Юлии, она вздрогнула и залилась слезами. То были слезы радости. Неужели? А что? Почему бы нет? Писоевич отравлен, его песенка спета, он никогда не сможет толково руководить государством, во всяком случае так, как это могла бы делать она, Юля. Кто носил розы и букеты гвоздик вооруженной до зубов охране президента Кучумы? Она носила, и ее даже пропускали на территорию запретной зоны, ее, а не Писоевича. Сердце колотилось так, что еще немного и она грохнулась бы в ревущую толпу. Дабы избежать подобного казуса, она покинула трибуну и ревущую толпу, села в автомобиль. Направление было одно – дом Виктора Писоевича. Надо посмотреть на его противную рожу, спросить, как он себя чувствует.

В двухэтажном особняке за городом ярко горел свет во всех комнатах второго этажа, а на первом только одна лампочка, освещающая дежурного. Юлия хорошо знала этот дом: он строился еще тогда, когда Виктор Писоевич был премьером, а она его замом… практически на ее деньги. Тогда она мечтала о том, что они после отделки дома поселятся там вместе: она разведется со своим мужем, а он оставит свою супругу. Но вышло иначе: в их судьбу вмешалась американка Катрин. Она оказалась сильнее и перспективнее.

Юлия без сопровождения вышла из машины, захлопнула дверцу и направилась к входной двери. Но дежурный милиционер не пожелал открыть калитку. Он сидел в будке на возвышении и, глядя на посетительницу сверху вниз, коротко сказал:

– Не велено пускать.

– Так это же я, Захар! Ты что, спишь там? Меня узнают за километр, а ты… открывай давай.

Охранник растерялся, он медлил с ответом. Ему велели никого не пускать, но не сказали, что даже Юлию не пущать, если она вдруг пожалует. Он мямлил в будке, будто расстегивал ремень, к которому был привязан. В это время Юлия набирала код, только она знала этот код.

Калитка открылась без помощи дежурного, Юлия показала свои ровные зубки, помахала ручкой охраннику и пошла по дорожке, посыпанной красным песочком в направлении входной двери первого этажа. Но и здесь входная дверь оказалась закрытой. Код к замку этой двери у нее в памяти не сохранился. Но не беда. Она извлекла из сумочки записную книжечку и без труда нашла код и к этому замку.

Слабо освещенная парадная лестница, как в каком-то дворце, вела на второй этаж в апартаменты семьи Вопиющенко. Хорошо, что Катрин находилась в детской, баюкала малышей, а то Юлия с ее знаниями кодов от замков, запоров и даже спальни очень серьезно расстроила бы супругу, и все это имело бы не совсем хорошие последствия для самой Юлии.

«Вот его кабинет, здесь направо, – подумала Юлия и увидела высокую, такую знакомую дверь, не запертую на замок. – Постучать или так войти? – спросила она себя, но механически постучала. – А если не откроет?»

Но дверь оставалась приоткрытой. Она постучала еще.

– Катрин, ты? Подожди минуту, я сейчас выйду, – произнес Виктор Писоевич таким знакомым для Юлии голосом.

– Вы ошиблись, Виктор Писоевич, – сказала Юлия, широко открывая дверь и вваливаясь в шубе внутрь кабинета. – Поухаживайте за мной, будьте рыцарем. У вас так тихо, аж страшно.

– Юлия?! – вытаращил глаза Майкл Пробжезинский.

– Юлия Феликсовна?! – не менее Майкла удивился Пердушенко. – Каким образом? Почему… нельзя было позвонить?

Виктор Писоевич молча поднялся и предложил свои услуги по снятию с худых плечиков роскошной шубы, которую он же ей подарил еще в прошлом году. Он не задавал никаких вопросов, хорошо зная, что Юлия, как привидение, везде проберется, даже в мышиное отверстие, не то что через кодовые замки.

– Что вы здесь делаете, такие-сякие, нехорошие. Почему без меня, это что – заговор? Триумвират?

– Ми тут обсуждайт ситуация на Донбасс. Донбасс, Россия, Донбасс на Киеф пиф-паф. Ви, Юлия, колючий проволока на Донбасс? Обмотать, обкрутить, а Донбасс такой нежность не принять. Донбасс возмутить. Ми такой ситуэйшн не планировать, – говорил Майкл на смешанном языке, но Юлия все прекрасно поняла.

– Да, Майкл прав, – сказал Пердушенко. – Его это настолько возмутило, что он потребовал обсудить этот вопрос немедленно. Вот мы и собрались для обсуждения, но никак не можем найти общий подход.

– Я поеду в Донбасс, улажу все, я найду с ними общий язык, они же алкаши, работяги, одним словом, – произнесла Юлия и заняла кресло, не дожидаясь приглашения. Майкл посмотрел на нее недобрым взглядом и тут же встал, давая возможность присесть Виктору Писоевичу.

– Ничего, сидите, Майкл, я сейчас подкачу еще одно кресло, – сказал лидер нации и тут же исчез за дверью.

– Как ты прошла сюда? – спросил ее Петя. – Виктор Писоевич уверял меня, что сюда и мышка не проберется. Ну, ты… короче, тебе не хватает кожаной тужурки.

В это время Виктор Писоевич мусолил в прихожей большое кресло, в котором любила почивать Катрин. Кресло не вмещалось в проеме двери, ведущей в кабинет, и хозяин, делая усилие еще в коридоре, поскользнулся и грохнулся на пол.

Первой на грохот прибежала Катрин.

– Помоги-ите! – произнесла она как можно громче.

Мужчины выскочили, подняли лидера нации и внесли в кабинет, куда вошла и Катрин. И тут глаза двух дам встретились. В глазах Катрин был такой вопрос: ты что здесь делаешь? Но глаза Юлии отвечали: а твое какое дело, мы с твоим мужем политические партнеры, всего лишь.

Но Катрин, как воспитанная и выдержанная дама, кисло улыбнулась и сделала небольшой поклон политическому соратнику своего мужа. Муж, как только отряхнулся и сел в свое кресло, а кресло Катрин заняла Юлия, тут же внес ясность в неясную ситуацию.

– Юлия Феликсовна легка на помине; ей должно быть здорово икалось, здесь часто звучало ее имя, и потому она решила навестить нас, чтоб положить конец мужским пересудам. Я думаю, Катрин поступила бы точно так же.

– Я решила поехать в Донецк. Там бушуют страсти вокруг колючей проволоки. Не будем мы их опоясывать, мы найдем другие методы воздействия. Им же я буду строить глазки и улыбаться до ушей. Я очарую их. Вот так, такое решение я приняла и явилась сюда, чтоб сообщить об этом, – заявила Юлия, поправляя косу на голове маленькой ручкой.

– Все это хорошо, но не слишком ли опасно, – высказался Вопиющенко. – А вдруг… разорвут на части?

– Меня опасность не интересует, меня интересует судьба страны, – гордо заявила Юлия, делая резкое движение, чтобы подняться с кресла.

– Я поддерживаю энтузиазм Юлии Феликсовны, – сказал Пердушенко. – Трудно допустить, чтобы кто-то решился поднять руку на женщину, такую хрупкую и симпатичную, тем более на депутата парламента.

Вопиющенко все время заглядывал в какую-то книгу, словно он что-то оттуда вычитывал.

– Я хочу только добра нации, вашей нации, Виктор Писоевич, – сказала Юлия.

– Все мы хотим добра, – читал Виктор Писоевич по бумажке. – Всякий политический деятель хочет добра народу. Вообще, есть два пути – принимать его таким, каким он нам кажется, или не принимать вовсе. А вот упрекать политического деятеля в том, что он такой-сякой, очень сложно, ибо ни один лидер, в том числе и я, не отрицает добро: он хочет и декларирует это везде и всюду – добро и только добро. Гитлер тоже хотел добра своему народу. Ему казалось, что на пути достижения этого добра стоят евреи, ну и остальные там… русские, украинцы, поляки, чехи. Если их убрать – наступит добро. Вождь мирового пролетариата Ленин искренне хотел добра и богатства всем угнетенным, слепым, хромым, нищим, но на пути достижения этой благородной цели стояли целые народы, которые думали иначе. Если завоевать весь мир и уничтожить всех тех, кто смеет думать иначе, полагал вождь, тогда и наступит это светлое будущее – коммунизм. Я обещаю минимум, чтобы меня не упрекали потомки, что я много наобещал, но ничего не сделал.

Юлия хлопала глазами. Она не поняла, к чему этот длинный и по существу пустой монолог лидера нации, который еще не так давно держался гораздо скромнее. Может, Петя и Майкл хотят восстановить его против единственной дамы, претендующий на пост премьера.

«Петя, что ли, хочет занять должность премьера? Наверно, он. Каждый человек неуемен в своей жадности. Петя уже переплюнул родного отца в бизнесе, а теперь хочет доказать, что он второе лицо в государстве. А почему бы женщине не стать премьером? Никогда ведь раньше не было этого в Украине. Так давайте сделаем это, покажем, на что женщина способна. Сейчас встану и скажу, скажу все, что думаю».

У Юлии было много амбиций, много планов. Не все она выкладывала перед аудиторией. И сейчас она воздержалась, не стала раскрывать своих планов до конца и тем более в узком кругу.

Она могла высказаться в редкие и сложные моменты истории ее страны. И тогда, когда разбушевалась оранжевая холера, несущая несчастье государству, Донбасс громко заявил «нет», Юлия тут же высказала мнение, что неплохо было бы оградить всех, думающих иначе, колючей проволокой. Когда должность президента, которую занимал Кучума, висела на волоске, она на майдане бросила клич: Кучуму – вон! Кучуму за решетку!

Оранжевые на майдане прозвали ее Жанной д'Арк, и это прозвище ей очень и очень нравилось.

Она в свое время набедокурила в России, и там против нее возбудили уголовное дело и объявили в международный розыск. Теперь, чтоб все нивелировать и отомстить Кучуме за добро и зло, был один верный путь – это путь, ведущий в кресло премьера.

Уже давно она заключила соглашение с будущим лидером нации Вопиющенко о том, что после победы на выборах любым путем он становится президентом, а она, Юлия Болтушенко, премьером страны.

Но не все так просто. В ходе выборной кампании многие единомышленники Писоевича все теснее и теснее группировались вокруг него, приближались не только к телу, но и к душе его, дабы завоевать доверие лидера нации. Так у Юлии появились соперники на премьерское кресло в лице Пердушенко, Пинзденика, Морозова, Кикинаха, Бздюнченко. Кто займет кресло премьера, зависело только от одного человека. И этим человеком был Вопиющенко.

У Юлии, как у женщины, было, может быть, сильнее влияние на лидера нации, чем у всех мужчин вместе взятых, но у нее был еще один невидимый соперник в лице Катрин, супруги будущего президента. Бороться с этим соперником у Юлии не было ни сил, ни опыта. За плечами Катрин стояли могущественные силы за океаном в лице Збигнева, который через своего сына Майкла, находящегося в Киеве, влиял на Писоевича больше, чем кто бы то ни было.

Только преданностью, бесстрашием, нечеловеческой работоспособностью можно доказать свою исключительную преданность не только лично президенту, но и государству.

«Переборщила я с Донбассом, – думала она, кусая тонкие губы, – надо реабилитироваться. Даже если мне это будет стоить изуродованного лица, перелома рук и ног. Я должна доказать, что способна на подвиг. И я докажу это во что бы то ни стало».

– Юлий долго думайт, о чем Юлий думайт? – спросил Майкл.

– Я завтра же еду, – заявила она, вскакивая с кресла и как бы не слыша Майкла. – Прощайте. Если убьют, похороните на майдане, чтоб я всегда слышала мальчиков и девочек в оранжевых куртках, поющих гимн свободы.

– Юлия, погоди, голубушка, – произнес лидер нации, но Юлия, уже одетая в шубу, спускалась по лестнице и пулей выскочила на дорожку, посыпанную красным песком, дежурный милиционер храпел в будке, она проскочила мимо него, села за руль и завела мотор. Мотор заревел, машина сорвалась с места и тут же исчезла из виду, оставив после себя тонкую струйку дыма, разносимого ветром.

25

Туда, в Донецк, где еще ни разу в жизни не была, хоть и родилась недалеко от этого шахтерского края, где все люди черные от угольной пыли, только глаза и зубы светятся, устремилась новая Жанна д'Арк в белой украинской сорочке и оранжевой куртке. Она сделала такую милость для восточных русскоговорящих украинцев в тот момент, когда всем было ясно – оранжевые захватили власть, а перед властью надо склонять головы. Несколько раньше украинская Жанна д'Арк предлагала всех повесить, а теперь снизошла до контакта с ними при помощи телевидения, чтобы попытаться сгладить их ненависть и возмущение оранжевыми. Оранжевые желают им только добра и благополучия. Ведь если Запад раскроет украинцам свои объятия, кто будет в выигрыше, как не мы? У нас никогда не было изобилия, несмотря на то, что земля плодородная, черная, как сажа, и мягкая, как дно залива, откуда растет камыш.

«Китай завалил нас дешевыми товарами от карманного фонарика до компьютера, и работают эти устройства исправно в течение нескольких дней, а товары, производимые в странах Евросоюза, на наших рынках, на прилавках наших магазинов днем с огнем не сыщишь. Все это китайское барахло – козе под хвост: обувь на неделю, туфли на два дня, кипятильник на один раз, часы на сутки, а карманный фонарик на один вечер. Они, нищие, взялись за дело, а мы все воюем за место под солнцем. Мы ничего не умеем делать, кроме танков, ракет, да еще выпускать спутники, засоряя атмосферу всякой гадостью. А Запад… у него все добротное, первоклассное, начиная от противозачаточных средств и кончая отделочными материалами для дома».

Эти и многие другие мысли сверлили мозг украинской Жанне д'Арк на длинном шоссе Киев – Донецк, на котором ее машина «вольво» мчалась со скоростью сто сорок километров в час, не предусмотренной правилами дорожного движения. Юлия не ехала, а плыла как на лодке: машина мягкая, способная развить скорость до двухсот сорока километров в час, за рулем такой машины главное не заснуть от укачивания, способствующего поддаться слабости.

На одном из постов ГАИ ее остановили, но она тут же вытащила удостоверение депутата парламента и, когда работник правопорядка козырнул, умчалась дальше. Ночь темная, холодная, на дороге появился не только тоненький лед, но и снег, сначала мелкий, который никто не убирал, затем и покрупнее, стало трудно двигаться: мотор ревел, просил снисхождения, колеса скользили, машину покачивало, скорость пришлось сбавить до шестидесяти.

Наконец двести километров позади, время два часа ночи. Юлию стал одолевать сон и мучить голод, а в машине, как назло, ничего не было. Даже бутылки шампанского. Только несколько мобильных телефонов. И посты ГАИ куда-то подевались, и машин на дороге не было, и темнота хоть глаза выколи.

Юлия остановилась на обочине дороги, соображая, что делать дальше. Бензина в баке меньше половины, а заправка Бог знает где. Двигатель работал: его нельзя было выключать – холодно.

И вдруг загремел один из телефонов. Юлия схватила телефон, как клад, найденный вдруг, после длительных и безуспешных поисков.

– Это говорит Турко-Чурко. Где вы, Юлия Феликсовна? Где вы, богиня с голубыми глазами и золотистым веночком на макушке волшебной разумной головки, от которой сотрясается весь старый режим и добровольно уходит в прошлое?

– Турчик, ты настоящий друг. В самую трудную минуту для меня ты один обо мне вспомнил. Я на шоссе номер три, в двухстах километрах от Киева. Я тут в одиночестве, припарковалась к обочине и стою. Ни продуктов, ни топлива, ни гаишников, ни машин – одна пустота вокруг. Даже волков нет. Что, что? Я взяла курс на Донецк. Завтра вечером я должна выступить у них на телевидении. Если не убьют, вернусь обратно через недельку.

– Стойте на месте. Со мной Бенедикт Тянивяму. Часа через два мы подъедем, держите подфарники включенными. Продукты закупим, спиртное возьмем. Держитесь, Юлия Феликсовна, солнышко вы наше. Я начал новую поэму о вас. Уже одна треть страницы заполнена. Целых восемь строк, хотите, почитаю?

Турко-Чурко, или турок, как его называли коллеги, давно был влюблен в Юлию, хотя эта любовь оказалась безответной на протяжении вот уже трех с лишним лет. Бывший секретарь райкома партии Турко-Чурко был неплохим оратором провинциального масштаба, сочинял дрянные стишки и писал статьи в местную газету. В Верховную Раду он попал от Компартии Украины, но потом переметнулся к Юлии все по той же причине: ему казалось, что его сердце бьется в унисон с ее сердцем.

После нескольких попыток стать ближе к той, чей облик тревожил его мужское поэтическое сердце, Турко-Чурко понял, что цель может быть достигнута: Юлия ждет его на безлюдном шоссе за двести километров от Киева.

Если бы это случилось не ночью, а днем, Турко-Чурко поехал бы один, а ночью… кто знает, что может случиться на дороге в ночное время? Ведь ночь и дорога не имеют практически никакого отношения к политике: здесь царят совершенно другие законы. Вопрос лишь в том: повезет, не повезет. Самостоятельные, никем не назначенные ночные патрули, которые могут появиться на дороге даже в милицейской форме, если им предъявить депутатское удостоверение, еще больше обрадуются и еще тщательнее произведут обыск, обчистят машину, а удостоверение депутата прихватят с собой. А что касается депутата… то его можно привести в такое состояние, когда он не будет реагировать ни на дождь, ни на ветер, ни даже на волчьи зубы, если таковые попадутся: он может лежать, совершенно обнаженный, в кювете вниз головой.

Эти и другие нехорошие мысли сверлили мозг поэта, когда он нажимал на акселератор автомобиля, крепко сжав коленями рулевое колесо, но не говорил вслух. Бенедикт полуразвалившись храпел, как недорезанный вепрь.

Через сто пятьдесят километров был пост ГАИ, но никто их не останавливал: три человека в застекленном помещении сидели в креслах, курили и согревались православной, насколько им позволял служебный долг. Таким образом, машина проехала, промчалась дальше, а когда спидометр отсчитал двести километров, сбавила скорость, а затем и вовсе остановилась. Юлия обрадовалась им как родным и готова была на любые жертвы, лишь бы отблагодарить за преданность.

– Как вы могли так сесть и уехать? А как же фракция? Фракция без руководителя – ничто.

– Бенедикт где?

– В машине, спит.

– Юрик, ты настоящий друг, – сказала Юлия – Придет время, и я тебя отблагодарю более существенно и весомо. Меня упрекнули в излишней жесткости по отношению к бритоголовым, вот я и решилась съездить в Донецк, выступить у них на телевидении, а может, и на площади, я посмотрю, как меня будут встречать. Моя задача реабилитировать себя в глазах избирателей, которые, по всей вероятности, меня ненавидят так же, как и Виктора Писоевича.

– Я понимаю, Юлия Феликсовна, и я с вами. Можете на меня рассчитывать.

На площади имени вождя несостоявшийся мировой революции Ленина в Донецке собрались десятки тысяч граждан, сторонников Яндиковича. Бело-синие флаги, портреты президента, транспаранты «Яндикович – наш президент» – все это Юлия видела издали, а к восьми вечера, в сопровождении Турко-Чурко и Бенедикта Тянивяму, она вошла в подъезд и поднялась этажом выше.

Две девушки встретили ее в небольшом помещении, откуда транслировалась передача по спутниковому телевидению на всю Украину и на другие страны.

Здесь ее ждало много вопросов, каверзных, сложных, на которые нелегко так сразу ответить даже самому лидеру нации. Но Юлия не растерялась: она бойко отвечала на все вопросы, умело отпочковывалась от своих предыдущих высказываний в адрес бритоголовых.

– А вы покажите этот фрагмент моего выступления по телевидению, я хочу его увидеть! А, вы не можете! Значит, это поклеп и ничего больше. Я родилась и выросла в Днепропетровске, по соседству с вами, и до того как переехать в Киев, общалась исключительно на русском, так же, как и вы. Мои родители остались там и говорят только по-русски. Я почти русская.

Юлия не обращала внимания на всякие колкости в ее адрес, доносившиеся с улицы. А там шахтеры, которые не могли не быть навеселе, кричали и даже скандировали: сука, убирайся от нас, ты – мошенница, не порти нам настроение.

Юлия краснела, но старалась не подавать вида. Ее как бы поджаривали на сковородке, но она хотела сидеть спокойно, и надо отдать должное, ей это удавалось.

К концу передачи бушующая толпа приутихла, а значит, цель поездки в логово противников была достигнута.

Вопиющенко открыто восторгался ее мужеством, сидя у себя дома перед экраном телевизора.

– Майкл, Катрин, смотрите, идите сюда, что вы там все балагурите? Посмотрите, что вытворяет наша Юлия. Ей и только ей быть премьером. Никто так не сможет примирить мою нацию, никто так не успокоит мой народ, как она. Ну что ты скажешь, Майкл?

– Ти испортишь отношений с Россия, а Россия это газ, это нефть, это электроэнергия.

– Я против Юлии, ты знаешь, – сказала Катрин, не глядя на мужа.

– Катрин, не будем спешить, как говорят на Россия. – Майкл достал сигару и прикурил от пламени свечи. – Если Юлия примиряйт юг и восток с запад, то она есть находка на президент. Я звонить отцу, отец скажет свой мнение. И я предлагаю сделать так, как скажет мой отец, он умный человек, я бы сказал, талантливый человьек.

– Я согласен с Майклом, – подтвердил свою мысль президент.

– Нас два, ти один, – произнес Майкл, глядя на Катрин.

– Ну, Бог с вами, делайте, как считаете нужным, – сказала Катрин и поднялась с кресла.

Юлия вернулась в Киев на следующий день настоящий героиней.

– Я еще не на то способна, вы меня плохо знаете, уважаемый Виктор Писоевич. Лучшего премьер-министра вам не найти, учтите, – патетически сказала она ему по телефону.

– О да, пожалуй, ты права. И сам Майкл говорит то же самое. Давай подождем немного: сегодня вечером он позвонит своему отцу Збигневу. Как Збигнев скажет, так и будет. С этим даже Катрин согласна.

– Ну, я рада. Впрочем, завтра третий тур или второй. Еще сутки, и ты законно избранный президент. А Збигневу надо послать мой портрет, пусть полюбуется…

26

Решение Верховного суда о признании второго тура выборов президента нелегитимным и о назначении повторного голосования повлияло на умы избирателей всех уровней – от простого рабочего до министра. Никто не стал задавать себе вопрос: а справедливо ли это решение, правовое оно или политическое, как выносился этот вердикт: на основании права или тут сыграли основную роль американские доллары? Верховный суд по согласованию с командой Вопиющенко назначил дату следующих, третьих по счету выборов, на 26 декабря. Решение суда, принятое вопреки разуму и здравому смыслу, придало оппозиции еще больше уверенности в своей победе и привело ее к еще более неадекватному поведению.

За короткий срок было полностью парализовано, а затем и отправлено в отставку правительство страны, сменен состав Центральной избирательной комиссии, избрана новая ЦИК, в основном из сторонников Вопиющенко. Был снят с поста Генеральный прокурор и назначен знаменитый Пискуляко.

Собственно, лидер нации уже практически захватил власть и стал зачитывать свои указы на Майдане Независимости перед накачанной наркотиками толпой. Он пошел бы и дальше, занял бы пустующие кабинеты в правительстве, зашел бы в апартаменты президента и сказал Кучуме: подвинься, но у него за спиной стоял чужой, равнодушный к событиям и потому трезво мыслящий человек Майкл Корчинский.

– Властные структуры в вашей стране полностью парализованы, – сказал он в беседе с Вопиющенко. – Кучума с радостью уступит тебе свой кабинет. Он будет умолять только об одном: чтоб ты оставил за ним привилегии, которые полагаются президенту, отбывшему свой срок. Он уже давно твой сторонник и единомышленник. Правительство обезглавлено: Яндикович в отпуске, а его зам Озаров точно знает, что его шеф больше никогда не вернется, и потому Озаров также твой единомышленник. У него тоже есть слабая надежда на то, что ты его не выгонишь с работы. А Генеральный прокурор Пискуляко – твой с потрохами…

– Я дам команду на штурм, чего тянуть резину, зачем тратить денежки на очередную избирательную кампанию? Все это блеф. Прав тот, у кого больше прав. Сила доллара…

– Не торопись, – сказал Майкл. – Или ты хочешь стать вторым Пиночетом? Успеешь насладиться властью, времени у тебя много впереди. Видимость мирного перехода власти из одних рук в другие нельзя нарушать. Будь терпеливым и хладнокровным. Власть уже практически в твоих руках. Твоя Юлия хорошо расправляется с теми, кто еще на что-то претендует.

– Но… если честно, то я боюсь болезни. Она может вырвать у меня булаву…

– Что значит «булаву»?

– А это символ власти. Всех я уже победил, а вот болезнь пока нет. Потому я тороплюсь, как никогда. Я хочу стать хозяином моей нации, моего народа, служить ему, низко кланяться ему на площадях. Наконец, я же ваш зять, почему это Америка не учитывает, а все тянет резину? Мне, в общем, наплевать на эти выборы и на общественное мнение. Люди – быдло. Животные на двух ногах, и мозгов у них не больше, чем у животных. Они сначала подумают, что я захватил власть, но потом, когда они убедятся в том, что я принес им добро, начнут думать совсем иначе. Как писал наш поэт, «все иде, и все минае», что значит: все идет и все проходит.

Но Майкл сделал вид, что ничего не слышит, и продолжал настаивать на своем.

– Если ты хочешь, чтоб тебя приняли в Евросоюз и во Всемирную торговую организацию, если хочешь оставаться зятем Америки, гостем моего отца и достойным мужем Катрин, делай так, как я тебе советую. Я руководствуюсь планом, разработанным моим отцом и другими экспертами по захвату власти на постсоветском пространстве. А прелесть этого плана состоит в мирном пути прихода к власти, или, по крайней мере, видимости мирного пути захвата власти. Ты и твои единомышленники уже довели до того, что мы можем говорить о видимости мирного захвата власти. Еще немного, и твоя нация проснется и воспротивится насильственному захвату власти. Сейчас все еще спят, начиная от спикера парламента. Потерпи немного. Пусть пройдут выборы, которые дадут тебе право именоваться истинным лидером нации, избранным народом на законном основании.

– Да, а Донбасс, а Крым, а весь восток Украины? Да им хоть кол на голове теши, они в сторону Москвы будут смотреть. Словом, я тороплюсь.

Вопиющенко так разнервничался, что не мог усидеть в кресле. Он схватил бутылку с минеральной водой и опрокинул ее, будто находился в песках пустыни Сахара.

– Мы не должны нервничать, – сказал Майкл и порылся в кармане куртки. – Вот таблетка: под язык, и через три минуты все будет о'кей, наступит благополучие.

– Две, – потребовал Вопиющенко.

– Бери две, что делать.

Вопиющенко проглотил две таблетки и запил водой. Майкл смотрел на него, но ничего не смог увидеть. Если раньше до отравления на лице вождя играли мускулы, цвел румянец в зависимости от настроения, то теперь лицо оставалось черным, бугристым, как вспаханная нива, и чувство жалости, присущее даже иностранцам, охватило его всего и сделало мягче.

– Потерпи, Виктор, я тебе как мужик мужику говорю. Мы не должны выглядеть в глазах мирового общественного мнения, как узурпаторы власти, а наоборот, как законно избранные по воле народа, а там будешь делать все, что тебе заблагорассудится. А что касается Донбасса и Крыма, не принимай близко к сердцу. Тебе нужно большинство, даже если это будет один человек. Ты посмотри, как в Америке. Пеньбуш ненамного опередил Кэрри, но вся Америка аплодировала Пеньбушу. Так и ты. Твои противники, те, кто против тебя голосовал, уже через месяц забудут об этом и будут тебе рукоплескать так же, как сейчас рукоплещут твои сторонники на Майдане Независимости. Этих ты поишь наркотиками, ты их содержишь, а тем обещай побольше, поскольку обещание это тоже своего рода наркотики. Как делал Ленин? Он всем обещал рай на земле. И ему верили, за ним шли. Даже те люди, кого он довел до крайней нищеты, верили только ему одному, а потом, когда он отдал концы, поверили его духовному сыну, головорезу Джугашвили.

– Мне не надо, чтобы Донбасс шел за мной. Я их всех пересажаю, я уничтожу их. Тюрьмы надо заполнить, концентрационные лагеря возобновить, ссылки возродить. В Аравийскую пустыню – вот куда я бы всех загнал.

– Не горячись. Настоящий политик не может страдать жаждой мести, он должен быть великодушным. Каждый человек по отдельности – личность, – продолжал философствовать Майкл, – а в толпе, когда он становится частью толпы, похож на вола с завязанными глазами: куда его поведут, туда он и пойдет покорно, и воз тянуть будет добросовестно.

– Со всем я согласен, – начал сдаваться лидер нации, – но я уже устал бороться за власть. Я уже хочу руководить, хочу ездить по странам вместе с супругой Катрин, как американский президент. Я лидер по натуре, не могу сидеть просто так, сложа руки. Я хочу действовать, действовать и еще раз действовать во имя блага народа. А ты… ты меня ограничиваешь, моя нация не простит тебе этого.

Вопиющенко на последних словах широко улыбнулся, дабы Майкл воспринял его слова, как шутку.

– А знаешь, что? Я сейчас отправлюсь на Майдан Независимости, там меня всегда ждут. Мерзнут люди, надо им потопать ногами, помахать руками и покричать, они от этого согреваются. А в общем, они мне уже не нужны. Их содержание обходится в копеечку. Кроме того, мне докладывают, что в палатках процветает распутство, происходят драки: спариваются, женятся, разводятся. Ты мне заготовь хоть один указ, я его подпишу и прочитаю на майдане.

Майкл не возражал. Он достал портфель, извлек кипу бумаг. Там уже содержались всякие указы, приказы, постановления. Это были копии тех указов, приказов, которые издавались Коштуницей в Югославии, а затем Сукаашвили в Грузии. Достаточно было немного изменить шапку, дату, переставить некоторые слова и вставить другую фамилию в самом конце, скажем, вместо Сукаашвили – Вопиющенко, и дело в шляпе.

Виктор Писоевич с президентской решительностью схватился за телефон, дабы сообщить Юлии о том, что встреча на майдане состоится уже через полчаса. Юлия согласилась, хотя знала, что оповестить всех в течение получаса никак не получится, а тем более пробраться на этот майдан, в особенности, если он уже запружен народом. Бенедикта Тянивяму трудно будет извлечь по телефону, а без него, без Бенедикта, вывести все пятнадцать тысяч на площадь и заставить их орать во всю глотку просто невозможно.

Но, к счастью, все обошлось благополучно. Юлия позвонила депутату Школь-Нолю и приказала ему схватить горн, броситься к палаткам и протрубить сбор, как когда-то в пионерском лагере. Эта афера удалась на славу, майдан тут же был заполнен, и Бенедикт Тянивяму явился на майдан с некоторым опозданием.

Революционеры в оранжевых куртках уже орали во всю глотку: «Вопиющенко – наш президент» до тех пор, пока тот лично, сверкая своим экзотическим видом, не появился на трибуне.

Он трижды низко поклонился, затем извлек несколько указов и стал их зачитывать. Надо признать, что читал он нудно, но толпа все равно ревела. Наконец он передал свои указы Юлии, еще раз поклонился и уже начал устную, несколько сумбурную речь.

– Спасибо вам, мои юные друзья, благодаря вам мы победили коррупцию, низвергли этот преступный строй и установили демократию. Это все благодаря вам. Во всех уголках вселенной люди знают каждого из вас в лицо и гордятся вами. Теперь наступает следующий этап революции. Я вас всех отпускаю, а здесь, на майдане, останется немного людей, пока я не пройду вторую инаугурацию. Но это не значит, что вы уже отработали свое и больше не нужны революции, нет, ни в коем случае. Сейчас все в оранжевых куртках разъезжайтесь по избирательным участкам, по всей стране, и будьте там хозяевами. Мы должны показать всему миру, что выборы прошли честно и демократично, ибо до сих пор, пока побеждал мой оппонент, выборы нельзя было назвать демократичными. Лишь с нашей окончательной победой весь мир назовет эти выборы демократичными. Почему? Да потому что вы, народ, здесь на майдане этого требуете. Вы народ, вы лучшие представители народа. Слава вам! Украине слава!

– Вопиющенко – слава! Слава! Слава! Слава!

Вопли продолжались еще довольно долго, а потом, когда лидер нации со своей свитой отправились выпить и перекусить, внутри этой толпы посыпались вопросы друг к другу.

– Нас хотят разъединить? Ничего подобного. Мы не хотим. Как ты думаешь, это приказ или пожелание?

– Я останусь здесь до победного конца.

– И я.

– И я.

– И я.

27

Виктор Писоевич покинул майдан. Остался штаб. Куда деваться членам штаба? Лидер штаба Пустоменко предложил:

– Пойдем, ребята, навестим своих верных подданных, они будут несказанно рады. Заодно посмотрим, как они живут, как развлекаются, есть ли у них все необходимое.

Когда пришли в палаточный городок, тут же собрали актив оранжевых. Юлия начала речь:

– Друзья мои! Прошу внимания. У меня указ президента о сворачивании палаточного городка в Киеве и по всей стране и направлении народных сил на избирательные участки, особенно на восток и на юг страны. В указе президента всего одно предложение, и то краткое: свернуть палаточный городок ввиду отсутствия необходимости и ввиду отсутствия средств на его содержание – президент Украины Вопиющенко. Вот и все, господа.

– Уууу! – содрогнулась палатка, в которой зачитывался этот указ.

– Мы никуда не уйдем! – заявил полевой командир Юрий Гнилозубко. – Нам и здесь хорошо.

– Никто из нас не уйдет, – шумели и другие полевые командиры. – Выходит, теперь мы уже вам не нужны. Привели вас к власти, и гуд бай, как говорят американцы.

– Я хочу власти, как и лидер нации, – настаивал на своем Гнилозубко.

Главный координатор палаточного городка Андрей Хоменко насупился и не проронил ни слова, хотя Юлия Феликсовна уперлась в его лицо своим проницательным взглядом, ожидая поддержки. Молчали и другие руководители палаточного городка. Депутаты парламента с оранжевыми шарфами на груди выжидали, как поведет себя будущий премьер в этой непростой ситуации. Наконец Бенедикт не выдержал и рявкнул:

– Приказ начальника – закон для подчиненного. Раз лидер нации издал такой указ, какие могут быть обсуждения? Если, господа полевые командиры, начнете выкаблучиваться, вызовем бульдозеры и сгребем эти палатки к чертовой матери. Ура!

Но Бенедикта никто не поддержал.

– Ну, будет вам шутить, Бенедикт, – сказала Юлия. – Ребята могут подумать, что вы серьезно. Указ президента направлен не на разгон палаточного городка, не на прекращение оранжевой революции, а на ее укрепление. Вы обратите внимание на сложившуюся ситуацию, друзья мои. Верховный суд дал нам шанс доказать легитимность избранного президента. Потому и назначил повторные выборы. Все это сделано благодаря вам, вашему мужеству, вашей настойчивости. Я с восхищением вспоминаю, как ребята из Ровно стучали железными прутьями в пустые железные бочки перед зданием правительства и как этот грохот музыкой отдавался в наших сердцах. Я пять ночей не спала ни капельки: все сидела, пила кофе и смотрела пятый канал. Киевляне проходили, морщились, но далеко не все. Большинство улыбались и даже скандировали: так держать. А теперь представьте: враги народа и оранжевой революции во главе с Яндиковичем обманным путем заставят народ проголосовать на свою корысть – что мы тогда будем делать? Весь наш энтузиазм – коту под хвост.

– Не дадим, не позволим! – возмутились полевые командиры.

– То-то же! – обрадовалась Юлия. – Вот почему нам надо действовать, не сворачивать свой энтузиазм. Лидер нации очень занят, потому он и издал такой указ – краткий, но мощный, без разжевывания, помня о том, что краткость – сестра таланта. Это уж моя задача разжевать вам его, разобрать по косточкам, как говорится. Так вот, этот указ направлен на усиление нашей революции, доведение ее до логического завершения. Что думает по этому поводу маршал Хоменко?

Андрей, не поднимаясь с места, пробурчал:

– Начальству виднее. С вашими доводами, Юлия Феликсовна, трудно не согласиться. Я бы оставил две тысячи манифестантов здесь вплоть до инаугурации президента, а остальные десять или пятнадцать тысяч отправил бы в регионы.

– А я бы отправил в регионы на избирательные участки и гостей, их не меньше ста тысяч, – сказал начальник штаба оранжевых Игорь Горбань. – А может, и больше. Это молодежь из Грузии, России, Белоруссии, Узбекистана, Казахстана, Ирландии, Молдавии, Австралии, Голландии, Канады и США. Даже французы были, израильтяне, это же целый интернациональный сброд, сколько денег на них ушло, а сколько наших девчат перепортили! Пусть работают, вернее, пусть отрабатывают, бездельники.

– Вот против них и направлен указ президента. Мы их приглашали, но не так настойчиво, как вас, друзья мои, – с улыбкой произнесла Болтушенко. – Мы их не можем использовать. Большинство языка не знает, ни украинского, ни русского. Разве что три слова: Вопиющенко – наш президент. Можно согласиться с мнением Хоменко. Две тысячи наиболее храбрых бойцов надо оставить на майдане, а остальные могут сворачивать палатки уже в понедельник, после выборов, и брать билеты, ах, виновата, – спохватилась Юлия. – Не после выборов, а до начала выборов, так, чтоб успеть на избирательные участки. Завтра у нас что, четверг? Так вот уже завтра надо уезжать, а то и сегодня ночью. Не задерживайтесь, прошу вас, мои дорогие. Это в ваших интересах, в интересах революции.

– И это все?

– Да, все, – сказала Юлия. – Но знайте: слово «все» в ваших интересах.

– А то, что мы больше вам не нужны?

– Это тоже в ваших интересах.

– А деньги на дорогу нам дадут? – спросил полевой командир Гнилозубко.

– Деньги на дорогу? – удивилась Юлия. – А разве вы не накопили… целое состояние? Если рядовые революционеры получали по десять долларов в сутки, плюс питание, плюс шампанское и все остальное, энергетические напитки, к примеру, то полевые командиры получали по пятьдесят долларов в день. Куда вы девали деньги, господа командиры?

– Ну, как все живые люди, и по магазинам захаживали, покупали… сувениры, подарки своим новым подругам, дабы иностранцы их у нас не перехватили. Знаете, эти сопливые иностранцы такие денежные, как натащат всяких вин и закусок в палатку, аж глаза разбегаются, и у девушек в особенности. Ну и мы… не лыком шиты.

– Юра, ты философ, – произнесла Юлия и почесала затылок.

– Надо нам купить билеты на дорогу, – сказал великий демагог Пустоменко. – Я позвоню начальнику вокзала и прикажу ему выдать бесплатные билеты нашим революционерам. Военные всегда пользовались бесплатным проездом, почему бы не пойти на такую, так сказать, маленькую жертву?

– У нас есть группа девушек, так называемый отряд особого назначения, – сказал Бенедикт Тянивяму. – Я ходатайствую перед командованием оставить этот отряд до дня инаугурации президента.

– Добро, Бенедикт, – сказала Юлия. – Твоя просьба будет учтена. Велики твои заслуги перед революцией, Бенедикт, и я назначаю тебя командиром отряда амазонок. Когда приедут главы государств на инаугурацию нашего президента, твои амазонки должны быть в полном боевом. Правда, это не значит, что они могут понадобиться: у них своих полно, да и квалификация там выше, чем у нас.

– Слава Юлии! – невольно вырвалось из груди Бенедикта.

Полевые командиры захлопали в ладоши, но тут же погрузились в свои блокноты.

– Есть ко мне вопросы? – спросила Юлия.

– Как нам быть с молодой парой Людмилой Пополизко и омоновцем Андреем, которые, кажется, не так давно поженились? – спросил Хоменко.

– Оставьте их пока при лагере.

– А как с квартирой в Киеве?

– Какой еще квартирой?

– Вы же им и обещали. Вы сказали, что поговорите с мэром Киева.

– Ах, да, припоминаю. Я поговорю на днях. Но вы им ничего не обещайте. Сейчас такое время: не знаешь, за что хвататься. Вы им скажите, что их отъезд из Киева и возвращение на родину – в их интересах. Можно даже издать об этом указ.

– Юлия Феликсовна, – произнес Хоменко, – вы, конечно, в этом я нисколько не сомневаюсь, станете премьер-министром. И тогда вам ничего не стоит решить несколько квартирных вопросов, подарить, так сказать, наиболее отличившимся полевым командирам. Ребята заслужили это вполне. А что касается нашего штаба, то это, конечно, в первую очередь…

Юлия поневоле наливалась краской, но, скрепя сердце, держалась, как могла. Депутат Пинзденик попытался встать, но она дернула его за рукав, приказывая сидеть, не двигаться.

– Это не вписывается ни в какие юридические нормы, – не выдержал депутат Курвамазин.

– Что вы имеете в виду? – настороженно спросил Хоменко.

– Юрий Анатольевич хотел сказать, что действия правительства Яндиковича и его избирательного штаба вне закона. Режим Яндиковича будет свергнут народом, так, Юрий Анатольевич? – произнесла Юлия, толкая носком сапога в колено Курвамазина. – И вообще, товарищи, давайте заканчивать: дел много, а времени мало. Мы сейчас все уйдем, а штаб останется во главе с председателем координационного совета Андреем Хоменко и решит, кому собирать чемоданы, а кому остаться. Это все делается в ваших интересах.

Штаб заседал до вечера. Решение штаба было окончательным и обжалованию не подлежало, как и вердикт Верховного суда. Во-первых, отселению подлежали все иностранцы, их было свыше пятидесяти тысяч, за ними отселили всех киевлян, которым больше нравилась в палатках свободная любовь и только потом уж революция. Затем следовала Киевская область. Во-вторых, надо было не только освободить, но и довести до ума дворец культуры, оккупированный оранжевыми. В-третьих, и это самое трудное, необходимо было убедить революционеров в том, что революция кончилась, лидер нации в преддверии полной и окончательной победы и необходимости оставаться на майдане еще несколько недель нет никакой. Оранжевая революция принесла свои плоды, но она исчерпала свои ресурсы.

Сколько слез, сколько проклятий сыпалось на головы бедных активистов, невозможно передать в одной главе книги, – это не вместится ни в какой отдельный том. А посему оставим все это на совести тех, по чьей вине разгорелись эти страсти.

На майдане были революционеры и более старшего поколения, кому было за тридцать и даже за сорок. Это люди, которые искали, но не могли найти работу, это те, кто не искал работы, а перебивался случайными заработками. Кто поднимал то, что плохо лежало, либо, в крайнем случае, подстерегал женщину с золотыми побрякушками в ушах или с дорогим кольцом на пальце, а также те, кто не занимался ни тем, ни другим, ни третьим в силу проклятой лени. Именно для таких людей покидать майдан было истинной трагедией. Многие оранжевые революционеры уже хорошо отзывались о Яндиковиче, прочили ему успех на выборах и даже хотели, чтоб он выиграл их, а кому быть президентом, снова решалось бы в Верховном суде. Именно в этом случае их никто бы не снимал с насиженного места, кормил бы их и поил вдоволь, давая возможность побаловаться сладким бабьим телом, которого хочется даже в том случае, если и вовсе не можется.

28

Известие о разгоне оранжевой братии, такой сплоченной Майданом Независимости, было воспринято как величайшая трагедия в жизни многих юношей и девушек, чьи судьбы, так или иначе, переплелись, как ветки необрезанного винограда, с ветвями рядом растущей сливы. Кто-то наслаждался ради наслаждения по вечерам, когда майдан пустовал, а жизнь кипела только в оранжевых палатках, кто-то, были и такие, понравились друг другу, жили душа в душу и строили грандиозные планы на будущее.

В большей степени это относилось к тем парам, где партнером был полевой командир, поскольку именно полевым командирам не только хорошо платили, но и обещали всякие блага после окончания оранжевой революции. А тут на тебе: поезжайте по домам и все.

В тот же вечер после совещания под патронажем Юлии Болтушенко полевые командиры довели до сведения своих подчиненных, что пора сматывать удочки. Девочки в слезы, – как? Мы не хотим расставаться со своими возлюбленными. Петя, Аркаша, Андрюша, не покидайте нас!

– Подождите, мы сейчас решим, – предложил главный координатор Андрей Хоменко. Он увел всех полевых командиров в свою палатку и провел с ними короткое совещание. – Ребята, сегодня устроим сабантуй, напьемся все до потери пульса, бросимся в объятия нашим девкам, а к утру нам принесут билеты на поезда, и мы пока разъедемся в разных направлениях. Надо будет – соберемся здесь же, на Майдане Независимости. Так и передайте всем подчиненным. Если утром билетов на поезда не будет, никому никуда не двигаться с места. Понятно?

Полевые командиры разбрелись по своим секторам, по палаткам для проведения разъяснительной работы.

– Эй вы, плаксы! Давайте устроим прощальный сабантуй, – бросил клич один из полевых командиров по кличке Зубр. – Сбрасывайтесь по двадцать долларов с рыла, пока магазины не закрылись.

– Андрюша, ну ты не прочь, чтоб мы погуляли перед отлетом? – спрашивали наперебой то девочки, то мальчики Андрея Хоменко.

– Гуляй, братва, сколько душе угодно, заодно и я погуляю с вами. Где наша не пропадала? Мы привели лидера нации к власти, теперь…

– Мы никому не нужны, – произнес один из полевых командиров Кривой Нос.

Хоменко торопился, поэтому ничего не ответил на реплику Кривого Носа. Он стремился попасть в каждую палатку, но это ему не удалось: палаток было слишком много.

Майдан гулял до утра. В десять, во время завтрака, депутат Пустоменко принес полный чемодан билетов на поезда во все концы страны. Во втором чемодане, доставленном чуть позже, были грамоты и удостоверения, что такой-то – Иванов, Петров, Сидоров, направляется на избирательный участок как представитель лидера нации Вопиющенко.

Вскоре появился оркестр одной из воинских частей, начался митинг, на котором были речи, слезы, словом, проводы. Молодежь в тех же оранжевых куртках направлялась для агитации, поддержания порядка и соблюдения дисциплины на избирательных участках. Надо отдать должное руководству оранжевых: каждому выдали дополнительно по десять долларов в виде премии за хорошую работу на благо родины и всего человечества.

На майдане осталось около двух тысяч человек вместе с руководителями Хоменко, Горбанем, Боровым и Лонговым.

29

Как только судьи Верховного суда вынесли радостный для всех оранжевых вердикт о проведении третьего тура выборов 26 декабря, Виктор Писоевич со своими единоверцами три часа плясал, а потом разрешил отправиться на дачи для продолжения сабантуя. Сам решил поехать в то село, где работал бухгалтером.

Катрин пыталась убедить его в том, что нельзя расслабляться ни на один день, но он только улыбался и говорил одно и то же:

– Не переживай, все будет тип-топ. Выборы будут проводиться до тех пор, пока победа не будет за мной. Ты думаешь, что я выложил двадцать миллионов долларов за просто так? Моя победа в третьем туре – их забота, а не моя. Срочно собери мне рюкзак.

– Хорошо, – согласилась супруга и подалась в другую комнату, где извлекла мобильный телефон, чтоб позвонить Майклу, ближайшему советнику и другу.

Майкл примчался через сорок минут. Он привез новую инструкцию.

– Виктор Писоевич! – сказал Майкл. – Садись и слушай. Мы тебе сказал: не расслабляйся. Ти должен сделать вид, что победа за тобой. Эта ночь не спать, другой ночь – тоже не спать. Собрать свой штаб, я знакомлю всех с новой инструкцией.

Штаб оранжевых собрался в течение часа. Майкл выступил с речью. Вожди оранжевой революции слушали, раскрыв рты. Их привлекало не содержание, поскольку это была смесь украинской, польской и английской речи, а само звучание слов – благородных, пусть не всегда понятных, они звучали музыкой в революционных ушах. Если кто случайно засопел, его тут же локтем в ребра, он тут же просыпался, вскакивал и громко произносил: Вопиющенко – так!

Никому не разрешалось конспектировать речь Майкла, за исключением Юлии.

Каждое слово Майкла весило тонну, оно было зафиксировано, записано в толстой тетради с твердой обложкой. Наверняка эта тетрадь останется в архивах с грифом «совершенно секретно» и будет открыта лет эдак через пятьсот. Собрание оранжевых длилось всю ночь. И только в пять утра, когда сам Майкл задремал, уронив голову на трибуну, оранжевые во главе со своим лидером засопели, повалились на пол, поджали колени к подбородкам и нещадно захрапели.

В воскресенье, 26 декабря 2004 года, почти половина граждан страны, надеясь приобщиться к богатой кормушке Запада путем вступления в Евросоюз, голосовала за Вопиющенко, – в этот самый день произошла одна из величайших экологических катастроф в мировой истории в Юго-Восточной Азии под названием цунами. Она унесла около трехсот тысяч человеческих жизней.

Не будем гадать, не станем предполагать, что это недобрый знак свыше, может, это чисто случайное совпадение: так захотелось судьям Верховного суда, которые добросовестно старались отработать двадцать три миллиона долларов и быстрее посадить Вопиющенко в президентское кресло. Потому-то они и назначили дату выборов чуть ли не в тот же день – день вынесения постыдного вердикта.

Не берем на себя смелость обвинять Вопиющенко и его команду в том, что они знали, что произойдет 26 декабря, и поэтому вместе с судьями специально назначили выборы именно на это роковое число, дабы показать своей нации и всему миру: вот какие мы грозные! Вот какие знаковые события происходят в день выборов лидера нации в президенты, – мы хотим бегло перечислить те, далеко не все известные нам нарушения элементарных норм не только законодательства, но и человеческой морали, которые допустили оранжевые эмиссары на избирательных участках. Надо признать: это скучно, но ничего не поделаешь.

В восточных областях оранжевые эмиссары без оранжевых шарфов и оранжевых курток разъезжали в шикарных джипах по деревням и заключали соглашения с нищими крестьянами на предмет того, кому из кандидатов отдать предпочтение. Те, кто соглашался голосовать за Вопиющенко, получали триста гривен, что составляло шестьдесят долларов. У крестьянина требовали паспорт, при нем снимали копию на своем ксероксе и говорили: смотри не подведи, по отрывному корешку мы все равно узнаем, за кого ты голосовал.

– Как можно? – горестно восклицала какая-нибудь старушка. – Продалась так продалась, чего теперича делать?

Там, где эмиссары чувствовали, что дело не получится, представлялись сторонниками Яндиковича и объясняли, как заполнять бюллетень:

– Если вы за Яндиковича – ставьте плюс, а против фамилии Вопиющенко – минус.

Старикам и инвалидам обещали прислать транспорт и советовали никуда не ходить. На избирательных участках, где оранжевых было большинство в комиссиях, не давали расписываться в корешке избирательного бюллетеня. Таким образом одна пятая избирательных бюллетеней считалась недействительными. Это как раз те, кто голосовал за Яндиковича.

Оранжевые использовали еще одно мощное средство: списки избирателей были составлены так, что сотни и тысячи граждан не были внесены в число голосующих.

– Вас нет в списке. А что мы можем сделать? Идите, куда хотите.

И последнее мощное, можно смело утверждать, решающее воздействие на итоги голосования было лишение права голоса людей старшего поколения – больных, слепых, хромых, а также тех, кто лежал на больничной койке по тем или иным причинам.

В восточных областях многие представители старшего поколения оказались твердыми орешками: не поддавались уговорам, не соблазнялись на деньги, не верили, что за ними пришлют транспорт, и добирались на своих двоих с палочкой в руках. Не у всех избирательные участки находились в двухтрех километрах от дома.

У пожилого человека более твердые нравственные принципы, чем у молодого. И эти принципы, как правило, переходят в упрямство. Упрямые старики, которые едва дышали и преодолевали значительные расстояния, чтоб добраться до избирательного участка, умирали, не доходя до избирательной урны. Таких случаев были десятки.

А что же происходило в западной части страны, в Галичине, например?

О, там все шло как по маслу. Там один избиратель появлялся по пять-шесть раз на день на избирательном участке с одним и тем же паспортом. Что он делал со своим паспортом? Он голосовал за сына, который находился в России на заработках. Второй раз по тому же паспорту голосовал за второго сына, находящегося в Италии на заработках. В третий раз он голосовал за отца, умершего в прошлом году, а в четвертый раз за умершую в позапрошлом году тещу.

Во Львовской, Ивано-Франковской и Тернопольской областях количество голосов за кумира Вопиющенко доходило до ста двадцати процентов. Начальники избирательных комиссий схватились за голову: что делать? Нельзя же выпускать мыльный пузырь наружу за пределы избирательного участка: засмеют иностранцы. Даже поляки засмеют, хоть они спят и видят Украину в каком угодно союзе, лишь бы не с Россией, на которую у них просто аллергия.

И тут мудрые галичане находят выход из щекотливого положения. Они нежно берут под ручки представителей Яндиковича, своих кровных братьев, а также русских наблюдателей и ведут к себе домой в гости, где водка – рекой, пиво – хоть купайся в нем, закуски – словно Украина уже давно в Евросоюзе. А тем временем на избирательных участках количество голосов за лидера нации доводится до уровня чуть ниже ста процентов: комар носа не подточит. В любой стране это возможно, даже в Ираке: там тоже скоро выборы.

ЦИК не спит всю ночь. Ярослав Дунькодович как пчела снует между туалетом и своим рабочим креслом: нервничает человек. Еще бы! Он из заместителя, человека на побегушках, такого старательного, такого дисциплинированного, такого преданного своему грозному начальнику Кивалову, вдруг, как по мановению волшебной палочки, в чудо которой он верил с детства, становится на место этого самого Кивалова, и теперь… он – все! Все!!! Это «все» горело в глазах невиданным доселе огоньком, раскрывая рот и обнажая подгнившие зубы, поднимало и опускало руки, совало пишущую ручку для подписи какой-нибудь случайной бумажки и творило другие чудеса.

– Что с вами, Ярослав Иванович?! Вы какой-то не такой сегодня! Пойдите прилягте на диванчик, поспите часок, – советовали ему некоторые сотрудники.

– Потом, потом, история требует жертв. Выспимся… на том свете, а сейчас… решается судьба страны. Вы мне приносите только те данные, которые радовали бы мою душу. Я хоть и служил своему прежнему начальнику Кивалову по своей привычке, порядочности, дисциплинированности, но в душе всегда был за лидера нации Вопиющенко. Бывало, прилягу на диван и шепчу молитву: Господи, пошли победу великому человеку, поскольку этой победы ждут все страны Евросоюза, они уже стоят с распростертыми объятиями и, как только Вопиющенко станет проходным, примут нас, прижмут к груди, аки мать своего первенца.

30

В канун нового 2005 года Писоевич стал президентом страны, опередив своего оппонента на два миллиона голосов. Это были сомнительные голоса. Но оранжевые и те, кто его поддерживал за рубежом, считали это внушительной победой, неважно, каким путем достигнутой, но все же победой. Писоевич три дня приходил в себя, воображая, что за ним не только украинский народ, но и весь мир. Коль мировая держава – США – за его спиной, то и все остальные… должны стоять в очереди.

Многострадальная супруга новоиспеченного президента Катрин расплакалась от переполнивших ее американское сердце чувств. Но слезы тут же пришлось промокнуть сухой тряпкой: начались звонки со всех сторон. Это было какое-то комариное нашествие. Ей пришлось держать две телефонные трубки в левой руке и три в правой и всем отвечать одной и той же фразой: «Thank you very much!» Добросовестные граждане на том конце провода тут же отключались, зато тут же подключались новые. Чего только ей не желали: и здоровья, и процветания, и путешествия по всем странам и континентам, и приглашали в гости, и советовали больше не рожать, дабы окончательно не испортить фигуру, и быть бдительной по отношению к мужу, дабы Юля окончательно не привязала его к своей юбке.

Это длилось нескончаемо долго. Дети уже обступили ее и что-то требовали, словно их вовсе не касалось, почему мать плачет. Они не знали, по молодости своей, того, что произошедшее уже повлияло на их дальнейшую судьбу, предоставило им неограниченные возможности в среде прожигателей жизни, подарило им американское гражданство и бессчетные капиталы.

Лидера нации не было дома. Никто не знал, где он. Юлия увезла его далеко за город на дачу, где она сама не была уже больше месяца. Никто не знал адреса этой дачи, даже сам лидер нации. Здесь она поставила вопрос ребром: будет ли он соблюдать ранее достигнутые договоренности или благородно, как ощипанный, но победивший рыцарь, дипломатично отказывается от них?

Лидер нации подумал и сказал:

– Если великие люди обещают, то они нарушают… (у Юлии лицо позеленело) известный постулат: обещанного три года ждут. И еще. Если я дал обещание, то я могу его взять обратно, это мое право: я – дал, я – взял. Так что, дорогая моя, мое обещание, если никаких эксцессов со мной или с моей супругой не произойдет, остается в силе: ты становишься премьером.

Тут Юлия впилась в его губы, и лидер нации не смог больше выговорить ни слова. А жаль, в эти минуты он мог бы высказать такие фразы, которые стали бы крылатыми и прославили страну на многие столетия.

Лидер нации – теперь он чувствовал себя настоящим лидером – ни с того ни с сего заявил, что его ждет страна, что его мозг будоражат великие свершения и он не может так долго находиться в обществе одной женщины, пусть даже такой красивой, как Юля. Он торопился не то домой, в объятия Катрин, не то в резиденцию президента, чтобы найти, прижать к сердцу и расцеловать булаву – символ могущественной власти.

Юля всплакнула для видимости и, взволнованная перспективой будущего премьерства, раскашлялась, сказала, что простыла, и, схватившись за голову, ушла в другие комнаты, а лидер нации в одиночестве вышел во двор. Впервые, сопровождаемый эскортом машин, гораздо пышнее, гораздо солиднее, чем это делал маленький, сгорбленный старичок Кучума, – он умчался к ликующей супруге Катрин. Он сделал несколько почетных кругов вокруг Киева, но все еще без орущей толпы на улицах. А чтобы восполнить этот пробел, приказал завернуть на Майдан Независимости.

Здесь все та же ревущая толпа, значительно убавившаяся в количестве, плечом к плечу, куртка к куртке, все в том же оранжевом цвете канувшей уже в вечность революции, упорно ждала своего лидера до победного конца, продуваемая ветром и посыпаемая снегом. И дождалась. Лидер нации с умилением посмотрел на сплошное волнообразное оранжевое одеяло и тут же ужаснулся. Ведь он, еще за несколько дней до двадцать шестого декабря, дня выборов, распорядился значительно уменьшить количество палаток на майдане, довести число проживающих в этих палатках революционеров до двух тысяч. А тут на тебе… почти пятисоттысячная толпа. Да это же миллион долларов в день. А впереди еще инаугурация. Катрин наверняка потребует новое платье, сшитое в Париже, и какое-нибудь колье в несколько миллионов долларов.

Однако что поделаешь: революция! Пришлось кланяться ревущей толпе, затем величественно выпрямляться, скрещивать руки над головой и произносить в микрофон:

– Слава вам, сыны отечества!

После одних и тех же слащавых словесных выкриков и телячьих восторгов, исходивших из коллективного умопомрачения, лидеру нации пришлось произнести речь, к которой он не был готов. Но надо ли было теперь готовиться? Едва ли. Даже если бы он просто мычал, или выл от боли, или выражался нецензурными словами, как простой бухгалтер, переполнивший свой желудок энергетическими напитками, толпа все равно ревела бы от дикого восторга. Ведь великий человек, лидер нации плюется мудро, ругается гениально. Тропинка, по которой прошли его божественные ножки, всегда напоминает людям о его мудрости и величии, а потому всегда почитаема как историческая достопримечательность.

Да что там говорить! Еще совсем недавно пионеры годами искали тот угол, за который мог завернуть Ленин, чтоб облегчиться. Пионеры будоражили стариков, выживших из ума по причине своей древности, письмами и встречами до тех пор, пока те не выдавливали из себя что-то вроде того, что да, было такое дело, они слышали, они видели. Вождь мирового пролетариата точно заворачивал за этот угол, опираясь на руку Надежды Константиновны, потом она отворачивала свое личико на безлюдье, дабы гений мог расстегнуть ширинку на брюках, да к тому же еще дважды чихнул при этом. Это он чихал на империализм, дорогие пионеры. Когда подрастете – памятник надо поставить на том углу. Это памятник истории.

И Украина была советской. Совсем недавно. Те, кто стоял на площади и драл глотку до посинения – дети вчерашних пионеров и комсомольцев, а лидер нации – сын участника Отечественной войны, бывшего узника одного из фашистских концлагерей; он член КПСС, а если он не вступал в славные ряды, то по возрасту вполне подходил для этого.

В любом случае, чисто генетически понятие вождь и массы осталось точно таким же, как при советской власти, с той лишь разницей, что теперь массы для пущего энтузиазма подкачивались разного рода транквилизаторами, энергетическими да спиртными напитками…

Но лидер нации почувствовал усталость, а скорее некое безразличие, сменившееся раздражительностью.

– Домой! – сказал он водителю и своим холуям-охранникам.

Катрин видела все это по телевизору: пятый канал транслировал каждый шаг вновь избранного президента, у которого было на два миллиона голосов больше, чем у Яндиковича. Но она не слышала его слова «домой» и немного расстроилась.

Однако через тридцать минут она заметила из окна второго этажа целую вереницу машин, медленно сворачивающих с трассы и направляющихся к дому. Вторая машина с флагами на капоте, как у настоящего президента, дала ей основание считать, что там именно ее муж, самый великий человек во всем отечестве. Она тут же ахнула и набросила длинную песцовую шубу до пят на окутанные платком могучие плечи и спустилась на первый этаж. Великий человек уже был в прихожей.

– Дорогой, мудрый, великий… – запричитала она, повиснув у него на шее. – Вот я тебе в качестве подарка принесла в этой корзине чеки на девятьсот миллионов долларов. Это тебе подарок за твой гигантский труд.

– От кого это? – не выдержал президент.

– От разных бизнесменов и даже лидеров партий, которые входят в коалицию. Самую крупную сумму прислала Юля. Целых триста миллионов долларов.

– Ну, девятьсот миллионов это не такая уж большая сумма, но все равно. Из двух миллиардов, подаренных Пеньбушем на оранжевую революцию, мы потратили чуть больше одного миллиарда, остальные деньги я припрятал с месяц назад.

Виктор последовал в свой рабочий кабинет, уселся на мягкий диван, покрытый черной кожей, и вытянул ноги. Катрин пристроилась у его ног, присев на невысокий пуфик, и прижала голову к его коленям. Муж растопырил пальцы и положил ладонь на макушку ее головы. Это было наивысшее блаженство для супруги-американки.

– Ты какой-то расстроенный. Почему?

– Расстроился я оттого, что мой указ о сворачивании оранжевой революции не выполнен. Те, кто должен был уехать, в подавляющем большинстве остались на Майдане Независимости. Я им, конечно, благодарен за поддержку, но не могу же я кормить и поить их вечно. Они съедают более ста тысяч долларов в день, если не целый миллион.

– Да, это верно. И Майкл мне уже намекал на то, что слишком дорого обходится эта обезумевшая толпа. А ты позвони Помеломельченко. Снесите этот майдан… бульдозерами. Те деньги, они в чеках, что подарили нам бизнесмены и лидеры партий, могут быстро закончиться, и тогда мы снова пролетарии. Снести все к чертовой матери бульдозерами.

– Бульдозерами???

– Да, да, а как же еще?! Эти мальчики и девочки жили у тебя там на майдане как в раю: отожрались, как свиньи, напивались до потери сознания и трахались на глазах друг у друга, как настоящие проститутки. Кому хочется, чтобы такой жизни наступил конец. Им ведь надо возвращаться по домам, а что их там ждет? Работа, кислые щи да дешевый табак. Но и работы нет. На Запад разве податься. Но и работать никто не хочет, будто только вчера этот социализм кончился. Разгони их, и дело с концом. Бульдозеры, бульдозеры да шланги поливальных машин. Теперь они тебе не нужны больше.

– Да, я тоже об этом думаю. Платили им хорошо, кормили до отвала, обижаться не на что. Посмотри мне телефон Помеломельченко, я, пожалуй, поговорю с ним на эту тему.

Мэр Киева Помеломельченко, активно поддерживающий оранжевую революцию, давно страдал от обилия туристических палаток, расположенных в центре города. Дело не столько в мусорных баках и баках, заменяющих канализационные трубы, которые надо было ежедневно вывозить за город во избежание дурного запаха и размножения бацилл, вызывающих заражение, но еще и в том, что мэр терпел экономические убытки. На месте обычных палаток могли стоять торговые палатки, которые приносили баснословную прибыль. Помеломельченко, как никто другой, ратовал за скорейшую победу Вопиющенко, дабы майдан очистился и уступил место торговым палаткам, особенно в канун Нового года.

31

– Виктор Писоевич, дорогой! С победой вас, законной победой на выборах! Народ доказал, что вы истинный лидер нации, и конец 2004 года войдет в историю как год великого перелома. Жаль, что в этот день произошла трагедия в Таиланде, Индонезии, вода поднялась… но это чисто случайное совпадение. Если верить Господу Богу, то мы увидим, что он наказывает одну часть человечества и благоволит другой. Украине никогда раньше не везло, и вот теперь Бог смилостивился, послал нам своего и всенародного любимца. Я уже подумываю, где вам памятник поставить. Если не сейчас, то потом, потом, сами понимаете, все мы смертные, и когда наступит такой скорбный час, что весь наш народ вынужден будет облачиться в черное, то памятник надо тут же ставить. Я думаю, что на том самом месте, откуда звучал ваш страстный голос в защиту нации, то есть на майдане, где-то рядом со стрелой… такой же высоты. Что? Что? А, пардон. Вы собирались сами мне позвонить? О, видите, я угадал ваш благородный порыв; когда великий человек собирается звонить маленькому человеку, то у маленького человека, в данном случае у меня, мэра Киева Помеломельченко, возникла настоятельная потребность снять трубку и набрать ваш домашний телефон. Знаете, мне кто-то как будто шептал на ухо: сними трубку и набери номер лидера нации, предупреди его желание позвонить тебе, ибо ты ему нужен сейчас как сотоварищ и единомышленник в борьбе за правое общенародное дело. Теперь, Виктор Писоевич, я весь в вашем распоряжении, весь во внимании и готов выполнить любое ваше распоряжение. Баньку там, дачку отстроить, прописать дальнюю вашу родственницу и обеспечить ее жильем в Киеве, – как говорят: ноу проблем. Палатки? Во как надоели! Терпение мое лопается, бардак там, понимаете ли, завели! Знаете: современная молодежь на всякие подвиги способна. Там по ночам такие крики, такой визг… а если заглянуть внутрь: одна лежит, а пять мужиков в очереди стоят. Соревнование, видите ли, устраивают. Да, да, я понимаю, следует признать их выдающуюся роль в победе демократии, в торжестве добра над злом. Но это я так говорю и только вам, это не для прессы. Никто никогда не узнает истинных целей… оранжевой символики… А еще! О памятнике вам как лидеру нации. Рядом со стрелой. Я прикажу немедленно возвести. Сначала приглашу лучших архитекторов, выдающихся скульпторов из Америки и Евросоюза, куда мы должны немедленно войти, как об этом говорили мне на ушко Лех Валенса и Косневский. Только деньги, где взять деньги? Давайте перестанем платить москалям за газ и эти деньги пустим на памятник. Я поговорю с послом Черномординым, он хороший парень, поймет нас. А еще одна проблема… мои киевляне мерзнут в квартирах. В этом москали виноваты. Только они и никто другой. И… Яндикович виноват. В этом нет сомнения, Виктор Писоевич. Экое у вас отчество прекрасное. О Боже ты мой, я, кажись, заговорился…

– Вы чем-то очень раздражены, – не выдержал Виктор Писоевич словесного поноса своего подчиненного. – И вам не следовало со мной делиться тем, что вы видели в палатках и… относительно моего отчества.

– Я ничего не видел, это я так… предновогодняя… красивая сказка о том, что могло бы быть в молодежной среде, если бы этой молодежью не занимались выдающиеся сыны отечества, такие как Пинзденик, Пердушенко и наша Жанна д' Арк Болтушенко и этот, как его, Курвамазин… Прошу считать это новогодней шуткой, так сказать. Хотя оно, конечно, всякое бывает, даже мои дети способны всякое вытворять: тут родительский глаз нужен, а на майдане ребята оторваны от родителей. Само собой разумеется: всякие казусы возможны. Но это только на пользу, только на пользу, уверяю вас, господин президент. Вон, есть случаи истинной любви. Мне тут докладывали: одна галичанка по имени Люда Попоплизко сумела покорить сердце парня из охраны бывшего президента Андрея Паршу. И что вы думаете, молодые люди сыграли комсомольскую, простите, галичанскую свадьбу. Этот Парша перешел на нашу сторону, надел оранжевую куртку да еще пятерых увел из охраны так называемого президента. Они квартиру просят в Киеве. Если вы прикажете, что делать – я выделю, если нет, кукиш им, пусть возвращаются в Галичину либо в Крым к родителям мужа. Относительно же вашего отчества, так знайте, оно у вас прекрасное. Хотел бы я носить такую фамилию, вернее, такое отчество, как у вас, но судьба не наградила меня такой прелестью. Писоевич, как поэтично звучит, прямо в рифму просится: Писоевич – мордобоевич…

Мэр был чрезвычайно говорливым собеседником. Если бы он обладал такими же деловыми качествами, ему бы не было цены как руководителю. Это как раз тот случай, когда говорят: идеальных людей не бывает. Если не одно, так другое. Человек, особенно чиновник, если он исполнительный, то обязательно любитель выпить, если он добр и расположен к посетителям, то он непременно взяточник. Если он низко кланяется начальству и входит к ним в кабинет на цыпочках, а выходит как бы пятками вперед, то он жесток и груб с подчиненными и посетителями.

Лидер нации находился где-то посредине и относился к другой категории государственных служащих: у него руки как всегда были чисты. Он не разменивался на мелочи и взяток не брал, он проворачивал более крупные дела, и деньги сами текли ему в руки, как в государственную казну. А если он и вывозил золото на Кипр, то это было в интересах… государства. И только государства. Будучи премьером при Кучуме, он был государственным человеком и свои личные интересы не отделял от интересов государства.

– Сегодня я не расположен к… лишней болтовне, – начал президент, но мэр не дал ему докончить.

– Я вас понимаю, вы устали. Великая, почетная должность требует неимоверного напряжения сил, поэтому прошу простить за столь обстоятельную информацию, я вот уже отрываю трубку от уха и желаю вам отдохнуть, набраться сил на благо своего великого народа, чью долю вы сознательно взвалили на свои покатые плечи…

– Не сметь вешать трубку! – приказал президент. – Я не сказал главного.

На той стороне послышалось мычание, так похожее на блеяние затерявшейся овцы. Президент невольно улыбнулся, а потом, никто не знает отчего, расхохотался.

– Ты чего? – прибежала Катрин с ребенком на руках.

Виктор Писоевич поднял палец, приказывая ей молчать.

– Вы готовы послушать, что я скажу? – строго спросил он мэра Киева. – Готов. Ну, хорошо. Так вот, этих юношей и девушек в оранжевых куртках надо отправить по домам. Родители по ним скучают, да и необходимости в них нет больше. Они свое дело сделали, спасибо им большое. Теперь надо, чтоб они с таким же энтузиазмом трудились на заводах и фабриках, умножали благосостояние государства. Отправьте половину, а то и больше половины по домам, остальных куда-нибудь за город до моей инаугурации. Сами там разберитесь. Вам нужен указ? Хорошо, я сейчас издам его, пришлите ко мне посыльного.

Наконец президент повесил трубку, поднялся с кресла и подошел к окну. Разговор с мэром Киева хоть и был сумбурным и несколько раздражал его длиннотами и преданным голосом, но в то же время напоминал ему о некоем возрастающем величии и параллельном возрастании его авторитета. В его выдающемся мозгу вереницей стали пробегать великие люди разных эпох – Александр Македонский, Юлий Цезарь, Наполеон Бонапарт, Адольф Гитлер, Иосиф Сталин. Кто следующий? – спрашивал мозг и тут же давал ответ: Вопиющенко.

«Да, мне предстоит много сделать. Молочные реки потекут по нашим деревням и городам, никто из моих граждан не будет уезжать на заработки в другие государства, мы сами будем принимать рабочих из других стран. Евросоюз будет гордиться нами и ставить Украину в пример другим. Президент России будет выстаивать часами у меня в приемной, но я буду медлить, откладывать встречу с ним, а ему придется ждать, ждать, поскольку иного выхода найти не сможет. Что касается памятника при жизни, то об этом говорить еще рано, а если и заведут разговор подчиненные, то я буду молчать, я должен находиться в стороне от этого, пусть в данном, конкретном случае решает нация, моя нация, и как она решит, так тому и быть».

Его размышления прервала Катрин. Она подошла к нему сзади и нежно положила скрещенные ладошки на плечи. Он был привычен к таким нежностям и поэтому не вздрогнул. Он также знал, что она о чем-то спросит, и приготовился к ответу.

– Когда инаугурация, милый, завтра или послезавтра? Мне нужно колье, платье я уже заказала, шубу еще нет. Колье будет стоить пять миллионов долларов, платье сто тысяч, а сколько шуба, не знаю. Но к завтрашнему дню точно не будет готово.

– Еще нет окончательных итогов голосования. Это чисто формально. Ярослав Дунькодович свой человек, но я ему разрешил быть максимально осторожным. Мало ли что. Кроме того, не исключено, что команда Яндиковича обратится в Верховный суд с жалобой, и тогда придется ждать решения суда.

– Но ведь у тебя с судом хороший контакт, – сказала Катрин. – Я считаю, что Верховный суд – это твой суд. Двадцать три миллиона на дороге не валяются, правда? Таких денег судьи еще не видели. Говорят, уже закипела работа на дачных участках: строят трехэтажные особняки. Скоро тебя переплюнут. Кстати, как наш особняк в Галичине, сколько там этажей?

– О строительстве особняка на Галичине потом. А что касается Верховного суда, то все так. Только в каждом деле есть норма, процедура. Решение суда должно выглядеть в глазах всех граждан правдивым, честным, законным. Кроме того, у нас есть еще и пресса. Да и в других странах должны поверить нашему суду. Исходя из всего сказанного, следует настроиться на более поздний срок проведения инаугурации. Я жду этого дня не меньше, чем ты, дорогая. Проснусь в двенадцать ночи и думаю. Тем более что это уже вторая инаугурация. Так что, моя дорогая…

Слово «дорогая» так понравилось Катрин, что она аж подпрыгнула на месте и трижды чмокнула мужа в затылок.

Затем первая леди страны стала думать совсем о другом. Она составляла график поездок по Европе и Америке; пред ней вставали блестящие шумные дворцы, наполненные первыми лицами страны, тосты в честь ее мужа и в честь супруги мужа, подарки, знакомства, новые связи, шикарные приемы.

В этой блестящей суете муж забудет о существовании Юлии. Пусть она будет премьером, Бог с ней, у нее забот полон рот, она и сама станет разъезжать по миру, возьмет себе в помощники этого красавчика Кановалюка из Верховной Рады, он моложе и лучше Вити. Так что все складывается как нельзя лучше.

32

Мэр Киева Помеломельченко был настолько доволен разговором с президентом, что не находил себе места. Он тут же потребовал от жены бутылку и закуску, а когда она доставила всю эту благодать в срочном порядке, приголубил стакан православной, сладко потянулся и только после этого почувствовал, как разливается тепло по всему телу да наступает успокоение. Теперь он и на многочисленные звонки отвечал с удовольствием, а когда поступил звонок от директора небольшого рынка Мудиакашвили, обрадовался и сказал:

– Жду у себя дома, кацо. Приезжай немедленно: дорога каждая минута.

Уже через двадцать минут кацо позвонил во входную дверь и был встречен мэром с распростертыми объятиями.

– Это мой поздравлений с Новым годом, – сказал Гиви, доставая пачку долларов из внутреннего кармана.

Мэр как бы не обратил на них внимания, дело было уже привычным, скорее он удивился бы, если бы этого не было. Он взял Гиви под руку и препроводил в свой кабинет, слегка оттопыривая карман халата, куда сама по себе упала довольно весомая пачка зеленых.

– Знаешь, кацо, я только что говорил с президентом: великий человек, я тебе скажу, настоящий лидер нации. Так вот, лидер нации разрешил убрать часть этого дерьма с Майдана Независимости. Надо куда-то срочно их вывезти за город, а там они и сами разбегутся.

– Их уже гораздо меньше, – сказал Гиви, потирая руки.

– Да, разбрелись по избирательным участкам, но многие вернулись обратно в Киев и, хотя их палатки убрали, они, наглецы, стали подселяться в другие палатки и вместо четырех теперь там по восемь человек: друг на друге лежат. Хорошо, если парень и девушка, но ведь пошли уже и однополые пары. Разврат да и только. Надо что-то придумать и увезти за город, в те общежития, где люди жили во время оранжевой революции, это в основном галичане. Что ты можешь придумать, как это сделать? Ты же первый терпишь убытки. Это сотни тысяч долларов.

– Я пришлю автобусы, пустим слух, что всех увозят за город на хароший баня, сауна, а затем будет елка на Новый год, а затем снова на Майдан Независимости. Кричи «ура», сколько душе угодно.

– Молодец, Гиви. А я в это время пришлю бульдозеры, они все снесут, а потом и поливальные машины появятся, начисто промоют площадь, блестеть будет, как прежде. А пока там такая вонь и грязь, пройти невозможно, платок к носу надо прикладывать, дырки в носу зажимать.

– Разреши приступить к исполнений поручений, – произнес Гиви, бросая на стол еще одну пачку долларов.

30 декабря, за день до Нового года, пассажирские автобусы сумели вывезти около трех тысяч никому теперь не нужных революционеров не то в сторону Чернигова, не то в сторону Житомира, но всех выгружали в лесу, где пахло соснами, среди которых ютились жалкие домики. Их выгружали, как мусор, тут же разворачивались, чтоб привезти новую партию из Киева.

Революционеры находились в приподнятом настроении, поскольку им вдоволь давали всяких напитков, в том числе и алкогольных, но уже из кармана Гиви. Многие, кто сошел с автобуса, распределились по парам и разбрелись дышать свежим воздухом, которого так не хватало на Майдане Независимости. Однако не все имели напарниц или напарников. Вообще ощущался дефицит слабого пола.

Те, кто был свободен, и в особенности полевые командиры, тут же начали проявлять беспокойство и задавать себе вопросы: а куда нас привезли? Поневоле началось изучение местности. Оказалось, что здесь есть кухня и как раз сейчас готовят щи к ужину.

– Кто щи готовит на ужин? – поинтересовался полевой командир Дзень-Брень.

– А больше ничего нет, милок, – сказала повариха тетя Ксюша. – Обещали кашу гречневую, не привезли, сардельки тоже. Какие продукты остались, с того и готовим, али вы все, может, ужинать и вовсе не будете? И сколько вас – никто не сообчил. Триста, четыреста человек, – сколько? Мы тут на пятьсот готовим, а дальше, как получится.

Дзень-Брень затянул молнию на оранжевой куртке и пошел искать других полевых командиров. Полевой командир Брехалко, приспустив штаны, поливал высокую сосну, задрав голову, чтоб увидеть крону.

– Эй, Антон, давай соберем всех. Кажется, нас хорошо надули, подлюки, – сказал Дзень-Брень.

– А, один хрен, все равно домой надо чапать.

– Тебе-то можно, ты недалеко живешь, до Житомира рукой подать, а мне-то до Карпатского хребта, ой-йой-йой, не менее двух дней добираться. И карманы у меня пусты, ветер в них гуляет, – чесал затылок Дзень-Брень.

– А что случилось? Говори, не выкозюливайся. – Брехалко, застегнув молнию на брюках, устремил свой взор на товарища.

– Да как тебе сказать. Вытурили нас с Майдана Независимости.

Тут подошли и другие оранжевые куртки. Куртки дрожали, вид у них был далеко не мажорный, как прежде.

– Подкрепиться бы да согреться, – говорила каждая куртка.

– А сауна будет, где сауна? Эй, братва, у кого металлические прутья, доставай, – бросил клич полевой командир Картуз.

– Надули нас, ребята, – повторил Дзень-Брень и сжал кулаки.

– Подумаешь, велика беда, – сказал полевой командир Сосулька, опираясь на плечо подружки Зульфии. – Власть без нас ничто, никто. Если мы не поддержим нашего Вопиющенко, то ему хана, кто он без нас? Нуль без палочки, вот он кто. Ему без нас не пройти эту, как ее, говноингурацию. Он завтра же пришлет за нами автобусы и даже вертолеты, вот увидите. Только не пищать, не показывать вида, что нам здесь не ндравится, сохрани Боже.

– Не пищать!

– Не пищать!

Клич был брошен, он был услышан, получил продолжение, его все повторяли громко, с энтузиазмом, как на майдане, а потом повзводно отправились в маленькую столовую под навесом, где ветер остужал щи, ужинать. Это был пролетарский ужин, за которым последовал пролетарский ночлег.

Пока возобладало мнение командира Сосульки, все ринулись занимать помещения для сна, но этих помещений хватило ровно на две тысячи, а тысяча осталась как бы за бортом.

Последние автобусы привезли последнюю партию в два часа ночи и хотели уйти порожняком, но полевые командиры преградили путь и дали команду занимать автобусы по новой.

– Вези нас на майдан, – потребовали они. – У нас тут тысяча бойцов лишняя, не помещается в палаты, даже на полу места заняты.

– На майдане ничего нет, – сказал координатор Андрей Хоменко.

– Я подтверждаю сказанное, – произнес Бенедикт Тянивяму. – Мало того, этот Помеломельченко пригнал бульдозеры, которые снесли палаточный городок, а поливальные машины смыли все подчистую. Там такая вонь стояла, ужас. Но я дал команду: снять Помеломельченко с поста мэра столицы. Это самоуправство.

– На майдан! – заревела толпа.

Тут Бенедикт вскочил на крышу автобуса и произнес краткую речь.

– Друзья мои! От имени президента я благодарю вас за мужество, которое вы проявили в период оранжевой революции. Благодаря вам Украина начнет цвести и пахнуть, как говорится. Каждого из вас знают в любом, самом далеком уголке планеты. Я призываю вас не поддаваться на провокации отдельных шпионов Яндиковича. А в том, что Яндикович заслал провокаторов в ваши славные ряды, я нисколько не сомневаюсь. Лучше проявить бдительность, чем поддаваться на провокацию. Не обращайте внимания на мелкие и временные трудности, вы пережили куда более трудные дни. Помните: любая революция не только начинается, но и кончается. И наша, слава Богу, кончилась. Но она кончилась благополучно для нас. Теперь можно и по домам. У себя дома каждый из вас будет командиром… улицы, квартала, района, города, села или районного центра. Возвращайтесь по домам и берите власть в свои руки.

– Я поддерживаю! – во весь голос закричал полевой командир Брехалко.

– И я поддерживаю, – произнес так же громко полевой командир Дзень-Брень. – Вези нас домой, Бенедикт!

– Айда, ребята!!! – заревели все.

– И мы едем! – сказал один домик, набитый до отказа и не смогший заснуть.

– И мы-ы-ы!

Весь лагерь выразил желание ехать и брать власть в свои руки на местах. Бенедикт обрадовался. Самая взрывоопасная афера, казалось, может завершиться благополучно. Он схватил один из мобильных аппаратов, дважды нажал на кнопки и тихо произнес:

– Господин Бессмертно-Серый Роман Аполлинариевич! Это я, Бенедикт. Три тысячи бутылок сюда, на объект пятьдесят пять в квадрате, срочно. Иначе… бунт. Меня могут разорвать на части, Роман Аполлинариевич. Прошу и умоляю…

Бессмертно-Серый, комендант оранжевого палаточного городка и одновременно заместитель начальника предвыборного блока Вопиющенко, сэкономившего не один десяток миллионов долларов на оранжевой революции, немедленно отреагировал на просьбу Бенедикта, и три грузовика появились в сосновом лесу уже через сорок минут, словно из-под земли вынырнули. Бенедикт поднял вверх руку, в которой откуда-то появился мегафон.

– Полевые командиры, ко мне! – заревел мегафон так, что ветки на верхушках сосен закачались. – Вы, слуги нации! Выстраивайте своих подчиненных и подходите к грузовикам, каждый получит бутылочку с энергетическим напитком, а потом на ближайшую железнодорожную станцию с песней, как на майдане. Здесь недалеко. Любой поезд, любую электричку берите с налету: она ваша.

Полевые командиры по привычке стали наводить революционный порядок в своих полках, а полки уже скандировали:

– Вопиющенко – наш президент! Вопиющенко – слава! Слава! Слава! Слава!

Полки подходили к грузовику, где каждый получил бутылку с волшебной жидкостью и пачку дешевого сыра в упаковке. Но процесс выдачи шел все же в замедленном темпе. Тогда поступила команда всем трем грузовикам выдавать одновременно, а полкам рассредоточиться в трех направлениях.

Когда все было получено, грузовики опустошены, несколько полков с песнями о Вопиющенко двинулись в сторону железнодорожной станции «Умри надежда». Здесь уже стоял товарный поезд с хорошими вагонами, крытыми жестью и обитыми по бокам мелкой рейкой, окрашенной в кирпичный цвет, в коих обычно перевозили цемент, сахар, муку и прочие товары, несовместимые с сыростью в виде дождя и снега. В вагонах было прохладно, около нуля градусов, но революционеров было так много, что им приходилось спать стоя, они выпускали горячий пар не только изо рта, согревались, соприкасаясь телами. В головах царил какой-то радостный хаос, будто земля вращалась с невероятной скоростью, поезд двигался навстречу этой скорости, колеса не касались рельсов, и вообще каждый революционер летел навстречу холодной ледяной луне, и чем ближе была луна, тем становилось темнее и неуютнее. К тому же что-то жгло внутри, и пересыхало горло.

33

Операция с отправкой никому уже не нужных «революционеров» закончилась только за день до Нового года, когда уже были известны окончательные итоги выборов. Роман Аполлинариевич не спал всю ночь. Как никто другой он был заинтересован в благополучном завершении этого щекотливого вопроса. Нельзя было разгонять майдан, и невозможно было больше держать эту армию на центральной площади страны. Эта армия не только проедала огромные деньги, уходящие как бы из собственного кармана Бессмертно-Серого, она еще приносила убытки городским властям, в частности, мэру Киева Помеломельченко, к тому же на майдане надо было устанавливать новогоднюю елку. Плюс ко всему невозможно было убрать дурной запах мочи и фекалий, который разливался по площади. Словом, причин было так много – голова кругом.

Вдобавок один из приближенных нового президента, Бздюнченко, напомнил Роману Аполлинариевичу об инаугурации президента, которая, в отличие от инаугурации других президентов, будет происходить на этом же Майдане Независимости.

Когда тридцатого декабря Бенедикт сообщил, что к двенадцати часам последний революционер в оранжевой куртке покинул пределы предместья Киева, Посмертно-Серый облегченно вздохнул и тут же назначил свидание Бенедикту в своих апартаментах в восемь вечера.

До визита Бенедикта оставалось шесть часов. Этого времени предостаточно, чтоб проверить все мешки, дабы убедиться, сколько там еще осталось зелени. Это были инкассаторские мешки, куда Аполлинариевич заглядывал ежедневно, но так и не знал, в каком мешке конкретно сколько зеленых бумажек находится. Да и количество мешков было неопределенным. Их привозили, складывали, а пустые не всегда забирали обратно.

Вызвав помощников и секретаря, он сказал им:

– Меня нет.

– Как это нет, вы же перед нами, Роман Аполлинариевич, смилуйтесь ради Бога над нами, – произнес помощник Свистуненко.

– Да, я подтверждаю это, – добавила секретарь Оксана Расчепирко.

– Гм, какие вы у меня тупые…

– Точно, тупые, а что поделаешь, – промолвила Оксана.

– Я говорю, что меня нет для тех, кто будет спрашивать, где я, а так я на месте, но только для вас. То есть я есть, и в то же время меня нет. Поняли вы меня?

– Так точно, поняли: вы есть, и в то же время вас нет, – сказал второй помощник Мудолиз.

– Нищета! Что мне с вами делать? Вы оба – на майдан! Посмотрите, как убирают мусор, а ты, Оксана, займись переводом речей президента на английский язык. Короче, вы меня сегодня не видели.

Помощники, козырнув, удалились, а Оксана закрыла входную дверь и вернулась в его кабинет.

– Давайте пересчитаем, – сказала она.

Роман Аполлинариевич бросился скидывать мешки с полок, а Оксана принялась вытряхивать их содержимое на пол. В течение трех часов они успели дважды пересчитать, и оба раза не точно, потому что суммы отличались одна от другой. Первый пересчет показывал цифру в сто восемьдесят семь миллионов, а второй – в сто восемьдесят девять миллионов долларов.

– Двух миллионов не хватает, – мило лгал Роман Аполлинариевич. – Президент уволит меня, ведь он знает, куда каждая копейка израсходована.

– Я не брала…

– Я на тебя и не подумаю, как можно? Ты, я знаю, честная девочка, ты умница и ты… только даешь, но ничего взамен не берешь. Никто с тобой сравниться не может. А теперь… оставь меня одного. Ко мне должен прийти Бенедикт.

– О, знаю, этот бугай… экая противная рожа.

Только Оксана вышла из кабинета своего начальника и открыла входную дверь, как загремел ботфортами Бенедикт Тянивяму. Он держал две полные сумки в одной руке, а другую держал у виска, как старый служака в милицейском мундире.

– Я к шефу, – сказал он, – а если шефа нет, расположусь у тебя здесь. Возражать не будешь? У меня в этих сумках всего полно.

Оксана только улыбнулась, а потом широко распахнула дверь начальника и отступила на шаг назад, давая возможность пройти этому быку.

Роман Аполлинариевич широко раскрыл объятия гостю и трижды поцеловал его мимо щек, прикладывая щеку к щеке.

– Ну, садись, дорогой, – предложил хозяин.

Бенедикт вытащил все из сумок и разложил на столе. Там были вина, коньяки, закуски.

– Всех отправил? Бездельники. Кормили, поили их, даже в баню водили, а они только орали на площади да трахались в палатках ночи напролет. Но все равно я рад. Тут осталось ровно четыре миллионы долларов. Нам с тобой по миллиону, а остальные два на инаугурацию…

– Человек сто еще остались, – сказал Бенедикт, – говорят, до полного вступления в должность президента с места не сдвинемся, хоть стреляйте на месте. Инаугурация для них – это вершина их мечты, ради которой они бросили свои нажитые места, своих свиней и овец и приехали мерзнуть на главную площадь страны. А своего кумира, своего Бога видели очень редко и только у микрофона, у которого он, как правило, шамкал, понять было невозможно.

– А это, должно быть, координатор Андрей, как бы мой заместитель. До чего же упрямый молодой человек. Но я знаю, чего он хочет. И не только он, но и его банда. Они хотят получить жилье в Киеве и набить карманы долларами. Откуда просочилась информация об американской помощи? Он подозревает, что эти деньги я хочу прикарманить. Что бы ты посоветовал, Бенедикт?

– Я могу связаться с ребятами из организации под названием «Пора». Эти ребята их живо выкурят с Майдана Независимости.

– Было бы замечательно. Послушай, Бенедикт, выделим им сто тысяч долларов за эту работу. Двадцать тысяч я тебе подарю. Если захочешь, отдашь своим бандерам, а если нет, оставь себе на мелкие расходы.

– Надо посоветоваться с Виктором Писоевичем, как он скажет, пусть так и будет, – предложил Бенедикт.

– Не будь дураком. У Вопиющенко мозги забиты другим: он слезно умоляет Пеньбуша приехать на его инаугурацию, а тот, похоже, кочевряжится. А потому Писоевич никого не принимает. Даже я не могу к нему прорваться. Давай попробую брякнуть ему: получится – хорошо, не получится – спардонь.

Бессмертно-Серый набрал номер телефона лидера нации и кратко изложил существо вопроса.

– Убрать все палатки, где бы они ни находились. Я ведь уже издавал такой указ, – сказал Вопиющенко и повесил трубку.

– Приказ: убрать, – сказал Роман Аполлинариевич. – Вот тебе сто тысяч. Дуй к организаторам «Поры», это хорошие ребята. Отдай им эту сотню, и дело с концом.

Бенедикт только спрятал деньги в дипломат и, допив рюмку с коньяком, собрался уходить, как раздался звонок. Это звонил координатор палаточного городка на Крещатике Андрей Хоменко.

– Я должен немедленно встретиться с Романом Аполлинариевичем, – заявил Хоменко.

– Приезжай, мы здесь, – сказал Бенедикт и громко рассмеялся.

– А что мы с ним будем делать? – спросил хозяин.

– Я ему эту сотню отдам и попытаюсь внушить, что у нас серьезные финансовые трудности, – сказал Бенедикт. – А, вот и Хоменко, это он звонит в дверь. Видать, находился недалеко от вашего дома. Надо с ним поосторожней, он недобрый субъект, может и ножом пырнуть.

– Я прибавлю ему еще десять тысяч, – сказал хозяин и стал рыться в одном мешке.

Хоменко тут же вошел и без приглашения сел.

– Когда нужно было, нас призвали и мы пришли, – сказал Андрей. – По просьбе Виктора Писоевича и Юлии Феликсовны мы установили палатки на майдане, жили в этих палатках и участвовали во всех мероприятиях, а теперь вы хотите убрать нас тихо, как мусор. У нас много вопросов к вам, Роман Аполлинариевич. Куда девались миллионы долларов, которые выделяла координационная рада? Мы этих денег не видели. Правда, нам выдавали по пятьдесят долларов в день, но это только активистам, а остальным – гроши.

– Андрей…

– Не хочу ничего слушать. Вы лучше скажите, почему нас выпихивают? За что? Разве мы это заслужили? Кто привел вас к власти, вернее, кто помог вам захватить власть? Мы. Кто стоял на морозе и ветре в ожидании, когда вы все изволите появиться и помахать нам рукой или произнести несколько пустых фраз? Мы. Кто не пускал министров на свои рабочие места? Мы. Кто стоял стеной вокруг президентской администрации и кричал: Кучуму – долой? Опять же мы. А теперь нас выпихивают, выгребают, как мусор. Но знайте, господа руководители оранжевой революции, нам терять нечего, мы можем сюда еще вернуться… с оружием в руках.

– Андрюша, выпей… давай выпьем вдвоем, – предложил Роман Аполлинариевич, поднося полный бокал русской охлажденной водки на небольшом подносе.

Андрей механически схватил бокал и опрокинул его с жадностью и поспешностью.

– Еще, – потребовал он. – Позвольте нам до присяги президента не покидать Крещатика, тогда, может быть, мы и сами разойдемся. После праздника, конечно.

– Помеломельченко возражает, – сказал Бенедикт. – Мы не против.

– Мы с Помеломельченко разберемся сами, – сказал Андрей.

– Положи пакет на стол, – приказал Бенедикту хозяин.

– Послушай, Андрей. Здесь сто тысяч долларов. Если хочешь, купи себе квартиру в Киеве, женись на киевлянке и живи, как живут новые украинцы. Только отправь всех по домам. Революция кончилась, какой смысл держать вас на морозе? Да и вам надоело, должно быть, находиться в антисанитарных условиях уже больше месяца. Вы свое сделали, спасибо вам. Отечество не забудет вас. Как только пройдет инаугурация, мы вам соорудим памятник прямо на площади Независимости. Уж если вы так хотите побыть на торжествах по поводу вступления в должность президента, приезжайте, я выпишу вам пропуск. Вы откуда, из Галичины? Узнаю галичан. Молодцы галичане, упрямый и гордый народ, всегда своего добьется. Итак, на чем мы остановились? Сто тысяч долларов, это деньги, подумай об этом, Андрей.

– Хорошо, – сказал, наконец, Андрей. – Но по пятерке остальным ребятам.

– У нас нет таких денег.

– Тогда по тысяче.

– По тысячи найдется, – согласился Роман Аполлинариевич и стал копаться в мешке. – Сколько вас там?

– Пятьдесят человек.

– Вот пятьдесят тысяч, и на этом давайте поставим точку.

34

Количество членов избирательного штаба кандидата в президенты Яндиковича пополнилось за счет людей, которые разделяли его идеи. Это были грамотные люди, но наличие таких черт, как честность, порядочность и соблюдение этических норм, не позволили им добиться победы своего кандидата на выборах. Если сторонники Вопиющенко швыряли деньгами, кормили и поили избирателей, грубо и демонстративно вмешивались в избирательный процесс, то представители Яндиковича только наблюдали и фиксировали эти нарушения.

В процессе третьего тура голосования ими было собрано свыше десяти тысяч нарушений. Акты этих нарушений вместились в шестьсот пятьдесят томов.

Известие о таком количестве томов испугало оранжевых. Ясно было одно. С таким количеством улик было бы глупо не обратиться в суд, в тот же самый Верховный суд, где совсем недавно процесс выиграли оранжевые.

Лидер нации не на шутку встревожился. А вдруг Россия выделит не двадцать три миллиона долларов, а все двести тридцать? Судьи ведь на такую сумму клюнут; не могут не клюнуть. Поди потом докажи, что давал взятку и что признание предыдущих выборов недействительными, сфальсифицированными были окончательными.

Вопиющенко созвал совет единомышленников, дабы решить, как вести себя дальше. Совет заседал двое суток подряд и только на третий день пришел к выводу, что в данной ситуации лучше ждать. И с инаугурацией пришлось отложить до окончания Рождественских праздников.

Лидер нации затосковал и по мере сил запил. Его не радовали поздравления некоторых лидеров других стран в связи с победой на выборах. Он все ждал поздравления из России, но Россия молчала, и это тревожило его больше всего. Значит, что-то за этим кроется.

Просветление наступило только после Рождества. Стало известно, что Верховный суд вообще отказался принять дело в производство от сторонников Яндиковича. Ни шестьсот томов, ни видеокассеты судья Плодожорка не приняла. Значит, суд по-прежнему никем не подмазан. Ему хватило двадцати трех миллионов долларов, полученных раньше. Экие порядочные ребята эти судьи. Если бы все такие. Взятку берут только один раз. А ведь как бывает? Дашь взятку, а другой придет – удвоит эту взятку и выиграет процесс.

Тут Курвамазин отнес еще восемь миллионов на пятнадцать человек. Тогда Раиса Плодожорка тихо сказала:

– Можете быть спокойны, все будет тип-топ. Похоже, нам придется принять дело к производству: они каких-то иностранных адвокатов собираются нанимать. Нам не нужен скандал в международном масштабе. Мы должны показать всей стране и всему миру, что у нас самый правдивый и самый демократичный суд, какой когда-либо существовал в Европе. Поэтому разбор будет такой же продолжительный, такой же тщательный, как и в прошлый раз, когда вы подавали жалобу на проведение прошлых выборов, когда победил якобы Яндикович.

– Все так, Раиса Матвеевна, только… нас поздравляют с победой многие наши друзья за рубежом. К тому же мы уже разослали приглашения на инаугурацию, без указания даты, правда. Поэтому надо было бы, чем раньше, тем лучше, как говорится. Народ ждет, можно сказать, человечество ждет.

– Все, что смогу, сделаю. Я бы у них ничего не приняла, но они, кто-то им посоветовал, наняли трех швейцарских адвокатов, по четыреста долларов каждому платят в час, представляете? Я бы тоже не прочь быть адвокатом. Это же более трех тысяч в день. Во дают! Я скажу Казе Казимировичу, чтобы он затягивал как можно дольше, скажем, до десяти вечера. Если они будут сидеть десять часов, то это составит четыре тысячи долларов на каждого, или двенадцать тысяч в день. Во дают!

– Я думаю, вы, да и все судьи, не обижены. Тридцать один миллион долларов… это… это…

– Да я не обижаюсь.

Тут секретарь пришла и доложила, что целый грузовик подъехал к зданию суда и несколько иномарок. Они что-то сгружают, а тележурналисты все фиксируют на телекамеры.

– Ого! Господин Курвамазин, спуститесь по потайной лестнице. Не надо, чтоб вас видели, хорошо?

Плодожорка поднялась с кресла и протянула длинную руку, которую Курвамазин схватил и облобызал, будто рука была медовая.

Почти десять человек ворвалось в кабинет Раисы Матвеевны. Трое из них заговорили по-французски.

– Мы уполномочены подать иск по поводу выборов 26 декабря, – сказал адвокат на чужом языке.

Раиса Матвеевна захлопала глазами, а потом кивнула головой в знак согласия.

– Заносите документы, – сказал адвокат.

Пять морских пехотинцев с широкими лентами на груди «Яндикович – наш президент» бросились вниз и внесли несколько ящиков с томами в сто и больше страниц, в которых все было запротоколировано, документировано. Грубые нарушения избирательного законодательства отражались как в зеркале.

Затем принесли еще десять ящиков видеокассет.

– Видеокассеты я не возьму, – заявила судья.

– Почему?

– Чтоб посмотреть все ваши кассеты, надо минимум полгода. Оставьте себе это в качестве архива. В судебной практике видеозаписи не используются. Любая кассета может быть сфабрикована. Кассета – это не доказательство. А вот ваши тома приму. Сколько их у вас там? Вы что – писателей нанимали? Это все русские писатели-новеллисты? Сколько у вас этих томов?

– Шестьсот двадцать пять! – сказал Шафрич.

Раиса Матвеевна схватилась за голову. Такого прецедента в ее судебной практике еще не было. Она с тоской смотрела на эти ящики, должно быть, тяжелые, поскольку их вносили по два моряка, и когда ставили на пол, он, как казалось Раисе Матвеевне, прогибался. «Господи! Сколько же страниц в каждом томе, – подумала она и заерзала в кресле. – Кто все это будет перечитывать?»

– Куда вы, Раиса Матвеевна?

– В одно место, – солгала она.

– А, пожалуйста, пожалуйста, нет вопросов, все мы люди, все мы человеки, – миролюбиво произнес Нестор, полагая, что судья отлучается ненадолго.

Но Раиса Матвеевна, скрывшись за дверью, ускорила шаг и, запыхавшись, влетела в кабинет Мудьведко.

– Казя Казимирович, – сказала она, прерывисто дыша, – там такое… там просто ужас. Даже вы, великий человек, такого в своей жизни не видели. Я в трансе, не знаю, что сказать, куда повернуться, как отбояриться от них. Казя Казимирович, дорогой, подскажите, выручите. Давайте посоветуемся.

Мудьведко сам перепугался. Ему казалось, что судья Плодожорка не может стоять на собственных ногах, а ее лицо то бледнеет, то краснеет, глядишь, грохнется она на пол и пена у нее изо рта пойдет. Поэтому он жал со всей силы кнопку под крышкой стола.

Несколько судей влетели в кабинет главного без стука в дверь.

– Садитесь, господа, – сказал Мудьведко. – Раиса Матвеевна, и вы садитесь, как же вы? Зачем было стоять, лишнюю энергию тратить? Так вот, господа, у Раисы Матвеевны ЧП. Расскажите о нем, Раиса Матвеевна.

Раиса Матвеевна дважды икнула, потом трижды чихнула, прокашлялась, не торопясь, убрала платок в карман судейской мантии и начала:

– Уважаемые коллеги! Случай беспрецедентный. В судебной практике еще не встречалось подобное происшествие. Я, сколько работаю, не встречалась с подобным прецедентом, клянусь вам. Эти Яндиковичи притащили шестьсот двадцать пять томов… макулатуры, в которой содержатся доказательства, что выборы президента 26 декабря сфальсифицированы и должны быть признаны недействительными. Кроме этого, они притащили на грузовике десять ящиков видеокассет. Да если взять все это и добросовестно изучить, понадобится около полугода. Как же наш лидер нации, которого мы еще третьего декабря назначили президентом, сможет так долго ждать? Ему уже присылают поздравления с победой на выборах. Как тут нам быть? Да еще иностранные адвокаты приперлись, на чужом языке командуют. Все это фиксируется ими, у них точно есть записывающие устройства. Ужас! Нам надо быть максимально осторожными.

– Вы правильно сказали: макулатура – вот что это такое. А коль макулатура, то ее надо выбросить, – внес предложение один из судей.

– Выгнать иностранцев в задницу! – заявил другой. – А на каком языке они говорят?

– Не поняла, – тут же пролепетала Раиса Матвеевна. – Видеокассеты я у них не приняла, я им сказала об этом, и, похоже, они согласились.

– Наверное, это русские шпионы, – вынес вердикт третий судья. – Это прямое вмешательство России в дела независимой Украины.

Тут все устремили взоры на главного судью Мудьведко, который в это время, будучи в сильном волнении, покусывал соломку во рту.

– Казя Казимирович, как?

– Казя Казимирович, что?

– Казя Казимирович, ваш вердикт.

Председатель Верховного суда всего один раз чихнул в ладошку и просто сказал:

– Позовите ко мне этих адвокатов.

Судья Бомбовоз бросился к двери и вскоре вернулся с двумя мужиками и одной дамой средних лет.

– Господа, ваши паспорта и доверенности от Яндиковича.

– А пасс, о'кей, – сказал адвокат Робер Викель д'Артуа.

Он извлек паспорт и вложенную в него доверенность на ведение дел. Остальные адвокаты сделали то же самое.

Председатель Верховного суда когда-то изучал французский язык не то в пятом, не то в шестом классе и по слогам читал.

– Де Бувиль Маго Крюшон, Мари де Косе Будуа, все граждане Швейцарии. А где же ваш переводчик? А визы есть? А, все есть. Можете приступать к исполнению своих обязанностей, адью! – сказал Мудьведко и попытался улыбнуться, как француз. Но улыбка вышла славянская, скупая, с хмурым выражением лица.

Швейцарцы ушли, плотно закрыв за собой дверь.

– Как быть с томами, право, не знаю, – нерешительно сказал Мудьведко, – надо будет подумать. Но в любом случае их надо принимать в производство. Эти шестьсот томов мы распределим между всеми судьями. Выйдет где-то по сорок томов на каждого, а может, немного больше. За два-три вечера можно перелистать и… не придать значения тому, что там содержится.

– Мудро, гениально и актуально! – произнесли судьи хором.

35

После новогодних и Рождественских праздников, бурных, торжественных, радостных для всех без исключения депутатов блока Вопиющенко и Болтушенко, наступили будни, связанные с подготовкой ко второй инаугурации. После подготовительной к инаугурации процедуры Вопиющенко вступал в должность президента, как он считал, на законных основаниях. Все шло хорошо, как по маслу. И вот, как гром среди ясного неба: две газеты сообщили, что им запрещено публиковать итоги выборов от 26 декабря. Так решил суд. Еще большее беспокойство вызвало известие о том, что три швейцарских адвоката сразу же попытаются в случае необходимости дать отвод суду в его полном составе, и тогда пиши – пропало. Третьей нехорошей новостью было то, что оппонент, вернее его люди, обнаружили и собрали увесистую папку стольких нарушений на выборах, что их пришлось оформлять в шестистах томах. Это небывалый случай.

Вожди оранжевой революции от расстройства организовали коллективную пьянку, затем коллективную сауну, закончившуюся коллективным двухдневным загулом. И лишь лидер нации находился в стагнации и все время совещался с Майклом Пробжезинским и своей супругой Катрин.

Майкл обзвонил много известных американских адвокатов и судей, получил много рекомендаций, но не получил ответа на главный вопрос: как сделать так, чтоб черное представить белым, а точнее, чтоб Вопиющенко стал президентом страны. Ведь Америка сделала на него ставку.

Вскоре прибыл юрист из Америки и тут же отправился к председателю Верховного суда Мудьведко. Два юриста быстро нашли общий язык.

– Вы должны принять политическое решение… в правовом поле – посоветовал иностранец. – В процессе разбирательства придирайтесь к каждому слову заявителя, не давайте им дышать, но толково, чтоб никто не разгадал ваших намерений. Швейцарские адвокаты будут давать вам отводы. Не принимайте никаких отводов. Заявители пошумят и успокоятся.

– Не волнуйтесь: караван идет, он все равно придет к месту назначения. А за совет благодарю, мы воспользуемся им, – сказал Казя Казимирович. – Передайте лидеру нации, что он может готовиться к присяге.

Мудьведко мучила совесть, он сознавал, что он юрист, и помнил знаменитую фразу: ты мне друг, но истина дороже, и тем не менее… «Живем один раз. Можно быть справедливым и нищим, а можно немного отступить от этой, так называемой истины, хотя любая истина это нечто такое, что можно повернуть и так и эдак, посмотреть на нее с другой стороны, и выйдет, что она уже не истина, а нечто похожее на нее. Если сам президент, гарант этой истины, обходится с ней, как с уличной девкой, то что остается нам, простым смертным?»

Поразмыслив, как всякий великий человек в трудную минуту, когда капля совести начинает будоражить мозг, и найдя себе оправдание, Мудьведко пометил в календаре дату первого заседания Верховного суда по делу о многочисленных нарушениях избирательного процесса в день выборов президента.

Первое заседание началось в десять утра. А уже через два часа швейцарский адвокат Робер Викель д'Артуа потребовал отвод председателя Верховного суда Мудьведко. Неслыханная дерзость. Казя Казимирович собрал всех в совещательную комнату, и там впервые судьи разразились хохотом.

– Тише, господа судьи, нас могут услышать, – произнес Мудьведко и погрозил пальцем. Когда все умолкли, председатель вышел первым, а за ним последовали и остальные. Все встали возле своих кресел. Председатель объявил, что отвод председателю суда отклоняется.

Адвокаты пошумели, посовещались и успокоились. Кроме швейцарских адвокатов, было много своих, но теперь все они находились в тяжелом положении. Адвокат Яндиковича только открывал рот, как председатель перебивал его либо лишал слова.

У всего состава суда было единство, каждый член суда получил значительную сумму американских долларов, поэтому все шло как по маслу. Единственное, чего не учли судьи, так это трансляции всех заседаний по телевидению. Если бы они не допустили столь грубой ошибки, миллионы людей поверили бы в их честность. А так… даже маленькому ребенку было ясно, что суд подкуплен, что судьи попирают законы и что там, где они видят белое, на самом деле черное.

О лживости и предвзятости суда можно было догадаться по представителям лидера оранжевой революции: все они сидели как на празднике, мило улыбались, разговаривали друг с другом, и на их лицах было написано: мы уже давно победили. Только один-единственный раз председатель сделал замечание Курвамазину, когда тот громко рассмеялся и назвал одного оппонента дураком.

– Ведите себя достойно, представители господина Вопиющенко.

– Мы просим извинения, – сказал Курвамазин, зная, что его слова услышат миллионы избирателей.

В день завершения судебного разбирательства было много ярких выступлений со стороны заявителей. Судьи, правда, слушали от начала и до конца. Здесь отличился депутат Шафрич. Он сказал о том, что если суд вынесет несправедливое, политическое решение, то это повлияет не только на всю правовую систему, но и на поведение судей в будущем. Кроме того, каждый гражданин будет знать: можно нарушать законы и суд оправдает, поскольку закон что дышло, куда повернул, туда и вышло.

Столы, за которыми сидели судьи, были завалены томами заявителей. Каждый докладывал. Но каждый судья называл эти доказательства не более чем лирическим вымыслом да ссылался на то, что нет даты, что нет всех подписей, что во многих томах говорится об одном и том же. Выходило, что все тома можно объединить в том, а один том можно свести к одной странице, а одна страница просто не стоит внимания.

Под зданием Верховного суда стояли представители Яндиковича с бело-голубыми флагами, но судьи не обращали на это никакого внимания.

Где-то на пятый день около восьми вечера судьи, не дав представителям заявителя высказать еще несколько важных доказательств, отправились на тайное совещание. Ранее они обычно возвращались в зал заседаний не позже чем через десять-пятнадцать минут, а тут прошло уже два часа, а красные мантии все заседают, забрав с собой все шестьсот томов жалоб, актов, протоколов со стороны заявителя.

– Решают, – с надеждой сказал Шафрич. – Им придется принять непростое решение, но оно должно быть справедливым. У нас охвачен каждый избирательный участок. Нет такого избирательного участка, где не было грубых нарушений и подтасовок в пользу Вопиющенко.

Эти слова Шафрича услышали адвокаты Вопиющенко. Они громко рассмеялись, а Курвамазин даже покрутил пальцем у виска. В конце концов две враждующие стороны повскакивали со своих мест, перемешались друг с другом, закуривали, прикуривали друг у друга, угощали чаем и рассказывали анекдоты.

– Эх, мать моя честная! – посетовал депутат Школь-Ноль. – Я уже пять дней здесь штаны протираю, и все впустую. Лучше бы мне заняться полезным делом. И так все ясно: Вопиющенко – наш президент. Он избран народом еще в августе прошлого года.

– Как это?! – удивился Шафрич.

– А так, очень просто. Ты видел, сколько на майдане было людей? Если бы мы захотели – вся Украина была бы на майдане.

– Где бы вы взяли столько денег?

– Это наше дело. Нас поддерживает народ. Вся нация – это нация Вопиющенко, пора бы с этим смириться.

– Сейчас выйдут судьи и объявят свой вердикт. Будем еще раз выбирать.

– Вот вам, – скрутил дулю Школь-Ноль.

Швейцарские адвокаты дремали в креслах: им все равно шло четыреста долларов в час. Остальные нервничали в ожидании. Особенно волновались представители Яндиковича. И вдруг, взамен судей, где-то около двенадцати ночи, в зал заседаний ворвался Пердушенко с кипой газет в руках. Киевская газета «Курьер» напечатала результаты голосования на выборах 26 декабря.

– Берите, знакомьтесь, – громко произнес Пердушенко, победно улыбаясь. – Вопиющенко – президент! Читайте, читайте! Что вы на меня смотрите, будто никогда не видели.

– Ка-ак?! Решение суда еще не… – произнес Шафрич, поднося газету к глазам.

– Уже вынесено. А где судьи? Они что – спят? Значит, я опередил их. В таком случае считайте, что я главный судья и мое решение окончательное, обжалованию не подлежит. Эй, кто там, Школь-Ноль, ты что, спишь? Пойди разбуди судей, пусть придут и зачитают свой вердикт. А то получится, что я их опередил. А я ведь не Верховный суд.

Школь-Ноль помчался сломя голову. У порога он зацепился ногой и грохнулся на пол. Никто не засмеялся: все замерли в ожидании.

Наконец вышли сонные судьи и выстроились у своих кресел. Главный судья Мудьведко зачитал вердикт. Он был краток: выборы 26 декабря проведены без нарушений, в иске Яндиковичу отказать.

В правом крыле, где сидели представители Вопиющенко, раздались крики восторга и прогремели аплодисменты. Депутаты и адвокаты стали обнимать и целовать друг друга. Многие из них все еще думали, что суд вынес единственно справедливое решение: сделать Вопиющенко президентом на вечные времена.

И только Пердушенко улыбался и расхаживал по залу, как победитель. Он-то хорошо знал, что это был всего лишь спектакль стоимостью в тридцать один миллион. Он даже не сожалел и не стал объясняться с судьями, почему произошел этот очевидный и чрезвычайно глупый казус. Почему он еще до завершения суда и вынесения вердикта, пусть формального, принес газеты с извещением о результатах выборов, коль они не имели никакого права печатать такую информацию до объявления решения Верховного суда.

Произошло недоразумение. Ну и что, он явился раньше времени. Газета напечатала раньше положеного. Всем ясно, что суд был подкуплен. Но зачем волноваться, раз это так. Зачем гадать, каково будет общественное мнение, если все хотят, чтоб Вопиющенко был президентом.

В тот же день представители Яндиковича принесли на плечах гроб, в котором была похоронена украинская конституция и свод всех законов. Оркестр исполнял похоронный марш. Народу было немного, но те, что были и хоронили судебную систему государства, склонили головы и вытирали слезы. Это было знаковое событие, игра фортуны с целым народом. А может, фортуна поиграла, поиграла и уступила место тем, кто поднимет матушку Украину на недосягаемые высоты и выведет ее в число развитых европейских государств? Будущее покажет…

36

О решении Верховного суда в пользу Вопиющенко стало известно 20 января, и это вызвало бурю восторгов у всех, кто носил оранжевые шарфы и куртки, а также у тех, кто относился к ним с симпатией и поверил в их лживые обещания, сулящие рай на вильной Украине. Это, прежде всего, весь запад. Весь запад – это шесть из двадцати пяти областей страны, исключая Закарпатье, где созревало новое течение под названием «русины», население которого критически относилось к посулам политических авантюристов. Шесть областей – это чуть больше такой области, как Донецкая, по численности населения. И что же? Пусть это меньшинство, но это сплоченное, сильное и наглое меньшинство. Завоевала же кучка авантюристов всю Россию в семнадцатом году.

К поверившим в рай на земле, перспективу немедленного вступления в Евросоюз даже вопреки желанию самих жителей европейского объединения примкнула и значительная часть обитателей Киева и центральных областей Украины, клюнула на бесстыдное вранье оранжевых, особенно Болтушенко, обладающей способностью выдавать ложь за истину.

Трудно было не соблазниться посулами немедленного вступления в Евросоюз, где все, от мала до велика, купаются в роскоши, работают, а точнее, нажимают на кнопки в течение всего лишь шести часов в день и получают большую зарплату, отдыхают на морях и океанах. Правда, никто не думал о том, что в Евросоюзе сказочное материальное изобилие создано кропотливым и напряженным трудом. Да и оранжевые вожди об этом не заикались. Своими лживыми обещаниями, они создавали иллюзию, будто там все падает с неба, а с неба падает только манна небесная.

Однако это лишь побочные составляющие скоропалительного прихода оранжевых к власти. Главное же иное, а именно: американские доллары, ленинская сплоченность, наглость и самоуверенность оранжевых в достижении своих целей. Даже тот, кто сомневался, нередко пасовал перед их наглостью, целеустремленностью и каким-то дьявольским духом – делай, как я.

Решение Верховного суда состоялось в четверг 20 января, а Курвамазин и Школь-Ноль предлагали президенту повторно принять присягу уже в пятницу, на следующий день, если уж он не готов прямо сегодня. К ним присоединились и Дьяволивский с некоторыми другими депутатами.

– Надо немедленно это сделать, то есть принести присягу на верность народу в качестве президента. Библию мы вам достанем, вашу правую руку положим сами на Библию, еще и поцелуем при этом, а то вы в прошлый раз, по забывчивости, свойственной великим людям, перепутали и положили левую, это оказалось неудачным, а теперь все будет тип-топ. Готовиться особенно нечего. Тем более нация ждет, – шамкал Школь-Ноль, жмуря маленькие злые глазки, в которых все же сверкали искры дьявольского торжества по поводу удавшегося захвата власти. Неважно, все ли то, что декларировалось, было соблюдено. Да, да, это вовсе неважно, ведь и в семнадцатом году в России руководствовались лозунгом: для достижения цели все средства хороши.

Школь-Ноль выделялся среди остальных депутатов своей неказистой внешностью и худосочностью. Обычно любой депутат выглядел сытым, самодовольным, необыкновенно умным и все знающим, имел, как правило, двойной подбородок и толстый живот и отличался ленивой походкой. Трудно было поверить в то, что он живет в нищей Украине, а не в Евросоюзе. А Школь-Ноль был худой, как жердочка, смотрел на все в окружающем его мире с какой-то завистью и озлобленностью, требовал, чтоб ему поддакивали, соглашались с любой его идеей, даже если эта идея была смешной и глупой. Это было просто с избирателями и даже иногда в парламенте, но здесь, перед троном, на котором уже восседал завтрашний президент, выглядело совершенно иначе. Он стоял перед Вопиющенко полусогнувшись, низко опустив голову, а потом как бы начал пританцовывать.

Лидер нации улыбнулся, а потом спросил:

– Вы что-то еще хотели бы сказать? Говорите, я вас внимательно слушаю.

– Ммм, я… хотел бы заявить, нет, сказать, опять не то, а, вот, я хотел бы вас заверить в том, что я, Школь-Ноль Андрей Вацлавич, готов служить в качестве… ну, скажем, губернатора Львовской области. Это самая маленькая должность, на которую я претендую…

– Я тоже претендую на должность губернатора Львовской области, – заявил Дьяволивский, выступая на шаг вперед. – Мои заслуги перед оранжевой революцией не меньше твоих.

– Не ссорьтесь. Будьте благоразумны. И потом, можно подумать, что все мы сражались ради должностей. Моя нация этого не может одобрить. Конечно, мы соберем президиум нашей коалиции и будем распределять должности, мы это просто вынуждены сделать. Я и сам толком не знаю, кто какую должность займет. И к тому же, наша фракция насчитывает сто депутатов, а министров всего двенадцать и двадцать пять губернаторов, что составляет тридцать семь вакантных должностей. Как видите, на всех никак не хватит. Кроме того, блок Юлии Болтушенко, блок Кикинаха, блок Морозова… всем надо понемножку. У меня с ними соглашение. Так что, друзья мои, я рад бы всех вас наградить министерскими портфелями, да нет такой возможности.

– А вы увеличьте количество министерств, – выпалил Школь-Ноль, – подпишите такой указ, это же вам ничего не стоит. Я не то чтобы так уж чаю стать министром, это все моя женушка, она спит и видит себя женой министра, причем ей решительно все равно какого, даже если это будет министр по очистным сооружениям. Лишь бы министр. Прошу вас, черкните, и все тут. Я могу заготовить текст такого указа. Ну, пусть будет министерство по прерыванию беременности. Это же очень актуально, у нас рождаемость падает, причем катастрофически. Уже на три миллиона уменьшилось. Если так и дальше пойдет, то незачем будет избирать и президента. А я… запрещу прерывание беременности и… обяжу каждую женщину родить и воспитать не менее трех деток. Тогда мы обгоним москалей по количеству и качеству населения.

– Хорошо, хорошо, я об этом подумаю, с Юлией посоветуюсь. И мы вынесем этот вопрос на обсуждение после инаугурации, которую лучше провести в воскресенье… надо же известить руководителей иностранных государств, дать им возможность… присутствовать при инаугурации лидера великой страны. Джордж Пеньбуш может обидеться, канцлер Германии, Японии и остальных стран. Да и нашему народу надо дать возможность… Галичина вся до единого человека должна быть на инаугурации. Мы проведем этот всенародный праздник на Майдане Независимости. Пусть народ придет в оранжевом одеянии, и пусть послы видят торжество оранжевой революции. Кажется, все. Кто следующий? Депутат Курвамазин, вы что хотите сказать?

Курвамазин стоял и глядел в одну точку. Его взгляд был прикован к бюсту Шевченко, установленному правее лидера нации. Этот бюст через вспотевшие очки казался ему копией президента, с которым разговаривали его коллеги. Он снял очки, заморгал глазами и снова уставился на бюст. Видение подтвердилось. Это был Вопиющенко. Как только произнесли его фамилию, Курвамазин вздрогнул. Вместо того чтобы выразить желание занять должность министра юстиции, о чем он всегда мечтал, он спросил:

– Извините, это ваш бюст?

– Да что вы? Я скромный человек, кроме того, у меня нет усов, а у Шевченко усы. Вы так плохо стали видеть? Как только пройдет инаугурация и я займу кабинет своего предшественника Кучумы, я тут же издам указ о том, чтобы вас направили за границу на лечение. Человек такого масштаба, как вы, должен… не только предвидеть, но и видеть реальный мир. А пока примите мои сочувствия.

– В стенах парламента я сижу довольно далеко от трибуны, но я хорошо вижу выражение лица каждого оратора, даже его двойной подбородок, и точно определяю по выражению его лица: врет он или говорит правду. Это я здесь, у вас в кабинете… принимаю желаемое за действительное. Я даже у себя дома рисую, в воображении, конечно, ваши бюсты, ваши портреты в каждом кабинете, в каждом переулке, на каждой площади, в любом нашем городе. Мои выступления в парламенте приближаются к двум тысячам по количеству, и я в своих выступлениях всегда был на вашей стороне. Мне бы пост министра юстиции, на большее я не претендую.

Курвамазин трижды низко поклонился и дважды перекрестился, чем не только угодил Вопиющенко, но и смутил его. Но он собрал все свое скудное мужество в свой дрожащий кулак и произнес:

– Должность министра юстиции уже занята. Что еще?

– Тогда должность Генерального прокурора подошла бы…

– Уже занято. И я… занят, прошу извинить. А ваша просьба будет учтена и рассмотрена при распределении должностей.

– Позвольте мне откланяться и выразить вам мои наилучшие пожелания здоровья, настроения, трудолюбия и прочих благ… пусть процветает ваша семья, ваша супруга-американка. Пусть подрастают ваши детишки, которые родились не в Киеве, а в Америке и имеют американское престижное гражданство; пусть Джордж Пеньбуш вас всегда поддерживает.

И Курвамазин повернулся на сто восемьдесят, рванул ручку двери на себя и очутился на улице. Январский мороз и ветер сковали его члены, и чтоб не вступить в конфликт со своим собственным сердцем, он забежал в кафе, заказал двести грамм православной в пластмассовом стаканчике, опрокинул и поцеловал в донышко, как в молодости.

Визит к президенту небольшой группы депутатов, так горячо участвовавших в оранжевой революции, был только началом той грызни, которая разразилась по поводу дележа министерских портфелей. Только на премьерское кресло претендовали как минимум три человека: Юлия Болтушенко, Петр Пердушенко, кум и ближайший соратник, и как бы тень самого президента – Александр Бздюнченко. Кого из них выбрать, он никак не мог решить.

Бздюнченко лип к нему, как банный лист, следовал за ним везде и всюду, даже у нулевого помещения стоял, пока хозяин не вернется. Виктору Писоевичу достаточно было раскрыть рот и произнести «а», как Саша уже произносил «б». Но не лучше ли его сделать государственным секретарем, упразднив администрацию президента? В США ведь есть госсекретарь. Да и жена Катрин настаивает на этом. Украина не только следует по пути США в политическом плане, но и должна следовать в плане экономическом, дабы добиться процветания в кратчайшие сроки и догнать, а возможно, и перегнать Америку.

Много зависит и от премьера. Вот кум Петро, чем не премьер? Если бы не… Юлия. Юлия Феликсовна доказала свою исключительную преданность. Если бы не Катрин, сделавшая его зятем Америки, он взял бы в жены Юлию: она симпатична, энергична и не так уж и бедна. Все ее имущество можно оценить в четыре миллиарда долларов. Она и сама говорила ему об этом. Но как ее выбрать? Что скажет Катрин? За спиной Катрин великая страна. Попробую еще раз обговорить с ней кандидатуру Юлии, нашей Жанны д'Арк. Если она упрется, то придется назначить Петра, нашего гиганта. Задавит он меня, боюсь. Такой массивный, и глаза свекольные, жестокий, должно быть.

Как избежать грызни между соратниками, президент не знал. «Мне надо позаботиться о том, чтоб они не перессорились между собой и чтоб это не стало достоянием гласности, – думал он. – Я даже могу взять на себя определенную долю ответственности. Начну предлагать кандидатуры на тот или иной пост сам, а они пусть кивают головами в знак согласия. Я теперь для них Бог и царь, что скажу, так и будет. Вон даже мой кум Петро ходит на цыпочках в моем присутствии. А что касается Юлии и Петра, то, может, мне бросить жребий: на кого падет, тот и будет премьером».

Он думал много и бессистемно, возвращался к первоначальной мысли, потом отбрасывал ее, чтоб начать с конца, но тройка в составе Бздюнченко – Болтушенко – Пердушенко стояла перед ним, как шиш, а они, еще не перессорившись, требовали решения.

И тут его размышления прервал звонок Юлии.

– Когда проводим инаугурацию, в субботу? – спросила она голосом, так похожим на колокольчик. – Только успеем ли? Инаугурация должна превратиться в национальный праздник нашего многострадального народа, а не так, как было при прежних президентах. А для этого мы должны подготовиться. Я хочу позвонить в МИД, надо же пригласить глав иностранных государств. Я потому и звоню: хочу согласовать дату.

– Хотелось бы в субботу, признаться: не терпится, но, по-моему, лучше в воскресенье. Весь Киев соберется, яблоку негде будет упасть, и я речь произнесу на майдане, это будет все-таки символично. Тут осталось всего ничего, один день по существу. И главам иностранных государств собраться надо. Может, и сам Пеньбуш пожалует.

– Значит, проводим в воскресенье. Тогда я звоню в МИД. Пусть там поработают эти бездельники. Их надо заменить всех. До единого! Я, как только стану премьером, всех поменяю. В воскресенье инаугурация, а в понедельник может собраться парламент, и ты представишь мою кандидатуру на утверждение, так, мой дорогой?

– После инаугурации я планирую небольшое турне по Европе. На это уйдет минимум неделя.

Юлия тяжело вздохнула и послала воздушный поцелуй лидеру нации по телефону, а теперь уже законному президенту, которого она увидела на экране своего мобильного телефона.

«Придется назначать тебя… вопреки воле моей клуши. Как можно обидеть такого человека, который так много для тебя сделал? Правильно ее называют Жанной д'Арк. Она истинная Жанна».

37

23 января, в воскресенье, по замыслу оранжевых, общенациональный праздник – день вступления Вопиющенко в должность президента страны. И страна действительно ликовала, хоть и не вся. Никто в то время не мог бы поверить, что так называемый лидер нации за пять лет своего бездарного правления практически полностью разорит страну. Он будет заниматься голодомором, пчелами и Степкой Бандерой. Тут он достиг определенных успехов и, конечно, крепко нагадил как ставленник Америки на искусственно созданный барьер между двумя братскими народами – русскими и украинцами.

У славян – русских, украинцев, белорусов – есть одна негативная черта. Достаточно взгромоздиться на трибуну какому-нибудь малограмотному дебилу, а лучше маньяку, произнести сумбурную речь о свободе, равенстве, братстве, как его награждают аплодисментами, криками «ура», тут же превращают его в гения, идут за ним, верят ему и считают его своим Богом. Хороший тому пример 1917 год. Маленький, плюгавый авантюрист, проживший много лет за границей, появился в Петербурге, нанятый немцами, со своими головорезами. Они взгромоздили его на кучу металлолома под названием броневик, откуда он, шамкая, не выговаривая некоторые буквы, прокукарекал о свободе, равенстве, братстве. Человек двадцать его соратников аплодировали новоявленному гению. И как это ни парадоксально, ему поверили массы, за ним пошел народ, расплатившийся за свою наивность миллионами жизней. Ленин и сегодня – гений. Какой же он гений? И что такое гений? Кровавый маньяк разве может быть гением? Ленин изгнал интеллигенцию – мозг нации, затеял гражданскую войну, уничтожил религию, разграбил церкви, продал за границу бесценные предметы искусства, расстреливал невинных священников, дабы объявить себя земным богом. И это гений? Да он обыкновенный бандит, кровавый маньяк, его труп и сейчас оскверняет Кремль. Не место ему в русской земле.

А Сталин? Малограмотный кровавый южанин. Грузинам должно быть стыдно, что у них был такой земляк. Но у русских, украинцев, белорусов Сталин – профессор всех наук, гений всего человечества. Да какой же он профессор, если у него не было даже среднего образования? Сталин выиграл войну, кричат русские. Но ведь он ни разу не был на фронте, как же он мог войну выиграть? Сталин – гений, кричит секретарь русских коммунистов Заюганов. Гений чего – концлагерей и расстрельных дел, отец голодомора в России и на Украине?

Преступлениям, которые совершили два «гения», нет конца и края.

Неудивительно, что в начале двадцать первого века и украинцы, будучи совершенно самостийными, поверили в живое чучело, которое само себя назвало лидером нации. Благо Вопиющенко не был кровавым маньяком, никого не расстреливал, никого не сажал. За это ему спасибо. Его вина в том, что он взялся не за свое дело, вернее, американцы не на того поставили, чтобы насолить России.

Но вернемся к инаугурации. Как вещало телевидение, это был праздник всего народа, страна, разделенная на восток и запад, праздновала далеко неодинаково. Кто-то этот праздник считал трауром и был убежден, что так оно на самом деле и есть.

И на западе были люди, с тоской смотрящие на праздничное шоу, поскольку они голосовали за Яндиковича, но не подавали вида, зная, что их имена известны оранжевым и даже написаны на заборах под общим названием: позор предателям-москалям.

Как ни странно, была еще одна категория граждан, которая пребывала в непонятном настроении, не то в трансе, не то в состоянии столбняка. Это были те юноши и девушки, которые на протяжении месяца мерзли на Майдане Независимости, дабы принести так называемую победу своему кумиру. Именно им не разрешили остаться в Киеве, чтобы посмотреть на торжество того, ради кого они тут стояли ежедневно с утра до вечера, по существу помогли ему захватить власть. А теперь их выгребли из города, как мусор, и начисто забыли о них. Их как будто не было. Ни один оратор не вспомнил о них. И лидер нации, чье имя они выкрикивали ежедневно, как бы от имени всех граждан, создавая ему имидж национального героя, да так уверенно, что он и сам поверил и стал выражаться недвусмысленно и лаконично: моя нация, мой народ (мои рабы), – сейчас, в день инаугурации, не вспомнил о них, будто их и вовсе не было на свете.

С каждым часом наряду с уверенностью, что Украина стала центром политических событий в мире, чуть ли не центром этого мира, президента беспокоило, приедут ли на инаугурацию главы всех государств или только часть из них. Если приедет Пеньбуш, то приедут все, вплоть до руководителя Гвинеи Бисау.

Но, к великому удивлению и разочарованию президента и его камарильи, эти надежды не оправдались. В Киев приехал только президент Польши да кто-то из крохотного государства Прибалтики. Это была ощутимая пощечина амбициозным политикам, окружающим президента, притом, что восточная часть страны приуныла в молчании и только западная часть, с польскими корнями, праздновала победу. Даже если это была пиррова победа, заядлые националисты Галичины, чьи скудные мозги подтачивала злоба и ненависть к другим народам, праздновали не только в Киеве, но и у себя перед экранами телевизоров.

Как только волшебные слова клятвы на верность народу были произнесены в стенах Верховной Рады, Вопиющенко принял нательный крест Мазепы, а также булаву как символ верховной власти не от своего предшественника, как полагалось, а от председателя Верховной Рады Литвинова, а затем отправился на Майдан Независимости.

Нельзя было без сочувствия и жалости смотреть на бедного старичка, бывшего президента, который сидел в парламенте на специально отведенном ему почетном месте с мертвеннобледным лицом, потухшим взором и смахивал на сторожа колхозной фермы. Он сидел без движения, боязливо поднимал и тут же опускал глаза, боясь с кем-нибудь встретиться взглядом. Это вчерашний президент Кучума Леонид Данилович, несколько слабовольный, а может, просто философски смотревший на это шоу, хорошо зная, что его имя еще будут вспоминать.

Забегая вперед, скажем, что так оно и произошло. Уже через полгода так называемого правления народного президента появились плакаты с надписью: прости нас, Леня Данилыч.

А пока экс-президент Кучума сидел рядом с экс-президентом Кравкучем, посмеивающимся над своим коллегой Леонидом Даниловичем. И вправду: Кучуму даже не пригласили передать булаву, этот символ власти, вновь «избранному» президенту Вопиющенко. Леонид Данилович оставался в ложе как бы в качестве инородного тела.

О чем он думал в это время? О своей судьбе, о том, что все, в том числе и слава, так быстро проходит, после чего наступают серые скучные будни, и эти будни будут тянуться до самой смерти; о том, что даже президент страны все равно смертный?

Едва ли. Скорее, он думал о том, что его могут привлечь к ответственности, отобрать так легко приобретенное имущество, лишить дачи, машины, урезать пенсию, а то и вовсе посадить за решетку. Он не был уж таким злостным вором, не воровал своими собственными руками, никого не убивал, чтоб отобрать богатство. Деньги сами стекались в его кошелек, как полноводные реки в одно большое озеро. Были даже мгновения, когда он собирался приостановить это течение, но семья категорически возражала, называя это долларовым геноцидом.

– О Боже! Помоги мне пережить все это, – прошептал он тихо и сам вздрогнул от этого шепота.

– Ты что там шепчешь? – спросил сосед Кравкуч, наклонив голову к его уху. – Не обижайся, будь выше всего этого. Твоего соперника ждет та же участь. Он никогда не сможет стать истинным лидером нации: не с того теста сработан.

– Да уж, да уж! А там, кто его знает: пути Господни неисповедимы. Никто из нас не знает, что нас ждет впереди.

– Всему приходит конец, все дороги ведут к одному храму, и этот храм – вечная темнота и вечная неизвестность, – философски изрек Леонид Макарович. – Ты и сам виноват. Не надо было юлить, метаться между Вопиющенко и Яндиковичем. Мог бы стоять на своем. И силовые структуры держать в кулаке. А то они тобой командовали. Вопиющенко купил их, а ты и не знал. А возможно, и ты клюнул на несколько миллионов американских долларов. Кто знает!

– Да уж, да уж! Мне доллары не нужны, мне покой нужен.

Слабой, неуверенной походкой Леонид Данилович поковылял к машине и приказал водителю ехать на загородную дачу, где его ждала семья, одетая в траур. Он не желал присутствовать на майдане, где его наследник стоял под аркой башни с высоким шпилем и произносил сумбурную речь.

Оранжевая элита пожаловала на майдан, а потом появилась и Юлия в длинной белой шубе, волочащейся по земле. Ее встречали криками восторга, словно она идет на площадь давать клятву народу в качестве президента.

Все обратили внимание и на то, что Жанна д'Арк выглядела лучше, чем первая леди, жена президента Катрин. Вдобавок, когда она царственной походкой шагала по свободной дорожке к монументу, киевляне приветствовали ее громко и дружно. В ответ она величественно кивала своей маленькой головкой и продолжала движение в сторону лобного места, где сосредоточились иностранные гости, где пристроилась и первая леди Катрин, чтобы чмокнуть ее щеку и всем своим гордым видом сказать: экое ты ничтожество.

Все руководство оранжевой революции в этот день отказалось от символики: ни оранжевых курток, ни оранжевых шарфов.

Наконец появился президент, вышел из арки и стал извлекать заготовленную, отпечатанную на белой глянцевой бумаге речь, над которой трудились соратники. И президент читал ее, не отрываясь. Толпа стояла молча, а потом, когда нудное чтение закончилось, откуда-то слетел белый голубь к ногам президента. Он что-то там наклевывал, а потом красиво стал плясать, опять же у его ног.

Лидер нации подумал, что это добрый знак: сам Господь послал этого голубя, поэтому он наклонился, протянул руки, дабы поймать волшебную птицу на глазах у многотысячной толпы. Но голубь взлетел над его головой. Знамение не состоялось. Президент вздрогнул, но тут же пришел в себя и широко улыбнулся. Если он не поймал голубя, то не он в этом виноват: виноват голубь.

Члены политбюро оранжевой революции, которые мысленно уже делили власть между собой, стояли поодаль от иностранных дипломатов. Пердушенко не мог устоять на месте: он все время демонстрировал свою богатырскую фигуру, передвигался на небольшое расстояние и смотрел на застывшую толпу, как на стадо баранов. Юлию он старался не замечать. Но Юлия не растерялась. Она величественной походкой направилась к нему и, будучи ростом ниже его плеч, заставила наклониться, подставить сначала одну, а потом и другую щеку для дружеского поцелуя. Это, конечно же, был поцелуй Иуды в женском обличье. Пердушенко только догадывался об этом. Он был твердо уверен, что главная его соперница на кресло премьера уже смирилась с тем, что не она, а он, Пердушенко, является главой правительства, и потому пришла его поздравить.

Как писал великий поэт Украины, «все идэ и все мынае», торжества закончились, гости разъехались, но народ замер в ожидании: а что дальше?

38

После пышной коронации Вопиющенко элита оранжевой революции устроила грандиозный банкет, на котором было все: от русской икры до заграничных вин. Еще никто точно не знал, какой пирог ему уготован, кого лидер нации назначит на тот или иной пост. Это был некий нарастающий нервный стресс, который могло немного унять только спиртное. Потому будущие министры сознательно допустили передозировку.

Юлия Феликсовна сидела за третьим столом от президента, все время пожирала его красными глазками, из которых беспрерывно лились слезы, правда, по одной капельке, а когда капельки кончились, глазки просто оставались красными. То были слезы радости и торжества революционных идей. Оранжевая революция на Украине как две капли воды походила на Октябрьскую в России: и там и тут кучка сомнительных личностей, финансируемая иностранным капиталом, захватила власть, выдав ее за всенародное волеизъявление. Разница только в том, что там был картавый, плюгавый с бородкой, чье кредо было: стрелять, стрелять и еще раз стрелять, а тут высокий стройный мужчина, прошедший духовное крещение в Галичине, на родине Степки Бандеры, и захвативший власть мирным путем на американские доллары.

– Дорогой, скажи, у тебя уже заготовлен указ о моем назначении премьером? Так вот знай: твоя страна, твоя нация начинает новую страницу в истории мировой цивилизации. И то, что вторым человеком в этом свободном государстве будет женщина, – это тоже знак новизны. Знай: я ничуть не хуже Маргарет Тэтчер. Я сделаю эту страну процветающей, идущей впереди Евросоюза. Я национализирую три тысячи предприятий и продам их с молотка. Миллиарды долларов поступят в казну государства. Пройдет каких-то пять лет, и мы эти заводы, доменные печи продадим повторно. И так всякий раз, до тех пор, пока Украина не зацветет и не начнет пахнуть. – Юлия вдруг вскочила с бокалом шампанского в руках и громко произнесла: – За лидера нации, ура-а-а-а!

Но лидер нации дремал и не обратил на ее тост никакого внимания. Да и другие депутаты были заняты своим делом: кто в зубах ковырялся, кто крыл соседа матом. А Пердушенко сломал уже второй стол, соревнуясь с депутатом Червона-Ненька в силе и могуществе железного кулака и железных мышц.

Курвамазин дважды вставал, поднимал палец кверху и начинал произносить речь, путая сабантуй с парламентом. Но рядом сидел Школь-Ноль, хватал его за штаны и восклицал:

– Что ты, пся крев, делаешь? Здесь тебе не Верховная Рада и не трибуна, которую ты уже заплевал так, что никакая уборщица отмыть не может. Здесь чествуют лидера нации.

– Сиди ты, пшек поганый, польский шпион, а я постою, – расхохотался Курвамазин. Он в редких случаях шутил, и шутки всегда получались злые. – Сейчас я провозглашу тост за лидера нации. И учти: перед тобой стоит не кто-нибудь, а сам министр юстиции Курвамазин. У меня все законы вот здесь, в этой башке, покрытой сединой славы и мудрости.

– Кто ты есть? Ты пока никто. Ты меньше букашки и, как букашка, никому ты не нужен. Я вот пойду губернатором Львова, по-старому Лемберга. Я там сразу же поставлю памятник оранжевой революции и лидеру нации. Мне этот пост уже обещан, а ты как был болтуном, так им и останешься.

– Я выдающийся оратор и классный юрист, где вы найдете такого министра юстиции, как я, скажи? Да если только в Америку поедете. И то, боюсь, не найдете. Цицероны на дороге не валяются.

– Ты – москаль, у тебя фамилия москальская, не прикидывайся. Как ты пролез в Верховную Раду, давай признавайся.

– Меня народ избрал, единогласно, между прочим. А завтра будет указ, согласно которому я – министр юстиции. Так что смотри, с кем имеешь дело. У меня достоверные сведения о намерениях президента.

Школь-Ноль втянул голову в плечи. «А может, действительно эта Курва станет министром, – подумал он. – А кем же стану я? Мне бы министерство внутренних дел. Я бы по всей Украине создал дивизии, а потом собрал их в единый кулак. А что с одной дивизией, куда пойдешь? Дивизия «Галичина» там и останется, в Галичине. Она не даст возможность москалям захватить Галичину, вот и все. Тут нет масштаба».

Лидер нации сидел во главе стола. Он совсем не пил и плохо закусывал. Да и некогда было. Сколько иностранцев шамкает, произнося речь в его честь. Вот только президент Польши говорил целых полчаса. Но в его речи ни слова о том, что когда-то Польша оккупировала значительную часть Украины. За ним прибалты. Прибалты так рады, что Украина поворачивается лицом к Западу, а спиной к России. А Сукаашвили! Он только произнес хвалебную речь и бросился обнимать, прижимать и слюнявить Виктора Писоевича. Да так, что тот, бедный, начал отталкивать его руками.

Надо их внимательно слушать, каждому кивать головой и улыбаться при этом. Кроме того, завтра же, не откладывая в долгий ящик, надо лететь в Москву, дабы показать, кто есть кто, дать понять, что с сегодняшнего дня страна под его руководством ни на шаг не отступит перед так называемым старшим братом. Наоборот, покажет кукиш этому Путину. А сама повернется лицом к Западу. А ты, старший брат, оставайся азиатским королем, откуда тебя тоже попросят. А электроэнергия? Нет, нет, политика это тонкое дело, она выше обид, выше неприязни. И Путина, и Россию он ненавидит так же, как и Яндиковича, у кого он вырвал победу с таким трудом. А далее, после Москвы, в Западную Европу. В Западную Европу он отправится с супругой, как и положено президенту великой страны. Западная Европа – это рай, она обязательно раскроет свои объятия матушке Украине и накормит почти пятьдесят миллионов голодных граждан. Пусть потомки ставят ему памятники на каждом углу. У этих русских был же свой Петр Первый, почему бы ему не стать Виктором Первым?

Иностранные гости произносили тосты нудно и долго, в общей сложности более трех часов, а потом уже стали валиться с ног. Президент тоже устал, он чисто механически кивал головой, а от постоянной улыбки начало сводить рот. Катрин сидела рядом и все время толкала его в задницу, когда он принимал поздравления стоя: давай, мол, выдавливай улыбку, и не простую, а американскую, до ушей. Благо представители крупных государств поздравляли первыми, и у него хватило сил все время стоять, а когда начались поздравления представителей более мелких стран, он уже принимал их сидя: чередовал работу с отдыхом.

Он, бедный, даже ни разу не мог взглянуть на своих единомышленников, особенно на Юлию да на кума Пердушенко. И хорошо, что не представлялось такой возможности, потому что Юлия просто пожирала его своими уставшими глазами, которые все больше краснели не то от напряжения, не то от слез. Он не мог бы не пожалеть ее, если бы заглянул в ее глаза. А ее поведение уж точно непредсказуемо: кинется на шею и вопьется в губы. Весь мир увидит и начнет строить догадки. Нет, нет, этого надо избежать, во что бы то ни стало.

Что касается Пердушенко, то… здесь совсем другая ситуация. Петр Пирамидонович полностью заменил свои живые глаза на стеклянные. Только стеклянные глаза могли неподвижно смотреть на лидера нации: не минутами – часами. Даже у Катрин мороз по коже пробегал. Никто не знает, на что способен этот великан. «Если Витя сделает его премьером, добра не жди, – думала она, тесно прижимаясь к мужу, когда он сидя принимал поздравления. – Этот бирюк сместит Витю и станет президентом. Нет, нет, уж лучше эта коза Юлия».

39

– Виктор Писоевич, сколько миллионов долларов стоит премьерская должность? – спросила Юля накануне отъезда лидера нации за границу.

Вопиющенко, не долго думая, ответил: сто.

– Так мало, вернее, так много? – выкатила глаза Юля.

– А ты как думала? Но… с тебя я возьму тридцать. Пятнадцать мне пришлось отдать судьям Верховного суда, а остальные…

– Дорогой, не надо, я согласна, это мне под силу. Мои люди завтра же привезут мешки с долларами.

– Не торопись. Вопрос еще не решен окончательно.

– Ну, Витя, не морочь мне голову, не кромсай мое сердце. – Потерпи немного, что ты такая нетерпеливая?

Юля, склонив голову, ушла ни с чем. Суббота и воскресенье тянулись как никогда долго. А понедельник – день тяжелый. В этом убедилась Юлия как никто другой. В тот день она была на грани срыва. Никак не могла решить простую проблему: сидеть дома и ждать звонка или идти к дому правительства с мобильным телефоном в кармане и там услышать эту радостную новость от лидера нации, а может, сидеть дома за чашкой кофе со включенными записывающими устройствами, дабы записать это великое, радостное известие. Как быть? Быть или не быть? Дважды она одевалась, дважды выходила на лестничную площадку и дважды возвращалась и прилипала к экрану телевизора.

– Телеграфные агентства всех стран, вы готовы передать новость во все уголки земного шара, да так, чтоб сам Господь Бог услышал: Юлия – премьер?

Допив шестую чашку кофе, она, наконец, произнесла решительное волшебное слово: вперед, Жанна! И тут же вскочила, как ужаленная. Набросив на плечи самое старомодное, самое потертое пальто, изношенное когда-то еще в Днепропетровске, она вышла на улицу и направилась к гаражу.

Машина «ауди» завелась быстро, тронулась плавно, и вот Юлия, будущий премьер, но еще не премьер, остановилась в глухом переулке, а к дому правительства пошла пешком. Был уже десятый час. Нигде никого. Даже охраны нет снаружи, даже будки нет: открывай дверь и входи.

С дрожью в ногах Юля подошла к массивной, такой знакомой двери, ведь она когда-то, еще до того как Кучума посадил ее за решетку, здесь работала заместителем Вопиющенко. Ухватившись за толстую деревянную ручку правой рукой, а левой упираясь в полотно второй половины двери, она с силой рванула ее на себя, и дверь покорилась. Но за дверью оказалась будка, а в ней милиционер с лицом бульдога.

– Вы, гражданочка, куда? – спросил страж порядка.

– К Озарову! Озаров пришел или еще нет?

– Пока нет. А он вас вызывал?

– Ммм. Вы меня не узнаете?

– Побудьте за дверью. С той стороны двери, на свежем воздухе. Мне незачем вас узнавать. Когда придет господин Озаров и закажет вам пропуск, тогда приходите, но с паспортом в руках, не забывайте, иначе никто вас не пропустит.

«Ну, подожди, гад», – прошипела Юлия про себя, но подчинилась приказу.

Она вышла и чисто автоматически направилась в сторону машины. Ноги сами понесли ее туда. Только нажав на пульт автоматического открывания дверей, она мысленно спросила себя: а что это я делаю? Тут откуда-то появился дворник, он был непростительно вежлив, поэтому робко потребовал:

– Уберите машину, пожалуйста. Вон сколько под ней мусора, а я должен убрать. Асфальт должен блестеть, как у кота…

– Да, да, – сказала Юля, не глядя на дворника и садясь за руль.

Машина сама привезла ее к дому. Что может быть лучше дома? Дом – это надежная, теплая, уютна норка, куда человек, подобно мышке, испуганной котом, может юркнуть в любое время и быть в абсолютной безопасности. Только чекисты обладали способностью ворваться в эту норку и вытащить человека за воротник, а теперь демократия, слава Богу: прячься от всяких бед и набирайся сил.

Юля сбросила с себя верхнюю одежду и устроилась перед телевизором. Глоток коньяка, глоток охлажденного шампанского, настенные часы пробили десять. Телекамеры в аэропорту не включены. В чем дело, почему? Ведь вылет уже через час. Он летит в Москву демонстрировать свою мощь.

«Должно быть, он собрался улететь тайком, и никакого указа подписано не будет. Не может такого быть, такого быть не должно. Должно быть, там, рядом с ним, его кум Петро и именно Петро посоветовал: подписывай просто так, без телевидения, без излишней шумихи. Подпиши и улетай, а я прямиком в правительство, займу кресло этого Яндиковича и начну править. А что касается Юлии, ну посмотрим. Референтом она бы подошла».

Еще всякие страшные мысли лезли Юлии в голову, волновали ее душу, будоражили сердце.

– Не могу-у-уу! – закричала она так, что занавески на окнах зашевелились. – Не хочу, не хочу… жить. Жить не хочу. Что если с балкона? Девять этажей. Мучиться не придется.

Балконная дверь была приоткрыта. Она рванула ее на себя и очутилась на балконе. Балкон был захламлен картонными ящиками и всяким барахлом. Метелка упала ей под ноги, и она чуть не грохнулась в остекленную балконную загородку. Совершить прыжок с балкона не так-то просто: балкон застеклен. А, вот одна дверка открывается, можно пролезть: падение получится не головой вниз, а как-то плашмя. Страшновато, но ничего.

Юлия открыла дверку и стала одной ногой на скамейку, а другую, дрожащую, выставила на улицу. И тут – о Боже! – загремел телевизор:

– Внимание, внимание! Передаем репортаж…

Юлия грохнулась на балконный пол и ушибов не почувствовала. Клубком вкатилась в комнату, подползла к дивану и устремила глаза на горящий телеэкран. Телевизор звал ее, как бы шевелился, и там… лидер нации, в окружении Бздюнченко и личной охраны, стоит у стола, а на столе так много бумаг и чернильный прибор. Юля вздрогнула и схватила пульт, чтобы увеличить громкость. Точно. Аэропорт Борисполь под Киевом. Президентский самолет готов к вылету. Лидер нации в окружении телекамер в правительственном зале аэровокзала подписывает указ и тут же зачитывает его, стоя перед телекамерами. Сердце у Юлии колотится так, что вот-вот выпрыгнет, но после слов… «назначить на должность премьер-министра Украины… Юлию Феликсовну Болтушенко» она вскрикивает не то от боли, не то от радости и яростно размазывает слезы по худому, бледному, изможденному личику.

Если наша жизнь всего лишь миг во времени вселенной, то это супермиг в жизни хрупкой женщины Юлии.

Юлия почувствовала прилив сил. Господи, как много проблем, тяжелых, неразрешимых, свалилось с ее плеч. И эти проблемы снялись одним росчерком пера. Ведь она была невыездной, не могла выехать ни в одну страну, ее могли арестовать даже в братской Польше. И это всего лишь маленький штрих в цепи многочисленных проблем, которые отныне станут далеким кошмарным сном. Юлия, переполненная радостью, кружилась по комнате, как маленькая девочка, когда первый раз ее, почти что сироту, отдали в пионерский лагерь, расположенный на берегу тихой, ласковой, как материнское тепло, реки Самары на все лето в Орловщину.

Дома тепло, уютно, дома ни души, только она, Юлия, и Указ. Надо получить его. Но как? По факсу. Где факс? А, вот он!

Небольшой гул, мигание маленького зеленого шарика, похожего на точку, и копия Указа у нее в руках. Она читает текст вслух, но слова претворяются в мелодию, и Юлия начинает петь. Это текст самой лучшей песни в ее жизни, и она, и только она имеет неоспоримое право положить его на музыку. Есть же песни на белые стихи! Это торжественные песни, их поют с особым подъемом души. И она поет. Все идет хорошо, и мелодия хороша, только фамилия президента не укладывается в ритм. И что ж? И пусть. На то он и президент, чтоб не укладываться в привычное. А потом, это народный президент. Революция и президент одно и то же. Революция и народ – единое целое. Если у президента были деньги на то, чтобы совершить оранжевую революцию, то эти деньги дал ему народ. А кто совершил революцию? Опять же народ, следовательно, Витенька народный президент. Надо позвонить ему и поблагодарить! Срочно.

И мобильный телефон не подводит ее: лидер нации поднимает трубку уже в самолете и говорит: «Алло, я слушаю, Юлия Феликсовна. Тут Бздюнченко поздравляет тебя, а мы летим покорять Москву».

– Витя, дорогой мой, ты принял верное, единственно верное решение. Я буду работать дни и ночи и никогда, ни при каких обстоятельствах не подведу и не предам тебя. Можешь быть уверен во мне, как в себе самом.

В ее спальне висела икона с изображением Иисуса в терновом венце. Юлия, вчерашняя комсомолка, стала перед изображением на колени, сложив ладошки перед грудью, произнесла «Отче наш».

В прихожей начали раздаваться звонки. Теперь она не торопилась поднимать трубку. Все переменилось. Все стало на свои места. Красивый сон стал явью. Юля еще постояла у окна, посмотрела, как детишки кидают снежками друг в друга, величественно улыбнулась и только потом пошла в прихожую и сняла трубку со стационарно установленного аппарата.

– Депутат Курвамазин, партия защитников отчизны, блок Виктора Вопиющенко, – услышала Юлия и расхохоталась. – Я со всей ответственностью заявляю, что лидер партии Юлия Болтушенко достойна самого высоко поста в государстве после лидера нации, призванного играть роль первой скрипки в революционном оркестре. Поздравляю вас и, согласно статье конституции Украины, признаю вас верховным главнокомандующим. И если вы сочтете мою кандидатуру полезной…

– Депутат Курвамазин, вы хороший оратор, я с удовольствием буду слушать ваши речи… в парламенте, – вынесла приговор Юлия и бросила трубку. Но тут же раздался следующий звонок.

И Юлия решила убежать из дому, надеть пальто с капюшоном, дабы никто ее не узнал, и, шагая по закоулкам и переулкам, составлять план на завтрашний день.

40

Юлия в сопровождении двух молодых людей, работавших ранее ее помощниками, села в машину рядом с водителем, а не за его спиной.

– К дому правительства, – скомандовала она.

Водитель кивнул головой в знак согласия и завел двигатель.

– А вы, Женя и Дима, поступаете в мое распоряжение и составите мою личную охрану. Будете меня охранять?

– С превеликим удовольствием, Юлия Феликсовна, – произнесли оба почти одновременно. Тридцатилетний Женя был худощавым парнем высокого роста, почти как лидер нации Вопиющенко, а Дима чуть старше, лет тридцати пяти, плотного телосложения, с хитрым кошачьим взглядом.

– А своих бывших вы увольняете? – спросил Дима. – Они, должно быть, не справлялись.

– Сменился мой имидж, и я должна сменить охрану. Теперь я – глава правительства, вы слышали об этом?

– Конечно, слышали и потому прибежали, – произнес Женя, расправляя плечи.

– А что со мной? – спросил водитель Мизинец.

– Работай, Мизинец, ты хороший водитель.

Расстояние от дома до здания правительства всего ничего, менее километра. Новый, только что привезенный из Германии «мерседес» остановился перед массивной дверью, Женя с Димой выскочили, открыли переднюю дверь машины почти одновременно, а затем ухватились за ручку массивной входной двери, пропуская Юлию вперед.

– Смирно!!! Премьер идет, – закричал Дима, и дежурный офицер, вытягиваясь в струнку, приложил руку к козырьку. – Ключи от кабинета премьера!

Юлия в сопровождении двух охранников поднялась на скоростном лифте и открыла массивную дверь своего кабинета. В нем еще пахло Яндиковичем. Это был чисто мужской запах – смесь пота с одеколоном и папиросным дымом. Кабинет вытеснил человека-гиганта, что-то уже успевшего сделать для страны в условиях, когда вор на воре сидел и вором погонял с молчаливого благословения президента Кучумы, – этот кабинет распростер свои объятия худосочной женщине, полной энергии и желания сделать добро.

– Ребята, – сказала она Жене и Диме, – обойдите все кабинеты и от моего имени скажите, что через тридцать минут сбор в зале президиума. Либо к Озарову зайдите и передайте ему мой приказ: он оповестит всех. Да, и скажите, чтоб мне прислал несколько женщин для того, чтобы убрать кабинет: у него в каждом кабинете баб хоть отбавляй. Бездельники. Все, идите.

Юлия подошла к большому окну, затянутому шторой из плотной ткани, и отодвинула ее. Внизу, на площади, как муравьи копошились люди, она глядела на них сверху, будучи убеждена, что каждый муравей на двух ногах зависит отныне от нее, малосильной, хрупкой женщины, у которой если и мало физических сил, зато много духовных. Эти силы, помноженные на упрямство, помогли ей выкарабкаться еще в детстве и стать заметной не только в десятом классе, но и в институте, в котором она превосходно училась.

«Я всех выгоню и наберу людей работящих, достойных, преданных оранжевой революции, тех, кто был на майдане и прорезал воздух сжатыми кулаками. Даже Виктор Писоевич не сможет работать так продуктивно, как я. Ведь все зависит от премьера и его правительства. Президент осуществляет общее руководство страной, а я буду заниматься конкретными делами».

– Юлия Феликсовна, госпожа премьер! – вкрадчиво произнес первый зам Озаров, один из корифеев старого правительства. – Позвольте побеспокоить вас.

– Пан Озаров, будьте проще, ведь мы коллеги, не так ли? – сказала Юля, протягивая руку Озарову. – Садитесь, пожалуйста. Доложите вкратце о делах. Все ли вышли на работу, какие ближайшие задачи стоят перед вами, а затем, на совещании, вы мне представите каждого по очереди. Я не всех знаю лично. Хотела бы познакомиться.

– Госпожа премьер! А вы нас не…

– Да бросьте вы! Я не госпожа, я труженица, неутомимая труженица, я буду работать по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки, я и вас утомлю, и вы начнете убегать от меня вскоре. Поэтому какая я там госпожа? Я просто Юлия. В крайнем случае, Юлия Феликсовна. Кроме того, я всех людей, кто захочет трудиться, оставлю в креслах, повышу зарплату в два раза, помогу строить дачи в Крыму, а то и в Греции, да и в Америке, если кто пожелает. Вы не волнуйтесь. Конечно, многое будет зависеть от лидера нации, его слово решающее, кого он пожелает, того придется и назначить, и в этом случае… если только поставить два параллельных кресла и ввести новую форму правления. Скажем, два министра экономики, два министра путей сообщения, три министра очистных сооружений и так без конца.

Юля говорила еще двадцать минут, от природы страдая словесным поносом, а замолчала лишь потому, что на нее напал чих. Этим воспользовался министр экономики Озаров. Он торжественно объявил:

– Госпожа Юлия Феликсовна! Все работники кабинета министров на работу ходят без опозданий, особенно после того, как народные массы в оранжевых куртках, посланные американцами и европейцами, чтобы совершить революцию и пристроить Украину в Евросоюз, получили приказ разблокировать здание Совета. Это благодаря лидеру нации Вопиющенко и вам, госпожа премьер-министр. Где вы были раньше, почему не появились здесь месяца два тому назад? Тогдашний премьер Яндикович уступил бы вам свое кресло, как мужчина уступает даме, и не было бы никакой блокады. А так, многие министры ночевали в своих кабинетах на матрасах, и эти матрасы до сих пор в кабинетах, накрытые подушками и одеялами, а у некоторых даже утки остались: туалеты ведь не работали в период блокады. Как насчет… того, чтобы оставить министров при должностях?

– Пан Озаров, вы за словом в карман не лезете, это видно сразу. Я, кажется, если не все, то многое поняла. Идите теперь соберите всех министров в конференц-зале, потом позовете меня.

Когда Юлия вошла в конференц-зал, все дружно встали, касаясь подбородками груди. Тишина была такая, ну просто выразить невозможно, в особенности потому, что ни одной мухи в зале не было по причине зимы, но если была хоть одна полудохлая муха и она решилась бы пролететь над головами великих людей, ее полет был бы слышен довольно отчетливо.

Юлия постояла несколько секунд молча, а потом вспомнила, что ей надлежит поздороваться первой, и сквозь зубы произнесла:

– Здравствуйте, коллеги!

– Здравия желаем, госпожа…

– Здравствуйте, пани…

– Приветствуем Жанну д'Арк… с майдана. А почему не в оранжевой куртке?

Последнее приветствие произнесли те люди, которые точно знали, что их не оставят в новом правительстве. Многие из них, еще стоя, схватились за портфели, ожидая, что пани Юлия скажет: «Вы свободны, господа, оранжевая революция не нуждается в ваших услугах».

Но Юлия подошла к каждому и только после рукопожатия тот или иной министр получил право опуститься в кресло. Премьер была переполнена неведомыми дотоле ей чувствами, и даже если бы ей сказали: марш на майдан, сучка, она все равно протянула бы ручку, сделала наклон туловища и одарила женской улыбкой своего заклятого врага.

– Не каждый из вас с восторгом встретил оранжевую революцию, это мне известно. Но, принимая во внимание то, что у нас теперь полная свобода и каждый волен думать и поступать так, как ему подсказывает совесть, вопрос о том, кто на чьей стороне был и с кем воевал, снимается полностью и окончательно. Мы теперь самая демократическая страна в мире. Только с такой демократией, где каждый делает все, что хочет, думает, как ему заблагорассудится, Евросоюз раскроет нам свои объятия. Этого вопроса я еще коснусь, и неоднократно, а сейчас я хотела бы познакомиться с каждым министром конкретно и вкратце послушать, какие стоят перед ним задачи на ближайшую перспективу и на год в целом.

Последние слова «на год в целом» произвели благоприятное впечатление на всех министров без исключения. Особенно на министра иностранных дел, молодого, симпатичного мужика, так много сделавшего для возрастания авторитета Украины за рубежом. Он улыбался, как американец, строил глазки, как француз, и краснел, как украинец. Именно ему лидер нации давал много всяких поручений, в том числе и аферу с избирательными участками в России. Уж кто-кто, а он должен остаться в правительстве Болтушенко.

Первый заместитель Яндиковича Озаров тоже клеился к новой власти. Он действительно добросовестно трудился и знал эту работу, как никто другой: ему все равно, оранжевые во власти или Яндикович: страна одна и та же. Это руководители меняются, а страна остается на месте. И хороший, знающий свое дело экономист должен быть вне политики.

Несмотря на скучную беседу – каждый докладывал при всех, хотя можно было проводить беседу у себя в кабинете индивидуально, а тут каждый распинался о своих достижениях, подчеркивая свой личный вклад, даже Озаров улыбался, слушая ложь, – но, тем не менее, все сидели, в рот воды набрав.

Юлии не могла не нравиться такая дисциплина. Она бы закончила раньше, не задавала бы пустяковых вопросов типа как живут крестьяне Конго, но Юлия ждала телевидение. Стрелки часов клонились к пяти пополудни, а телекамер не было. Должен был прийти пятый канал.

– Пойдите позвоните на проходную, может, эти ослы не пропускают корреспондентов, – приказала она Озарову.

Так оно и вышло. Озаров доложил, что корреспонденты пятого канала уже час стоят под дверью Дома правительства, а их не пускают.

– Уволить всех немедленно, сию же минуту, – почти вскрикнула Юлия так, что все вздрогнули и втянули головы в плечи. – Я подпишу этот приказ собственноручно. Жаль, что приходится с этого начинать.

И она дождалась текста и тут же подмахнула приказ об увольнении дежурных по первому этажу, продемонстрировав таким образом, что она, Юлия Феликсовна, слов на ветер не бросает. Министры молчали.

– Ну, что скажете, господа хорошие? – спросила она, глядя на всех недобрыми глазами.

– Жаль, что такой пустяк может испортить вам настроение, – сказал начальник хозяйственного отдела. – Но это полбеды, а вот кто будет охранять здание, ведь столько посетителей, просто ужас, все идут не куда-нибудь, а в Дом правительства.

– Вы и будете охранять! – сказала Юлия.

– Лично я? Вы мне доверяете? Тогда спасибо за доверие.

– Да, лично вы будете стоять на вахте. Примерно в десять вечера я закончу работу, вернее, мы все окончим рабочий день, и я хочу вас видеть с пистолетом на боку, незаряженным, конечно, на первом этаже.

Раздался хохот, а за хохотом последовали аплодисменты. В общем, обстановка разрядилась, лицо премьерши озарилось улыбкой. А тут и телевидение подоспело.

– Начнем сначала, – предложила Юлия, когда оператор включил камеру. Съемка прошла на славу. В тот же день вся страна смотрела выступление нового премьера. Да и министры были на подъеме, все же их редко показывали по телевизору. Даже то, что сегодня впервые им работать до десяти вечера, не смутило их. Новый начальник – новые порядки: новая метла по-новому метет, это известно с древних времен.

После всех процедур, связанных со знакомством и телевизионной съемкой, министры разошлись по своим рабочим местам, а Юлия – в кабинет премьера принимать поздравления. Но поздравлений было так много, что все в голове перепуталось, и она решила убежать из кабинета. Теперь она заходила к министрам по очереди с единственной целью: выяснить, в каком кабинете все еще висит портрет ненавистного ей бывшего президента Кучумы. К сожалению, многие попались на этом, дико извинялись и тут же при ней грубо срывали со стены портрет, кидали в угол, а некоторые, самые ретивые, еще топтали ногами скорбное личико беспомощного старика.

41

Подписав указ о назначении премьера, Виктор Писоевич сел в президентский самолет, в котором все еще пахло Кучумой, и направился в Москву. Теперь он – президент страны, которую следует оторвать от России на вечные времена и очутиться в широко распахнутых объятиях Запада. А точнее Америки, зятем которой он, волею рока, стал так неожиданно легко и быстро. И вот сейчас он, Виктор Писоевич, летит к русскому медведю Путину в далекую и ненавистную Московию в качестве оранжевого президента европейской страны, которая не сегодня-завтра станет членом Евросоюза, посмотрит ему в глаза и скажет: вот, я твой первый гость, цени. Крым ты должен оставить в покое, Черноморский флот вывести досрочно и цены на энергоносители не поднимать.

Полет длился около часа, но за это время он перебрал в мозгах не только свое отравление, но и многое другое.

«Зачем я лечу именно в Москву, а не в Париж, Лондон и т. д. Да затем, чтоб показать бывшему работнику КГБ, что он просчитался, делая ставку на Яндиковича. Не вышло, голубчик, по-твоему. И никогда не выйдет. Я буду держать курс на сказочный Запад, а к тебе повернусь спиной. Я знаю: ты будешь склонять меня подписать соглашение о едином экономическом пространстве. Никакого пространства. Я подпишу все что угодно на Западе, а в Москве ни одной бумажки. Шиш вам, москали».

– Уже подлетаем, – произнес Бздюнченко, нисколько не волнуясь и сосредоточив свой взгляд на брюках и обуви президента. Заметив, что туфля на правой ноге в грязи, он достал салфетку, наклонился, сложил ее вчетверо и стал наводить блеск. Виктор Писоевич выставил ногу для удобства и погладил своего госсекретаря по голове в знак благодарности.

Самолет пошел на снижение в аэропорту Внуково, посадочная полоса была готова к приему. К трапу самолета, как только он приземлился, подошли посол Украины, представитель президента России и несколько дюжих молодцов в качестве охраны.

Путин уже ждал в Кремле.

Останавливаться на встрече двух лидеров не имеет смысла, поскольку визит Вопиющенко был случайным, поспешным, незапланированным и беглым, как бы мимоходом, все равно как охотник по нужде забегает в охотничий домик исключительно по необходимости, скажем, проверить ружье, попить чаю, и только потом отправляется на настоящую охоту. Так и президент Украины. Побыв около часа в Кремле, Вопиющенко, словно на собственных крыльях, улетел в Западную Европу, где его уже ждала Катрин, и они оба пробыли там не час, а целую неделю. Здесь и воздух был совершенно другой, и чужая речь звучала музыкой в оттопыренных ушах. А изобилие, от которого зрачки глаз расширялись, просто приводило в восторг настолько, что ни Виктор Писоевич, ни Катрин ни разу не подумали: а как же это изобилие достается, откуда оно, кто трудится на заводах, фабриках, на полях, производя все это добро?

Конечно, страны Евросоюза отличаются не только от Украины, но и от России: там все есть, кроме дедушки и бабушки, как говорится. Президент с завистью смотрел на чужие города, а Катрин уверяла его, что скоро и украинские города под его руководством станут такими же, и дороги будут, как на Западе, и магазины, забитые товарами разного назначения от пола до потолка.

– Только держись подальше от России с ее имперскими замашками, – наставляла Катрин. – Повернись лицом к Западу и к Америке. Ты – зять Америки, не забывай об этом ни на одну минуту.

Парламентарии Евросоюза, сделавшие ставку именно на него, Вопиющенко, добились своей цели и были рады приветствовать своего ставленника громом аплодисментов. Виктор Писоевич низко кланялся, прикладывая правую руку к сердцу, и, уже стоя на трибуне, извлекал небольшие квадратные листки с текстом выступления из внутреннего кармана пиджака.

Речь всегда была короткой, как у лидеров Запада, но удивительно сумбурной. Он всем парламентариям доказывал, что Украина – центр Европы и что Европа без Украины – все равно что тачка без колеса. Надо срочно ликвидировать визовый режим, не препятствовать украинской молодежи посещать любую страну Евросоюза. И обмен украинской валюты на евро не должен быть ограничен, и рабочие места могут предоставляться: украинцы хорошо, добросовестно трудятся. Вон в России около двух миллионов молодых людей работают за гроши, а дружественный Запад испытывает дефицит в рабочей силе. Украина уже приняла решение о безвизовом режиме для граждан любой страны Запада, теперь дело за странами блока.

Слушатели только улыбались: если пустить такую голодную ораву численностью около пятидесяти миллионов человек, то в странах альянса полки сразу опустеют. Товары могут исчезнуть не только за евро, но и таинственным образом, да и безработица начнет набирать темпы. Депутаты как бы говорили: мы тебе рады, ты наш, ты молодец, утер нос русскому президенту, но к нам не лезь со своей необузданной оравой. Чтобы принять Украину в наше объединение, надо тебе слишком многое сделать, а на это уйдет лет сорок, ну, может, тридцать, и никак не меньше.

Что же касается Виктора Писоевича, то он находился совершенно в ином измерении. То, что европарламентарии встречают его стоя, то, что ему предоставляют трибуну, то, что его встречают некоторые руководители, уже говорит о многом. А что еще надо? Что касается матушки Украины и ее проблем, связанных с катастрофическим повышением цен на продукты питания, а также повсеместное отключение электроэнергии и ряд самоубийств чиновников прежнего правительства, то это сугубо внутреннее дело страны. В переходный период от нищеты к сказочному богатству и процветанию все может быть. Это и аресты, и погромы, это демонстрации «за» и «против», и нет никакой необходимости возвращаться в Киев, срочно назначать на должности своих единомышленников, активистов оранжевой революции.

Смогут ли они вывести страну из кризиса и направить ее на путь процветания, неважно. Важно, что революция победила. Остальное за Евросоюзом, ведь Запад и особенно Америка ни за что не допустят сближения Украины с Россией. Украина и Россия – это слишком. Двести миллионов человек плюс наличие ядерного оружия – ну кто с этим справится?

42

Неизвестно, вернулся бы лидер нации в Украину к концу последней недели января, если бы не тревожное сообщение о состоянии здоровья матери. Мать уже старенькая, немощная, получала жалкую пенсию, как и жалкую зарплату, работая учительницей, но, тем не менее, помогала сыну, когда он учился в Тернопольском финанасово-экономическом институте. Там он приобрел специальность бухгалтера, и в 1975 году, после окончания, был направлен в село Конотопово (Яровое) Косивского района Ивано-Франковской области. Мать и сюда, в село Яровое, присылала посылки и иногда по десять рублей, отрывая их от жалкой получки в школе. И в Тернополе, и особенно в селе Конотопово он прошел отличную школу галичанского национализма, заложенного Степаном Бандерой. Тут ему привили любовь к вильной Украине и ненависть к русским, к москалям и другим народам. Философия ненависти пустила глубокие корни в душе бухгалтера и, если бы год спустя его не призвали в армию, где все еще господствовала марксистская идеология, не исключено, что Виктор Писоевич стал бы Бандерой номер два.

Но, борясь уже за кресло президента, он приютил бандеровскую партию под названием «Рух», которая была довольно популярна на западе Украины.

Когда самолет приземлился в Киеве, президент, сев в бронированный «мерседес», отправился к матери, которая уже отходила в мир иной.

На похороны собрались соратники, его ближайшие друзья, готовые теперь сдувать с него пылинки. Каждый подходил, протягивал руку, дабы выразить соболезнование. Виктор Писоевич на какое-то время отключился от государственных дел, к которым он еще даже не приступал: потеря матери заставила его вернуться к проблемам бытия, жизни и смерти, временного нахождения на этой земле. Да и болезнь не давала ему покоя.

Он все время старался выглядеть на людях молодцом, крепился, как мог, но что у него на душе, никто не знал. Даже такой, как он, коварный, властолюбивый, злопамятный и мстительный, не был лишен способности страдать, как и всякий живой человек. И в эти минуты он достоин был сочувствия и даже уважения.

Депутат Курвамазин заготовил речь на могиле матери президента, но его не допустили, не дали ему возможность произнести страстные, наполненные горечью и состраданием слова в присутствии сына, чье сердце представляло собой сплошную рану. Быть может, его сердце, его кровоточащая рана, дрогнуло бы и оратор, Цицерон третьего тысячелетия, был бы оценен и вознагражден должностью министра юстиции. Но Курвамазину и в этот раз не повезло. И вообще, он заметил, что его будто бы оттесняют, не дают ему прохода и на любую его инициативу смотрят с ухмылкой, будто он не Курвамазин, а Иванушка-дурачок.

Сказать несколько слов на могиле матери президента позволили только Юлии, но у нее плохо получилось: слезы не давали ей возможности быть красноречивой. Да и говорила она больше о сыне, о Викторе Писоевиче, чем об умершей матери. Это выглядело не совсем кстати.

Обряд похорон происходил в христианском духе, были не только оранжевые, но и священники. Когда опускали гроб под траурную музыку, Борис Поросюк взял полную пригоршню глины и бросил в яму со словами: «Москали виноваты». Он всегда держался лидера нации, даже Бздюнченко оттеснял. Только Пердушенко не мог оттеснить. Петя пришел на похороны в двойном трауре: он не стал премьер-министром, хотя считал эту должность у себя в кармане. Уйти сразу в оппозицию ему не позволяла гордость. А позже он составил довольно хитрый план: еще ближе станет к лидеру и начнет капать на Юлию до тех пор, пока полностью не дискредитирует ее в глазах президента.

Когда могильщики стали засыпать гроб землей, все отошли, кроме личной охраны и президента. Он стоял у гроба и мысленно прощался с матерью. Это были нелегкие минуты в его жизни.

В его полузакрытых глаза возник образ матери тридцатилетний давности. Тогда он вернулся из Тернополя с дипломом в руках. Мать подарила ему кожаный пиджак и коротковолновый приемник, позволяющий слушать радио «Би-Би-Си» и другие западные станции, которые вещали на Советский Союз. Это была новинка. И тот и другой подарок ему очень понравились.

– Зачем ты так потратилась? Дорого, должно быть.

– Все летние отпускные потратила, сынок.

– А как же мы жить будем?

– Что-нибудь придумаем, не переживай. Ты знаешь, я даже рада, что так получилось.

Вспомнив это, он почувствовал, как слезы катятся вдоль щек. Почему он всегда брал у матери и мало отдавал ей. Даже будучи управляющим банка, не жаловал мать деньгами. Нет никого ближе и дороже матери. «Мы осознаем это, когда уже поздно. Прости, мать, прости, родная, не осуждай своего блудного, неблагодарного сына. Если я стану настоящим народным президентом, здесь, у твоего дома, будет стоять тебе памятник с надписью «Любимой матери от блудного сына».

Катрин подошла к нему, взяла его под руку и повела к машине, что стояла поодаль. Откуда-то взялась Юлия. Она шла на некотором расстоянии, борясь с навалившимися на ее голову проблемами. Надо встретиться с президентом как можно раньше и решить ряд проблем. Пора назначать правительство, министров, старая команда не работает, один Озаров пытается что-то делать. Замерла милиция, в столице участились грабежи и убийства, а он со своей Катькой разгуливал по странам Западной Европы. Как так можно?

Ей так хотелось все это высказать, но как это сделать? Да и удобно ли?

Она села в свою машину и приказала ехать вслед за машиной президента. Она знала, что будут поминки в одном из ресторанов, но не знала, в каком.

Наконец кортеж машин остановился у ресторана «Оранжевая луна», где столы на триста человек уже были накрыты, и Юлия, благодаря своей должности, получила право сидеть справа от президента. С левой стороны сидела Катрин, но Виктор Писоевич повернулся к Юлии и тихо спрашивал, как дела, как обстановка в стране, что она решила относительно старой команды министров.

– Нам надо встретиться и все обговорить, не откладывая в долгий ящик.

– На днях встретимся.

– Нельзя на днях, это невозможно. Я понимаю тебя: мать похоронил, а мать это не подружка, каких много. Но ты президент, ты – лидер нации и потому не имеешь право медлить. Дорог каждый час, каждая минута.

– Ну, хорошо, созвонимся.

Часть третья

1

Президент дурно спал этой ночью: болели раны на лице, болела душа за судьбу страны, психика находилась в состоянии крайнего возбуждения в связи с окончательной победой на президентских выборах и недавним принятием присяги на верность народу. Президентское кресло не только радовало, но и тяготило. Это тяготение нравилось больше всего, оно как бы возвышало его в собственных глазах: его страна, его нация в его руках. Как тут не беспокоиться, что будет завтра со страной, как быстро войдет она в Евросоюз и после скольких лет он, Виктор Писоевич, станет главой всего Евросоюза? В Евросоюз он должен привести страну кристально чистую, в которой все граждане, от мала до велика, общаются только на украинском языке, слушают музыку, сочиненную украинскими композиторами, читают великие произведения, написанные украинскими авторами, и танцуют только украинский гопак. Это нелегко будет сделать, но это возможно, если приложить определенные усилия. И… тогда, ему, великому президенту, потомки в качестве благодарности, поставят памятники в каждом городе, на каждой улице, на любой площади, которая будет носить его имя.

В мудрой голове рождались мудрые мысли, так утверждала эта голова, и в этих мыслях президент плавал, как в Днепре, и не заметил, как рассвело и пришло время заняться рутинной работой, набрасывать на себя длинный, немного замусоленный халат, принимать ванну, а затем пройти на кухню, чтобы вкусить первый завтрак.

Телефоны все время трещали в приемной, но никто не поднимал трубку, зная, что звонят персоны второго, третьего класса. Наконец раздался громкий звонок по правительственной связи в кабинете. Катрин вздрогнула, взяла трубку и отнесла на кухню, где допивал кофе ее Витя. Муж догадался, что это звонок от Юлии.

– Да, Юлия Феликсовна, слушаю тебя. Я еду к тебе. Что, что? Не к тебе, а ко мне? Ты хочешь приехать ко мне в мою резиденцию? О, нет. Там все еще этим стариком пахнет. Его, правда, вытурили оттуда больше недели тому назад, но я все равно не хочу туда. К тому же там делают ремонт и перестановку мебели. Отныне это будет кабинет лидера нации Вопиющенко, которого благословила Америка и весь остальной мир. А с кучумизмом покончено раз и навсегда. И к тебе в твой штаб я не очень хочу. Тогда где? У тебя на даче? Хорошо, еду. Меня это устраивает.

Он тут же оделся, оставив недопитым кофе, спустился во двор, где его уже ждал водитель.

– Поедем на дачу Болтушенко, – произнес он, и водитель развернул машину, направляя ее в противоположную сторону от центра. Вскоре машина Юлии догнала, а затем и опередила их. Она помахала ему ручкой и широко улыбнулась. У Юлии, как у и.о. премьера, были две машины охраны, одна спереди, другая сзади, а у президента никого.

– Что так скромно, Виктор Писоевич? – спросила Юлия, выскакивая из машины. – Ну, да, да, великие люди обычно непростительно скромны, ничего не поделаешь. Однако я должна сказать, что ты не имеешь никакого права так относиться к самому себе. Теперь ты себе не принадлежишь, ты принадлежишь народу численностью в сорок семь миллионов и всему человечеству. И я, хоть я и маленький человек, делаю тебе серьезное замечание.

– Ладно, ладно, что это за фамильярность? У тебя перекусить найдется? Сало там, картошка, лук, чеснок. Я дома не люблю кушать. Моя Катрин жареными пончиками меня потчует и всякими другими американскими блюдами, консервами, а я… сама знаешь. А что касается охраны… не знаю, кому бы поручить этот вопрос. Может быть, Бенедикту Тянивяму? Он не так давно проштрафился немного, но не беда, я его уже простил.

– Фи, да он слишком противен и развратен, – сказала Юлия, хватая его за руку. – Пойдем. Своим поварам я уже сообщила, что еду. Но никакого сала, учти. Тебе такая пища вредна, запомни.

Во время чаепития Юлия завела разговор на служебные темы.

– Я хотела бы обсудить вопрос назначения министров, а также их количество, – сказала она.

– А зачем обсуждать количество? Оставим так, как было при Яндиковиче, а то и сократим. Сколько было раньше, двадцать пять? Оставим двадцать. Я собираюсь ГАИ ликвидировать. Не нужна она нам. Наш революционный народ вполне сознательный, ему дорожная милиция не нужна. Давай ликвидируем ее, а потом за нами последует и Западная Европа.

– Витя, дорогой, милиция… это все впереди. Это потом. У нас есть более важные вопросы. Давай обсудим министерские посты и назначения. Я наметила тридцать одно министерство. Члены моей фракции займут двадцать портфелей, а фракции «Наша Украина» двенадцать. Почему такой расклад? Да потому, что я премьер и я формирую правительство. Мне с ними работать, я за них в ответе.

– Юлия, дорогуша, ты немного офонарела. Разве можно предлагать такую галиматью своему президенту? Ты – премьер. Одна эта должность равняется двадцати твоим министрам, которых ты предлагаешь. От твоей фракции кроме тебя никого не будет. Я, если ты помнишь, подписал унизительные соглашения с лидером социалистической партии Морозовым, с Кикинахом и некоторыми другими. Куда я их дену, скажи? А мои бездельники? Да каждый из них спит и видит себя в министерском кресле. Если я их обойду, они просто пристрелят меня либо отравят. И не таким ядом, как на лице, а смертельным.

– Ой, Боже мой! Ты на всякий случай напиши политическое завещание. Если с тобой что случится, обязанности возложить на премьер-министра, вернее на меня. Никто так пунктуально не будет исполнять твои заветы, как я. Твой великий труд в объеме тридцати страниц под названием «Наша цель» у меня будет всегда на рабочем столе, и я в своих действиях не отступлю ни на шаг. Уж если мы друзья и единомышленники, то будем ими до конца. Ну, давай напишем такое завещание. Что тебе стоит подмахнуть? Черкни один раз и все тут, а я в архив для истории. А что касается министров, этих министерских портфелей, давай увеличим до сорока. Тогда двадцать моих человек могут войти.

– Об этом не может быть и речи. Давай так: ты за десять министров и еще один из твоей команды, вот уже одиннадцать. Кого бы ты хотела?

– Турко-Чурко, он поэт и хороший работник. Пишет поэмы и нас с тобой хочет прославить. Правда, его вирши, как правило, состоят из одной-двух строк, а поэма, которую он недавно сочинил в мою честь, занимает треть страницы.

– Черт с ним, пусть остается. Только чтоб работал, а не вирши кропал. Обычно от этих бездельников поэтов толку мало. Бери его под свое крылышко, только чтоб не баловала его и не баловалась с ним. Но остальные – все мои. Все правительство должно состоять из моей команды. Выбирай себе, кого сама хочешь. Бенедикта будешь брать?

– Сохрани Боже!

– Курвамазина будешь брать?

– Сохрани Боже. Он мне уже звонил, напрашивался.

– А этого, как его, Дьяволивского?

– Сохрани Боже. Такое дерьмо: ни в сказке сказать, ни пером описать.

– А Пустоменко?

– Пустоменко? Это тот, что гундосит? Я взяла бы его завхозом. Хотя… уж больно он маленький, ничтожный, как недоразвитый ребенок. О нем давай в последнюю очередь. Начнем с Пети.

– С Пети? Что это ты так за него переживаешь? Да знаешь ли ты, что он ненавидит тебя всеми фибрами своей души. Именно он хотел быть на твоем месте, но тут Катрин дельный дала совет.

– Катрин? Она была за меня и против Пети Пердушенко? Не может этого быть.

– Именно так и было.

Они долго обговаривали, согласовывали каждую кандидатуру, но это было не окончательным решением, поскольку необходимо было собрать политсовет партий Вопиющенко и Болтушенко для утверждения конкретных кандидатур. К тому же лидеру нации позвонили по телефону и сказали, что если их обойдут, то члены фракции уйдут в оппозицию.

– Да что вы, ребята? Вы собирайтесь, а мы через тридцать-сорок минут будем в штабе и обсудим все кандидатуры коллегиально.

– И сколько же министров будет в составе правительства? Работы так много, так много. Я планировала министерство очистных сооружений, министерство развлечений трудящихся, министерство речного транспорта, министерство мостов и бетонных перегородок, а также министерство по реприватизации трех тысяч предприятий. И еще. Неплохо было бы образовать министерство по строительству загородных коттеджей и даже интима. В интимном плане нация слишком отстает от Запада. Надо, чтобы наши юные девушки умели себя подать, когда приедет кто из высокопоставленных чинов Запада, а то… все при выключенном свете, в ночной рубашке и со слезами на глазах.

– Юлия, это все слишком современно, давай будем действовать по старой схеме, а там увидим, как оно будет получаться, может, создадим министерство быта, куда войдет также интим. Впрочем, нам надо ехать, наши фракции уже в сборе, они нас ждут. Вопросы расстановки кадров обсудим на совместном политсовете.

– Да подожди, не торопись. Я хотела бы тебе сделать сюрприз, но… не решаюсь без твоего одобрения.

– Что это за сюрприз, если я заранее буду о нем знать?

– У великих людей все не так, как у простых, обыкновенных личностей. Если сюрприз исчисляется в полмиллиарда долларов, то это особый сюрприз. Мы с тобой отдали пятнадцать миллионов долларов судьям Верховного суда? Отдали. По существу мы купили власть и теперь… мы должны вернуть эти деньги. А почему бы нет?

– Гм, я тоже об этом думал, но как?

– Очень просто. Каждый министр, прежде чем получить свой портфель, должен раскошелиться. И губернаторы тоже. Ну, как?

– Согласен. Только я не буду влезать в подробности, делай все сама, я как бы здесь ни при чем.

Виктор Писоевич, обсудив кандидатуры на министерские посты с Юлией, не придерживался договоренностей. Мало того, он начал сомневаться, назначать Юлю на пост премьера или этот пост мог бы занять его друг и кум Пердушенко.

«А как быть с Юлией? Ведь она изуродует мое лицо еще больше. Нет уж, пусть она побудет… несколько месяцев в этом кресле. Кресло премьера – это вулкан, а не кресло, оно ей быстро надоест. Она сама откажется от него, начнет слезно умолять: Витенька, освободи меня, я лучше буду тебе яичницу готовить, а то эта мымра Катрин, кроме пончиков, ничего предложить не может. Тогда я издам указ, освобожу ее, а следующим указом назначу кума премьером, а пока пусть он возглавляет Совет национальной безопасности».

Он решительно снял трубку, нажал на кнопку и, услышав рабски преданный голос, сказал:

– Кум, я назначаю тебя секретарем Совета национальной безопасности и обороны Украины. Это по существу второе лицо в государстве. Я первый, а ты второй. А когда я где-то задержусь не по своему желанию, считай, ты первый… до тех пор, пока настоящий первый, то есть я, не изволю вернуться. Правильно я говорю или нет, дорогой кум? Юлия уже нос задирает, поэтому нужен за ней тщательный и постоянный присмотр. И этот присмотр можешь осуществлять только ты. Даже у меня нет таких способностей, как у тебя, я это признаю. Может получиться так, что через несколько месяцев придется ее убирать. А для этого нужен материал. Только ты можешь его подготовить так, чтоб ни один иностранный эксперт не придрался. Тогда ее место займешь ты, а пока… я все еще оставляю за собой право думать. Думать и еще раз думать.

Кум дипломатично промолчал, он все же хотел премьера, но и этот пост сойдет на первый случай.

Юля каким-то образом дозналась о втором лице и тут же ринулась к лидеру нации.

– Виктор Писоевич, разве не я второе лицо после тебя? Что это Петя лезет, куда его не просят? Ведь ты – первый, я – вторая, не так ли?

– Ммм, – ответил президент.

– Отвечай, иначе задушу, я ни перед чем не остановлюсь, так и знай, лидер нации, – произнесла Юля, но так, чтобы другие не услышали ее угроз.

– Я… должен согласовать твою кандидатуру с супругой Катрин, а она с Пробжезинским, а тот с Пеньбушем. Как видишь, это сложный вопрос.

– А мое участие и тот вклад, который я внесла в благополучный исход оранжевой революции, ты согласовывал со своей Катрин и с Пеньбушем? – спросила она громко под аплодисменты некоторых депутатов, не получивших никакого поста, но оставшихся в зале в качестве наблюдателей. – Кроме того, ты уже подписал указ о моем назначении в аэропорту Борисполь, забыл, что ли?

– Великая Жанна д'Арк, – дрожащим голосом произнес президент, – как только будет получено добро, я тут же сообщу тебе о своем решении. Я ведь тоже избран украинским президентом не в Украине, а в Вашингтоне. А вообще будь дисциплинированной, бери с меня пример. А что касается указов, то я их издаю и отменяю, это моя прерогатива.

Юля позеленела от злости. Это был первый удар, полученный от могущественного непостоянного соратника. Горькая пилюля была ею проглочена с достоинством: она и вида не подала, как это оскорбило ее.

Юлии не понравилось и то, что правительство формируется не так, как они недавно договорились, и теперь уже без ее согласия, то есть должности первых заместителей уже названы, а премьер под вопросом. Вот они, первые замы – Кикинах, Рыба-Чукча, Бессмертно-Серый, Коля Пустоменко.

«Мне с ними не справиться, – подумала она. – Кикинах ведь сам был премьером при Кучуме. Не справился и был снят. А теперь будет мне ставить палки в колеса, а точнее, делать все, чтобы у меня ничего не вышло. Я ведь все равно стану премьером», – думала Юля.

Раздались аплодисменты. Депутаты, а теперь уже и министры одновременно, обрадовались, что их предшественники не только будут лишены должностей, но и наказаны: их уволят без выходного пособия, их никто не возьмет на работу, мало того, у них отберут дачи и другое имущество, нажитое нечестным путем; у них отберут машины, лишат бесплатного медицинского обслуживания и бесплатных путевок в лучшие санатории страны и за рубежом.

– Прямо сейчас на штурм дома правительства, – призвал будущий вице-премьер по вопросам административной реформы Роман Бессмертно-Серый.

– Я поддерживаю вице-премьера, – сказал будущий вицепремьер по гуманитарным вопросам Пустоменко. – Вот только… я настаиваю на этом, прошу гуманно отнестись к своим вчерашним коллегам. Не бить их палками, не выбивать им зубы, глаза, не отрывать им члены. Гуманно – это значит просто предложить освободить кабинет на добровольных началах, а если окажет какой-то бывший министр сопротивление, взять его нежно за руку и вывести из кабинета. А что касается выходного пособия, то поступить согласно инструкции президента, он лидер нашей нации, мы его слуги, мы слуги народа и его слуги, потому поступим так, как он нам велит.

– Можно я?! – поднял руку будущий министр иностранных дел, лидер всех националистов и нацистов западной Украины Борис Поросюк. – Разрешите, господин президент!

Президент кивнул головой в знак согласия.

– Так вот, – продолжил Поросюк, – я предлагаю отправить всех в Москву к москалям, пусть там воняют, а не у нас. А то можно и в Гвинею Бисау рыть котлованы.

– Я всех возьму к себе на работу, – сказал будущий министр транспорта и связи Женя Червона-Ненька. – Мне нужны дежурные по вокзалам, рабочие путейцы и прочая шваль.

– А старых бездельников, кто работал с бывшим министром Кирпой, куда ты денешь? – спросил министр экономики.

– Всех уволю, до единого. Это быдло голосовало за Яндиковича, а любой, кто посмел сделать такую пакость своему народу, автоматически подлежит увольнению, короче, изгнанию. Айда, ребята, на Грушевского, – настаивал Червона-Ненька.

– Что скажет президент?

– Я скажу так, – Вопиющенко вытер слюнявые губы. – Никому не сметь являться в дом правительства на Грушевского, пока не состоится ваше утверждение в Верховной Раде. Подождите денька три-четыре, или не терпится? Я еще не решил с премьером. Хотя уже давно решил, но Америка все еще колеблется. Не забывайте, что в правительстве, так же как и в каждой фракции, есть своя копилка, и эту копилку не грешно пополнить. Так что приготовьтесь к опустошению карманов.

– Это правда, – согласились министры.

– Какие будут вопросы?

– Есть у меня вопрос, – поднял руку Кикинах. – Скажите, какая ставка, точнее, стоимость министерского портфеля?

– Я не могу сейчас ответить на этот вопрос. Позже. Вы подумайте, кем вы были и кем вы стали. Возьмите министра транспорта и связи Червона-Ненька. Кто он был раньше? Он охранял меня, чистил мне туфли, гладил брюки, подавал чай. Что он понимает в транспорте? А ничего. Кто он такой? Нуль без палочки. И вот таким министрам я буду давать инструкции на каждый день. Они хорошие ребята, симпатичные, немного наглые, очень тупые, но работать с ними можно. Не Боги горшки обжигают, как говорится. Или, скажем, Пинзденик. Он уже был на этой должности и все завалил. Или министр юстиции Заварич-Дубарич, да у него нет образования. У него всего восемь классов. А диплом кандидата наук он купил. Не так ли, Дубарич? Если это станет известно общественности, ему придется уйти в отставку. Относительно ставки… это решится на месте, хотя я предлагаю пустить этот вопрос на самотек: кто сколько сможет.

– Виктор Писоевич, – поднял руку Пизденик, – вы, конечно, говорите абсолютно правильно, я полностью с вами согласен. Ваша ошибка лишь в том, что вы слишком откровенны, слишком выпукло все подаете на всеобщее осмысление, а людей это обижает. Не создавайте себе лишние трудности. А в основном я вас полностью поддерживаю. Господа министры, не суйте свой нос на Грушевского, пока не будет зачитан указ о вашем назначении в Верховной Раде. Осталось всего четыре дня. Что вам так не терпится? Третьего февраля мы утверждаемся, а потом, в тот же день или в тот же вечер, можете оккупировать свои кабинеты. Так, Виктор Писоевич?

– Тем более что кабинеты уже будут свободны, – сказала Юлия. – Я это сделаю сама. Я заставлю убрать эти кабинеты, чтоб и запаха не было от старой власти. Мы начнем жить и работать по-новому. Мы станем свидетелями процветания нашей нации, роста экономики. Наше государство разбогатеет. Я уже наметила три тысячи предприятий. Мы их отберем у владельцев и продадим по новой, более высокой цене. Это триллионы и триллионы долларов. И все это для нашего многострадального народа. Мы войдем в ВТО. Это всемирная торговая организация. Из-за границы хлынет товар, дешевый, добротный. Мы получаем дешевое топливо из России и продаем его втридорога за границу. Миллионы и миллионы кубометров газа прихватим на халяву, а наши доноры москали пусть и дальше хлопают ушами. Ну и пусть, это нам на руку.

2

Должность премьера обошлась в тридцать миллионов долларов. Предварительные разговоры двух соратников осторожно подводили к самому главному разговору о стоимости должности премьера. Парадокс в том, что Юля сама начала его с Вопиющенко. Она хорошо знала, что если она купит свою должность у президента, то посты министров она продаст без зазрения совести и покроет свои затраты с лихвой. Писоевич широко раскрыл глаза, когда устами Юлии была названа такая высокая цена, долго чихал, прочищал горло, а потом спросил:

– Рази такое возможно? Мы два лидера оранжевой революции, которая должна перекинуться и в Россию, я ведь ездил в эту темную страну, крепко чихал, и все мои бациллы заразили русских и они тут же должны были совершить оранжевую революцию. Так вот, я отвлекся. Разве я могу принять у тебя такую сумму за премьерское кресло?

– Можешь, конечно, можешь. Ты возьмешь, и я возьму. Ты думаешь, наши будущие министры бедны? Как бы не так. Они наворовали больше, чем ты, когда ограбил банк и все увез на Кипр.

– Это только злобные слухи, не верь им, прошу тебя.

Тем временем Юля нажала какую-то кнопку на своем мобильном телефоне, дверь тут же отворилась и в кабинет Писоевича вошли две молоденькие девочки в коротких платьицах, они внесли тяжелую сумку серого цвета, поставили у ног Виктора Писоевича, повернулись как по команде и тут же, не мешкая, вышли из кабинета.

Вопиющенко почесал затылок и уставился на мешок, где были упакованы тридцать миллионов долларов.

– Витенька, я пошла… осваивать свой рабочий кабинет. Представляешь, всю ночь не спала, все думала, как я войду, что буду делать, кто будет регулировать очередь посетителей?

– Успехов тебе, Феликсовна! – пожелал Виктор Писоевич, протягивая руку Жанне д'Арк.

Юля стрелой помчалась в Дом правительства, имея на руках ключи от великолепного кабинета. Как ни странно, в кабинете она долго не задержалась. Старые помощники бывшего премьера Яндиковича вошли одновременно, молча стали кланяться в пояс новой хозяйке и сказали, что в зале заседаний ее ждут все члены бывшего правительства. А может, понравится кто из них новой хозяйке, и она могла бы того оставить в своей команде с испытательным сроком.

– И мы бы служили вам верой и правдой, – произнесли оба и стукнули лбами о крышку стола.

Юля расхохоталась.

– Нет, ребятки, вы мне не нужны, – сказала она. – От вас пахнет чем-то тюремным.

– Почему?

– Ваш бывший хозяин когда-то сидел в тюрьме, правда, это было в молодости, но все равно, оно не забывается, оно передается…

– Гм, а Виктор Федорович честный, порядочный человек, не то что ваши бандиты…

– Тогда идите к своему Виктору Федоровичу.

Бывшие члены правительства встретили нового премьера стоя и приняли сидячее положение только тогда, когда Юля разрешила. Она и сама села, оглядывала каждого и, как добрая хозяйка, улыбалась.

– Ну что, будем расставаться… с мягкими креслами, – сказала она весело. – Я понимаю, как это трудно, но что поделаешь. Министерские кресла не вечны. Потом, у нового человека – новая команда. Может, вы и хорошие люди, но вы мне не нужны, говорю честно и откровенно. Сейчас расходитесь по своим бывшим кабинетам, приведите в порядок столы, шкафы, сейфы и от всех замков оставьте ключи. А вы, господин Озаров, останьтесь, я должна задать вам несколько вопросов.

Озаров в то время еще был вне политики и мог бы остаться в новой команде. Если бы Юля была более дальновидной, более прозорливой, она бы оставила его и ее будущее сложилось бы, возможно, совсем по-другому. Но Юля неконтролируемый романтик, она полагала, что сама судьба благоволит ей на пути к вершине власти. Пост премьера – это всего лишь трамплин. А там кресло, которое занял Писоевич. Писоевич никогда не справится со своими обязанностями, а вот она – да.

Поэтому она долго в упор смотрела на Озарова, как будто что-то ожидала от него. Но Озаров ни на что не решился. Он не просил оставить его в новой команде, не предлагал двадцать миллионов долларов за должность министра финансов страны, он тоже сидел молча, ждал, что скажет новая хозяйка. А хозяйка мучительно долго молчала и наконец протянула руку для прощания. Ни он, ни она в тот момент не знали и не могли догадаться, что придет время и Озаров сменит ее, великую Юлю, на этом посту.

Что-то дрогнуло в груди Юлии, и она немного расстроенной вернулась в премьерский кабинет, теперь уже ее кабинет, где сразу почувствовала себя полной хозяйкой. «Неужели старая команда попала в эти роскошные кресла без взяток? Не может этого быть! Нет, мои министры так просто сюда не попадут. Я не позволю им этого. Четыре первых зама по пятнадцать миллионов долларов каждый – это уже шестьдесят. Остальные восемнадцать по десять миллионов – это сто восемьдесят. Таким образом, общая сумма двести сорок миллионов долларов, сто из коих отдам Писоевичу, пусть подавится ими. Ведь он будет еще назначать губернаторов. Двадцать пять областей по пятнадцать с каждого это огромная сумма».

Размышления Юлии прервал робкий стук в дверь.

– Входите!

В проеме двери показался Саша Турко-Чурко.

– Садись, Саша. Ты самый преданный человек, и… я рада тебя видеть.

– Чем могу быть полезен, великая, несравненная Жанна? Всю ночь не спал, думал, что бы такое сделать, чтоб тебя порадовать?

– Правдивым советом и больше ничем. Только от души. Считай, что не я, а ты задаешь мне свои вопросы, а я тебе на них отвечаю. Саша, ты знаешь, что каждый депутат за место в парламенте платит от двух до трех миллионов гривен? Так вот, я подумала, вернее, меня вынудили подумать: а почему бы не заплатить за портфель министра? Я Писоевичу отдала сто миллионов долларов за это кресло, в котором сижу. Надо же компенсировать, верно? Я очень хочу тебя сделать своим первым замом, но ты, кажется, бедный и не сможешь выложить за портфель первого зама пятнадцать миллионов, так ведь? Так, конечно. Поэтому будешь курировать службу безопасности, работа – не бей лежачего. Ты согласен, Саша?

– Вы мудрая, вы прозорливая, у вас чутье: я могу выложить только десять миллионов, но никак не пятнадцать. А что касается службы безопасности, то я подниму ее на недосягаемую высоту. Только… что я должен делать сейчас? Может, отпустите меня в банк, я сниму со счета, набью полную сумку, сверху накрою картошкой и принесу. Тут же, без задержки. Позвольте идти?

– Да нет, Саша. Тебя ждет более почетная миссия.

– Какая? Не томите душу. Я ко всему готов.

– Ты собери наиболее выдающихся деятелей оранжевой революции, проведи с ними мирную беседу от моего имени и в конце своего выступления раскрой перед ними карты. Скажи, что это нужно для страны, для нашей партии, для нашей оранжевой революции. Пусть приносят наличными, складывай в мешки и тащи ко мне на дачу. Затем сто миллионов отсчитаешь и отвезешь Вопиющенко на его дачу, пусть он ими подавится. Я сказала, что отдала сто миллионов, но не отдала, а только собираюсь. Он ужасно скупой. Все отнесет жене, а та прямиком в Америку. Я ее хорошо изучила. Все про какой-то голодомор талдычит.

– Так вы уже отдали Виктору Писоевичу сто миллионов, еще сто получается?

– Я только намеревалась, то есть я обещала сто. А может, и больше придется отстегнуть. Должность премьера – это тебе не хухры-мухры.

– Понял. А сколько с кого брать?

– С первых четырех замов по пятнадцать миллионов, с остальных восемнадцати министров по десять. Итого двести сорок миллионов должно быть у меня на даче. Все, Саша, иди, выполняй государственное задание.

– А с кого брать? А то получится, с кого возьму, тот и министр.

– Я тебе даю список кандидатур. Фамилии согласованы с президентом.

– О, это другое дело. Можно мне взглянуть?

– Взгляни, почему бы и нет.

Турко-Чурко взял список дрожащими руками, отошел к окну и стал искать свою фамилию. Фамилия значилась предпоследней. От радости Саша щелкнул языком, трижды подпрыгнул и ушел, не оглядываясь. У него была неестественно сгорбленная спина и немного опущенная голова, потому он смахивал на вопросительный знак, и этот вопросительный знак, произвел на хозяйку кабинета дурное впечатление. А вдруг откажутся, что тогда делать? Писоевича к этому делу не подключишь. Взятка, или точнее выражаясь, благодарность за определенную услугу, это деликатное дело. Оно всегда таким было. Известно, что взятка довольно устойчивая и соблазнительная штука и живет не только в Украине, но во многих других странах. В развитых странах с ней довольно успешно воюют, она сдается, замирает, уходит в тень, а потом снова возникает на удивление многим и на радость взяточникам.

Юля не считала себя взяточницей, она больше занималась махинациями, и это приносило ей огромные прибыли. А что взятка, подумаешь каких-то двести сорок миллионов долларов, и то сто из них надо отдать Писоевичу.

«Это вовсе не взятка, это скорее покупка министерского портфеля, – рассуждала Юля, – чем дороже портфель, тем больше обладатель этого портфеля будет ценить и беречь свое место. Надо вообще сделать продажу министерских портфелей официальной. Я внесу это предложение в парламент. И то, что Писоевич берет по двадцать миллионов за должность губернатора области, в этом я не вижу ничего предосудительного или аморального. Все берут, и пусть берут до тех пор, пока есть что и откуда брать».

Мудрые мысли Юлии прервал Турко-Чурко: он ввалился в кабинет без стука со списком в руках, подошел сзади и, дыша ей в шею, произнес:

– Ваша мудрая мысль нашла свое практическое воплощение. Завтра до двенадцати мешки с долларами будут на вашей даче. А вот список министров и первых четырех заместителей.

– Саша, присядь, чтоб я тебя видела. И скажи: никто не бузил, не возмущался?

– Кикинах только издавал дурной запах. Как это так, возмущался он, я, когда был премьером, никому министерские портфели не продавал. Как хочешь, ответил я ему спокойно. Вон великий оратор современности, Цицерон двадцать первого века, Курвамазин сует тринадцать миллионов, а два отдаст, когда заработает.

– И как себя повел Пустоменко?

– Высморкался в грязный платочек и согласился.

– Молодец, Саша. Ты проявил настоящее усердие. Если у тебя трудно с деньгами, я могу миллиончик убавить. Пожертвуешь не десять, как остальные, а только девять.

Юля ласково посмотрела на Сашу, хорошо зная, что он не согласится, гордость ему не позволит.

– Я как все, – произнес Саша, гордо задрав голову.

– Ну, вот и хорошо. Ты будешь хорошим председателем службы безопасности. Завтра в двенадцать дня я буду у себя на даче. Надо же куда-то спрятать эти мешки.

– А когда мы можем занять свои кабинеты?

– Не гони лошадей. Сначала меня утвердят в Верховной Раде, а потом я буду называть фамилию каждого из вас, а президент тут же в нашем присутствии подпишет указ о назначении каждого.

– А когда это произойдет?

– В конце января или в начале февраля.

– Так долго ждать? Это не очень хорошо. А вдруг кто-то раздумает и попросит вернуть деньги обратно.

– Ты попросишь, Саша?

– Я? Ни за что на свете.

– То-то же.

Все шло как по маслу, пока не раздался звонок от лидера нации.

– Юля, срочно собирай свою команду, я приведу своих, и мы начнем предварительное обсуждение кандидатур на вручение им министерских портфелей.

– Виктор Писоевич, ну мы еще не готовы. Я должна все продумать, куда кого, а потом согласовать с тобой. И самое главное – чаевые. Ты с меня взял тридцать копеек, а я хочу тебе дать сто. Построишь дачу на Кипре, и мы, когда ты устанешь от своей жены, поедем туда отдыхать. Идет, Витя, а? Я как раз занимаюсь этим вопросом. У меня сидит этот бритоголовый Турко-Чурко. Он гол как сокол, и потому я его буду рекомендовать председателем службы безопасности. Ты возьмешь его? Это же твое ведомство.

Юля могла бы щебетать еще очень долго, но в кабинет, так же, без разрешения, с пузатым, слегка ободранным портфелем ввалился будущий первый заместитель по вопросам евроинтеграции Рыба-Чукча. Споткнувшись о ножку кресла, в котором сидел Турко-Чурко, он грохнулся на пол, не издав ни единого звука.

– Докладывай, что у тебя в портфеле.

– Билеты в Евросоюз. Я одним из первых вам их доставил, потому как на евроинтеграцию претендует не то Курвамазин, не то Заварич-Дубарич. А я не могу на это дать согласие, поскольку я уже сориентировался. И наш прямой путь в Евросоюз. И лидер нации меня в этом поддерживает. Эту должность он мне пообещал. Я знаю, что вы меня не очень жалуете вниманием и испытываете ко мне неоправданное негативное отношение, ко мне лично, к Кикинаху и еще к некоторым. Но мы собрались и решили увеличить квоту с пятнадцати до двадцати миллионов за то, чтобы быть поближе к вам. Хотите, открою портфель?

– Я сама открою, не переживай. Где остальные нелюбимцы с пухлыми портфелями? Только если хоть одной банкноты не хватит, не видать тебе этой интеграции, как своих ушей. Мог бы и тридцать дотащить.

– Все соответствует, клянусь честью.

– А разве она у тебя есть?

В кабинет уже рвался будущий первый зам по гуманитарным вопросам Пустоменко.

– Я не могу долго ждать, – сказал он и у порога начал речь: – Мы должны все отбросить, школы продать, русский язык запретить, телевидение прибрать к рукам, Пеньбушу дать под задницу, Путину запретить въезд в нашу вильну Украину, Крым украинизировать.

– Да перестань ты молоть чепуху, поставь свой портфель под стол, а сам освобождай кабинет. Будет тебе портфель министра, не переживай. – Юля повернула голову в сторону Турко-Чурко и спросила: – Почему сейчас? Мы же договорились на завтра. Что я с этими мешками буду делать, стены оклеивать?

– Они стараются как можно быстрее отчитаться, госпожа Жанна.

– Ну что мне с вами делать? Я и не знала, что вы у меня такие точные, такие аккуратные. Кто следующий? Заходи.

3

В одно из воскресений февраля к огромному особняку, огороженному высоким забором с колючей проволокой, подъехали несколько машин во главе с Юлией. Было десять утра. Лидер нации только что проснулся, и его личный врач сейчас же навестил его и спросил, как он почивал и требуется ли какая-нибудь услуга. Президент пожаловался, что спина чешется. Доктор с великой радостью стал почесывать лидеру нации спину. В это время зазвонил телефон, номер которого знали только два человека – министр обороны и Юля.

– Слушаю – Первый, – произнес президент, жмуря глаза от неудовольствия. – Что-что? Секретную комнату? Подвальную? Да это на двадцать метров вглубь. Ты собираешься туда сгрузить мешки с пулями? Ты, наверное, рехнулась, Юля. А, это бумажные пули с портретом Франклина? Тогда другое дело. Сейчас дам команду. Где Катрин? Она в Америке, ее вызвал Пробжезинский по поводу голодомора. Никак у нас не идет этот голодомор. Хорошо, хорошо. Себя ты не обидела, надеюсь?

Два солидных джипа «ниссан» без сопровождения въехали на территорию крепости, обогнули дом с тыльной стороны и остановились под узкими продолговатыми окнами, в которые даже самый маленький и самый худой человек не пролезет после того, как выбьет стекла.

Тут же открылась массивная железная дверь, и у двух джипов с работающими двигателями остановились два бритоголовых амбала.

– Выгружайте мешки с бриллиантами, – дала команду Юля, и когда они это тут же сделали и направились в секретный бункер, последовала за ними.

– Сюда нельзя, – сказал один из них, сгибаясь под тяжелым мешком.

– Это тебе нельзя, а мне можно, – не растерялась Юля. – Развязывайте мешки и высыпайте на пол в комнате, только потом спустите в бункер. Кому сказано, ну!

Два преданных лидеру нации галичанина сделали десять ходок и освободили все двадцать мешков. Каждый из них основательно покрылся потом, а чтоб не разъедал пот глаза, вытирались рукавом. Юля постояла, полюбовалась довольно высокой горкой, за которую можно было спрятаться, если присесть на корточки.

– Все, – сказала она. – Это контрибуция за Черноморский флот. Но никто, кроме лидера нации, не должен об этом знать. И еще: не забудьте надежно запереть. Копейка в копейку должно сойтись. Сумму я уже назвала лидеру нации.

Сказав эти мудрые слова, Юля, преодолев сопротивление приоткрытой массивной двери, вышла во двор и заняла место рядом с водителем в одном из джипов с работающим двигателем.

– Поехали! – дала она команду. – Писоевич умрет от счастья, – добавила она про себя шепотом.

Она не звонила ему в этот день до десяти вечера, чтобы не нарушить тот мир, в который он погрузился при виде золотой горы, превращенной в зеленые бумажки, на которые одинаково повышенный спрос что в Киеве, что в Пекине, что в Гвинее Бисау. И сама она почувствовала какую-то легкость, как любой человек после выполнения почетной миссии, имеющей значение для судьбы страны и для своей личной судьбы. Ведь это же президент, а не дерьмо собачье. Да и вообще, почти пятьсот миллионов долларов нельзя считать взяткой. Это божий дар, ведь Господь подарил ему президентский жезл, а президентский жезл не бывает и не может быть пустым. Так вышло. Депутаты раскошелились, будущие министры раскошелились, губернаторы тряхнули своей мошной – вот и получилась внушительная сумма. И никто не в обиде. И губернаторы, и министры компенсируют свои потери с лихвой. Каждый из них как бы сидит на мешке, который все время пополняется.

Эти правдивые, исторически выверенные мысли будоражили ее маленькую головку в то время, когда лидер нации с колотящимся сердцем спускался в волшебный бункер, немного волнуясь при мысли, как бы чего не вышло. Когда он наконец оказался перед горкой упакованных стодолларовых банкнот, сознание помутилось и он рухнул на пол, вернее, на эту горку.

«Боже, – сказал он себе после того, как отдохнул и успокоился в горизонтальном положении, – за что ты наградил меня президентским жезлом? Как это много значит. Даже если меня лишат этой должности, выгонят с позором, я еще сто лет могу жить припеваючи. Это почти сравнимо с Градобанком, который я очистил и отправил на Кипр весь золотой запас страны. Все это президентский жезл. Я обязательно приведу сюда Катю, как только она вернется из Америки, надо же куда-то девать эти денежки. Швейцарский банк… там меня каждая собака знает, надо пополнить и американские банки. Вот это жезл! Жезл – это не только деньги, но и почет, каждая хромая бабка кланяется, руководитель любого государства шапку снимает при моем появлении».

4

Третье февраля – день утверждения Юлии Болтушенко в должности премьер-министра депутатами Верховной Рады.

Всю неделю она неважно спала, продумывала каждую строчку своей речи перед депутатами и перед народом, поскольку такая речь обязательно транслировалась по радио и телевизионными компаниями. Ей так хотелось произнести речь, которая вызвала бы ажиотаж в стране, восторженные отклики за рубежом, а для этого речь должна быть нетрадиционной. Кто бы мог составить такую речь? Конечно, философы. И она решила обратиться за помощью к лучшим философам страны – кандидатам, профессорам и академикам философских наук, поскольку свой доклад, а вернее, программу правительства надо представить в необычном плане, не как делали все ее предшественники при вступлении на этот высокий пост. Надо… представить план экономического развития страны в виде философского трактата.

Доктор философских наук Безмозглый Варфоломей Артурович, в тапках вместо туфель, явился к Юлии с докладом из шести разделов.

Вот эти разделы: вера, справедливость, гармония, жизнь, безопасность, мир.

– Как здорово! – всплеснула Юлия руками.

– Такого доклада не было даже у Маргарет Тэтчер, – выпалил доктор философских наук.

– И что мне с этим делать? – спросила Юлия.

– Выучить наизусть. День и ночь сидите в отдельном кабинете, пейте кофе, не переставая, и зубрите, как стихи Павла Тычины в восьмом классе… Память у вас хорошая, надеюсь, потянете.

– Благодарю, профессор, – запела Юлия, выкладывая стодолларовую бумажку на стол перед профессором.

– Маловато. Нас было пятнадцать человек, мы отдали этому докладу сто пятнадцать часов. По сотни каждому не мешало бы, Юлия Феликсовна.

– Хорошо, согласна.

Осталось три дня до третьего февраля. Юлия заперлась в своем кабинете и уже к концу второго дня, за день до утверждения, вызубрила философский доклад назубок. Теперь осталось только надеть соответствующее платье. И здесь ей оказали помощь. Это были лучшие столичные модельеры. Юлия выглядела и молодо, и хорошо. Даже синяки под глазами удалось убрать. А то, что была худая, как щепка, свидетельствовало о ее молодости.

Накануне третьего февраля перед сном она приняла легкий душ, несколько таблеток снотворного и спокойно легла в кровать.

Утром зазвенел будильник. Снова душ, чашка крепкого кофе – и полет в Верховную Раду.

Верховная Рада произвела на нее совершенно новое впечатление. Чистота, торжественность, приподнятость и, главное, все кресла в зале заседаний заняты, все четыреста пятьдесят депутатов на месте. И все при галстуках, в новых костюмах, в белых рубашках, причесаны, прилизаны, лица блестят, как у кота яйца. Такого никогда не было. Даже когда сам президент принимал присягу.

Ее появление встретили аплодисментами. Даже лидер нации поморщился, а затем улыбнулся, как дохлый лев в зоопарке. Юлия сидела и все время улыбалась.

Вступительное слово произнес президент. Главное в его речи было то, что он сказал, показывая раскрытые ладони рук: эти руки красть не будут и взятки брать не станут. Остальная часть его вступления – сплошной сумбур. Впрочем, как всегда. Затем вышла Юлия со своим знаменитым докладом.

Философско-лирическая программа была изложена в течение пятидесяти минут. И странно: депутаты были в восторге. Ну, кому могли не понравиться заверения в том, что Украина очень скоро встанет впереди планеты всей, она будет не только географическим, но и экономическим центром Европы и весь мир будет рукоплескать ее реформам и успехам. Лидер нации Вопиющенко, едва во второй раз присягнул на Библии, уже беспокоится о создании Эрмитажа искусств. Ну, где это, в какой другой стране возможно?

В разделе «Жизнь» Юлия была наиболее лаконична. Здесь она пообещала:

– Жилищно-коммунальная система, доведенная до катастрофического состояния Яндиковичем и Кучумой, будет реформирована уже в этом, 2005 году. Каждый житель Киева получит новую квартиру, каждый житель Львова отдельное жилище.

Львовяне вскочили с мест и до хрипоты славословили Юлию. Лидер нации начал хмурится. От зависти, разумеется. Он не терпел соперников, да еще в юбке.

В разделе «Гармония» прозвучала не всем понятная, загадочная фраза о сиамских близнецах, а потом пошел Юлин конек – реприватизация трех тысяч предприятий. Тут многие депутаты просто опустили головы.

В последнем разделе «Мир» Украина, по убеждению Юлии, займет одно из первых мест, и вскоре Евросоюз раскроет свои объятия с превеликой радостью, дабы Украина могла занять почетное место в кругу международного европейского центра, который расположится в Киеве, вокруг которого станут лепиться все страны.

Окончание доклада было встречено громом аплодисментов. Даже лидер нации вынужден был бить в ладоши и топать ногами.

Начались выступления по докладу.

Юлия практически не слушала ораторов, произносящих осанну в ее честь. Ей было уже наплевать на то, кто что говорит. Только Турко-Чурко она слушала, надеясь, что он прочитает хоть кусочек поэмы. Она подсаживалась к разным депутатам в зале и каждого награждала пожатием руки и едва слышным шепотом у самого уха.

Лидер партии коммунистов Синоненко в своем выступлении заявил, что коммунисты не будут голосовать за кандидатуру Юлии: у нее нет конкретной программы, все сплошная философия, власть распределялась кулуарно, к управлению страной пришла непрофессиональная команда. Но голос смотрящего вперед потонул в море недовольства, мяуканья, змеиного шипенья и словесного поноса, издававшего нехороший запах в сказочно торжественной обстановке. Даже оппоненты приняли сторону Юлии. Абсолютное большинство в количестве трехсот семидесяти трех депутатов проголосовало за утверждение Юлии в должности премьер-министра Украины под скандирование оранжевых. Только Вопиющенко вторично поморщился. Негоже в его присутствии воздавать подобную хвалу кому бы то ни было.

После утверждения Юлия представила своих министров, положительно характеризуя каждого. Все оказались выдающимися сынами отечества, корифеями наук, людьми, обладающими огромным авторитетом в Украине и в мире, знающими много иностранных языков, жаждущими трудиться на благо родины. Под их руководством Украина совершит невиданный прыжок в Евросоюз, в НАТО, а впоследствии станет одним из престижных штатов Америки, которая к этому времени уже будет на Марсе.

Все депутаты Верховной Рады всерьез стали верить в то, что с такой командой Юлия Болтушенко обгонит бывшего премьера Англии Маргарет Тэтчер. Она, безусловно, оставит ее далеко позади и эдакой голубкой войдет во всемирную историю не только как железная леди, но и как выдающийся реформатор.

Это благодушие в результате заблуждения, что оранжевая команда во главе с серым кардиналом Вопиющенко и его подопечной Болтушенко немедленно выведут Украину на мировую арену, могли заметить единицы. И если быть объективным, это были коммунисты. Даже сторонники Яндиковича готовы были поверить бредням оранжевой команды. А коммунисты не хотели верить и высказали это с предельной откровенностью.

Никто уже не вспоминал о грубом захвате власти при помощи долларов США.

Юлия порхала как птичка от одного депутата к другому и сладко пела на ушко о том, что лучшего премьера невозможно было найти во всем государстве. Даже с Курвамазиным у нее состоялся лирический разговор.

– Вы хорошо выступили. Жесткость, которую вы предложили, я постараюсь внедрить в постоянную практику при помощи этого дебила Залупценко. Вы не знаете, какой он жестокий. Да это же Дзержинский третьего тысячелетия. А что касается вас, то вы оставайтесь в парламенте, нам тоже нужны свои люди. Парламент, как вы знаете, разношерстный. Здесь у нас есть не только друзья, но и враги.

– Юлия Феликсовна, пост министра юстиции…

– Я поняла. Как только появится окошко, а оно появится, я в этом не сомневаюсь, вы, Курвамазин, – министр юстиции Украины, вокруг которой пританцовывает вся Европа.

5

Две тысячи тринадцатое выступление Курвамазина в парламенте не было оценено по достоинству, его не заметили ни лидер нации, ни глава правительства Болтушенко. Поистине великие люди, а Курвамазин считал себя великим человеком, Цицероном двадцать первого века, долгие годы пребывают в тени. Чаще пребывание в тени тянется до самой смерти, и только потом, когда ты уже отправился в мир иной и тебе совершенно безразлично, как относятся к твоему имени, тебя, наконец, начинают ценить, а то и сожалеть, что при жизни не замечали. А если и замечали, то делали вид, что не замечают. И это исключительно потому, что всякий, кто должен замечать, считает другого человека никак не лучше, не выше самого себя.

Эти мудрые мысли высказала супруга Курвамазина Одарка, когда Юрий Анатольевич ни жив ни мертв сидел за столом, ломившимся от всяких яств, и глядел в одну точку с опущенной рукой, в которой торчала вилка.

– Юрик мой, Цацарон мой! Плюнь ты на них, слепых оглоедов, будь выше должности министра юстиции. Ты прежде всего великий олатор, какого не знала наша матушка Украина. Такие люди рождаются раз в тысячелетие. Министров много, а Цацарон один. И ты у нас один. И памятники тебе будут стоять по всей стране, а вот Вопиющенко никто памятник не поставит, потому как президентов… бесконечно много. Вон уже третий по счету.

Юрий Анатольевич будто проснулся, извлек какую-то бумажку, напялил очки на переносицу и встал на обе ноги. Одарка уже знала, что он будет произносить речь, и приготовилась слушать.

– Юрий Курвамазин, партия «Защитников Отечества», «Наша Украина», блок Виктора Вопиющенко, – произнес он дежурную фразу, которую всякий раз, прежде чем начать речь, произносил в парламенте. – Уважаемые депутаты, вернее, уважаемая Одарка! Я честный человек, щирый украинец, русская фамилия – это чисто случайное совпадение, служу верой и правдой своей батькивщине. Это мое две тысячи триста семьдесят седьмое выступление, абсолютный рекорд слуги народа в парламенте любой страны. Должен сказать, что лидер нации смотрит слишком далеко, поднимает голову слишком высоко и потому не видит преданных ему людей. И не только преданных, но и умных, способных привести страну к процветанию и благополучию, как, скажем, Ватикан или Тайвань. Если бы я был министром юстиции, я бы реорганизовал эту отрасль, поставил все с ног на голову и с головы на ноги. Памятники расставил бы Писоевичу в каждом городе, большом и малом, с надписью: лучший националист мира. Тебя, Одарка, я сделал бы председателем Конституционного суда, а сам направил бы служителей фемиды в русло народных чаяний – достичь правового государства. В правовом государстве все граждане, проживающие в этом государстве, перед законом равны. И, конечно, это правовое государство сразу же приняли бы в Евросоюз.

– Юрик, поешь, я тебя умоляю, остынет картошка, а я ее на пару еще вчерась приготовила, не жарила, не крошила сало, зная, что твой желудочек не выносит жареной картошки, равно как и свиного жира, на котором эта картошка пожарена. Поешь, мое солнышко.

Юрий Анатольевич оторвался от текста, снял и протер запотевшие очки, его глаза выражали не только грусть, но и злобу, в этот раз направленную не на Одарку, а на двух руководителей государства – Вопиющенко и Болтушенко. Эта злость была так велика, что аппетит, несмотря на то, что от голода голова кружилась, пропал, как в воду канул. Измерив, а затем пронзив щедрую Одарку осуждающим взглядом, он так же, как на трибуне парламента, протер, а потом надел очки, с силой придавив их к переносице, и направил взор трибуна на заготовленный текст.

– Я вынужден объявить, что партия «Защитники Отечества», лидером которой я являюсь, выйдет на парламентские выборы 2006 года самостоятельно. Партия не находится и не будет находиться в оппозиции к президенту, лидеру нации, который избран волеизъявлением половины населения страны, в чем заслуга не только Запада и США как основного спонсора оранжевой революции, но и моя личная заслуга. На момент назначения Виктора Писоевича президентом я выступил тысячу пятьсот раз в парламенте, и все мои выступления были направлены на его защиту и поддержку. И в суде я защищал интересы Виктора Писоевича и мешки с долларами подтаскивал. Жаль, что у лидера нации голова закружилась от успехов и он забыл самого преданного раба своего.

Далее Цицерон перешел к еще более высоким материям, далеким от понимания Одарки: она дважды незаметно зевнула, прикрывая рот жирными пальцами, а затем, во избежание недоразумений, ушла в ванную, оставив вместо себя кошку Изабеллу в качестве слушателя.

Кошка Изабелла уставилась на оратора умными глазами, навострив уши, свидетельствуя о том, что она вся превратилась в слух, а Юрий Анатольевич продолжал свою речь, будучи уверен, что не только Одарка, но и все соседи прибежали с тетрадями, ручками, карандашами послушать его историческую речь.

– Я против многих решений правительства во главе с Жанной д'Арк, в частности, реприватизации трех тысяч объектов и возращения их в собственность государства с последующей повторной продажей. Это есть спекуляция чистой воды. Я также против того, что на местах, во всех регионах нашей великой европейской державы, без которой Европа неполноценна, осталось прежнее руководство, единомышленники Яндиковича. Они были не с нами, а кто не с нами, тот против нас, как мудро выразился совсем недавно лидер нации Вопиющенко. А посему я отправляюсь в творческую командировку в свой родной город Одессу и там наведу порядок. Наш мудрый Гурвиц подал в суд на мэра города Одессы, который три года тому назад незаконно выиграл выборы с перевесом в пятьдесят тысяч голосов. Наш оранжевый суд просто обязан признать выборы мэра Одессы, состоявшиеся три года тому назад, сфабрикованными. Пусть наш Гурвиц, единственный еврей в правительстве Юлии Болтушенко, займет кресло мэра Одессы.

– Мой Цацарон, заканчивай, – сказала Одарка после возвращения из ванной, в которой она пробыла полтора часа. – Твое время вышло, ужин давно остыл, время час ночи, у меня глаза слипаются.

– Полминуты, и я заканчиваю, – сказал Курвамазин, перед глазами которого был последний листок с текстом выступления. – Итак, подводя итоги вышеизложенного, я вынужден констатировать следующее…

В этом месте Одарку покинуло мужество, и она вынуждена была резко повернуться, дабы направиться в спальню, где ее ждали высокие мягкие подушки из пуха и жаркая печка из кафеля, в которой горел ненавистный мужу донецкий уголь.

В спальне висел единственный портрет в позолоченном обрамлении: лидер нации, такой молодой, с гладким лицом и светлым взглядом, как бы благословлял своих подданных на продолжение рода, поскольку был прикреплен выше ночника, прямо над головами супругов.

«Зря ты тут висишь, – подумала Одарка, – никакого продолжения рода нет и быть не может. Это ты охмурил моего Юру, переориентировал всю его мужскую энергию и заставил восхвалять свое имя. Теперь уж не может остановиться. Даже если придет к власти Яндикович и посадит тебя за решетку, Юрий Анатольевич не перестанет восхвалять твое имя».

Она уже собиралась повернуть портрет лидера нации лицом к стене, как вошел муж в халате, застегнутом на все пуговицы.

– Юрик, ты подними вопрос о выплате пособий матерям-одиночкам и многодетным матерям, когда будешь в Одессе. Почему это третий месяц им ничего не выдают? Не выдавали в двухтысячном году, когда Вопиющенко был премьером, а теперь, когда стал президентом, тоже не выдают. Как это так?

– Это вина прежней власти. С них надо спрашивать. Повернись на бочок: завтра трудный день. У меня запланировано до десяти выступлений в парламенте.

Одарка тяжело вздохнула и повернулась на правый бочок.

6

Один из приближенных лидера нации Бенедикт Тянивяму не получил никакой должности и с расстройства пил беспробудно почти месяц подряд и никак не мог остановиться, хотя его близкие друзья делали все возможное, чтобы он вышел из этого, как они думали и утверждали, опасного состояния.

В пьяном бреду он проклинал Вопиющенко за черную неблагодарность, и только это приносило ему некоторое успокоение, но это было временное успокоение. И только когда при врачебной помощи он начал приходить в себя, пришло понимание, что все бесполезно: лидер нации знает за ним не одно дельце, за которое можно поплатиться свободой, стоит только пикнуть генеральному прокурору, охотнику на всякие сенсации. Взять хотя бы последнее выступление, пропитанное духом национализма и русофобии, на могиле бандеровцев! Виктор Писоевич в душе рад был этому выступлению, но в то же время он помнил, что он президент, первое лицо в государстве, и ему хотелось продемонстрировать как бы свой нейтралитет в этом вопросе. Это позже, когда нацистский червяк пробрался в его черепную коробку и там натворил много бед, Вопиющенко уже не стеснялся и ни с чьим мнением не считался, и славословил в адрес бандеровцев.

«Прости мя грешного, великий сын украинского народа, ты не только закрыл глаза на мои, мягко говоря, шалости, но и чуть-чуть приблизил к себе, – размышлял Бенедикт. – А мог бы и больше приблизить; во время оранжевой революции я был рядом с тобой. Тут-то и возникла надежда занять министерский пост по делам национальностей, если таковой будет образован в новом правительстве. Но мечта моя не сбылась, не суждено: правительство уже образовалось. Практически вся команда Вопиющенко села в министерские кресла, а я остался на бобах. Разве такое допустимо? Что это за дружба такая?

В конце недели, а точнее, в воскресенье, Бенедикт весь день думал, как лучше поступить, и только к вечеру пришел к единственно правильному выводу: не надо дразнить собак, могут покусать, и довольно основательно. Лучше блеснуть в своем амплуа.

Так он начал готовить выступление в парламенте страны, дабы привлечь мировое общественное мнение к самому заклятому, самому ненавистному врагу украинской нации – русскому народу, который спит и видит неньку Украину в составе Российской империи. Ведь когда Украина входила в состав СССР, русские запрягали не лошадей в брички, а его земляков украинцев и погоняли кнутом в светлое будущее. Армия гениального фюрера пыталась освободить неньку от русского медведя вместе с дивизиями Степки Бандеры, да российские империалисты сломили сопротивление освободителей и Украина снова очутилась под сапогом москалей.

В речи фигурировали не только Гитлер рядом с выдающимся сыном Галичины Степаном Бандерой, но и фамилии тех западных украинцев, в чьих жилах текла частичка польской крови, кто верой и правдой служил эсесовцам, кто ловил партизан, вспарывал им животы и обматывал кишки вокруг полевого дуба.

Но Гитлер в речи Бенедикта выглядел как-то слишком современно, если не сказать преждевременно: ни Запад, ни украинцы еще не созрели, чтобы понять и восхвалять деяния мудрого полководца с черными усиками в борьбе с коммунизмом. Окончив составление текста своей бесстыдной речи, он взобрался на парламентскую трибуну и произнес эту речь. Беспардонная речь безмозглого националиста, эсэсовца двадцать первого века, вызвала возмущение не только в парламенте, но и во многих регионах страны, исключая Галичину.

Бенедикт обиделся и снова ушел в запой.

«Кохайтеся чернобрыви, та не с москалями», – цитировал он Шевченко и опрокидывал очередной стакан с сивухой.

Потом Бенедикт в ярости бросился к телефону и позвонил не кому-нибудь, а самому Школь-Нолю.

– Андрей Вацлавич, ты? Как я рад, как рад! Мы с тобой оба обижены, незамеченные лидером нации, что нам делать, скажи. Я тут выступление готовлю и хочу приурочить его к приезду президента России, пусть знает, как к нему относятся на Украине. У меня текст немного не получается. Гитлер всплыл совершенно случайно. И теперь расстаться с ним не могу. А по-моему, это не совсем кстати. Даже старик Пробжезинский может не одобрить. Ты понимаешь?

– Ты сходи к Борису Поросюку, министру иностранных дел, он мудрый человек и, главное, наш человек. При трех должностях: депутат Верховной Рады, министр иностранных дел и руководитель «Руха». Для него лидер нации сделал исключение: разрешил все, что просил Поросюк.

– «Рух» слишком либеральная партия, – сказал Бенедикт. – Что касается меня, то я более откровенный и прямолинейный: мой девиз – ни одного москаля на вильной Украине. А Борис Поросюк, кажется, не прочь якшаться с москалями. У меня с ними никаких дел.

– Дуй к Поросюку: он думает приблизительно так же, как и ты. Он иногда только для вида выказывает либерализм, а на деле он не слабее самого фюрера.

– Спасибо, дорогой.

Бенедикт тут же достал мобильный телефон и набрал номер Поросюка. Поросюк принимал в это время американского посла и не обращал внимания на звонки. Американский посол был для него великим и мудрым гостем. Он сидел напротив и поедал глазами представителя далекой страны, зятем которой по иронии судьбы и был лидер нации Вопиющенко.

– Господин посол! Мы должны обговорить визит Виктора Писоевича в вашу страну. Желательно, чтобы такой визит состоялся как можно раньше. Ведь Виктор Писоевич – зять Америки, и что бы он ни говорил русскому медведю Путину, он думает об Америке и только об Америке. Стоит президенту Пеньбушу чихнуть в сторону Кремля, мы с Виктором Писоевичем будем рядом. Я не только министр иностранных дел и депутат, я еще и руководитель «Руха». А «Рух» по сути враждебная всему русскому организация. Мы никогда не подружимся с Россией, мне об этом в доверительной беседе сказал президент Вопиющенко. Если он и пожмет русскому президенту руку, то это так, для отвода глаз. Если русский медведь коварный и агрессивный, то наш лидер хитрый: он говорит одно, а думает совершенно другое.

– О'кей, о'кей, – сказал посол. – Я доложить на президент Пеньбуш. Как только президент Пеньбуш найдет хоть минутку свободного времени, он примет ваш президент и угостит его кофе.

– Благодарю, благодарю вас, господин посол. Наши народы – братья по духу. Мы с Россией ничего общего не имеем и иметь не желаем, мы, как и вы, хотим ослабления России.

В это время, вопреки правилам, помощник Поросюка Мизинец просунул голову в дверь и, как Поросюк ни хмурился, Мизинец все не уходил. Мало того, он просунул руку и поднял указательный палец кверху, что означало нечто необычное, нечто нестандартное.

– Экскьюз ми, – сказал Поросюк послу. – Заходи, Мизинец, что там могло случиться?

– Бенедикт Тянивяму напирает, он разъярен. Требует вынести предупреждение России за вылазку в Севастополе.

– О, йес! Севастополь, Бенедикт, звать Бенедикт. Бенедикт известен ин Америка.

– Зови, что поделаешь, – разрешил Поросюк.

– Хай живее Степан Бандера и президент Пеньбуш! – произнес Бенедикт, подходя к столу строевым шагом и низко кланяясь американскому послу.

– Плиз, плиз, – произнес посол. – Садится, садится.

Бенедикт плюхнулся в кресло, стоящее рядом с послом.

– Я требую убрать русский флот из Севастополя, прошу американского посла поддержать, – произнес Бенедикт замечательную фразу.

– Ми не вмешиваться, ми толко дать совет, прислать специалист, оказать экономический помощь. Так же ми делал с оранжевой револушэн. Ми не вмешивались, ми толко совет и немножко доллар выделять на револушэн.

Министр иностранных дел все записывал в блокнот, а потом сказал:

– Я инкогнито поговорю с министрами иностранных дел Европы. Что еще, Бенедикт?

– Я хотел согласовать свое выступление в Верховной Раде накануне приезда в Киев главного москаля Путина.

– Я сейчас занят. Но я понял, что от меня требуется, а посему я поручу своим экспертам, и они такую речь подготовят, позвонят тебе и передадут текст. Ты с этой речью смело выступай в парламенте. Пусть все слышат и знают, какие у нас претензии к России.

– О'кей, о'кей, – произнес посол, закуривая сигару.

7

И Дьяволивский, и Школь-Ноль никогда не думали, что их обойдут, по существу предадут, а они ночами не спали, думая, как приблизить победу оранжевой революции. Они составляли проекты борьбы с русскими, проживающими в восточных областях, о том, как ликвидировать их поганый язык, язык мата и попсы, как писал великий галичанский писатель Андрухович. И вот на тебе: не предложили ни самой ничтожной должности губернатора Донецкой или Харьковской области.

– Да меня хоть в мой родной город Львов пошлите, я и там смогу быть губернатором, – умолял Дьяволивский госсекретаря Бздюнченко. – Я вам такой порядок наведу в Лемберге: не узнаете города. Во-первых, ни одного русского, ни одного еврея, ни одного венгра или татарина вы там не найдете. Любой язык, кроме украинского, будет запрещен, любого шпиона, прежде всего москаля, я изгоню из города.

– А поляка?

– Ну, поляки – наши добрые соседи. И потом, у меня у самого польские корни.

– Все понятно. Губернаторов назначает лидер нации, и тут… что вам сказать? Все зависит от него, – произнес Бздюнченко и уткнулся в бумаги.

– Пся крев, – загадочно произнес Дьяволивский, – я верой и правдой служил оранжевой революции, и теперь вы мне предлагаете ходить в денщиках. Несправедливо это. Вы оставили за бортом самых преданных делу оранжевой революции людей. Это и Школь-Ноль, и Курвамазин, и ваш покорный слуга Дьяволивский, писатель и великий философ.

Бздюнченко оторвался от бумаг и с тоской посмотрел на своего соратника депутата, а потом сказал:

– Вы знаете, я подозреваю, что лидер нации делает правильный ход. Самых преданных людей оставляет про запас. Мало ли кто из его соратников начнет выкобениваться, а так, когда знаешь, что у тебя есть люди про запас, которые находятся в тени, вернее в резерве, можно спать спокойно. Вон Пердушенко: уже вступил в конфликт с нашей Юлечкой. Еще немного, и Пердушенко коленкой под одно место. Тогда его пост наверняка займете вы, а может, и Курвамазин. Одно можно сказать: всем найдется место. Только терпение и еще раз терпение.

– Дзенкуе, пан Бздюнченко. Теперь я буду спокойно ждать своей очереди, – произнес Дьяволивский и встал со стула.

– Только не ведите пассивный образ жизни. Выступайте с трибуны, как и раньше, восхваляйте нашу оранжевую демократическую революцию и в особенности ее лидера, нынешнего президента Вопиющенко, и да поможет вам Бог.

– Я незаметно стараюсь держаться на уровне нашего Цицерона Курвамазина. Он по десять раз в день держит речь с трибуны парламента, и я столько же. В редких случаях выходит и больше.

Секретарь доложила Бздюнченко, что в приемной депутат Школь-Ноль. Бздюнченко поморщился и сказал:

– Все по тому же вопросу. А что я могу сделать? Пусть обращаются к лидеру нации.

Но Школь-Ноль не стал дожидаться возвращения секретаря и вошел с кислой улыбкой на лице.

– Здравия желаю, пан Бздюнченко. Я по совместительству, так сказать, неофициально командую дивизией «Галичина». Это будущий костяк нашей армии в борьбе с москалями. Поскольку меня никто не пригласил занять какую-нибудь должность, то я решил… впрочем, надо поговорить с лидером нации и создать спецвойска, которые смогли бы противостоять агрессии извне. Я согласен быть главнокомандующим дивизии «Галичина». Это должность на уровне заместителя министра обороны страны, неплохо, правда, господин, вернее, пан госсекретарь? Как вы на это смотрите?

– Я, кажется, положительно. Но без Виктора Писоевича нельзя решить окончательно эту проблему.

– А что вы можете решить вообще, что вы за госсекретарь?

– У меня маленькая должность. Это не то, что в Америке. Мы бедная страна.

– Так давайте станем богаче. Как только я организую дивизию, а затем и армию, мы сможем покорить, а затем и присоединить Россию с ее ресурсами, а потом войдем в Евросоюз. Чем плохо?

Школь-Ноль хорошо подготовился. Он задавал четкие, требующие честного ответа вопросы и предлагал то, что устроило бы и лидера нации.

– Андрей Вацлавич! Вы так хорошо говорите… вы настоящий оратор. Дождитесь президента, он в поликлинике, ему там желудок промывают, токсины выводят. Ваше предложение ему понравится.

Школь-Ноль почесал затылок.

– Вы говорите верно, но президент не склонен будет вести такие, прямо скажем, щекотливые переговоры. Я мог бы завтра либо послезавтра к нему наведаться, вы запишите меня на прием к нему.

В это время раздался звонок по прямому проводу. Бздюнченко вздрогнул и тут же схватил трубку.

– Слушаю, господин президент! Насчет Колюсникова? Все идет по плану. Наши люди работают в Донецке, у них полные карманы долларов. Организовано тотальное прослушивание переговоров председателя областного совета. Сбоев нет, но и компромата пока нет. Министр безопасности Турко-Чурко и министр Залупценко делают все, чтобы скомпрометировать Колюсникова. Да, да, слушаю. Какие у меня предложения? Гм, надо подумать. А, вот. Надо пригласить этого Колюсникова и поставить ему одно условие. А какое, я подумаю и доложу вам.

– Доложите обо мне, господин госсекретарь, – произнес Школь-Ноль, складывая ручки, как православный перед изображением Христа. – Одно словечко замолвите либо, если такое возможно, передайте мне трубку, я сам скажу, что у меня наболело на душе.

Но Бздюнченко не реагировал на просьбу коллеги по Верховной Раде: все внимание, как и положено госсекретарю, было сосредоточено на разговоре с президентом.

– Атака против тех, кто был не с нами на майдане, идет полным ходом: производятся аресты, работают следователи. Скоро будет освобожден от должности мэр Одессы – как сторонник Яндиковича. Что, что? Виктор Писоевич, да как вы могли подумать? Все ваши указания по компромату разрабатываются службами национальной безопасности. Только что мне доложил Турко-Чурко: к одному бизнесмену, который финансировал Яндиковича, вошли работники в масках и стали производить обыск. Один из наших сотрудников подбросил пистолет под диван, а затем при понятых нагнулся и приказал извлечь пистолет из-под дивана. Был составлен протокол, на хозяина квартиры надеты наручники, и он доставлен в КПЗ. Какой суд может его оправдать? У другого бизнесмена при обыске нашли пачку долларов, подброшенных нашими же работниками. Турко-Чурко надо наградить орденом… Андрея Первозванного.

Школь-Ноль стал дергать Бздюнченко за полу пиджака.

– Смилуйся, госсекретарь, замолви словечко!

В телефонной трубке раздались гудки: лидер нации не стал больше выслушивать методы мести, без которых он не мыслил процветание своей нации, своего народа. Он вспоминал судьбу отца, долгие годы проведшего в немецком плену, и хорошо знал, каким отец был послушным к концу своей жизни: если ворона каркнула, он вздрагивал и прижимал ладони рук к бедрам. Надо, чтоб все так делали, тогда и успеха можно достичь невиданного.

Бздюнченко еще долго держал трубку в руке и смотрел на нее, как на чудо, при помощи которого он передал лидеру нации то, над чем мучился целых две недели. Лидер нации слишком занятой человек и со своим денщиком по имени госсекретарь общался слишком редко: то поездка в Европу, то в Россию, а теперь еще и Америка, сказочная страна.

Школь-Ноль трижды кашлянул, прежде чем Бздюнченко поднял голову и тут же бросил трубку.

– О Боже! Вы все слышали? А знаете ли вы, господин Школь-Ноль, что у меня с лидером нации состоялся разговор, который относится к строгой военной и государственной тайне? А вы все слышали. Вы – шпион, позвольте мне доложить. Как вы могли стоять здесь и внимательно слушать, а?

– Мм, ммм.

– Я тоже, конечно, виноват, но…

– Мы можем договориться, – осмелел Школь-Ноль.

– Никаких договоренностей. Вы сейчас же даете слово, что ничего не слышали, ни одного слова, поняли? Ни одного слова, и тогда я обещаю вам содействие в утверждении вашей кандидатуры в должности заместителя министра обороны… Кузь-Мука.

– Кузь-Мука? Так он уже давно не министр обороны.

– Ну, тогда этого, как его? Память проклятая, подводит. Короче, там разберемся. Но я сейчас же хочу услышать от вас то, что хотел бы услышать госсекретарь любой страны, в том числе и США.

– Клянусь своей бородкой!

– Довольно, я верю в вашу искренность и вашу порядочность. А теперь извините, я должен принять русского посла Черномордина. Этот русский медведь должен работать на нас, иначе его многочисленные предприятия на Украине будут национализированы, а его жена, украинка по национальности, даст ему развод.

Тут вбежал помощник Бздюнченко и доложил, что Черномордин поднимается по ступенькам лестницы.

– Дверь перед ним открой, поклонись до пояса, но все сказанные тобою слова произнеси на щирой украинской мове, понял?

– Так точно, понял, пан Бздюнченко.

Помощник открыл дверь, на пороге стоял крепкий, улыбающийся великий муж и юморист России Черномордин.

– Га, га, как у вас тут воняет, хоть форточку бы приоткрыли.

8

Юля вошла в свой, теперь уже законный кабинет, выпила чашку кофе, подкрасила губки, ресницы и брови и отправилась в конференц-зал, зная, что ее подчиненные уже там.

– Здравствуйте, господа министры! – сказала она, оглядывая каждого.

Министр службы безопасности Турко-Чурко вскочил и захлопал в ладоши, остальные сидели вразвалку.

– Господа министры, этикет требует, чтобы вы вставали, когда я, как глава правительства, вхожу в зал, где вы все сидите. Это нужно не мне, а нашей стране. Далее. Мы все новые. И мы должны по-новому работать, работать, да так, чтобы утереть носы старой команде, которую я выпроводила буквально на днях. Кабинеты мы убрали, кресла подготовили, в столах чисто, и работать начнем с чистого листа. Сейчас вам принесут блокноты, карандаши и ручки, выдадут каждому по ноутбуку. Мы будем собираться три раза в неделю, а когда войдем в курс дела – только дважды, в будущем, возможно, один раз. – Она нажала на кнопку вызова. В зал вошло пять девушек, раздали письменные принадлежности каждому, а потом и компьютеры. – А теперь начнем работать. А где Петро Пердушенко? Его нет? Ладно, обойдемся. Прошу фиксировать в своих блокнотах каждое мое слово. Итак, первое. Работа с кадрами. В кратчайшие сроки вы должны убрать старые кадры и заменить их новыми. Это должны быть революционеры, все те, кто нас поддерживал не только на майдане, но и на местах. Президент губернаторов уже сменил, сейчас идет подготовка к замене руководства Крыма. Вам легче: губернаторы и их помощники знают, кто чьи интересы выражал.

– Как можно заменить инженера с высшим образованием на малограмотного токаря в оранжевой куртке? – спросил первый зам Кикинах.

– Э, не боги горшки обжигают, – парировала премьер. – Заменить, и никаких гвоздей. Главное – политическая ориентация. Вы что думаете: я специалист во всех областях? Как бы не так. Но… у меня есть политическая воля, политическая ориентация. А коль этого Божьего дара в изобилии, то смогу поднять матушку Украину до уровня Саудовской Аравии, на худой конец, до уровня США.

– Я всех сменю сам, мне не нужна консультация с губернатором, – сказал министр транспорта и связи Червона-Ненька. – Все вагоны прикажу покрасить в оранжевый цвет, фасады вокзалов тоже, а проводникам и машинистам носить оранжевые рубашки, оранжевые галстуки, оранжевые фуражки. Сам буду ходить в оранжевых сапогах и заместителей своих заставлю, пусть хоть в лаптях ходят, лишь бы в оранжевых. И в столовых заменю посуду: ложки, вилки, тарелки, столы, котлы на кухне – все должно быть в оранжевом цвете. И пассажирские билеты.

– А белье? – спросил Кикинах.

– И белье тоже.

– А волосы у женщин-проводников?

– Пусть перекрашиваются.

– А что думает глава МВД Залупценко? Правда, ты еще не утвержден на коллегии, но президент сказал, что будет в следующий вторник. Будем считать, что ты уже министр, – сказала Юлия, закусывая губу.

– Позвольте не торопиться, – пролепетал глава МВД Залупценко.

– Почему? Обоснуйте свое требование, господин министр, – сказала Юлия.

– Да потому, что я должен всех старых работников арестовать, посадить за решетку до того, как их уволят. Бандиты должны сидеть в тюрьмах. Это слова президента, это не мои слова, но я поддерживаю этот тезис целиком и полностью. Вот, Саша, ты уволил крупного чиновника и заменил его другим. А тот, кого ты уволил, на радостях укатит в Москву к москалям, а то и в другую страну. Ищи-свищи потом. Где я его найду? А так… пусть побудут на местах. Я соберу свою гвардию, мне нужно минимум десять тысяч следователей… только где их взять?

– Я тебе подсоблю, – сказал Генеральный прокурор Пискуляко.

– Благодарю и прошу главу службы безопасности оказать помощь.

– Но проблем, – сказал Турко-Чурко.

– Господа, – не выдержала Юлия. – Давайте этот разговор перенесем на конец нашего заседания.

– Га-га-га, – рассмеялся вице-премьер по вопросам административной реформы Бессмертно-Серый. – Ты сказала «на конец». А у меня вопрос: на чей конец?

– Как вы смеете? Еще слово, и я вас попрошу избавить нас от вашего присутствия, – рассердилась Юлия.

– Ну, не так строго, – не сдавался Бессмертно-Серый. – Это всего лишь шутка. Если премьер не умеет шутить или не понимает шутку, что это за премьер?

Юлия стукнула кулачком по столу, да так, что министры втянули головы в плечи.

– Пошутили, и хватит, – сказала она миролюбиво, давая понять, что в своей работе с министрами будет использовать кнут и пряник одновременно. – Я хочу поставить один вопрос, он уже хорошо мной продуман. Это вопрос реприватизации, или, выражаясь простым, понятным каждому гражданину языком, возвращение государству приватизированных предприятий. Это миллиарды долларов. Мы отберем, а затем снова продадим, но уже по более высокой цене. А то зять Кучумы Пинчук приобрел «Криворожсталь» почти задаром. Это недопустимо. Я предлагаю силовым министрам послать туда как можно больше следователей с целью все проверить, предъявить требования и этого Пинчука посадить за решетку, а завод отобрать. Покончив с «Криворожсталью», возьмемся за другие предприятия, и у нас казна никогда не будет пустой. Если Яндикович поднял пенсии, и это было не в интересах пенсионеров, это был политический трюк, то мы действительно поможем малоимущим и пенсионерам, за что нам люди будут бесконечно благодарны. Они на деле поймут, что значит оранжевая команда. Есть ли ко мне вопросы и предложения, я, кажется, все сказала.

– За решетку! – одобрил Залупценко, снимая очки.

– За решетку, – поддержал министр юстиции Заварич-Дубарич.

– В Сибирь! – произнес министр безопасности Турко-Чурко.

– Сибирь, к сожалению, еще не наша, – сказал министр иностранных дел Борис Поросюк. – Но недалек тот час…

– Отремонтируем старые тюрьмы, построенные еще советской властью, – уверил всех Залупценко.

– Молодец, – сказала Юлия. – Вы настоящий министр. Может, мне вас представить милицейскому руководству?

– Благодарю. Но мне обещал президент, он меня представит. Дело в том, что моя должность ключевая. На меня возлагается нелегкая миссия. Виктор Писоевич поручил мне вспомнить Ленина, вернее, его высказывание: сажать, сажать и еще раз сажать. Я это уже взял на вооружение.

– Результаты уже есть? – спросила Юлия.

– Вот министр транспорта Кирпа застрелился, не дожидаясь ареста. Это я к нему подбирался все ближе и ближе.

– Не с арестов нам следует начинать, – произнес Кикинах.

– А, сиди, молчи, – сказал Турко-Чурко, – без тебя знают, что надо делать.

9

Главу МВД Залупценко утвердили в Верховной Раде наряду со всеми министрами, но поскольку он был близким человеком Виктора Писоевича, его личным другом и кумом, то кум долго ломал голову, как представить своего денщика на коллегии МВД. Поскольку это был первый акт государственной важности президента, вступившего в должность, то он решил обставить этот акт наиболее пышно и торжественно.

Виктор Писоевич долго думал над этой сложной проблемой, и так как никаких стоящих мыслей в голову не поступало по этому поводу, решил посоветоваться со своим госсекретарем Бздюнченко, как лучше обставить это утверждение с показом на всю страну по всем каналам телевидения.

– Я с радостью дам совет, господин президент, – торжественно произнес госсекретарь. – А если что не понравится – сейчас же отбросьте, как недокуренную сигарету. Я не хочу быть виноват перед вами. Ни в чем, нисколечко, ни трошечки.

– Давай… без вступления, Бздя. Ты уже не начальник избирательного штаба. Докладывай конкретно – я человек конкретный, – насупил брови президент.

– Значит, так. Вы берете Залупценку за шкирку и тащите на коллегию МВД. Все генералы в форме сидят, уже описанные, а кое-кто и наложил в штаны, ждут своей судьбы. И это понятно: у них у всех семьи, куча родственников, кумовьев и прочих прихлебал. Они не могут встать при вашем появлении, не только животы, но и мокрые штаны мешают. Залупценко возмущается и кричит: встать, смирно! Перед вами президент, а не какая-нибудь шваль. Они все встают: руки по швам, а вы, вместе с министром, молча идете к столу президиума, глядите каждому в глаза по очереди и только потом даете команду садиться. Дальше вы говорите: вот вам политический деятель, заместитель лидера фракции в Верховной Раде господина Морозова, великий сын Украины с оранжевым шарфом на шее, генерал-полковник МВД Залупценко. Слушайте его, ухаживайте за ним, чтоб у него ботинки блестели, борода не росла, чтоб не ходил с расстегнутой ширинкой, поскольку это у него слабое место.

– Так он у нас ефрейтор всего-навсего, как так? Я не собираюсь врать… бывшим работникам МВД, – с сожалением произнес президент. – Эти губы не врут, эти руки не крадут.

– И никогда не крали? Не было такого? Стоит ли кривить душой перед своим госсекретарем. А Кипр, а США? Вы ить весь национальный бюджет туда отправили на черный день, так сказать. А что касается ефрейтора Залупценко, то почему бы не издать указ о присвоении ему генерал-полковника. Я могу заготовить такой указ, а вы только подмахните, и дело в шляпе.

– Ты, оказывается, сообразительный, Бздя. Готовь текст указа срочно и тут же вызови мне Залупценко, – сказал президент.

Когда Залупценко узнал, что сам президент будет представлять его на коллегии МВД как нового министра, он на радостях купил себе новые хромовые сапоги, оранжевую рубашку и зачесал челку под фюрера.

Сапоги поскрипывали, массивные очки висели на кончике носа, когда он вошел вместе с президентом в зал коллегии МВД Украины. Генералы вскочили с мест, грудь колесом, животы колесом, подбородки кверху, как это было при старом министре Белом Коне. Никто не омочил штаны, не свесил голову на грудь.

Виктор Писоевич вместе с новым министром прошли к столу президиума и тоже стали по стойке смирно. Генералы ждали, что вот-вот прозвучит гимн, но вместо гимна каждый по очереди ощутил на себе проницательный взгляд президента.

– Садитесь, господа, – смилостивился президент. – Я возлагаю большие надежды на нового министра МВД независимой Украины, а потому хочу лично представить его вам. Он генерал-полковник МВД. Указ о присвоении ему звания подписан мною десять минут назад за особые заслуги перед оранжевой революцией. От него зависит порядок в стране, а завтра и во всем Евросоюзе. У нас был жуткий бардак в стране, когда милицией командовал Белый Конь. Но это не главное. Главное – бандиты должны сидеть в тюрьмах. Ленин говорил: сажать, сажать и еще раз сажать. Ленинский лозунг буду контролировать я, а он будет моим Троцким, или, если хотите, Дзержинским. Покажи кулак, Троцкий! Могучий, не правда ли? Ну-кась стукни раз по столу.

На столе стоял графин не то с водой, не то с водкой. Залупценко встал и со всего размаху ударил кулаком по крышке стола. Крышка не выдержала оранжевого кулака и приказала долго жить. Лидер нации захлопал в ладоши, но генералы оцепенели от испуга и потому не поддержали лидера нации.

– Сейчас я подойду к каждому из вас и по куполу стукну кулаком. Почему не аплодируете?

– А мы останемся…

– Вопросы потом, – рявкнул новый министр Залупценко. – А пока аплодисменты, ну же!

Генералы не только захлопали в ладоши, но и затопали ногами. Это понравилось лидеру нации.

– Конечно, ему предстоит нелегкая работа по замене кадров, – сказал Вопиющенко, – и она, эта работа, должна быть на первом месте.

– А мы… нас тоже?

– Молчать! У президента много работы. Не забивайте ему голову пустяковыми вопросами. Мы с вами останемся и решим все наболевшие вопросы, – отчеканил новый министр. – Я думаю, половина из вас может рассчитывать на отдых.

– Да, да, верно, – подтвердил Виктор Писоевич. – Отдыхать тоже полезно: кому на даче, кому на нарах. Я к вам еще наведаюсь и послушаю отчет на тему: «Бандиты получили прописку в тюрьмах».

Потом лидер нации дал краткую характеристику министру и в заключение пожелал ему успехов в борьбе с коррупцией и бандитами, которые должны сидеть в тюрьмах.

– А почему Белого Коня нет? Он же наш министр, – спросил один генерал.

– С Белым Конем мы разберемся, не переживайте, – сказал президент, покидая коллегию. Генералы преградили дорогу президенту, пытаясь выяснить свою дальнейшую судьбу, но Залупценко скомандовал:

– По местам! Не сметь, б… уволю всех до единого.

Генералы испугались и вернулись на свои места. Они с ужасом наблюдали, как новый министр достал лист бумаги, на котором были напечатаны фамилии генералов и полковников, являющихся членами коллегии МВД.

– Господа генералы! Я заготовил приказ и в вашем присутствии подпишу его. С сегодняшнего дня вы все увольняетесь с двухнедельным выходным пособием. Этот приказ я отдам в бухгалтерию, и вы получите расчет. Благодарю за службу.

– Я оранжевый, я оранжевый, – сказал один полковник с бородкой. – Оставьте меня в прежней должности.

– Какие у вас есть доказательства сотрудничества с народной властью?

– Я был посредником в переговорах президента и бывшего главы МВД Белого Коня. Речь шла о том, что МВД не будет принимать участие в разгоне майдана. В этом я сыграл большую роль.

– Предатель, шкура псовая, лапшу еще на уши вешал, мол, я с народом, – сказал один генерал, которому было уже все равно.

– Хорошо, оставайтесь, – сказал Залупценко. – Есть еще оранжевые? Нет? Ну все, будьте здоровы и примите благодарность за службу.

– Я перекрашусь, – сказал один генерал.

– Я тоже могу стать оранжевым, – жалобно произнес полковник. – У меня большая семья. Кто их будет содержать?

– Я вас могу определить в дежурную часть, будете чистить сапоги нашим новым генералам, – обнадежил полковника Залупценко.

– Не имеете права, – сказал самый пожилой генерал в зале. – А где конституция? Вы, господин ефрейтор, нарушаете конституцию.

– Я понижаю вас в звании до ефрейтора и лишаю выходного пособия. Все, можете быть свободны.

В зале начался шум. Прозвучали новые слова о конституции, о трудовом законодательстве, наконец, о простом человеческом отношении к бывшим работникам, которые все еще являются гражданами Украины, имеют семьи.

Еще один генерал вышел и стал заверять, что он оранжевый, но Залупценко ему не поверил.

– А где был раньше? Почему не был на майдане? Теперь каждый из вас проникся любовью к оранжевым. Нет, нет, господа. У меня есть свои люди. Это не генералы, конечно, но ничего, не Боги горшки обжигают, как говорится. Обойдемся без вас. Оформляйте пенсию и живите на пенсию, хотя, и я уверен в этом, каждый из вас побеспокоился о своей старости. А теперь позвольте нам. Дорогу оранжевым!

Генералы, втянув головы в плечи, стали покидать помещение коллегии.

– Пойдем все в ресторан, выпьем как следует, – предложил один.

– За Белого Коня тост поднимем, – произнес полковник.

– Поторопитесь, господа бывшие, а то мои люди уже стоят перед подъездом, ждут должностей, – сказал Залупценко.

В зал коллегии вошел известный работник МВД, бывший губернатор, работник министерства при Яндиковиче Гоша Моськаль.

– Гоша Моська, ты раньше работал в Закарпатье главным мильтоном, я тебя помню, поскольку отдыхал там когда-то. Мы вместе с тобой по бабам бегали, помнишь?

За Гошей последовали другие великие люди в оранжевых рубашках, но без погон, и каждый получил должность в МВД Украины, даже если он раньше не имел никакого отношения к милиции или другим службам МВД. Конечно, сюда попали и родственники, и близкие друзья, и даже те, кто раньше эмигрировал в Израиль.

10

Виктор Писоевич покинул коллегию МВД в хорошем настроении. По пути домой, он торопился дать отчет жене, что сегодня у него день был одним из выдающихся – день наведения порядка в стране, когда, наконец, можно будет реализовать лозунг – бандитам тюрьмы. «Этот очкарик, мой друг и мой кум – принципиальный человек, – размышлял президент, сидя в «мерседесе». – А главное, у него мышцы – любой позавидует. Он как двинет этому Яндиковичу, тот ногами накроется. Мой Залупценко весь Донбасс пересажает, если будет нужно. Мне необходимо отправиться в этот Донбасс. Соберу всю элиту и посмотрю им в глаза, поганцам».

И вот актовый зал областного Совета народных депутатов Донецка. Так все знакомо. Те же кресла, те же колонны, все так же дышит ненавистью, как и в прошлый раз, когда в него, кандидата в президенты, летели тухлые яйца и с этим ничего нельзя было поделать.

С каменным выражением лица, высоко задранной головой, он поднимал ноги, взбираясь по ступенькам, чтоб не споткнуться и не грохнуться, пробрался к столу президиума, уселся в жесткое кресло и стал вытаскивать бумагу, свернутую в рулон. Не протянув руку встречающему его председателю областного совета Борису Колюсникову, он погрузился в бумаги и начал шептать слова, напечатанные на машинке.

Залупценко с отрядом боевиков заняли кресла с наганами в карманах, а возле областной рады, в крытых машинах, сидели солдаты с автоматами наготове.

Депутаты явились все как один. Многие шли на эту встречу по обязанности, но были и такие, которые надеялись на то, что лидер нации скажет: забудем прошлые обиды и начнем работать на благо своего народа.

Но лидер нации был суров и зол как сыч. Он произнес сумбурную, дышащую злобой речь. Слушатели в зале сидели, опустив головы. Президент в своей сумбурной речи делал слишком длинные паузы, ожидая аплодисментов. Но аплодисментов не было (аплодировали только переодетые молодчики нового министра МВД Залупценко); но это были слишком редкие, жидкие хлопки. Наконец лидер нации возмутился.

– Почему не аплодируете, если перед вами выступает президент? – задал он нескромный вопрос. – Или вы не видите, кто перед вами выступает? Конечно, вы хотели бы видеть на этой трибуне Яндиковича, но моя нация проголосовала за меня… почти единогласно. Я ваш президент. Не признаете меня? Погодите, я вам покажу! Я выведу каждого из вас на чистую воду. Думаю, подавляющее большинство сидящих здесь, в этом зале, в скором времени будут сидеть за решеткой.

Зал никак не реагировал, даже гула не было. Казалось, на трибуне не президент, а пионер, у которого украли галстук и он, потеряв здравый рассудок, грозит всем местью.

Сумбурная и злобная речь лидера нации произвела на активистов самой большой области в стране отвратительное впечатление, но в стране в целом никто на это не обратил внимания.

Схватившись за грудь, лидер нации, вернулся на свое место: он хотел послушать выступления депутатов областной рады. Но никто с выступлением не спешил.

«Правильно сделал мой отец, что пошел на сотрудничество с немцами, находясь в плену. Он ненавидел москалей, которые оккупировали Украину, и делал все, чтобы воины УПА были награждены железными крестами. Но было уже поздно. То, что не успел сделать отец, сделаю я. Я выкурю москалей отсюда, я лишу их родного языка. Вон они здесь сидят и смотрят на меня, как на врага народа. А сами они кто? Закоренелые враги моей нации».

– Ну, что, нечего сказать? Вы все ждете русского президента, я это вижу. Но напрасно. Не дождетесь. Я покидаю вас. Залупценко, разберись с ними! Все. Домой, в Киев, срочно! Где мой самолет? В аэропорт, и немедленно. Этого Бориса Колюсникова арестовать! Экая противная рожа.

На улице он повторил свой приказ арестовать Колюсникова.

– Он же председатель областного совета, у него депутатская неприкосновенность, мы не имеем права, – отчеканил Залупценко.

– С тобой каши не сваришь, – буркнул президент. – Куда бы мне свалить? Уехать, что ли, к Пеньбушу на ланч, а ты в мое отсутствие займешься этим вопросом. Передай Генеральному прокурору, пусть возбудит уголовное дело, это более весомо.

В тот же день Виктор Писоевич вернулся в Киев. Здесь его ожидала приятная новость: госсекретарь Бздюнченко доложил, что власти Галичины уже наметили ряд улиц и проспектов, которые должны носить имена не только Степана Бандеры, но лидера нации Вопиющенко.

– Моя нация начинает оценивать мои заслуги. Это хорошо, – сказал президент. – Я бы желал, чтобы так же почитали еще одного героя Украины.

– Кого именно? Назовите фамилию, и я передам… Поросюку.

– Это Мазепа, чей нательный крест стучит и по моей груди.

– А можно я передам Бенедикту Тянивяму. Уж он точно заставит переименовать все улицы тремя славными именами.

– Только так незаметно, без лишнего шума, когда я буду в Америке. И еще Шухевича, генерала УПА.

Тут без стука, без звонка вошли близкие люди, которые не прочь были съездить в Америку. Президент обрадовался:

– Друзья мои, вам надлежит сделать так, чтоб ни одной сволочи не оказалось в чиновничьем кресле из числа тех, кто поддерживал Яндиковича. Одни должны быть просто отстранены от власти, другие отстранены и посажены за решетку.

– А если человек не виновен ни в чем? – задал наивный вопрос Пердушенко.

– Как это не виновен? Если он был не за нас, значит, он был против нас и уже потому совершил преступление. А что касается юридической подоплеки, то… у вас есть головы на плечах? Есть или нет, я спрашиваю.

– Есть, есть, господин президент, – сказал генпрокурор Пискуляко. – Надо сделать так, чтоб этот жлоб Яндикович оказался виновным.

– Каким образом? – спросил министр КГБ Турко-Чурко.

– Подбросьте ему наркотики, деньги, оружие и таким образом поймаете его с поличным.

– Га, мудро, – согласился Турко-Чурко. – А как господин президент на это посмотрит?

– Сквозь розовые очки, – сказал лидер нации. – Надо помнить хорошее коммунистическое высказывание: все средства хороши для достижения цели. А теперь, друзья мои, выдающиеся сыны моего народа и моей нации, мне предстоит поездка в США. Эта поездка очень важна для моей нации. Америка наш друг. Так вот, друзья мои, во время моего пребывания в США, вы должны разгромить российское гнездо в Донецке. Нефть это хорошо, газ это хорошо, но Россия должна знать свое место. Я с Пеньбушем обговорю этот вопрос более подробно. Покончив с Донецком, возьмемся за Харьков, за Запорожье, а затем и за Крым. Заселим Крым татарами, а москали пусть убираются восвояси. Мне об этом все время напоминает крест Мазепы.

– А как же быть с проектом указа относительно русского языка в Украине, направленного в правительство? – спросила Юлия, будучи все еще далека от националистической бациллы, давно поразившей лидера нации.

– Подержите этот проект в своих столах подольше. Помните: мы должны быть актерами, надо научиться играть. Я максимально вежлив с Путиным, хоть больше всего его ненавижу. Чем шире у меня улыбка на лице, тем больше ненависти к нему в моей душе и сердце. Учитесь у меня, я не только лидер нации, но и ваш лидер, не так ли, господин Пердушенко?

– Точно так, – произнес Пердушенко, вставая и опрокидывая кресло.

11

Пеньбуш-младший был избран на второй срок, но особым умом не блистал, дальновидностью не отличался и потому, как любой простой смертный, непростительно часто ошибался, допускал просчеты в политике до тех пор, пока не озлобил не только соседей, но и подавляющее число стран всех континентов.

Вдобавок ко всем своим «выдающимся» способностям, он подобрал себе Госсекретаря – злую незамужнюю даму солидного возраста, которая в душе ненавидела всех, кто пользовался благами жизни, всех, кто относился к сильному и слабому полу, а к славянам, населяющим значительную часть суши, испытывала особое негативное отношение. Как-то лежа у себя на диване в том же неизменном одиночестве, она вспомнила, что есть такие два государства, как Украина и Россия, и тут же решила, что если бы удалось поссорить эти два народа, это принесло бы ей величайшее наслаждение. Этот замысел осуществлялся ею долго и последовательно и, надо сказать, небезуспешно.

Америка стала не только великой и могущественной, но и неоправданно агрессивной страной. Нечто ковбойское, опирающееся на силу, но не на разум, стало доминирующим в ее поведении по отношению к другим народам. Твердолобость президента передалась воякам, и у них зачесались кулаки. Война в Ираке несла смерть не только самим иракцам, но и американцам.

Под видом так называемого насаждения демократии в других странах Америка, не имея на это никакого морального и юридического права, вела необъявленную изощренно иезуитскую войну в отдаленных на десятки тысяч километров странах.

Уже позади конфликты в Югославии, Грузии, Молдове, на Украине, и только Ирак не удается поставить на колени.

После падения коммунистического режима в СССР подавляющее большинство жителей распавшейся сверхдержавы смотрели на Америку, как на нечто посланное Богом, но никто из президентов США, ни Пеньбуш-старший, ни Билл Клунтон, ни Пеньбуш-младший, не поняли и не оценили этого: не хватило мозгов.

Окрыленный «победой» в Югославии, президент Пеньбуш-младший как бы мимоходом, не вникая в существо дела, сделал ставку на серого кардинала Вопиющенко и на деньги налогоплательщиков сделал его президентом великой европейской страны, совершенно не заботясь о том, что будет с этой страной и ее народом. Разруха, нищета, удушение элементарных гражданских свобод и экономический хаос – все это за пределами разума, лишь бы был верный, по-собачьи преданный сателлит. Пеньбуш всегда улыбался президенту России, крепко жал руку, обещал улучшение отношений между двумя странами, но как только они расставались, продолжал все так же улыбаться и делать свое черное дело в отношении русских.

И Вопиющенко оказался верным пастухом, точнее псом, который все время гавкал в сторону кровных братьев.

И вот сейчас этот сателлит направлялся в Вашингтон, его самолет был над Атлантическим океаном. Супруга Катрин громко посапывала на диване в длинном тонком халате, застегнутом на все пуговицы, а муж на отдельном диване поворачивался то на левый, то на правый бок, глотал снотворное, но сон к нему не шел. Он постоянно испытывал страх. Поводов для страха было больше чем достаточно: это и безбрежный океан, где нельзя совершить вынужденную посадку, и встреча с батькой Пеньбушем, и дела с разгромом оппозиции, и стеклянные глаза ближайшего друга Пердушенко, который находился здесь же в самолете, только в другом салоне. Это и его обезображенное лицо, это и непроходящая боль в желудке и кишечнике.

Даже если бы у лидера нации были стальные нервы, и то бы они не выдержали. Чувство дискомфорта и непроходящей боли даже во сне, сознание того, что у тебя лицо, как у старого бульдога, приводило к неуверенности в себе, а неуверенность вела к чувству неполноценности. А неполноценность – самая хорошая питательная среда для ненависти и мести по отношению к себе подобным. Лидер нации ненавидел себя и свою нацию. Его нация должна поклоняться ему, как когда-то поклонялась Сталину.

«Я должен заставить их полюбить меня такого, какой я есть, злого, плохого, уродливого. А Востоку я должен показать, что не лыком шит. Мои оппозиционеры все еще на свободе, а ведь я обещал в Донецке, что выведу их на чистую воду, если они к этому времени не сядут за решетку. Они все бандиты, а бандиты должны сидеть в тюрьмах. Эти слова принадлежат не мне, а великому Чорноволу, царствие ему небесное. Все, кто был против меня, – бандиты. Где мой Саша Бздюнченко? Пойду разбужу его. Какое он имеет право дрыхнуть, если я, лидер нации, не сплю, озабочен судьбами своего народа?»

Он опустил ноги на мягкий ворсистый ковер и в тапочках подошел к двери второго салона, где отдыхали его верные соратники – Бздюнченко, Пердушенко, Турко-Чурко, Бессмертно-Серый, министр транспорта и связи Червона-Ненька и министр обороны. Свет в обоих салонах был притушен, самолет гудел и слегка вздрагивал, преодолевая воздушные ямы. Дверь во второй салон открывалась и закрывалась так же бесшумно, лидер нации в носках ступал так осторожно и тихо, что собачье ухо не услышит, и это на какую-то долю секунды обрадовало его. Но эта радость была как блеск молнии. Она тут же сменилась подозрительностью, когда его заплывшие глаза встретились со стеклянными глазами Пердушенко. Петя тоже не спал. О чем он думал? О перевороте и захвате власти? Этого никто никогда не узнает.

– Садись, Витя, – пробасил Петя, не приподнимая головы. – Что, не спится тебе? Мне тоже не спится. Я все думаю о том, как нас встретит Пеньбуш. Пес он, этот Пеньбуш. Скуп, как Плюшкин. Выделил бы хоть миллиард долларов на развитие экономики, а то все жмется. Ведь тратит же он полмиллиарда на революцию в России. Ежегодно. И все впустую.

– Мне нужен Саша, – ледяным тоном произнес лидер нации.

– Саша здесь! – воскликнул Бздюнченко, вскакивая с топчана.

– Пойдем со мной. Хотя лучше поговорим здесь. Доложи о судьбе Колюсникова. Я не могу вернуться из Вашингтона до тех пор, пока этот Донецкий паша на свободе. Либо он работает на нас, либо мы работаем с ним… на его нейтрализацию. Донецк – это гнездо оппозиции на парламентских выборах 2006 года.

– Я постоянно держу связь со своими людьми. Там идет огромная подготовка. Я уже докладывал вам об этом. Сейчас налаживается подслушивающая аппаратура, выискиваются все возможные и невозможные компроматы. Мои люди все еще не могут с ним побеседовать на тему сотрудничества с нами. Надо найти какой-то предлог.

– Все это отговорки, которые меня не устраивают. Турко-Чурко, возьми на себя вопрос задержания Колюсникова.

– Я согласен. Но… надо позвонить Залупценко, он ретивый вояка и проведет все профессионально. Еще надо подключить Пискуляко, генерального прокурора. Я проконтролирую это, господин президент. Обещаю вам, что все произойдет до нашего возвращения из Вашингтона.

– Позвоните судье. Его, этого Колюсникова, не надо выпускать. Пусть судья вынесет нужное нам решение.

– Я бы советовал повременить, – произнес Пердушенко, не поворачивая головы.

– Почему, хотелось бы знать? – почти вскричал лидер нации.

– Попадем в нехорошую историю. Колюсников – председатель областного совета самой крупной области нашей страны. Зачем нам дразнить собак?

– Мне наплевать, слышите – наплевать на всех. Колюсников должен сесть за решетку, а за ним и Яндикович. Есть еще один губернатор на западе государства, правда, он уже снят и заменен другим. Его тоже арестовать. Фамилию его уже забыл. Козак, кажись.

– Нет, Рюкзак.

– Верно, Рюкзак. Правильно. Моя нация не может терпеть оппозиционеров, мой народ ни за что не позволит измываться над нашими святынями. Я, лидер нации, повелеваю покончить с врагами раз и навсегда. Вы слышите? Раз и навсегда!

12

Бздюнченко теперь всегда сидел рядом с президентом, высоко задирая голову, даже будучи в сонном состоянии. Его должность, как и в США, именовалась госсекретарь, но фактически ему приходилось исполнять роль няньки.

И сейчас госсекретарь сидел и мучился: сказать или не говорить самому лидеру нации, что они уже подлетают к Вашингтону и пора заканчивать эту бодягу про оппозицию, строить планы возведения новых лагерей для бандитов, которые должны сидеть в тюрьмах. Можно ведь обойтись и без этих концлагерей, поскольку и так ясно: оппозиция должна сложить оружие, перекраситься в оранжевый цвет, прийти с поднятыми руками и сдаться на милость победителя. Дошли до того, что якобы работники милиции, суда и прокуратуры являются авторами паршивых агиток типа «Леня Кучума, прости нас: мы погорячились». Может, кто из генералов и обижен на новую власть и проявляет тоску по кучумовскому режиму. Но ни один генерал не додумается просить прощения у бывшего президента. А вот оппозиционеры типа Бориса Колюсникова подзуживают бывших работников суда и прокуратуры.

Бздюнченко так погрузился в свои размышления, что уже не слышал, о чем говорят соратники.

Лидер нации сам наклонил ухо к няньке: уж слишком много времени прошло, а нянька к нему не обращалась. Тут Бздюнченко вздрогнул и выпалил громче, чем обычно:

– Уже, должно, подлетаем к Вашингтону, надо посетить нулевое помещение, избавиться от того и другого, потом я вам подержу зеркало…

– Да тише ты! Я пока не оглох, – сказал лидер нации. – Господа, прекратим этот спор, все по местам.

– Туалет не занимать, – добавил госсекретарь.

Приземление прошло благополучно, Катрин облегченно вздохнула и даже расцвела, осветив лицо американской улыбкой. Она как бы забыла обо всех и обо всем на свете. И это справедливо: она очутилась на своей родине. Если бы она не была женой президента, первой леди, если бы ее не ожидали стены Белого дома и сам Пеньбуш-младший, она, пожалуй, могла бы заявить мужу: я хочу вернуться домой.

После многочасового перелета Катрин чувствовала себя усталой, а ее Виктор Писоевич вообще имел жалкий вид.

В аэропорту «Кеннеди» толпа журналистов и худая высокая дама, знаменитая Кондализа Сарайт, появившаяся пять минут назад, ждали высокого гостя. Хорошо, что Пеньбуша не было. Ни лидеру нации, ни его супруге не хотелось предстать перед президентом в таком неприглядном виде после трудного и длинного перелета.

Встреча с президентом, хозяином Белого дома, состоялась на следующий день в десять утра по местному времени. Пеньбуш легкой походкой вошел вместе с супругой в зал, где уже сидели Вопиющенко с супругой и со своими министрами. Он протянул руку Катрин, а затем своему коллеге. То же сделал и Вопиющенко: поздоровался с супругой президента, а затем подошел к Пеньбушу и облобызал его. Наступила неловкая пауза. Виктор Писоевич уже намеревался достать нательный крест Мазепы, но хозяин Белого дома открыл рот: он пригласил гостя в овальный кабинет для беседы тет-а-тет, которая продолжалась чуть больше пятнадцати минут. Говорить было особенно не о чем. Вопиющенко тараторил о своей преданности не только лично Пеньбушу, но и Америке, напомнив, что у него жена американка.

Пеньбуш покивал головой и сказал, что он рад видеть у себя в гостях мужественного человека, борца за принципы западной демократии. Говоря это, Пеньбуш не знал, что по приказу борца за права человека только что арестован председатель Донецкого областного совета Борис Колюсников за симпатии к другому кандидату в президенты, а не ему, Вопиющенко. Пеньбуш не мог или не хотел знать, что Украина под руководством приверженца западной демократии погружается в пучину политических репрессий.

Известно, что политика грязное дело: здесь не может быть совести, чести, слепой веры в то, что говорят, в чем заверяют, – здесь есть интересы, амбиции, то, что диктуется не только соображениями перспективы, но и сиюминутными интересами. Возможно, Пеньбуш принимал черное за белое лишь потому, что ему хотелось, как и во времена холодной войны, если не полного поражения России, то хотя бы ее ослабления, и все, что работало в этом русле, устраивало его.

– От имени моей нации и моего народа я сердечно благодарю вас, господин президент, за моральную поддержку и материальную помощь в проведении оранжевой революции. И от себя лично хочу выразить благодарность за то, что вы меня, именно меня, а не какого-то там Яндиковича выбрали в лидеры моей страны. Я уже сказал европейцам, а теперь и вам хочу сказать: моя нация приняла решение о безвизовом режиме, как для европейцев, так и для американцев. В свою очередь, я осмелюсь попросить вас, господин президент, издать указ о безвизовом режиме для студентов, которые будут у вас обучаться, и для ближайших родственников дипломатов, которые работают у вас или желают получить работу.

Здесь будет соотношение один к тысяче, если не больше. Что касается вывода моих войск из Ирака, то, несмотря на то, что мы уже приняли решение о выводе, поступим так, как вы скажете. Я хочу сообщить главный девиз новой власти в Украине: навеки вместе с Америкой. С Россией мы только делаем вид, что хотим дружить. На самом деле я ненавижу Россию. Доказательством тому является мое решение назначить министром иностранных дел председателя украинского «Руха» Бориса Поросюка. Указ о русском языке я не подписал, а передал только его проект в правительство. Массы уже возмущаются, выражают протест. Под давлением общественного мнения, я отзову проект этого указа. Позвольте, господин президент, заверить вас в моей вечной симпатии к вам, к вашему народу, вашей нации и к вам лично.

– О, йес! – изрек Пеньбуш. – У нас в Америке этот вопрос не стоит: каждый может говорить на том языке, который ему нравится, но у вас особые условия. Если русский язык мешает вам в проведении демократических преобразований, то его надо изъять. Я хотел бы затронуть вопрос продажи ракет Ирану. Как так могло случиться? И можете ли вы пообещать мне, что подобное не повторится?

– Никогда, клянусь честью! Мы друзья навеки. Заверяю вас: Украина всегда с вами, всегда с Америкой, какие бы отношения у нее ни сложились с Евросоюзом. Если скажете, мы никогда не будем стремиться в этот Евросоюз: наша цель – союз с Америкой. Берите нас под свое крылышко. Прикажите отменить поправку Джексона – Веника, признайте нашу страну страной с рыночной экономикой, пустите наши товары на ваш рынок. Помогите нам подняться на ноги. Хотя бы с колен встать.

Вопиющенко сам стал опускаться на колени, но Пеньбуш удержал его. Поблагодарив его за мужество на трибуне майдана, он сказал, что Америка выделит еще пятьдесят миллионов долларов на помощь Украине, и добавил:

– Я хочу удостоить вас особой чести – выступить в Конгрессе США. Вы будете первым лидером на постсоветском пространстве, удостоившимся такой чести. У нас только Черчилль выступал в Конгрессе да Вацлав Гавел, президент Чехии, и, кажется, Борис Ельцин. Был еще Лех Валенса.

– Благодарю вас, от души благодарю.

– Сейчас мы выйдем к журналистам, а затем вы поедете на встречу с бизнесменами Америки.

Два президента вышли к журналистам, но их выступления были короткими и нерезультативными. Жалкая подачка в виде пятидесяти миллионов долларов – вот все, на что расщедрилась Америка после оранжевой революции.

Вопиющенко все хотел напомнить Пеньбушу о двух миллиардах, выделенных Америкой, но Катрин каждый раз щипала его и шептала: тише, болван.

На встрече с бизнес-элитой Вопиющенко требовал не давать взяток украинским чиновникам. Это было главным в его речи. В Америке спешили избавиться от гостя. Завтра, в пятницу, похороны Папы римского, и Пеньбуш должен быть в Риме.

Перед отлетом из США один из корреспондентов спросил:

– Колюсников арестован по политическим соображениям? Оранжевая революция принесла беззаконие на вашу землю?

– Мы будем действовать только согласно закону, – отмахнулся Вопиющенко и направился к самолету. Он тоже уезжал в Рим на похороны понтифика.

Рим его никак не встречал. Наоборот, здесь были проблемы с жильем: пришлось ночевать в посольстве.

– Давай поедем еще куда-нибудь, – предложила Катрин. – Я не горю желанием возвращаться домой и наблюдать эту ужасающую нищету.

– Куда мы можем поехать, я, право, не знаю. Хорошо бы в Китай: там мой Литвинов, председатель Верховной Рады. Он захлебывается от восторга в связи с победой оранжевой революции.

– Поехали. Я в Китае не была.

– Но я не согласовал этот вопрос с Пекином.

– Тогда в Марокко.

– Я тоже, кажись, там не нужен, меня там никто не ждет. Лучше позвоню своему другу Косневскому в Польшу. Если он свободен, он нас примет.

Президент Польши Косневский, сделавший так много для победы оранжевой революции, не смог отказать тому, кто стал его другом и единомышленником в непростых отношениях с Россией, и дал согласие на приезд Вопиющенко в Варшаву.

В Варшаве президентская чета несколько расслабилась: тут лидер нации чувствовал себя как дома. Он значительно оживился, задавал много вопросов, советовался, как ему быть с восточной частью Украины, что будет, если он посадит около миллиона человек, – ведь там живут практически все русские, а это мина замедленного действия.

Президент Польши советовал проявить максимальную осторожность в этом вопросе и выступить на пресс-конференции с заявлением о том, что он не станет давить на следствие в деле Донецкого председателя областного совета Бориса Колюсникова.

– Президент может быть инициатором не только ареста того или иного лица, но и его ликвидации, – сказал Косневский, – перед своими гражданами необходимо заявить: я к этому не имею никакого отношения, это дело правоохранительных органов.

Лидер нации нахмурился и ничего не сказал на это. Только вечером поделился с супругой.

– Косневский умный человек, не то что некоторые, – сказала Катрин. – Поступай, как он советует. Польша достигла многого под руководством этого Косневского: она уже член Евросоюза. Завтра же попроси журналистов и сделай заявление, что ты не будешь давить на следователей, занимающихся этим Колюсниковым, ставленником Москвы.

13

Кончился первый квартал 2005 года. Трудно давать оценку правлению Юлии, но опытный глаз стал замечать, что экономика страны идет на спад. Во всяком случае, такой спад наметился. И витание в облаках премьера тоже было замечено. И только лидер нации ничего не видел. Единственное, чего он боялся, так это роста популярности премьера. Как же, она в облаках витает! А он? Ввязался в борьбу с председателем Донецкого областного совета и застрял. Тут ему стали подсказывать, что не мешало бы подвести итоги первого квартала.

– Что ж, я согласен. Оповестите кого следует.

Совет национальной обороны собрался немедленно. При мчалась и Юля с кипой бумаг под мышкой. Ей дали слово. Она говорила долго, четко, улетая ввысь и вовлекая за собой всех членов президентской команды.

Вопиющенко все время улыбался, а потом произнес:

– Я не ожидал, что вы, Юлия Феликсовна, всего за какие-то три месяца выведете страну на стартовую площадку, с коей мы все в скором времени совершим прыжок в Евросоюз. Молодчина, браво! Так много сделано! Признаться, я долго сомневался, что женщина, пусть даже такая энергичная, как вы, сможет справиться с такой трудной работой. Но я ошибался, я это признаю. Браво, товарищи!

– Браво, браво! – воскликнули хором члены президентской команды.

Юлия, вдохновленная высокой оценкой президента, поднялась в облака еще выше и вскоре ринулась в атаку на нефтяных королей из России, которые обеспечивали Украину топливом, давали возможность двигаться поездам, автомобилям, нацеленным на Евросоюз. И Вопиющенко, и Болтушенко мечтали как бы на чужих колесах, а точнее на горючем, примчаться в этот земной рай под названием Евросоюз. Это обязательно будет. Если бывшему президенту Кучуме, который, стоя на коленях, со сложенными ручками у подбородка, как во время молитвы, просил: примите нас, примите нас, пожалуйста, мы хорошие, мы талантливые, мы умные, мы отдалимся от России, отказали в приеме, то теперешнему лидеру нации никто не сможет отказать.

Два человека рулили, все время двигаясь на Запад и витая в облаках. Неважно, что росли цены, останавливались заводы, разрушалась инфраструктура производства, катилось к нулю сельское хозяйство, продавались еще уцелевшие гиганты промышленности, – два лидера мчались в Евросоюз… по воздуху. Но жители западных стран, которые чудом объединились в этот Евросоюз, так испугались оранжевых нахлебников с Востока, что решили бойкотировать конституцию этого Евросоюза, поставив под угрозу целостность объединения европейского континента, в котором труженики могут работать на лодырей, а распределять материальные блага поровну. Ну, чем не коммунизм? Не хватало только Маркса с Лениным и колючей проволоки.

И вот русские нефтяные короли за одним столом с хрупкой, в чем-то грозной, в чем-то наивной Юлией Болтушенко.

– Дорогие русские братья! Мы с Виктором Писоевичем вот уже второй месяц сидим над текстом указа о введении русского языка вторым государственным языком, – ведь в Украине проживает свыше десяти миллионов русских. Кроме того, свыше сорока процентов украинцев говорят на русском. Как же мы в таком случае можем отказаться от того, чтобы не поддержать друг друга, не пойти навстречу друг другу в трудную минуту? Я так тщательно готовилась к поездке в Москву, но ваш Генеральный прокурор выступил с провокационным заявлением по поводу того, что я, премьер великой Украины, расположенной в центре Европы, все еще нахожусь в международном розыске. И мы с президентом отменили эту поездку. А зря. У меня было так много предложений об улучшении наших взаимоотношений – в десяти томах все это не уместить. Да… я немного отвлеклась. – Юлия очаровательно улыбалась, гордо выставила грудь, покрытую зеленым сукном, и показала прелестную ножку. – Так вот, ближе к делу, как говорится. У нас сейчас сезон посевной. Если мы упустим этот момент, если мы, так сказать, прозеваем, меня, как Жанну д'Арк, сожгут на костре. А я не хочу: я еще не выполнила обещаний, данных мною на майдане. Я прошу вас снизить цены на нефть, ну хотя бы на период посевной. Ну, скажем, процентов на тридцать, а то и на сорок. Пожалуйста, не отказывайте даме, дамам нехорошо отказывать. Итак, по рукам? Ну, не будьте такими Гобсеками, ужмитесь немножечко. Вы не пострадаете, я в этом уверена. А пройдет посевная, я вам уступлю, точнее, моя страна вам уступит. Ну, так как?

Наступила мертвая тишина. Одна-единственная муха, такая несознательная и невоспитанная, нарушила эту торжественную, судьбоносную тишину.

– Есть один вариант, – сказал один из магнатов.

– Ласково просимо вас, – запела Юлия на родном языке и тут же схватила авторучку.

– Поскольку расчеты происходят в гривнах, национальной валюте вашего государства, сделайте гривну дороже по отношению к доллару настолько, насколько сами хотите, тогда мы снизим цену на нефть ровно настолько, насколько вы снизите доллар по отношению к гривне. Таким образом мы ничего не потеряем, и вы тоже.

– Счас, счас, соображаю: я должна поднять гривну, снизить доллар и вперед! О'кей! Я не знала, что русские нефтяные магнаты такие сообразительные. Я, пожалуй, соглашусь, пусть будет и нашим, и вашим. Это пара пустяков, – произнесла Юлия, протягивая руку нефтяному магнату. Она совершенно не думала о последствиях этого опрометчивого шага. Как же! Она привыкла находиться в полете. – На сколько процентов поднять гривну?

– На шесть, – ответил сообразительный и расчетливый нефтяной король.

– Вы, должно быть, математик. Так быстро сообразили, и не на бумаге, а в голове. Не голова у вас, а тыква, но эта тыква наполнена не жмыхом, а добротным серым веществом. Я немножечко завидую вам. Итак, сколько должна стоить гривна по отношению к доллару по вашим расчетам? Вернее, сколько гривен будет стоить один доллар?

– Если раньше доллар стоил пять тридцать, отныне он должен стоить только пять гривен. Это и есть шесть процентов.

Главный банкир страны, присутствовавший здесь, зааплодировал.

– Юлия Феликсовна самая мудрая женщина двадцать первого века, я уже третий год об этом думаю. Еще не был председателем национального банка Украины, а уже думал об этом, не спал ночами. А почему бы нет? Гривна не хуже доллара, а почему она должна быть хуже, скажите на милость! Гривна – это все. Гривна должна стать национальной гордостью независимой Украины. Наши русские братья гривну ни во что не ставят, пусть теперь задумаются над этим вопросом. Позвольте воскликнуть «ура»!

– Восклицайте, – разрешила Юлия.

– Ура, ура, ура!

– Довольно! Отправляйтесь теперь на пятый канал и там выступите с речью по поводу возвеличивания гривны.

– Ура, ура! – восклицал главный банкир страны, направляясь к двери и снова поворачиваясь к столу, за которым сидела премьер с русскими нефтяными королями. – Адью, как говорится! – произнес он последние слова, открывая дверь.

Юлия быстро нашла общий язык с нефтяными королями несколько нетрадиционным путем. И была чрезвычайно довольна. Тут же был собран кворум оранжевых руководителей страны. На нем присутствовал и лидер нации Вопиющенко. Он расцеловал Юлию перед объективами телекамер и объявил, что ставит правительству во главе с Юлией самый высокий балл. Народ так обрадовался, что долго не мог прийти в себя.

Но эйфория длилась недолго. Жители крупных и мелких городов вдруг обнаружили, что на прилавках магазинов нет мяса. Куда подевалось мясо, кто его так быстро съел? Неужто русские?

Помутнение в умах граждан продолжалось бы еще бесконечно долго, если бы не исчез основной продукт питания с прилавков магазинов. Как же так, вчера было, а сегодня нет? – задавал себе простой вопрос любой слесарь и даже безработный полотер, живущий в центре Европы. К огорчению оранжевых, существовала оппозиция. И оппозиция начала открывать людям глаза. А тут еще и падение курса доллара сказалось. Подскочили цены на энергоресурсы, стоимость мяса вопреки политике премьера возросла в два раза.

Лидер нации стал чесать затылок. Надо себя реабилитировать хоть как-то. Пусть за счет авторитета Юлии, а то она слишком высоко хвост стала задирать. Если так пойдет и дальше, то в следующие президентские выборы она может стать президентом.

И он собрал все правительство у себя. Юлия уже не сидела рядом, а напротив, с опущенной головой.

– Такого плохого правительства я еще не видел, – неожиданно сказал президент. – Если бы мы не были членами одной команды, как говорится, я бы всех отправил в отставку. Почему цены непрерывно растут, а народ нищает? Евросоюз не примет нас, нищих, в свою богатую семью. Мне уж об этом сказали. Наши обещания на Майдане Независимости – коту под хвост. Куда это годится?

– Позвольте, господин президент, отпустить всех моих министров, а я отчитаюсь одна за всех перед вами… без свидетелей.

– Ну, если так, что ж! Так тому и быть. Отпускайте.

Когда все ушли, Юлия с укором посмотрела на президента и спросила:

– Ты чего такой злой? Мы давно не виделись. Я уже скучаю, а ты… устроил порку мне в присутствии этих дураков. Поедем лучше ко мне на загородную дачу. Только не смей мне отказывать. Я готова на непопулярные меры.

– Что это за непопулярные меры?

– Я могу покончить с собой.

– Ладно, поехали, – сдался лидер нации. – Покончить с собой успеешь. Может случиться так, что нам обоим придется об этом думать.

14

Лидер нации не любил кабинет, в котором сидел его предшественник Кучума, человек низкого роста, слабого характера, однажды попытавшийся проявить волю, да чуть не лишился должности. Еще перед поездкой в Америку новоявленный президент приказал произвести косметический ремонт, поменять цвет, вывесить его огромный портрет в золоченой раме и сменить кресла.

Ремонт был сделан в кратчайшие сроки, но, как и раньше, не радовал его глаз. Да и вообще тяжело привыкнуть к президентскому креслу. Если раньше он совершенно спокойно сочинял дешевенькие трактаты для газеты, мог уехать, куда вздумалось, излить свою злость на президента и его компанию, то теперь, когда сам стал президентом, обстановка совершенно переменилась.

Бесконечные звонки, бесконечные проблемы, среди которых главная – как расправиться с инакомыслящими оппонентами, держали его в постоянном напряжении, лишали покоя и возможности сосредоточится на чем-то конкретном и важном. И заводы, фабрики следовало бы отобрать в закрома государства, а потом продать снова, но уже своим близким, соратникам по майдану, и обезглавить весь восток и юг, расставить там своих людей, и немедленно войти в Евросоюз, и москалей поставить на место, чтоб никто из них не вякал по поводу Крыма, и… Да мало ли проблем?

Он со злостью вырубил все телефоны, трещавшие беспрерывно, и подошел к большому окну. Тут его внимание привлекли разноцветные флаги, ревущая толпа прямо под окнами его резиденции.

«О Господи, что делать? Подойти, а вдруг яйца в меня полетят, а то и булыжники, что тогда?»

Он подошел к столу и нажал на кнопку звонка. Тут же прибежал госсекретарь Бздюнченко.

– Слушаюсь, господин президент! Да здравствует лидер нации!

– Опусти руку. Послушай, что если я выйду к этим горлопанам, что под окнами собрались, они меня того – чик-чик?

Бздюнченко пожал плечами.

– Но ты же мой госсекретарь, должен знать. Я хочу к ним выйти, спросить, что им надо.

– Господин президент, я знаю одно: ваш авторитет высок как никогда. Я бы на вашем месте пошел, посмотрел в рожу каждому и спросил: чего тебе нужно, падло?

– Гм, а может, так и сделать? Только давай вместе, а?

– И охрану вызовем, – сказал госсекретарь.

– Вызывай. И прикажи, чтоб пулеметчики были наготове, – произнес лидер нации и встал перед большим зеркалом, чтобы в последний раз посмотреть на себя.

Он вышел из здания будто один, но его охрана успела выйти из других дверей и рассредоточиться на площади. Лидер нации поднял руку, но толпа митингующих стала скандировать: Вопиющенко – так! Слава, слава, слава!

– Ну, хлопцы, что за проблемы, что вас сюды привело? – спросил президент, подойдя к самому ограждению.

– Я скажу.

– Я скажу.

– Нет, я скажу.

– Хлопцы, давайте по порядку. Ну вот, например, ты, с рыжей шевелюрой, как тебя зовут?

– Тарас! Хай живе! Слава! Слава! Слава! Ура!

– Тарас, мне эти лозунги не нужны. Я, конечно, благодарен, что ты воздаешь хвалу лидеру нации, но я пришел послушать тебя. Что ты мне скажешь? Что мне скажут твои товарищи?

– В Днепре надо поменять губернатора. Поставьте своего человека, а того, что там расселся, раскомандовался и слезы льет по Яндиковичу, немедленно уберите.

– И ради этого вы все сюда пришли?

– Все, все! Ради одного этого, – заревела толпа.

– Спасибо. Завтра же будет подписан указ. Разрешите откланяться.

– Останьтесь с нами!

– Не могу: дел много, – сказал президент и повернулся, чтобы уйти.

– Мы завтра придем, хорошо? Вы выйдете к нам?

– Вы хорошие ребята, спасибо вам. Помогайте революции и дальше.

– Мы подражаем вам, господин президент.

Лидер нации позволил госсекретарю взять себя под руку, но направился теперь не к себе в кабинет, а в правительство к Юлии Болтушенко.

Бздюнченко открыл перед ним массивную дверь, охрана на первом этаже повскакивала с мест, и только один лысый полковник, наблюдавший через приоткрытую форточку, тут же позвонил в приемную Юлии и сообщил, что сам лидер нации поднимается наверх.

В правительстве переполох. Все встали по стойке «смирно» перед своими роскошными креслами, а двери раскрыли настежь. Но лидер нации ни к кому не заглянул. Он направился к Юлии и застал ее перед зеркалом.

– Навестил все-таки, – произнесла она, поворачиваясь к нему лицом. – Я делаю все, чтобы нация процветала. Вот только что дала указание повысить курс гривны и снизить курс доллара. Такого премьера, как я, ты нигде не смог бы найти. С чем пожаловал?

– Да ты представляешь? Стою, смотрю в окно, как любой великий человек. Мысли всякие лезут в голову на благо народа. И тут слышу: скандируют. Давай, думаю, спущусь. И спустился, без боязни, что убьют там или изуродуют. Подхожу, спрашиваю: что надо ребята? А они говорят: снимите губернатора Днепропетровска и поставьте своего человека, он был за Яндиковича, голосовал за него и теперь все еще тоскует о нем. Вот я и пришел сказать тебе: да с таким народом никакая инфляция не страшна. Люди пухнуть будут с голоду, а мой авторитет только расти будет. Я в этом уверен. Частичку своего авторитета я и тебе переброшу.

– Он у меня и так высок, – сказал Юлия, садясь рядом. – Тут пустили слух, что ты собираешься отправить меня в отставку. Звон раздается только тогда, когда колеблется маятник.

– Я это слышу впервые. Мы с тобой единое целое, учти. Сегодня мы соберемся все, и я поставлю тебе отличную оценку за работу в течение этих четырех месяцев. Только реприватизацию пока придержи, не торопись. Давай обойдем все твои кабинеты, я хочу увидеть твоих министров.

Юлия вышла первой и вошла в соседний открытый кабинет к министру Пинзденику. Тот, бледный как полотно, стоял навытяжку: руки по швам, а голову задрал так, что затылок едва не касался спины.

– Батько пришел, приветствуй его, Пинзденик!

– Здравия желаю, генерал-маршал, президент – лидер нации. Хай живе!

– Ну, как дела? – спросил Вопиющенко, не протягивая руки.

– Вспоминаю майдан! Каждый день вспоминаю и каждый день стараюсь быть полезен родине и ее лидеру Вопиющенко.

– Как скажется повышение курса гривны по отношению к доллару на доходах населения?

– Положительно, только положительно. Народ разбогатеет, Америка понесет убытки.

– Юлия Феликсовна, – строго сказал президент, – Америка не должна понести убытки, Америка наш друг.

– Да вы его не слушайте. Пинзденик ничего не понимает в экономике.

– Я гривны храню на сберкнижке, и только гривны; я предвидел, что вы, Юлия Феликсовна, будете инициатором повышения курса гривны, а Виктор Писоевич сделается ее отцом. Слава Виктору Писоевичу.

– Спасибо. Продолжайте работать, будьте спокойны, – я менять вас не собираюсь. Ваши недочеты восполнит Юлия Феликсовна и ее министр Терюха. Так, Юлия Феликсовна?

– Так, Вопиющенко, так! Экий был светлый лозунг. Жаль, что мы перестали строить коммунизм, а то бы сказали: так!

– Согласен; пойдем дальше.

В следующем кабинете оказалась Белозирко, министр культуры. Она встретила президента букетом роз и улыбкой до ушей. Юля косо на нее поглядывала и все время придиралась. И сейчас тоже.

– Почему пыль на портрете президента? Вы что, не можете взять тряпку или даже свой носовой платок и вытереть, прежде чем сесть в кресло?

– Да я… вчера пыталась пройти в театр русской драмы уладить скандал, да ничего не получилось, а вы помочь не хотите, не любите вы меня, Юлия Феликсовна, – осторожно перешла в атаку Белозирко, не отрывая глаз от лица президента.

– Спасибо вам огромное, – сказал лидер нации, передавая букет роз госсекретарю Бздюнченко. – А директор театра уволен? Он же голосовал против меня.

– Я его уволила, да суд восстановил, и актеры бастуют, все как один.

– С судом мы разберемся, не беспокойтесь, – сказал лидер нации. – Вы только не допускайте его к работе.

– А что делать с актерами? Такие противные люди, хоть ты им кол на голове теши: стоят на своем.

– Ничего. Пошумят, пошумят, а потом успокоятся: кушать-то надо.

– Слава лидеру нации! – воскликнула Белозирко.

– Пойдем к Терюхе. Как он там?

– Молодой, сопливый, амбициозный, – сказала Юлия Феликсовна. – Поедем лучше ко мне. Я уже команду дала своим поварам.

Тут зазвонил телефон. Это был прямой звонок Катрин. Вопиющенко нажал кнопку и приложил к уху аппарат.

– Хорошо, скоро буду, жди.

Юлия побелела, а затем посерела. Она даже не спросила, в чем дело.

– Торопись, коль пожар, – сказала она, глядя ему под ноги.

– Ребенок заболел: температура – тридцать девять. Прости.

– Всегда пожалуйста.

15

Катрин встретила мужа не как президента, а как провинившегося мальчишку. Она даже губы ему не подставила, а подбоченившись долго смотрела на него в упор, ожидая ответа по существу. У него мороз по коже пробежал.

– Ты что такая грозная? Не забывай, кто перед тобой. Перед тобой лидер нации, – сказал супруг, не поднимая глаз.

– Мне наплевать, кто ты. Ты мой муж, отец моих детей, и я не позволю над собой издеваться. А будешь так продолжать, я позвоню Збигневу, попрошу, чтоб доложил Пеньбушу, тогда… Вспомни историю Клинтона с Моникой Левински, он чуть не лишился должности. Жаль, что в этой стране президенту можно все. Он может голым по улицам ходить, будучи окруженным проститутками со всех сторон. И никаких последствий. Но я тебе могу подпортить международный имидж, учти.

– Что тогда? – робко спросил знаменитый муж.

– Тогда у тебя… задрожат колени и… еще больше побледнеешь и подурнеешь.

Катрин все больше распалялась, но он остановил ее и спросил:

– А кто из наших чад заболел?

– Никто не заболел, это я заболела. Семья на мне держится, а ты, ты не создан для семьи. Ты одну семью уже разрушил. А вторую береги. Я не твоя первая жена. Я не она, учти. За моими плечами Америка, великая страна. Я могу пожаловаться не только Пеньбушу, но и Пробжезинскому, он влиятельная фигура в мире, в том числе и в Польше.

– Ласточка, я немного виноват перед тобой. Ты не вмешивай в наши семейные дела этого Пробжезинского, я его боюсь. Он поляк, а поляки куда опаснее русских.

Президент опустился на одно колено и своим изуродованным лицом коснулся коленки Катрин.

– Вот это другое дело, – миролюбиво сказала Катрин. – А теперь доложи обстановку в Киеве в связи с незаконным арестом Колюсникова.

– Обстановка вроде ничего. Палаточный городок ведет себя тихо. Мой госсекретарь собирается послать к ним своих ребят, чтоб их малость пощипали. Отдубасят их, как следует, порвут, а возможно, и изорвут палатки. Власть за это отвечать не будет. А Колюсников пусть посидит. Тут так: либо мы, либо они. А что говорит наш советник Майкл?

– Майкл того же мнения. Он только против реприватизации заводов и фабрик. Будь с этим очень осторожен. Можешь нажить врагов и среди своих. И эту сучку Юлю возьми за жабры. А, ты этого не сможешь сделать, у тебя нет силы воли. Стоит ей вылупить на тебя глазки, как ты себе уже не принадлежишь.

– Неправда. Я ее могу уволить. И глазом не моргну. Подпишу указ и все тут. Я уже думал об этом. Только кого назначить взамен, кума Петра? Только не попрет он против меня?

– Пердушенко может это сделать; у него слишком много предприятий. Начнешь реприватизировать – обидится и захватит власть в стране. А ты останешься с носом.

– Его мы обойдем.

– Майкл говорит, чтоб ты использовал политику двойных стандартов.

– А что это такое?

– С одной стороны, ты заявляешь о желании сблизиться с оппозицией, прислушиваться к ее мнению, а с другой, ты ее давишь, давишь, давишь, как делал в свое время Ленин.

– У меня есть еще одна новость. Это хорошая новость.

– Какая? – спросила Катрин.

– Я еду в Кишинев, там будет много представителей южного региона: Молдавии, Грузии, Азербайджана и других. Украина может стать во главе нового образования государств. В противовес России.

– Ты пока на Россию не дави. Россия нас обогревает, дает топливо нашим двигателям, нашим кухням, она, можно сказать, жарит для нас блины, готовит шашлык и украинский борщ.

– А когда же я могу за Россию взяться как следует?

– Когда тебя примут в Евросоюз. Иди, кланяйся в ножки, складывай ручки, как твой предшественник, становись на колени и произноси: примите нас, пожалуйста, наставники, защитники наши дорогие, оградите нас от русского медведя, а то он в берлоге сидит, когти точит и все смотрит, как бы Крым оттяпать, а потом и всю неньку Украину поработить.

– Я выучу молитву и прочитаю ее на очередном европейском саммите. У них сердце дрогнет.

– Ищи молитву, ищи!

Муж тяжело вздохнул.

– Ты дави на Майкла, а Майкл пусть давит на Пробжезинского, а тот на Пеньбуша, а Пеньбуш на европейцев. Вообще… тяжела ты шапка Мономаха. Надо было заняться бизнесом. Мои единомышленники грызутся между собой. Кикинаху не нравится Юлия, Юлии не нравится Пердушенко. Как их примирить, просто ума не приложу.

– Намыль им всем шеи.

16

Юлия Феликсовна вела борьбу на несколько фронтов. С главным соперником по борьбе за власть, сахарным королем Пердушенко, первым заместителем Кикинахом, который исподволь препятствовал ее полету в заоблачную даль, а также с теми, кто никак не мог смириться с завоеванием ею дешевой популярности в народе, что умаляло самозваного лидера нации.

Пребывая в постоянном полете, а полет отрывал ее от реальной жизни, она, махая крылышками, все пела об улучшении жизни трудящихся и все больше завоевывала у них популярность. Чем выше росли цены, тем выше поднимался авторитет оранжевой ласточки. А цены катастрофически росли на топливо, на продукты питания, курс гривны поднялся по отношению к доллару, следовательно, и доллар страшно подешевел, теперь и он почти ничего не стоил, обесценилась основная валюта, нищета все больше, все шире расправляла крылышки, опускаясь на головы граждан. А Юлия в это время взлетала все выше и выше, и народ ей аплодировал все чаще, все громче. Что-то есть в народе странное и непонятное: чем больше давишь, тем громче кричат «ура».

Взлетая все выше и выше, она вдруг поняла, что ее кумир Вопиющенко настолько уменьшился в размерах, что казался едва заметной точкой. Еще немного, и эта точка станет незаметной не только для нее, но и для окружающих, кто еще раньше относился к лидеру нации с трепетом и рад был дышать с ним одним воздухом. По мере уменьшения авторитета лидера нации начала образовываться яма, куда надлежало свалиться политической авантюристке Майдана Юлии Болтушенко.

Но Юлия этого не замечала, она летела дальше. Нищий народ должен знать, что она работает по шестнадцать и более часов в сутки ради полета страны в Евросоюз, в котором каждому нищему украинцу будет как у Христа за пазухой.

Откуда у этой хрупкой женщины так много энергии и работоспособности, удивлялись простые граждане, признавшие ее своей богиней.

Вопрос только в том, куда, в какую сторону ее энергия была направлена. Ведь Владимир Ильич тоже трудился день и ночь, интересовался, сколько расстреляно, сколько концлагерей введено в строй. И все это во имя блага народа, во имя победы мировой революции.

Непродолжительное время покажет, что ум Юлии бессознательно был направлен не на созидание, а на разрушение того, что было достигнуто прежним премьером.

Было еще одно обстоятельство: женщина-премьер. Такого ни в России, ни в Украине никогда не было. Доказать, что женщина может справиться с этой должностью не хуже мужчины, ее священный долг.

И то, что у Юлии характер железной леди, все мужчины почувствовали очень быстро. К несчастью для страны, не только для Юлии, это не пошло на пользу. Никому. Все, что предлагала Юлия, находясь в постоянном напряженном полете и оттого выхватывая какую-нибудь идею, они как будто воспринимали, кивали головами, а потом, когда эта идея на практике трещала по всем швам, открыто говорили, что некие силы допускают абсурд в своих решениях. Был даже пущен слух о досрочной отставке премьера. Деструктивные силы сорвали поездку Юлии в Москву.

– Да что это такое? Похоже, под меня копают. И небезуспешно. Я предлагала реприватизировать три тысячи предприятий, а Виктор Писоевич заявляет только о ста. Это работа его кума Петра. Я укрепила гривну, понизила стоимость доллара, с сахаром и бензином вышла небольшая заминка, которую мои враги называют кризисом, а так остальное – все хорошо. Надо собрать членов правительства, журналистов и пригласить русских нефтяных королей, которые заявляют о неизбежном повышении цен на энергоресурсы. На этой встрече будет присутствовать президент. Я с ним заранее обговорю все вопросы и потребую его поддержки.

Рассуждая наедине с собой, она одобрила посетившие ее мысли и приступила к их осуществлению.

Она тут же вызвала своего помощника Обжорко и приказала ему срочно подготовить такое совещание, написать для нее текст выступления и позаботиться о том, чтобы все службы, в том числе и санузлы, работали четко, слаженно, как работает она сама.

Встреча состоялась уже через три дня. Было много трескотни, особенно много говорила премьер. Она, находясь на трибуне, все время поглядывала на лидера нации, потом переводила взгляд на бумагу и озвучивала мудрые слова о всевозрастающем влиянии лидера нации Виктора Писоевича в международных делах и его невиданной энергии по организации союзов, направленных против северного соседа.

Лидер нации слушал, как ребенок колыбельную песню из уст матери, и, наконец, не выдержав признания своих выдающихся заслуг перед народом и всем Европейским союзом, вскочил, схватил микрофон и торжественно заявил:

– Я ставлю высший балл правительству во главе с Юлией Феликсовной – пятерку за работу в течение этих трех месяцев. Что касается Юлии Феликсовны на посту премьера, то она долгодолго будет работать в этом качестве. Нет никаких оснований для ее отставки. Это просто слухи, дурные слухи, должен сказать. Украине повезло с премьером. Команда оранжевых сильна и едина, как никогда раньше. Никому не удастся нас перессорить.

– Это козни москалей, – заявил министр иностранных дел Поросюк. – Надо выразить им протест по линии МИДа.

– С протестом пока повременим, – смилостивился лидер нации.

Потом, когда все разошлись, Юлия, оставшись наедине с Вопиющенко, клялась, что все будет так, как он требует, что она согласна на реприватизацию только ста наиболее крупных предприятий, а не трех тысяч, как добивалась этого раньше. Он же давал обещание, что в любом случае, при любых обстоятельствах не станет отправлять ее в отставку и назначать на этот пост своего кума Пердушенко, который спит и видит себя в кресле премьера.

– Юля, я тебя не обижу, не переживай. В конце концов наплевать мне на свою нацию, я ведь должен стать всеевропейским лидером, об этом уже начаты сложные переговоры с президентской администрацией США. Ты дерзай. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Прижми к ногтю российских нефтяных королей, собери их еще раз и строго предупреди. Либо они понизят цены на нефть, либо мы за них возьмемся. Делай это не торопясь, будь твердой, не отступай ни на один шаг. Если опять запорешь, я для вида покритикую тебя и даже пригрожу отставкой. Знаешь, наша жизнь – это не всегда спланированный спектакль. Тут ничего нельзя предвидеть.

В приемной премьер-министра сидели поставщики мясной и молочной продукции страны. Кто-то улыбался, предвидя пустую перепалку в кабинете премьера, а кто-то чувствовал себя так, словно ему предстояла горячая, а затем и холодная баня.

– Что с нами будет? – вопрошал директор крупнейшего колбасного завода Сарделько. – Ить это полное и окончательное разорение. Мясо должно стоить от тридцати до тридцати пяти гривен за килограмм, а нам предлагают продавать населению по десять-одиннадцать.

– А ты прекрати производство. Сошлись на то, что надо провести генеральную уборку цехов, проверить оборудование и даже произвести капитальный ремонт, – произнес гражданин Украины армянского происхождения Жокорян.

– Да что вы! Как так можно поступать? А народ что будет кушать, кто коммунизм будет строить, простите, кто нас голодных примет в Евросоюз? Там ведь голодных не принимают и правильно делают. Сорок восемь миллионов граждан сметут все полки с продуктами в Евросоюзе. Нас начнут бояться, как чумы. Они, наверно, уже боятся, но виду не показывают. Надо кормить народ, кормить и еще раз кормить, – разошелся Сарделько.

В это время из кабинета премьера вышел молодой человек довольно приятной наружности и громко сказал столпившимся у входной двери просителям::

– Прошу, господа! Юлия Феликсовна готова встретиться с вами.

Просители робко загудели, но один из них, самый высокий и самый толстый, приложил палец к губам, что означало: ни звука больше.

Юлия сидела во главе огромного правительственного стола овальной формы, ничем не покрытого, ничем не украшенного, с одним графинчиком, в котором сиротливо торчали три увядшие гвоздики.

– Садитесь, кормильцы наши. Кто где хочет, там и усаживайтесь. Ковры у нас здесь новенькие, персидские, и прилечь можно, только чур не засыпать. Я, если вы не знаете, днюю и ночую здесь. Плохо сплю, отягощенная заботой о собственном народе, в том числе и о вас, кормильцы наши. Так и передайте своим крестьянам: Юлия Феликсовна думает об их судьбе. Цены на основные продукты питания растут не по дням, а по часам, и, кажется, вы имеете к этому негативному явлению непосредственное отношение. В чем дело, господа, бывшие колхозные председатели? Или вы не любите свой народ, или вы так плохо работаете, что не можете накормить граждан своей страны, недавно обретшей независимость от нашего северного соседа? Говорите честно, как на духу, иначе Залупценко займется вами. Он мне только что звонил и спрашивал: прислать ли крепышей в масках, у которых болтаются на боку не только дубинки, но и наручники, а я говорю: погоди, народный комиссар МВД. Как видите, я на вашей стороне. Думаю, вы это оцените по достоинству. Мне лично ничего от вас не нужно, кроме одного: понизьте цены на свою продукцию в два-три раза. Пусть килограмм свинины, телятины, баранины, курятины стоит не больше десяти-одиннадцати гривен. Это и будет доказательством того, что наша встреча прошла в духе взаимопонимания, на благо нашего многострадального народа. Надо думать о народе, которому место в Евросоюзе. Есть вопросы?

Жокорян поднял руку.

– Говорите. Можно сидя, – произнесла Юлия, впиваясь в смельчака глазами с целью парализовать его волю. Но Жокорян, как бывший кавказец, нисколько не растерялся. Он как бы забыл, где находится, и пронзительный взгляд Жанны д'Арк, казалось, не смутил его.

– Многоуважаемая госпожа Болтушенко! Мы можем снизить цены на мясо и продержаться не более недели, в крайнем случае двух, пока окончательно не разоримся. А потом, оставшись в драных штанах, пойдем искать работу. Если окажете нам содействие в устройстве на должность заведующего баней…

– Товарищ Жокорян, говорите от себя, а не занимайтесь обобщением. На каком основании вы говорите: мы, нас?.. Учитесь у своего премьера…

– Выдающегося премьера, – добавил поэт Турко-Чурко.

– Так вот, учитесь у премьера. Премьер всегда говорит: я. Я поведу Украину в Евросоюз, я сделаю всех граждан самыми счастливыми на земле, я займу кресло президента, когда Виктор Писоевич отслужит свой срок. А кто из вас не хочет брать на себя ответственность, назовите мне свой точный адрес, и завтра же представители Залупценко окажут вам честь своим посещением. Нужна ревизия, а у него ревизоров предостаточно.

– Пусть приезжают, я никого не убил, ничего не украл, миллионов долларов у меня нет ни в одном заграничном банке. Действуйте, госпожа Болтушенко! – смело высказал свою мысль Жокорян.

– Кто еще настолько смел, поднимитесь и говорите все, что думаете. Я хоть и женщина, но нервы у меня крепкие, все выдержу. Я везде пролезу, если захочу. Я буду первая в Евросоюзе, а вас туда не возьмут вообще. А вы, Жокорян, начитались «Витязя в тигровой шкуре» и теперь нам лирику тут толкаете. А вы Шевченко штудируйте, коль обосновались на Украине.

В кабинете воцарилась мертвая тишина.

– Если бы вы были рыцарями, – продолжала Юлия, – а не Гобсеками, вы уважили бы просьбу женщины. Причем эта просьба не личного плана, это касается нашего общества в целом. Мы на майдане обещали своим сторонникам сладкую жизнь, но… чего мы добились, скажите? Лидер нации не спит ночами, и я как премьер тоже не могу заснуть: все о народе думаю.

Все поставщики мясной продукции медленно склонили головы в знак согласия. Юлия долго смотрела на всех и каждого в отдельности, а потом захлопала в ладоши и сказала всем понравившуюся фразу:

– Все свободны. Да будет с вами Бог. Я вижу, вы согласны и теперь каждая сосиска будет стоить одиннадцать гривен.

– Килограмм сосисок, – добавил Турко-Чурко.

– Ах, да, я ошиблась, килограмм, вы слышите, господа? Килограмм. Это все от бессонной ночи.

– Я об этом напишу стихи, – сказал поэт Турко-Чурко.

– Пиши, Саша, пиши. Я люблю стихи. Надо заставить и мясников читать стихи и… и… надо заставить посетителей носить с собой сменную обувь, гляди, как ковер испачкали, – произнесла Юля, грустно улыбаясь.

Выйдя на улицу, поставщики колбасных изделий и всякой другой мясной продукции стали чесать затылки и задавать друг другу один и тот же вопрос: как быть, с чего начинать?

– Я начну капитальный ремонт трех цехов мясокомбината, – сказал Жокорян.

– А я двух цехов, – прошептал Сарделько, прикладывая палец к губам.

С горя кто-то решил произнести малозначащую фразу:

– Айда в ресторан, ребята.

– Айда! Почему бы нет?

Все сели в собственные «мерседесы», где их ждали сонные водители, и атаковали один из самых дорогих ресторанов в Киеве. Тут-то, после нескольких рюмок коньяка, было решено не поставлять мясо на прилавки магазинов, и не только в Киеве, но по всей стране. Правда, делать это постепенно, дабы не вызвать паники в правительстве Болтушенко, усыпить ее бдительность, создать видимость послушания, дать прессе насладиться мудрыми новациями железной леди, направленными на выполнение обещаний майдана. И действительно, пресса стала поднимать престиж премьера на недосягаемую высоту. Даже лидер нации призадумался. Глядишь, Юлия переплюнет его самого, ее авторитет возрастет до такой степени, что она невольно начнет подумывать о кресле президента. Он не знал, что в душе Юлии эти процессы уже происходили. Брожение началось с того дня, как она заняла кресло премьера. Она, как никто другой, знала, что лидер нации довольно серая личность, возведена в президенты американскими долларами, а точнее Пробжезинским да Мадлен Олбруйт при активном участии президента Польши Косневского. Если бы не доллары, ему бы никогда не видать президентского кресла как своих ушей. Народ по глупости и недалекости считает его выдающейся личностью, но каким бы ни был этот народ, он в конце концов поймет, что Вопиющенко – пустышка, не более того.

«Мне нужно понизить цены на топливо. Я сделаю это, во что бы то ни стало. Надо вызвать русских нефтяных королей к себе на беседу и предложить им снизить цены на топливо повторно. Я попрошу их. Нехорошо женщине отказывать», – говорила себе Юлия.

В этот день она работала до двенадцати ночи. Кому-то названивала, а потом улеглась на диван и долго не могла заснуть. Из дома стали поступать звонки, но Юлия в этот раз просто не снимала трубку: даже домашние ей надоели.

Под утро, когда она, как ей казалось, задремала, черное золото полилось рекой прямо перед ее восторженными глазами. Никаких денег не надо выкладывать, иди, наливай, заполняй баки тракторов, комбайнов и другой техники, без которой немыслимо любое современное хозяйство. Слава тебе, Господи! Народ рукоплещет Юле на улицах и площадях, в поселках и глухих деревнях. Виват, Юлия! – кричат восторженные граждане.

17

Став премьером, Юлия перестала топать ножками, будь-то по шумным улицам Киева или по длинным коридорам дома правительства, – она все время летала. Полет, конечно же, осуществлялся как бы в отрыве от реального мира, потому что ее подчиненные, посетители и даже высокие гости, как прежде, могли ходить не торопясь, вразвалку, вести разговоры друг с другом, а она… она не могла, даже не от нее самой это зависело. Надо признать, что это был полет духовный, но он так влиял на ее поведение, на ее манеру разговора с подчиненными, на принятие тех или иных решений, что ее друзья не могли нарадоваться, а противники, их было очень мало, не переставали удивляться. Этот полет был так высок, что Юля не заметила, как возникли три масштабных кризиса – топливно-энергетический, сахарный и мясной.

В редких случаях, когда она спускалась на землю, один из кризисов пощипывал ее самолюбие, и тогда она приходила к выводу, что в этом кризисе не она виновата, а ее помощники, ее замы и особенно кум президента Пердушенко. Она тут же снимала трубку и вежливо выговаривала лидеру нации, что он не может приструнить своего кума, а первого зама Кикинаха поставить на место. Президент обещал, успокаивал ее сонным голосом и вешал трубку, потому что Борис Поросюк сидел перед ним в кресле и читал доклад о незаконном пребывании российского Черноморского флота в Севастополе. Именно Поросюк внушил президенту навязчивую идею о пребывании в Севастополе российского Черноморского флота как злейшего, опаснейшего врага всего человечества и Украины в первую очередь.

Вытеснив российский Черноморский флот из Севастополя, исконно украинского города, он, Виктор Писоевич, как президент получает весомый аргумент выиграть следующие президентские выборы и таким образом обрести бессмертие.

Но сонный голос лидера нации и то, что он мямлил, нисколько не расстроило Юлю, и она в радостном настроении подошла к большому зеркалу. Из зеркала на нее укором смотрела умная женщина. Ведь действительно, цены в стране растут как на дрожжах. За сахаром и мясом стали дорожать крупы, яйца, молочные изделия, наземный и воздушный транспорт и коммунальные услуги.

Юлия вздрогнула и отошла от зеркала.

«Что если пойдут протесты, начнутся демонстрации и в толпе начнут кричать: долой Юлию?! Однако никто не выражает протеста. Слава тебе, Господи. С нашим народом – в огонь и в воду, из каждого гражданина свободной, независимой Украины можно вить веревки. Анекдот, который я помню со студенческой скамьи, и ныне актуален. Суть его в том, что парторг собрал членов КПСС и сказал: товарищи, поступило указание ЦК всех вас повесить. Все ясно? Есть ли вопросы?

– Есть! – поднял дрожащую руку один коммунист. – Скажите, а веревки самим приносить или их выдадут?

Что если мне собрать всех моих заместителей, всех министров и попытаться пересказать этот анекдот? Попытаюсь. И телевидение приглашу».

Тут вошел ее первый помощник Обжорко с улыбкой до ушей.

– Что, мил дружок, скажешь? – спросила Юлия.

– Только что был в толпе, среди стариков и старух. Знаете, что они говорят?

– Что? Говори, не тяни резину.

– Потерпим, – говорят старухи. – Скоро нас примут у Евросоюз, а там коммунизьма – всего полно: бери – не хочу. Нам не только Виктор Писоевич обещает, но и Юлечка, наша золотая девочка. Вот о чем они говорят. В народе, который привык еще с советских времен потуже затягивать ремень в надежде, что если не мы, то наши дети дождутся светлого будущего, и сейчас никаких протестов не может возникнуть. А вот восторгам нет конца, и, возможно, еще долгое время восторг… по поводу оранжевой революции не покинет наш народ.

– Да из наших дорогих граждан можно вить веревки, это правда. Жаль, что у меня нет рабочей одежды, а то я бы тоже под видом простой крестьянки прошлась по магазинам да по улицам, чтобы подслушать, что говорят люди.

– Вам нельзя: вас все равно узнают. Таких ярких глаз, такой классически светящейся улыбки ни у кого нет в целом нашем государстве, – произнес помощник нараспев.

– В государстве мало. Во всей Европе, так надо говорить. Но все равно, спасибо и на этом, как говорится. Прихвати моего второго помощника и дуйте в народ, изучайте настроение масс. Ведь может так получиться, что все за меня, абсолютно все. А тогда мы потесним Виктора Писоевича и его кума Петруху. Немедля возвращайтесь с данными и тут же, без промедления, ко мне на доклад.

Действительно, массы, помня майдан, продолжали пребывать в восторге и считали двух китов, то есть Виктора Писоевич и Юлию Феликсовну, стоящих у руля, идеальными, истинно народными представителями.

– Продухты подорожали, но и пензию повысили в два раза, а что касается подорожания бензина, то это даже правильно: богатых надо доить так же, как они нас, простых людей, доят. Наша Юлечка знает, что делает, – утешали друг друга старики.

Кризис между тем рос как на дрожжах, и это сказалось на продуктах питания, постепенно исчезающих с прилавков магазинов. А затем, если все же и появлялись, то уже по ценам, превышающим в два-три раза прежние. Юлия, как бы не замечая этих провалов, двигалась дальше, вперед, как она уверяла перед телекамерами, ко всеобщему благополучию.

Надо отобрать заводы, продать их по новой, более высокой цене и обогатить казну государства, поднять еще выше гривну по отношению к доллару, а то, что пострадают вкладчики, которые содержат свои накопления в долларах, – наплевать, им и положено пострадать за интересы государства и благополучие других людей. А приватизированные украинскими и зарубежными бизнесменами заводы – отобрать и продать заново по более высоким ценам. Здесь можно выиграть миллиарды.

Начались налеты молодчиков Залупценко в масках на заводские конторы. Это вызвало волну возмущения и удивления как в Украине, так и в Западной Европе. Жульнические замашки железной леди и ее патрона Вопиющенко никак не способствовали привлечению инвестиций богатых мужей из-за рубежа. Приток капитала в страну прекратился.

«Черт с ними, с инвестициями, – думала Юлия в тишине кабинета около десяти вечера, когда все ее сотрудники разошлись по домам, – мне надо укусить зятя Кучумы Пинчука, совладельца «Криворожстали». Укус должен быть болезненный, змеиный, так, чтоб и этому старику, бывшему моему мучителю, долго не спалось. За какие грехи он держал меня за решеткой несколько месяцев, что я ему такого сделала? Я бы его теперь посадила в сырую яму с решетками на окнах, да Витя не разрешает, видать, у него была тайная договоренность с Кучумой во время развертывания оранжевой революции. Не зря же Кучума никаких решительных шагов не предпринимал. Правда, все силовые министры были куплены нами и не повели бы свои отряды на усмирение майдана. А Пинчук, зять Кучумы, должен лишиться лакомого куска. Я буду не я, если этого не произойдет».

Тут раздался короткий звонок по прямому проводу. Никак лидер нации звонит? Юлия схватила трубку.

– Юлия Феликсовна, несравненная наша, я знаю, что вы еще не спите, думаете о благе народа, и я не сплю: думаю о законности в государстве. Это говорит Пискуляко, Юлия Феликсовна, прошу любить и жаловать.

– Вы в молодости не сочиняли стихи?

– Я и сейчас сочиняю, хотите, прочту?

Юлия, вы единственная из жен,

Кто уважает и соблюдает закон,

И всяким там Ахметам и Пинчукам

Бесстрашно лупите по мозгам.

– Насчет художественных достоинств судить не берусь, а что касается содержания, последовательности в изображении – точно, как у Пушкина. Ну и Пискуляко! Вот уж не думала, что вы на такое способны.

– Юлия Феликсовна, зачем, собственно, я вам решился позвонить… Издайте какое-нибудь распоряжение о скорейшей реприватизации «Криворожстали», а я, как Генеральный прокурор, прослежу, чтоб ваше распоряжение, имеющее силу закона, было выполнено в срок, без каких-либо промедлений. А если начнут кочевряжиться, я тут же возбуждаю уголовное дело. У меня этих уголовных дел уже тысячи по всей стране – что нам стоит возбудить еще одно?

– А ты молодец, как я вижу. Быть тебе Генеральным прокурором до конца дней своих. Я поговорю об этом с Виктором Писоевичем. Что же касается распоряжения правительства, оно будет завтра опубликовано в прессе. Ты прессу читаешь?

– Когда как. Но у меня есть помощники, они все читают, что надо и что не надо. И мне докладывают, – сказал Генпрокурор.

– Договорились. Тогда желаю вам приятных снов. Позвольте повесить…

– Кого?

– Трубку, разумеется, – сказала Юлия.

– Вешайте. А веревка у вас есть?

– Сам найдешь.

– Юлия Феликсовна, за что? Пощадите, пожалуйста, умоляю вас.

– Ладно, шутки в сторону, – произнесла железная леди, вешая трубку.

Только она стала расстегивать халатик из тонкой материи, чтоб расположиться на роскошной кровати, как снова раздался звонок по прямому, только одному лицу известному номеру. Этим лицом и был лидер нации.

– Юлия, я по делу. Наши идеологические враги все еще не низложены, Россия продолжает пускать когти, еще наши поборники русского языка не прекратили свои инсинуации по поводу введения его в ранг второго государственного. Я бы всех прижучил, пересажал весь Донбасс, весь Крым, но наши западные друзья начинают меня одергивать потихонечку. А тут еще проблемы с инвестициями. Кто купит национализированные заводы? Кроме того, если отбирать, то отбирать у всех одинаково. У кума Петра тоже надо отобрать, не так ли? Неужели нельзя уменьшить количество предприятий, подлежащих национализации? Все мои помощники, советники говорят одно и то же, в один голос: зачем вам эта национализация, вы что – большевики? Юлия, ты извини, но мне кажется, ты просто хочешь отомстить Кучуме за то, что он тебя некоторое время продержал за решеткой, это так? Признайся.

– Ничего подобного, – воскликнула Юлия громче обычного. – Я не мстительная, это ты мстишь своим противникам; зачем ты держишь за решеткой этого Колюсникова, ни в чем не повинного человека, отпусти его, и дело с концом.

Лидер нации умолк и только сопел в трубку.

18

Министр финансов выкурил четвертую сигарету, дым в кабинете был хоть топор вешай, а у него никак не сходился дебит с кредитом. Он возненавидел эти два слова, как только занял министерский пост. Дело в том, что не только Юля, его непосредственный начальник, задавала один и тот же вопрос: сходится ли дебит с кредитом? – но и президент, и начальник службы безопасности, и – о ужас! – даже его собственная супруга.

Дебит, кредит – не слова, а какой-то рок, никуда от них спрячешься. Сидя в дыму министр финансов уже начал подумывать, куда бы удалиться, как бы отвлечься от этих дурацких понятий, как вдруг в его радиодинамике, что висел на стене почти рядом с портретом президента, прорезался голос диктора, который возвестил… как гром среди ясного неба, о том, что две страны, Франция и Нидерланды, не поддержали Европейскую конституцию, а это был сигнал того, что Евросоюз может лопнуть, как мыльный пузырь. Вот где дебит не сходится с кредитом! Министр бросился к мобильному телефону, который… висел у него на шее на золотой цепочке. Нажал всего одну клавишу, и президентский номер высветился на дисплее. Пошли гудки. С каждым гудком министра все более охватывала паника. Лидер нации не отвечал. «Ах, ты, Боже ты мой! – восклицал про себя господин Пинзденик. – Что мне делать? Ну что делать? А вдруг сообщит кто-то другой президенту эту новость, а я останусь с носом? А телефон – барахло. Он должен звенеть так, чтоб занавески в кабинете президента шевелились, а то лидер нации вечно храпит, как старый дед. Пойду на Банковую, здесь недалеко, разбужу лидера нации, если спит, и попрошу срочную аудиенцию».

К счастью, в приемной президента оказался госсекретарь Бздюнченко. Он издали заметил Пинзденика, но нарочно углубился в какую-то важную бумагу и не поднял головы даже тогда, когда министр, запыхавшись, влетел в приемную.

– Г… господин госсекретарь! Срочное-пресрочное дело! Проведи к лидеру нации, умоляю тебя, ты меня давно знаешь, – просил Пинзденик.

– Нельзя, лидер нации занят.

– Кто у него?

– Делегация из Ужгорода.

– Рюкзак, что ли?

– Какой Рюкзак? Рюкзак за решеткой. Пипи-паши сидят, нервы ему мотают. Оба руховцы, должностей и полного запрета русского языка требуют. И должностей не только для себя, но для остальных собратьев-бандеровцев. Ненормальные они немного, сразу видно. Ссылаются на то, что министром иностранных дел является их собрат, главный руховец страны Борис Поросюк, а они как бы на задворках. Прозябают как бы. Впрочем, знаешь что. Я тут отлучусь по делу, а ты ввались вдруг неожиданно в кабинет и начни тут же докладывать. Начни с успехов. О поднятии курса гривны и падении доллара. И еще скажи, что это очередной удар по нашим идеологическим противникам.

Бздюнченко не успел договорить, а Пинзденик уже ломился в дверь. Пинзденик плавал в области экономики и финансов, а что касалось всяких интриг и связей с первыми лицами государства, тут он был великий мастер и преуспевал в этом деле, как никто другой. Особенно ему удавались интриги.

– Здравия желаю, господин президент, – ворвавшись в кабинет, крикнул он. – Я по делу, не терпящему отлагательств. Нас бохато, нас не подолаты, – произнес он условный сигнал.

– Присядь, – спокойно сказал президент, прерывая беседу с гостями – главным редактором «Карпатского голоса» и его дядей. – Что там у тебя случилось? Дебит с кредитом, видать, не сходится.

– У нас теперь ничего не сходится.

– Говори конкретно, что произошло.

– Нас не примут.

– Куда не примут?

– В Евросоюз.

– Ты что, больной, Пинзденик?

– Только что передали, – со страхом произнес Пинзденик. – Шо две страны, Франция и Нидерланды, проголосовали против Европейской конституции. Им, видите ли, не нравится, что такие страны, как Польша, Эстония и другие бывшие советские республики, будучи голодными, в рваной одежде, вступили в Евросоюз, ничего не делают, а едят ихний хлеб задаром. А тут еще и Украина сует свое рыло. Сорок восемь миллионов ртов. Дармоедов, стало быть.

Лидер нации побледнел.

– Ты это сам своими ушами слышал или кто болтал?

– Так точно, сам.

– Поклянись!

– Клянусь пузом, – выдал Пинзденик.

– Пинзденик, ты свободен! И вы, – обратился президент к визитерам из Ужгорода, – тоже. Должности вам будут только в том случае, если нас примут в Евросоюз. А пока все свободны, оставьте меня одного. Эй, окно откройте, воздуху не хватает! Или, нет, кондиционер включите, окно нельзя открывать, вдруг сторонники Яндиковича или этого, как его, Колюсникова ворвутся, подсыплют ядовитый порошок в графин с водой. Бздюнченко, где ты?! Меня отравить хотят. Я лидер нации, мое место в Евросоюзе. Как же? Я должен стать председателем Евросоюза, бессменным председателем, на вечные времена.

Госсекретарь Бздюнченко примчался со свертком в руке. Это он подготовил уйму указов о реприватизации объектов, в том числе и успешно работающих, обеспечивающих рабочими местами десятки тысяч граждан, но принадлежащих идеологическим противникам, тем, кто голосовал не за лидера нации, а за Яндиковича на прошлых президентских выборах.

– Что у тебя в руке?

– Проекты указов, господин президент!

– О чем?

– О национализации собственности наших идеологических противников, господин президент, – тех, кто имел наглость голосовать за Яндиковича, а не за вас, лидера нации.

Бздюнченко стоял у стола в полусогнутой позе и влюбленными глазами смотрел на своего кумира.

– Какое у вас мужественное лицо, господин президент. Вы меня почаще вызывайте к себе на допрос.

– Ладно, садись. Оставь эти проекты, я их подмахну потом. А теперь о другом. Я только что услышал поганую новость. Возможно, это просто сговор реакционных сил, я и сам понять не могу. Вроде в Евросоюзе против вступления новых стран, и Украины тоже. Что будем делать? Может, нам войска двинуть на Западную Европу? Не хотите нас принять добровольно, так мы вас принудим это сделать. Я еще со школьной скамьи помню поговорку: не умеешь – научим, не хочешь – заставим.

– Они забыли, что мы – в центре Европы. Надо еще раз напомнить им об этом. Давайте пошлем Юлю в Польшу, поляки наши друзья. И оттуда, из Варшавы, напомним той же Франции и Нидерландам, кто мы такие, что собой представляем и где находимся.

– Говоришь, Юлю – в Варшаву? Гм, а почему бы нет? Там нас поддержат прибалты. Чехия поддержит и даже Венгрия. Ты молодец, Бздюнченко. Не зря я тебя госсекретарем сделал. Ты сейчас вернешься к себе и срочно созвонись с коллегами из Венгрии, Чехии, Словакии, Польши. Проси у них поддержки и чтоб приехали в Варшаву. Нам надо продемонстрировать единство в стремлении занять свое законное место в Евросоюзе. Потом доложишь, понял?

– Так точно, господин президент. Разрешите удалиться?

– Разрешаю. Давно пора.

Госсекретарь Бздюнченко задом толкнул входную деверь, давая возможность лидеру нации насладиться одиночеством.

19

Неугомонная Юлия уже послала своих молодчиков с оранжевыми повязками на «Криворожсталь» брать власть в свои руки и установить полный контроль над финансово-хозяйственной деятельностью промышленного гиганта. Она, как всегда, спешила. В деятельности премьера она руководствовалась поговоркой: куй железо, пока горячо. Эта поговорка к ней прилипла еще в комсомольском возрасте, и надо сказать, она была довольно активной комсомолкой. Партийное руководство вуза, в котором она училась, не оценило ее стараний и не дало ей возможность перебраться в Москву или на худой конец в Киев, в отличие от многих днепропетровцев, которые при своем земляке Леониде Ильиче составили основной костяк партийных кадров.

Однако не будем углубляться в биографию премьера, скажем лишь, что в решении политических вопросов эта поговорка не всегда хороша. Национализация трех тысяч предприятий поставила бы Украину в тяжелое положение, когда ни один западный инвестор не решился бы вложить даже доллара в экономику чужого государства, где всякий раз при смене команды отбирают собственность и, как жулики, продают ее повторно.

Юлия постепенно уменьшила свои аппетиты, и цифра три тысячи сократилась до ста предприятий, подлежащих национализации. Но даже это пугало западных инвесторов, и казна никак не пополнялась. А тут еще этот Евросоюз. Как Вопиющенко ни кланяется в ножки каждой крысе из Евросоюза, ничего не помогает. Там уже привыкли к упрашиваниям. Еще президент Кучума со слезами на глазах умолял европейцев.

Но европейцы не спешили. А теперь тем паче. Нельзя перегружать мешок, он может лопнуть. Если пустить туда Украину, Турцию, а затем и Россию, то в колыбели изобилия, так похожей на общество, которое мечтали создать коммунисты, может произойти глубокая трещина. А ведь европейцы веками создавали для себя эти блага, и, к их счастью, там не было никаких коммунистических экспериментов – голодоморов, чекистских стуков в дверь глубокой ночью, мест, огороженных колючей проволокой, где содержались миллионы безвинных граждан.

Бедные нищие украинцы стремились, стремятся и будут стремиться к европейскому столу, полному изобилия.

– Ты, Юля, пробивная баба, за это тебе многое прощается, – сказал ей лидер нации, промокая вспотевший лоб салфеткой. – Поезжай к полякам. Поляки – наши друзья. Они чувствуют вину перед нами, ведь когда-то большая часть Украины была отобрана у нас поляками. И мы терпели. Это царь Николай завоевал Польшу. Украинцы не имеют к этому ни малейшего отношения. Мы – народ покорный и добрый. Обстановка вполне благоприятная. Помнишь, как нам Косневский помогал захватить власть? Он и теперь поможет. Покажите кукиш этому Евросоюзу. Пригрозите им малость.

– Да я их к ногтю, – расхохоталась Юлия. – Ты мне только побольше полномочий отвали.

– Затем отправишься в Париж. Постарайся очаровать этого Ширака…

Польша устроила украинскому премьеру поистине королевский прием. По инициативе поляков в Варшаву прибыли чехи и венгры. Они поддержали стремление Украины войти в Евросоюз во что бы то ни стало. Поляки впервые погрозили пальцем западным странам. Юлия, правда, не делала никаких грозных заявлений в адрес руководства Евросоюза, она хорошо помнила, что находится не на майдане в Киеве. Честь ей и хвала за это. Если подвести итоги поездки в Варшаву, то они равны нулю. Бывшие сателлиты СССР, принятые в Евросоюз больше по политическим мотивам, никакого влияния не имеют на такие страны, как Англия, Франция, Германия, которые составляют хребет Евросоюза. Без них Евросоюз развалится, как карточный домик. И судя по тому, как принял Жак Ширак Юлию в Париже, команде Вопиющенко надо было раз и навсегда отказаться от бесполезной мечты – стать полноправным членом Евросоюза. Но не тут-то было. Лидер нации мечтал стать главой Евросоюза и довести этот Евросоюз до ручки, так же, как он довел свою страну за короткий период своего незаконного правления после захвата власти.

Юлия вернулась с пустыми руками. Но это не помешало прессе и телевидению поднять шумиху о том, как европейцы принимали премьера Украины, как многого добилась Юлия во время своего первого европейского турне.

Теперь ей предстояло готовиться к большому совещанию иностранных инвесторов в Киеве в июне 2005 года. Уж здесь-то она покажет, на что способна Украина и ее премьер. Но к этому времени стали появляться критические статьи в иностранной прессе относительно методов реприватизации уже приватизированных предприятий на Украине.

Саммит в Киеве состоялся. Юлия выступила с зажигательной речью перед гостями. Красивая, как куколка, она нравилась многим гостям, хотя никто из сидящих в зале не мог понять одного: как такая красотка занимает пост премьера страны? Ведь она решительно ничего не понимает в экономике. То, что она предлагает, и то, что она делает, походит на сказку с нехорошим концом. Никакой законодательной базы в государстве нет для таких шагов. Сначала продали промышленный гигант в Кривом Роге, а потом, когда он стал рентабельным и начал приносить колоссальную прибыль, его решили отобрать и снова выставить на аукцион для повторной продажи. Не получится ли так, что какой-то грек или немец вложит свои капиталы, будет сидеть день и ночь над тем, чтобы поднять этот завод на мировой уровень, а какая-нибудь новая Юлия, заняв кресло премьера, вздумает отобрать и продать по новой цене не принадлежащее ей предприятие?

Даже лидер нации не на шутку испугался. Была составлена срочная декларативная бумажка о том, что никто ничего отбирать не будет. Никакой реприватизации. Кто раньше приватизировал, тот и останется хозяином. А что касается иностранных инвесторов, то они смело могут вкладывать средства в экономику Украины: неприкосновенность собственности им гарантирована. Эту декларативную бумажку подписали три человека – Вопиющенко, Болтушенко и Литвинов, председатель Верховной Рады. Но и это не помогло. Инвесторы покинули Киев, а Юлия в который раз осталась с носом.

20

В загородной резиденции президента собрались самые могущественные люди – сила, мозг, перспектива страны, на которых опирался президент во всех своих великих делах, направленных на процветание государства и вхождение его в Евросоюз. Рядом с Вопиющенко уселась Юля в новой одежде, только что доставленной из Парижа. Глаза силовиков испуганно уставились на мадонну. Генеральный прокурор Пискуляко тут же схватился за ручку и стал чертить профиль Юлии, выходивший в изуродованном виде. Турко-Чурко принялся сочинять поэму. А министр иностранных дел Борис Поросюк вынул из внутреннего кармана блокнот с изображением Кондализы Сарайт, чтобы сравнить ее красоту с красотой Юлии. Лидер нации трижды кашлянул, но никто из присутствующих не поднял голову, а положено было встать и ждать команды. Виктор Писоевич впервые подумал о том, что иметь такую женщину в мужском коллективе не совсем сподручно, да поезд уже ушел, придется терпеть. Он еще раз прокашлялся, но уже более продолжительно и более громко. Турко-Чурко вздрогнул, поднял голову и отвел глаза от божественного облика Юлии.

– Над чем работает председатель Совета национальной безопасности? – спросил президент.

– Над поэмой, посвященной самой красивой, самой мудрой женщине двадцать первого века Юлии Болтушенко, – с гордостью произнес Турко-Чурко.

– Нас не интересует поэма, нас интересует национальная безопасность, – сказал президент. – Известно, что северный сосед не дремлет.

– Ни к чему это посвящение, его не следовало мне адресовать, Саша, – величественно произнесла Юля, чьи глаза по-прежнему смотрели в потолок поверх голов всех мужчин.

– Ого! Гениально, – расхохотался Залупценко, и все последовали его примеру.

– Не до смеха, господин Залупценко, – ехидно заметил лидер нации. – Наши заклятые враги, те, что нам гадили во время выборов, продолжают гадить и в настоящее время. Они все еще на свободе. Один Колюсников изолирован, а остальные гадят. Почему? Господин Пискуляко, почему они на свободе? Господин Залупценко, господин Турко-Чурко! За что вы деньги получаете?

Секретарь Совета национальной безопасности, сидевший рядом с президентом, смотрел на всех исподлобья, тяжело сопел, а потом сказал:

– Некоторые должностные лица тратят время на написание сомнительных трактатов вместо того, чтобы честно выполнять свои должностные обязанности. Верно, я говорю, кум?

– После, после, – произнес лидер нации. – Давайте по существу.

Министр внутренних дел Залупценко поднял левую руку.

– Начинай, Юра, – смилостивился президент.

Залупценко поднялся во весь рост и, поправив очки, уткнулся в бумажку.

– Враги оранжевой революции все еще не разоружились. Они ждут выборов в парламент, и эти выборы не за горами. Осталось меньше года. Народ им не верит, однако восточная часть Украины, где живет много русских, это проблема, с которой пока трудно бороться: москали могут поднять шум, а жители этой части страны смотрят на врагов Украины с надеждой. Я призываю моих коллег обезглавить оппозицию в Донецкой, Харьковской, Луганской, Днепропетровской областях и в Крыму. У любого лидера есть грешки.

– Вы на кого намекаете, господин Залупценко? – спросил президент. – Я тоже лидер, и не только ваш лидер, а лидер всей украинской нации, которая мне доверяет. Какой процент мне доверяет, ну-ка скажи, Залупценко?

– Семьдесят пять и три десятых.

– Врешь, – изрекла мудрую фразу Юля. – Восемьдесят семь, а мне девяносто семь.

– Эти руки чисты, – произнес президент, поднимая руки над головой. – Или глава МВД не верит?

– Вам? Что вы, Боже сохрани. Вы всегда были чисты, как стеклышко. Даже когда Березовско-Гнильский деньги присылал на оранжевую революцию, а они тут же испарились, а точнее, осели в кармане одного из членов нашей команды, вы к этому не имели никакого отношения. Вы в рубашке родились, в рубашке и умрете, господин президент…

– Что это ты, Залупценко, говоришь о смерти президента? Наш президент никогда не умрет, – трагически произнес Бессмертно-Серый. – Он будет жить вечно, как большевистский лидер Ленин.

– Ладно, перестаньте выдавать тут словесный понос, лучше перейдем к делу, – потребовал Виктор Писоевич.

– Я многих врагов разоблачил и уже стал подбираться к самому Яндиковичу. Скоро я его скручу в бараний рог, – обещал Залупценко, делая движение правой рукой, будто он закручивает гайку.

На этом месте лидер нации захлопал в ладоши. Его поддержали все силовики, кроме министра обороны. Глава МВД Залупценко, вдохновленный одобрением лидера нации, достал свежий платок из левого кармана широких брюк, снял и начал протирать очки. Он делал это с некоторой гордостью и глядел, вернее, блуждал подслеповатыми глазами поверх голов своих коллег. Скомкав платок и бросив его на стол, решительно насадил очки на переносицу и снова уткнулся в бумажку.

– Так вот, я думаю: надо извести лидера оппозиции Яндиковича путем вызовов на допросы в каждую из областей нашего великого государства. Если, скажем, закончился допрос в Ужгороде часа в три ночи, то в девять утра того же дня его ждет следователь в Одессе. Конечно, ни одним наземным транспортом он добраться не сможет в ту же Одессу, пусть садится на самолет. Самолеты часто попадают в аварию, но даже если эта авария и минует его по счастливой случайности, то все равно ему некогда будет заниматься делами своей партии. К тому же психологическое состояние у него будет таково, что он откажется от руководства оппозицией.

– Я считаю, что его посадить нужно, – сказал руководитель службы безопасности Турко-Чурко. – А то расхаживает по улицам Киева, портит воздух, и все это безнаказанно. Так не годится.

– А что думает министр обороны? – спросил президент.

– Если честно и откровенно, то я думаю: почему нет здесь министра финансов Пинзденика, министра аграрной политики Александра Барана, министров социальной и промышленной политики. Тут присутствует расфуфыренная Болтушенко, но она ничего не знает, что творится в экономике, почему катастрофически растут цены на продукты питания, – Юлия Феликсовна витает в облаках, она парит и оттуда поражает мужские сердца. Вот почему наш придворный поэт сочиняет о ней поэму. Да это же смешно, Виктор Писоевич. Это стыдно. Куда мы катимся? В болото мы катимся, вот что, господа.

– Я требую снять министра обороны с высокого поста, – стукнула Юля кулачком по столу.

– Фи, – брезгливо произнес Залупценко, – зачем эта экономика? Что у нас здесь, колхоз? В стране нужно наводить порядок, а не заниматься глупостями типа сельского хозяйства да промышленности. Промышленность никуда не денется. Пусть этим Кикинах занимается в одиночку, а мы коллективно будем заниматься государственными делами. Надо ликвидировать оппозицию, здесь мы частично выполним обещание президента, данное им в Донецке по поводу тюрем, а затем уж медленно, не торопясь, приступим к социальной политике, повышению пенсий на полпроцента, пособия матерям-одиночкам и увеличению должностных окладов лидерам оранжевой революции.

– Иди ты, Залупценко, куда подальше, – произнес Пердушенко и расхохотался. – Ты, кум, скажи ему, что если гривна падает, то и должностные оклады должны увеличиваться, иначе начнутся взятки на самом верху, а потом это начнет сползать до самых низов, как было при Кучуме.

– Я поддерживаю предложение министра внутренних дел, – произнес Вопиющенко и уставил свои рыбьи глаза на министра обороны. – За министром обороны давно водился грешок. Он, как только занял этот почетный пост, сразу отправился к москалям налаживать дружеские отношения. Такая вольность не может понравиться лидеру нации, и я буду готовить указ об отставке министра обороны. Эти руки подпишут этот указ, это чистые руки, они не крадут, взяток не берут.

Почти все вице-премьеры, почти все министры в правительстве Юлии Болтушенко занимали по две должности – оставались депутатами Верховной Рады и занимали министерские кресла. Статус депутата ограждал любого вора, сидевшего в кресле министра, от наказания.

Можешь делать все, что угодно, совершать какие угодно сделки, не платить налоги, воровать, никто тебя не притянет к ответу – ты вне закона, ты сам закон. А должность министра давала колоссальные прибыли.

К примеру, министр иностранных дел Борис Поросюк умудрился занимать три должности: он – министр иностранных дел, депутат Верховной Рады и председатель националистической партии руховцев. Нищий не только духом, но и телом, он нигде не блистал. Разве только среди руховцев, поскольку здесь требовалось одно – поносить москалей. От депутата Поросюка не было пользы. Он, как правило, специализировался на национализме и большую часть времени находился за границей. Иностранные дипломаты, будучи в эйфории оттого, что победил тот, на кого они сделали ставку, отнеслись к Борису Поросюку как к известному и авторитетному дипломату, хотя серый дипломат, шкодливый националист понимал в руководстве МИДом ровно столько, сколько Ленин в выращивании скота.

«Экая дрянь, – глядя на Поросюка, иногда думал Петро Пердушенко, чье тщеславие было уязвлено тем, что ему досталась довольно скромная должность по сравнению с Юлией и даже по сравнению с Поросюком, перед которым двери любого государства были теперь открыты. – Ведь он ни одного важного дела для страны сделать не сможет. Горе-дипломат может только напортачить. Но он будет держаться до тех пор, пока к нам окончательно не остынут на Западе».

– Ну что, Борис, не тяжело ли быть в трех ипостасях одновременно? Такой маленький и щупленький, а занимает три должности, откуда столько сил? – спросил Пердушенко.

– Я, как и Виктор Писоевич, – лидер, прошу прощения, не лидер, а всего лишь сын Украины, верой и правдой служу ей. В мои обязанности входит… пробудить национальное самосознание, убедить президента не идти на поводу у поборников русификации неньки Украины. Я считаю так: русский язык необходимо запретить, русские школы в Украине ликвидировать. Крым и восточные области полностью украинизировать, перейти на родной язык в государственных учреждениях, в больницах, в банях, саунах, на рынках, на дорогах, в торговых ларьках, а также в загсах, запретив там общаться на русском, чуждом нам языке.

– Ладно, – сказал Пердушенко, – вопросы национализма меня мало волнуют. Ты скажи вот что. Ты, как лидер «Руха»…

– Знаю, знаю, о чем вы меня пытаете. На этот вопрос я могу ответить точно так же, как всем, кто меня спрашивает. «Рух» – это будущее Украины. Наша партия провозглашает полную независимость Украины…

– Полная независимость невозможна, это нереально. Страны Евросоюза объединились потому, что каждая из них зависима друг от друга. Экономически, разумеется. А вы хотите полной изоляции. Разумно ли это в наше время?

Петро Пердушенко смотрел на Поросюка, как смотрит сытый кот на полудохлую мышку, не зная, что с ней делать, – проглотить или брезгливо отвернуться от нее. Поросюк заморгал глазами, а потом расчихался и достал носовой платок оранжевого цвета, свидетельство того, что он тоже участник успешно завершившейся революции.

– Ап… апчхи! Истинная правда, дорогой Петр Пирамидонович. Но, позвольте заметить, великий Чорновол придерживался того мнения, что… Он и учение создал о незалежности Украины и, прежде всего, от России. Ведь москали – наши заклятые враги, были, есть и будут. Кого они хотели видеть в кресле президента? Яндиковича, зэка, готовящегося продать неньку Украину москалям. Почему они намереваются продавать нам газ по европейским ценам? Они хотят нас задавить экономически. Вы понимаете, дорогой Петр Пирамидонович. О, простите, Кондализа Сарайт звонит. Слушаю, министр иностранных дел великой незалежной Украины Борис Поросюк. Так, так, принимаем меры. Крым возглавляет наш человек. Количество русских школ сокращено вдвое. А через год они будут вообще ликвидированы. Я прошу у США поддержать нас в плане полного запрета русского языка на нашей территории. Что-что? Это пока нельзя делать? Вы меня огорчили. И наш президент будет огорчен. Ну, так это у вас. Такой демократии во всем мире нет, как у вас. И мы будем стремиться. Я бы разрешил по одной русской школе в каждом крупном городе, скажем, в Киеве и Донецке. Вот и все. Две школы. Разве этого мало? Хватит им двух русских школ. А больше ну никак невозможно. Хватит засорять певучий украинский язык. Что-что? Вы думаете несколько иначе? Слушаюсь, слушаюсь, дорогая Кондализа.

Поросюк повесил трубку и блаженно вздохнул. Чихнув еще дважды, он смело посмотрел в улыбающиеся глаза Петра Пирамидоновича и трижды приподнялся в кресле.

– Ну вот, ну вот и договорились. Две школы, нет, одну школу мы москалям оставим. А что касается Крыма… в правительстве Крыма уже украинский язык. Крым – наш. Он никогда не был русским. Мы его отвоевали у турков. Наши солдаты гибли при освобождении Крыма от турецкого ига. Мы недавно с Виктором Писоевичем были в Турции, и нас там принимали как дорогих гостей. И речь шла о Крыме. Полная поддержка, полная. Москали по этому поводу молчали, в рот воды набрав.

Петр Пирамидонович схватил бокал и налил себе минеральной воды. Сделав несколько глотков, он сказал:

– Виктор Писоевич доверил вам важнейший участок, будьте максимально выдержанным и неторопливым и помните одно: националистические идеи сейчас не в моде. Что касается двойного гражданства, это еще спорный вопрос, так же как и русский язык как второй государственный, но что касается русских школ и запрета русского языка на территории Украины, то это полный и абсолютный бред. Министр иностранных дел не должен быть националистом или нацистом. Ты что, Поросенок, с неба свалился?

– Виноват, виноват. Три школы, а не две согласен оставить. О, четыре! Ну, хорошо – пять русских школ. Великий Чорновол завещал нам… впрочем, как вы скажете с президентом: он ваш кум, и вы, должно быть, имеете на него влияние. Я дисциплинированный министр. Такого послушного, дисциплинированного министра вы не найдете во всей Европе. Как только мы вольемся в Евросоюз, я стану министром всей Европы. Вы поддержите мою кандидатуру, Петр Пирамидонович? Поддержите, а? Тогда, если вы поддержите, я дам согласие на двадцать русских школ в Украине.

21

Оригинальным вице-премьером по гуманитарным и социальным вопросам стал Николай Пустоменко, мужчина лет сорока, а может, пятидесяти, низкого роста, узкий в плечах, тонкий в ногах, с широченным ртом, усталым взглядом и каким-то жалким выражением лица. Глядишь на него и думаешь: бедный ты бедный, как же ты тянешь этот трудный воз, который ни в гору, ни с горы сдвинуть не в силах? Только Вопиющенко мог вручить портфель вице-премьера такому внешне непривлекательному, слабосильному, не внушающему доверия человеку за его собачью преданность. Сколько бы он ни шамкал у микрофона, как бы ни пыжился и даже ни стучал кулачком перед микрофоном, как бы ни старался очаровать слушателей своим писклявым голосочком, – все его старания ни к чему не приводят: его речь неубедительна, нет того огонька, который так нужен трибуну и вице-премьеру. Получив эту высокую должность, Пустоменко так разволновался, что впору было вызывать «скорую», но его спасла его четвертая жена, сама больная, бездетная, суетливая, относившаяся к нему не то что с любовью, не то что с уважением, а скорее с жалостью. Она порылась в домашней аптечке, извлекла последнюю таблетку «успокоительного», и великий муж был спасен не только от обморока, но и от насмешек со стороны сотоварищей по партии.

– Коленька, успокойся. К чему так волноваться, сердце может не выдержать, – сказала Веля, вытирая платком совершенно сухие глаза. – Радоваться надо, сердце должно петь, а не печалиться.

– Я, я… впервые в жизни вознагражден за свои муки, страдания, за свой труд, а так всю жизнь, что бы я ни делал, все коту под хвост. Это… какое-то знамение, ибо не может так быть, чтоб человек старался, сильно хотел и не добился того, что так хотел. Жизнь – сплошное противоречие: ты тянешь на себя одеяло, а оно сползает, ты снова тянешь, а оно опять сползает. И так без конца. И вот только теперь я министр, великий человек в независимой Украине. Знаешь, Веля, налей сто грамм, а лекарства убери. Я всю жизнь на лекарствах. Мой организм пропитан этими лекарствами, он уже не реагирует на них.

Коля выпил залпом и еще попросил. Полегчало; лицо озарилось начальственной снисходительной улыбкой. И Пустоменко отправился в дом правительства.

У входа стояла усиленная охрана. У Пустоменко еще не было удостоверения министра, но охрана узнала его. Он так часто рычал на майдане, что даже гуляющая дворняжка и то могла бы его узнать.

Не нажимая на кнопку лифта, он помчался по лестнице вверх, словно семнадцатилетний возраст вернулся по мановению волшебной палочки. Юлия в большом зале уже проводила совещание с министрами.

– Юлия Феликсовна, разрешите присутствовать, я малость опоздал по причине нерабочего состояния лифта. Пешком пришлось подниматься на седьмой этаж, но все этажи я преодолел. Можно я произнесу речь перед депутатами?

– Садитесь, Пустоменко, и не болтайте глупости, – сказала Юлия и отвела от него глаза на весь рабочий день.

Коля присел в конце зала заседаний и с завистью смотрел на трех вице-премьеров – Анатолия Кикинаха, Олега Рыба-Чукча и Романа Бессмертно-Серого.

Вице-премьер Рыба-Чукча так высоко задрал голову, что когда чихнул, брызги разлетелись высоко над головами остальных членов правительства. Роман Бессмертно-Серый жевал соломку, а Анатолий Кикинах с ученым видом уткнулся в бумаги.

– Господа министры, – сказала Юлия, очаровательно улыбаясь. – Позвольте представить вам моих заместителей. Это… – она перечислила все фамилии, а Пустоменко назвала в последнюю очередь.

Испуганный Пустоменко еще ниже опустил голову, вместо того чтобы встать, сделать грудь колесом и произнести слово, состоящее из одной буквы «я».

– Где вы, Пустоменко? Почему не рядом со мной? Садитесь в президиум, вы же вице… – сказала Юлия, щедро улыбаясь.

– Да? Разве я?.. О, благодарю вас! Я еще готов стоять на майдане хоть в двадцатиградусный мороз, – выпалил Пустоменко и посеменил к столу президиума.

– Какие будут предложения относительно рабочего дня на первых порах, пока мы не сделаем для нашего народа что-то такое необычное, ну, скажем, не поднимем курс гривны на недосягаемую высоту или не отберем завод «Криворожсталь» у Пинчука, зятя Кучумы?

Юлия четко сформулировала вопрос, глядя на всех и каждого и ища одобрения в преданных глазах своих министров.

Пустоменко поднял обе руки вверх и, не дожидаясь разрешения, встал и сказал:

– Я предлагаю увеличить рабочий день до шестнадцати часов. Лично я буду приходить на работу в шесть утра, а уходить в десять вечера. Дважды в неделю обязуюсь ночевать в своем кабинете. Я все сказал, спасибо, что выслушали.

Юлия первая захлопала в ладоши, и тут раздались жидкие хлопки министров. Пустоменко был на седьмом небе от счастья. Ему везло как никогда. Он был вполне счастлив.

После совещания он шастал по коридорам до тех пор, пока не нашел табличку, на которой золотистыми буквами сиял текст следующего содержания: «Вице-премьер по гуманитарным и социальным вопросам НИКОЛАЙ ПУСТОМЕНКО».

Коля захлопал в ладоши и трижды подпрыгнул, чтоб поцеловать табличку, но не достал. Он еще раз подпрыгнул, а затем ринулся в свой роскошный кабинет, который оказался открытым.

Вскоре вошла секретарь в очень короткой юбке и кофточке с большим вырезом.

– Глория Пирамидоновна, – представилась она и схватила пачку «Примы» без фильтра. – Позвольте прикурить, господин Пустоменко. Значит, будем работать. И развлекаться тоже.

– Послушайте, Глория…

– Пирамидоновна.

– Глория Пирамидоновна, развлекаться будем потом. Сперва наладим работу, чтоб нас ценили не только простые люди, наши потенциальные избиратели, которые голосовали за нашего президента и признали его лидером нации, но и премьер Юлия Феликсовна чтоб нас ценила и в пример остальным ставила.

– Что касается работы, вы будете мной довольны. Я буду не только секретарем, умеющим запустить компьютер, но и вышибалой. Это пригодится, когда у вас скопится много просителей. Жаль, что презенты нельзя принимать… в крупных размерах. А что касается мелочи, икорки там баночку, балычка кусочек, пирожное, тортик, – эти мелочи, я думаю, наш президент не имел в виду, когда обещал на майдане покончить со взяточничеством.

– Тссс! – едва слышно произнес вице-премьер. – Вы, Глория, слишком неосторожны. А вдруг жучок где вмонтирован, скажем, в этой авторучке, в чернильном приборе или в настольной лампе? Что тогда?

– Надо оборвать все провода, – предложила Глория Пирамидоновна и тут же ухватилась за телефонный шнур. Но в это время телефон издал душераздирающий звук. И Глория, и ее начальник вздрогнули одновременно.

Пустоменко быстро пришел в себя и приложил трубку к уху. Это была Юлия. Она сообщила, что начинается прием подчиненных, затем прием представителей различных организаций, которые уже три месяца как записаны в очереди, затем, приблизительно после полуночи – прием населения… инвалидов войны и представителей ОУН/УПА (Организация украинских националистов – Украинская повстанческая армия).

Рабочий день начался.

Первой вошла бывшая певичка, а ныне министр культуры Оксана Белозирко и начала излагать свою просьбу не только при помощи слов, но и слез, обильно текущих по розовым, а потом и свекольным щекам. Она желала во что бы то ни стало расправиться с директором театра русской драмы Михаилом Резниковичем.

– Какие могут быть вопросы? Если точно установлено, что господин Резникович голосовал за кандидатуру Яндиковича во время президентских выборов, а не за лидера нации, то занимать Резниковичу самую высокую должность в театре не полагается.

– Я хотела бы видеть его дворником, – злорадно произнесла Оксана.

– Крепко тебе насолил?

– Он домогался меня, а когда понял, что это ни к чему не приведет, постарался избавиться от меня. Хорошо еще, что подвернулась работа в качестве депутата Верховной Рады. А то что бы я сейчас делала?

– Воля твоя. Делай с ним, что хочешь. Может быть, лучше гардеробщиком его назначишь? В том же театре.

В это время послышался шум в коридоре, чуть приоткрылась дверь и в щелочку зарычал Бенедикт Тянивяму:

– Ты что, Ксюшенька, так долго занимаешь кабинет Коли Пустоменко, заставляешь ждать великого человека, коим является сам Бенедикт Тянивяму, который стоит пред тобой персонально. Ты же министр. Вот и решай свои проблемы более оперативно. Со мной тут генерал УПА Косой Глаз, пожилой человек, ему восемдесят семь лет.

Оксана вышла в коридор, посмотрела на генерала и с ужасом воскликнула:

– Он мертв!

– Нет, пока жив. Они почивают. А потом, он бессмертен. Он будет жить, пока жива Украина. Молодежь должна брать пример с него, учиться его мужеству и стойкости в борьбе с москалями.

Сказав эти слова, Бенедикт решительно распахнул вторую половину двери и ввалился в кабинет Пустоменко:

– Привет, Пустобрех. Я не один. – И повернув голову назад, добавил: – Втащите генерала вместе с койкой.

Четыре бойца с нацистскими нашивками на рукавах, где вместо свастики значилось ОУН/УПА, втащили железную кровать на колесиках, на которой лежал генерал Кривой Глаз.

Генерал открыл глаза, обрадовался, увидев министра, и в качестве приветствия громко стрельнул, а потом едва слышно крякнул: хай живе!

– Генерал ОУН/УПА Кривой Глаз! Прошу любить и жаловать, – отрекомендовал Бенедикт Тянивяму, прикладывая руку к фуражке с изображением Степана Бандеры. – Прошу, генерал, открыть пошире свои всевидящие очи! Боец Ширинка, открыть веки генералу и помочь ему принять сидячее положение. Подушки подложите под спину героя, подушки: у генерала спина не сгибается, в синяках вся от москальских пуль, которые не прошивали спину, а только скользили вдоль спины.

Боец Ширинка и боец Портянка открыли веки генералу и подложили подушки под несгибающуюся спину; генерал принял сидячую позу и прокашлялся.

– Вам слово, генерал, – сказал Бенедикт в ухо Кривому Глазу.

– Ась?

– Вам предоставляется слово, генерал, – повторил Бенедикт довольно громко.

– Дзенкуе бардзо, – произнес генерал и приложил платок к беззубому рту.

– Откуда вы так хорошо знаете польский? – спросил Пустоменко, протягивая руку. Но генерал протянул свою высохшую руку к губам вице-премьера. Коля так растерялся, что вздрогнул, а потом все же приложил бледную щеку к костлявой руке генерала.

– Он долгое время жил в Польше под видом звонаря католического собора, в котором служил Иоанн Павел Второй, владыка Римский. Как только владыка отправился в Рим, а Украина обрела независимость, генерал Кривой Глаз вернулся во Львов, в бывший личный особняк. Правильно я говорю, генерал?

– Ась? Дзенкуе бардзо. Вы говорить вшистко правильно.

Генерал действительно неважно слышал, но был убежден в том, что Бенедикт Тянивяму свой человек, не подведет.

– Я очень рад гостю, знатному человеку, – сказал Пустоменко. – Чем могу быть полезен?

– Дзенкуе бардзо, – произнес глухой генерал.

– Коля, дорогой, – сказал Бенедикт. – Генерал просит уравнять его с героями Отечественной войны. И не только его лично, но и всех оставшихся в живых офицеров и рядовых ОУН/УПА. Этот вопрос, как ты знаешь, трудный и даже спорный, но оккупация Украины сначала Гитлером, а потом Сталиным – все равно оккупация, как ни крути. Настоящие щирые украинцы это хорошо понимают. Москали ничуть не лучше солдат Гитлера. Ты согласен с этим?

– М-м-м.

– Не мычи, а скажи, что согласен.

– Я проконсультируюсь с лидером нации, – произнес Пустоменко убийственную фразу. – А что касается генерала, постараюсь что-то сделать. Скажем, поймаю какого-нибудь богатого человека и скажу: помоги генералу. И дальше. В Украине, как и в России, готовятся торжества по случаю шестидесятилетия Победы. Я сделаю так, что парада победы на Крещатике не будет. Пусть прогуляются старички по Крещатику и довольно. Об этом уже был разговор с первым лицом государства.

– Лицо, с которым ты говорил об этом, мне хорошо известно. Он всегда «за» и руками, и ногами. А что касается ОУН/УПА, так это его кровные братья. Как только он помрет, в чем я очень сомневаюсь, скорее, он никогда не помрет, но все же, если такой казус произойдет и нация лишится своего лидера, мы ему памятник поставим. И этот памятник будет гораздо выше памятника Степке Бандере.

Бенедикт принялся излагать свою программу вице-премьеру. Он высказал уже в который раз свою симпатию и поддержку организации украинских националистов, благодаря которым Украина обрела независимость. Если бы Украина оставалась в составе России, все щирые украинцы были бы рабами, ходили в лохмотьях, питались бы только русскими щами, потому что черная земля Украины не давала бы урожаев, будучи под гнетом москалей. Да и вообще, ее бы никто не принял в Евросоюз. А так двери Евросоюза для Украины открыты.

– Нам осталось сделать немного, – продолжал Бенедикт. – Русский язык надо запретить, русские школы ликвидировать, а тех, кто балакает на чужом и чуждом нам языке, бить по морде. Я дневал и ночевал на майдане ради этого. Лидер нации не оценил мои старания. Время покажет, что он был не прав. Но дело не только во мне. Дело в тех идеях, которые я отстаиваю. Лидер нации на шестьдесят процентов стал националистом, а за ним тянется и Юлия Феликсовна. Теперь она переходит на галицкий говор. Недавно произнесла: «Мы мусимо пышатыся нашими успехами».

– Бардзо хорошо, – произнес генерал и попытался захлопать в ладоши.

– Ты ошибаешься, мудрый Бенедикт. Лидер нации начинает с Мазепы. До него еще никто не решился ставить памятники Мазепе, который хотел отдать Украину полякам и шведам, лишь бы освободить ее от москалей, да в то время не получилось. Кроме того, Виктор Писоевич с величайшей радостью принял нательный крест Мазепы во время инаугурации, за что его стали уважать не только в Европе, но и в Америке. Джордж Пеньбуш-младший даже на похороны Павла Иоанна Второго чуть не опоздал, чтоб принять Вопиющенко, угостить его кофе и пообещать ему всяческую поддержку, в том числе снять поправку Джексона – Вэника.

– Ну и грамотный же ты, Пустоменко, – сказал Бенедикт, все больше наклоняясь к левому уху вице-премьера, будучи уверен в том, что хозяин кабинета, как и его подопечный Кривой Глаз, неважно слышит.

Бедный Коля уронил подбородок на ладони рук, локти которых опирались о крышку стола, и почувствовал, что куда-то проваливается.

– Что-то голова у меня разболелась, – простонал он и умоляюще посмотрел на посетителя. – Пожалей меня, Бенедикт. Встретимся как-нибудь еще и продолжим этот разговор. Я полностью со всем согласен, но понимаешь, пока ситуация складывается так, что надо ждать. Ведь москали – это наш газ, это электроэнергия, это нефть, это все. Без них, проклятых, мы задохнемся. Я понимаю, что москали «чужи люды, роблять лыхо с нами», как писал Тарас Шевченко, но пока Евросоюз не уложит нас в свою мягкую постель, необходимо терпеть. Так учит и лидер нации. Пеньбуш об этом знает. Но он хитрый, каналья. А ведь мог бы нам подбросить пятьсот-шестьсот миллиардов долларов, чтоб мы выбрались из ямы. На оранжевую революцию не пожалели двух миллиардов, и вот тебе, пожалуйста: мы победили.

Коля зевнул во весь рот. Секретарь Глория пожалела его и громко сказала:

– Николай Парфенович, обедать пора. Юлия Феликсовна приказали тридцать минут отвести на обед. А после обеда – коллегия. На коллегии отчет – кто что сумел сделать до обеда на благо Родины и укрепления ее независимости.

– Ну, в таком случае я просто вынужден покинуть ваш кабинет, – сказал Бенедикт. – А планировал посидеть и поговорить еще часика два с гаком.

– Так вы уже три часа здесь сидите, – сказала Глория, фыркая.

– Милочка, у меня столько идей, столько нерешенных проблем, на всю неделю хватит. Я один из политиков будущего. Меня оценят потом. Примеров в истории много. Вот Черчилль. Никто его не ценил при жизни, хоть он и войну выиграл. Даже на выборах прокатили. А теперь англичане гордятся им. Так и я. Когда я уйду, моим именем начнут называть улицы и города, а ты, Глория, с гордостью будешь рассказывать своим внукам, с кем ты сидела в одном помещении и чью пламенную речь слушала.

– Николай Парфенович, опоздаете. Впрочем, как хотите, а я пошла: у меня живот подводит, – произнесла Глория и взялась за ручку двери.

– Ты настоящий демократ, раз позволяешь своему секретарю так разговаривать в твоем присутствии, – сказал Бенедикт, протягивая руку на прощание.

22

Юрий Залупценко довольно часто вступал в конфликт с правоохранительными органами, в основном с работниками дорожной службы, не предполагая, что ему самому когда-то придется возглавлять эту могущественную организацию, ломающую человеческие судьбы, способную лишить здоровья, а то и жизни любого, кто имеет несчастье попасться им в руки, совершив какое-нибудь незначительное нарушение.

Если он забывал очки и переходил улицу на красный свет, его задерживали, грубо с ним обращались, он мужественно терпел, сносил оскорбительные слова и площадную брань. И только в редких случаях вытаскивал депутатское удостоверение, желая удовлетворить свое самолюбие, слыша, как страж порядка извиняется перед ним и просит прощения.

И только однажды депутатское удостоверение не спасло его от привода в участок и составления протокола. Это случилось в самом начале оранжевого путча, когда он на радостях пропустил несколько рюмок, сел за руль старенького «жигуленка» и мчался по Крещатику, выжимая педаль акселератора до упора и совершенно не обращая внимания на светофоры и даже на регулировщиков. Капитан Моисеенко, стоявший на вышке, принял его за террориста, срочно передал по рации сигнал тревоги. Несколько машин службы ГАИ, а также мотоциклы с колясками настигли Юру на повороте в сторону майдана. В мгновение ока он был взят в плотное кольцо и остановлен.

– Руки за спину! – приказал майор милиции Егоров.

– Я депутат Верховной Рады, – сказал Залупценко, принимая гордую позу.

– Руки за спину! – повторил Егоров. – Ребята, наденьте на него наручники.

Залупценко заморгал глазами, принял позу наступающего и сжал кулаки, но тут же был сбит с ног ударом кулака, твердого, как кувалда.

– Ах вы суки! – сказал он, но покорился и сел на заднее сиденье между двух работников дорожной службы в милицейской форме. – Я, как только мы победим эту камарилью, попрошусь на работу в МВД и разгоню дорожную службу. А вас всех уволю в первую очередь.

В машине раздался хохот. Даже водитель притормозил, чтобы посмотреть на дорожного хулигана, у которого, по всей видимости, не все в порядке с головой.

– Чего лыбишься? – спросил Залупценко водителя. – Ты даже не знаешь, что я – депутат Верховной Рады, а лыбишься. Ну, я вам устрою баньку… без горячей воды.

– Докажи! – произнес водитель, трогаясь с места.

– У меня во внутреннем кармане, – произнес Юра, пошевелив локтями связанных рук. Сидевший справа старшина милиции извлек удостоверение и ахнул. В нем значилось, что такой-то имярек – депутат Верховной Рады.

– Ребята, что делать будем, это же действительно депутат! Может, отпустим его на все четыре стороны?

– Нет уж, – сказал Залупценко, – везите, я хочу посмотреть вашему начальнику в глаза.

– Что теперь будет? – вздохнул второй страж порядка. Каждый работник милиции знал: каким бы гадом ни был депутат Верховной Рады, что бы он ни сделал в общественном месте, он лицо неприкосновенное и лучше с ним не связываться. Вон Пердушенко с нынешним министром транспорта и связи Червона-Ненька, состоявшим тогда в охране Вопиющенко, при всем честном народе избивали работников милиции у здания ЦИК, и никто даже не подумал привлечь их к ответственности. Уже тогда соратники Вопиющенко показали всей стране и всему миру, кто они такие и на что способны. Но люди оказались слепы: они смотрели побоище, снимаемое на пленку, и ничего не видели.

В одном из отделений милиции Киева Залупценко сразу же нашел общий язык с начальником, и оба разошлись, формально извинившись друг перед другом.

Но депутат Залупценко оказался таким же злопамятным и мстительным, как и тот, кто назначил его на эту должность.

Белый Конь, бывший шеф МВД Украины, добровольно сложил с себя полномочия, выбил себе прекрасную пенсию и ушел на отдых. А потом, как утверждали злые языки, убежал в Россию. В бывшего министра никто не стрелял, не привлекал к ответственности потому, что он слишком много знал. К тому же состоял в сговоре с лидером нации при захвате власти – отказался дать команду на подавление путча оранжевых. И лидер нации по достоинству оценил этот поступок и сохранил жизнь бывшему шефу МВД Белому Коню.

Возглавив МВД, Залупценко ринулся в городской отдел, где также сидели полковники и генералы. Он приказал всем собраться в актовом зале, дав на сборы десять минут.

Могущественные генералы и полковники заняли места согласно чинам, прихватив с собой ручки и блокноты, чтобы записать каждое слово нового министра. А вдруг министру понравится их дисциплинированность и собранность, аккуратность в конспектировании каждого слова, и таким образом все останется, как прежде?

Залупценко вошел в актовый зал ровно в десять утра и, ни с кем не здороваясь, сел за стол президиума.

– Господа генералы! По поручению президента представляю вам нового начальника по фамилии Оранжевый Дог. Прошу любить и жаловать. Сержант Дог! Всех полковников и генералов убрать и назначить новых. Городское управление милиции и охраны общественного порядка подготовить к вступлению в Евросоюз, а затем и внедриться в этот Евросоюз, дабы мы могли пользоваться его богатствами, его роскошью и всеми остальными благами. Будут вопросы?

– Какое звание у господина Дога?

– Юра Оранжевый Дог не имеет звания, он имеет больше, чем воинское звание. Это доверие лидера нации и премьера Юлии Болтушенко. Что еще надо? По-моему, этого вполне достаточно. Слово начальнику МВД города, прошу, Юра.

Юра, не поднимаясь с места, произнес одну весомую фразу:

– Господа офицеры! С сегодняшнего дня вы все уволены, все до единого.

В зале воцарилась мертвая тишина, а потом раздался ропот. Но Оранжевый Дог никак не реагировал и не объяснял причину такого важного и неожиданного решения. Он нажал на потайную кнопку, вмонтированную под столешницей, и в актовый зал вошел его помощник с несколькими листками, свернутыми в трубку.

На трех листках мелким шрифтом были напечатаны свыше ста фамилий людей, подлежащих увольнению.

– Вывесите это в коридоре, – сказал начальник, поставив подпись в конце текста приказа.

Напичканный идеями Залупценко, Оранжевый Дог приступил к изоляции всех, кто голосовал против самозваного лидера нации и его сторонников. Здесь он тесно взаимодействовал с Залупценко и Генеральным прокурором Пискуляко, руководителем службы безопасности Турко-Чурко и министром юстиции Заваричем-Дубаричем.

Заодно он расправился со службой ГАИ города. Фактически она уже была разогнана президентом. Эта акция прошла безболезненно и незаметно для лидера нации и премьер-министра. На дорогах стало свободнее, взяток от нарушителей никто не требовал, все складывалось как нельзя лучше. Единственный маленький штрих, возникший и не привлекший к себе внимания министра, это увеличение количества ДТП не только с увечьями, но и с гибелью взрослых и детей.

В этом вопросе министр МВД поддержал оранжевого сержанта и вышел с ходатайством о присвоении ему звания генерала.

– Я буду ходить в сержантах, а Догу надо присвоить звание генерала, – твердил он президенту.

Лидер нации молчал, в рот воды набрав.

– Во всех областях от запада до востока, – продолжал министр, – все враги не только сняты со своих должностей, но и находятся под следствием. В этом деле не последнюю роль играет Генеральный прокурор. Мы с ним нашли общий язык сразу, как только я приступил к исполнению обязанностей министра. Надо бы подумать о поощрении этого Пискуляко. Что вы думаете по этому поводу, Виктор Писоевич?

– Пусть благодарит, что его оставили в прежней должности. Этот Пискуляко единственный, кто остался, будучи назначен еще Кучумой. Если будет хныкать, так ему и скажи: благодари лидера нации, что оставил тебя в прежней должности. Что еще?

– Мой предшественник Белый Конь все никак не успокоится. Вчера позвонил мне по прямому проводу и попросил о встрече. Я принял его в конце рабочего дня, около девяти вечера. Он пришел в гражданском костюме, побрит, отглажен, при галстуке, выглядел молодцевато. В беседе со мной пытался внушить, что обошлись с ним непорядочно. Дескать, вы обещали ему сохранить прежнюю должность задолго до оранжевой революции в обмен на то, что он не выведет внутренние войска и милицию для разгона демонстрации на майдане. Я не помню, мы с ним вели такие переговоры?

– Да, я обещал, это верно, но, как говорят: обещанного три года ждут. И потом, я решил заменить ему сохранение должности на непривлечение его к уголовной ответственности за преступления, которые он совершил. И еще несколько дач я решил ему оставить. Радоваться должен. Не обращай на них внимания. Занимайся основной своей работой – сажай наших врагов. Мои враги – это и твои враги. Если мы уничтожим оппозицию – мы на коне, учти это.

– Мой лидер Морозов косо смотрит на меня, – произнес Залупценко.

– Мы твоего лидера к ногтю, если надо будет. Так что будь спокоен. Работай не покладая рук.

23

Бывший второй или третий серый кардинал оранжевой революции после Юлии и Пердушенко, отвечающий не только за боевой дух ревущей толпы, но и за дозировку всевозможных транквилизаторов, добавляемых в напитки, за поставку алкоголя и продуктов питания, Роман Бессмертно-Серый получил высокую должность вице-премьера по административной реформе.

– Надо же что-то делать, – сказала он сам себе, – нельзя сидеть сложа руки. Надо же реформировать административную реформу, на то она и реформа, чтоб ее реформировать.

Поспешно закончив утреннюю трапезу и отказав себе в удовольствии выкурить сигару, он помчался к президенту, дабы получить у него добро на реформирование административной реформы. И странно: президент не задавал никаких вопросов, а сразу дал добро, да еще вдобавок присвоил себе идею административной реформы.

– А ты знаешь, я еще задолго до вступления в должность президента задумал такую реформу. А ты откуда о ней узнал? Ты украл у меня эту идею, чтоб тебе ни дыхнуть, ни охнуть.

– Вы думали, и я думал то же самое, что вы думали. А что это значит? Это значит – мы настоящие единомышленники, духовные братья. Можно сказать, единое целое.

– Да? Тогда я согласен. Я хочу, чтоб ни одного названия не осталось от прежних структур, от прежних наименований городов и поселков. Никаких там названий Донецк, Харьков, Луганск. И Крым следует переименовать. Так что иди, делай все, как я сказал, мой духовный брат. Я вот президентский дворец решил переделать, – произнес президент, похлопывая по плечу Бессмертно-Серого и добавил: – Ты, Роман, инициативный малый, так сделай, чтоб от прошлого только рожки да ножки остались. Пусть видят наши зарубежные друзья – мы не даром хлеб едим.

– Мой друг Залупценко умудрился разогнать ГАИ, а я…

– Ты ошибаешься, это я разогнал службу ГАИ, я приказал Залупценко, – перебил его президент. – Ну, давай дальше.

– …разгоню всяких там мэров городов, упраздню председателей сельских и поселковых советов, ликвидирую детские поликлиники, а заодно и такие понятия, как Донецкая, Харьковская, Луганская области, всякие отделы областных управлений. Пусть оранжевые штабы занимаются хозяйственной деятельностью в поселке, городе, областном центре, куда будут входить все села, поселки и небольшие города.

– Молодец! А с Юлией согласовал?

– Скажу, что с вами согласовал, и баста. Ей некуда будет деваться.

И действительно, идею административной реформы поддержали все члены правительства во главе с Юлией.

Бессмертно-Серый тут же собрал пресс-конференцию, произнес хвастливую и сумбурную речь по переустройству органов управления, доказывал, что, как только прежние властные структуры будут ликвидированы, страна совершит небывалый скачок не только в экономическом, но и в политическом плане. Результатом напряженной работы явится прием Украины в Евросоюз. Западные страны с распростертыми объятиями примут многострадальную Украину в свое лоно, а лидер украинской нации станет председателем Евросоюза на вечные времена, поскольку Украина – это центр Европы и уже поэтому она должна стоять во главе Евросоюза.

Подавляющее большинство журналистов с умилением слушали хвастливый бред Романа Бессмертно-Серого, записывая каждое слово выдающегося вице-премьера на диктофоны, а те, у кого не было этой техники, старательно конспектировали, дабы затем передать на телевидение, написать статьи и отнести их в редакции газет и журналов.

Сам Роман Бессмертно-Серый еще больше убедился в правоте своей бредовой идеи после окончания пресс-конференции и, придя домой, около двенадцати ночи, разбудил жену Эвелину и старшую дочку Аню, чтобы поведать им, какую масштабную реформу он затеял. Дочка Аня, заканчивавшая девятый класс и готовившаяся к отправке в Лондон для продолжения образования, то закрывала, то открывала глаза, а затем и вовсе заснула в мягком кресле, поджав ножки под себя.

Дольше слушала Эвелина, но и она искала причину, как бы прервать мужа, однако ей это не удалось даже в постели. Роман весь, с потрохами, был в административной реформе и несбыточных мечтах о славе Петра Великого или Богдана Хмельницкого.

Пресса, радио и телевидение действительно подняли невероятный шум вокруг реформы, народ ждал чуда, и это чудо было связано с желанием вступить в Евросоюз.

Великий реформатор так вдохновился своей бредовой идеей, что эта идея вознесла его в собственных глазах на недосягаемую высоту. И эта идея родила еще одну, а именно: показаться своим избирателям во всем своем величественном виде.

«Пусть земляки посмотрят на меня в новом качестве, – подумал он. – Вернее, во многих ипостасях. Я великий реформатор, вице-премьер и депутат Верховной Рады. Они могли бы мне памятник поставить и районную столицу моим именем назвать. Ай да молодец Бессмертно-Серый!»

Пользуясь высоким званием вице-премьера и депутата Верховной Рады, он дал команду журналистам собраться и следовать за ним за сто километров от Киева и осветить его встречу с избирателями, с которыми он не встречался со дня захвата власти оранжевыми.

Вереница машин, правда, без сопровождения работников ГАИ – они были к этому времени ликвидированы, ринулась за город. Избиратели уже были извещены телеграммой. Они, бедные, немедленно собрались. Дело в том, что это было великое событие для избирателей. Встретить своего депутата, которого они видели всего дважды – когда его выдвигали и когда избирали: он приехал поблагодарить избирателей за доверие и обещал, что отремонтирует дорогу, построит несколько магазинов, возведет каменный мост через речку. И построит новое здание школы. Но, как и все оранжевые, он щедр был на обещания и тут же забывал о них. Исчез, как в воду канул. Избиратели забрасывали его письмами, ответы, правда, приходили, но за подписью совсем других лиц, а не их депутата, которому они, наивные, писали.

И вот теперь труженики поселка над названием Самостийный собрались в клуб «Безнадежный». Их было так много, что многие вынуждены были стоять между креслами и на балконе.

Депутат Бессмертно-Серый торжественно вошел в актовый зал с большим портфелем под мышкой и сказал очень громко:

– Здравствуйте, избиратели. Потеснитесь, освободите место для журналистов. Клуб, к сожалению, не может вместить всех желающих послушать земляка, великого реформатора, коим являюсь я, уроженец этого села, Бессмертно-Серый…

В реформатора полетели тухлые сырые яйца.

– Ромка, беги, убьют, – закричала Одарка, родная тетя Бессмертно-Серого.

Рома сложил ручки перед толпой, как перед святым образом, и едва слышно промолвил:

– Простите, граждане. Я хочу сказать, кто я такой, я великий…

Избиратели отреагировали топотом ног.

– Благодарю, – сказал великий земляк.

На сцене был единственный столик без графина с водой и стул на трех железных ножках.

Журналисты ворвались, как дикари, и ринулись к розеткам. Но пройти к ним было невозможно.

– Передайте провод и включите его в розетку, – приказывали тележурналисты.

Депутат на сцене застыл в ожидании. Подключение телекамер длилось почти двадцать пять минут. В зале начался гул. Бессмертно-Серый достал огромную папку и перечитывал свой доклад. Устав, он оторвался от текста и уставился в конец зала, где целовались девушка с парнем. Поцелуй продолжался так долго, что депутат отвел глаза. Наконец он встал и начал читать:

– Украина перейдет к трехуровневой модели административно-территориального деления: община, которая будет включать в себя не меньше пяти тысяч человек, район с населением в семьдесят тысяч человек и – регион, где проживает не менее семисот пятидесяти тысяч человек…

– А нельзя ли без бумажки, хорек? – раздался голос из зала, который был поддержан всеобщим хохотом.

– …Будут также введены понятия городов-районов… – читал дальше народный избранник.

Тут снова начался топот ног, а потом грохнуло: будет врать.

Депутат местного совета Козюлько выскочил на трибуну и громко заревел:

– Хватит врать! Сегодня мы тебя лишим депутатских полномочий. Что ты гундосишь про какую-то реформу? Укрупнять он вздумал. Наши старшеклассники и так ходят за пять километров в школу, а теперь будут за двадцать. Старухам надо будет чапать двадцать километров, чтоб получить нищенскую пенсию, потому что с твоим укрупнением почтового отделения у нас не будет. Муть какую-то выдумал. Ты с трудом школу у нас закончил, учился между двойкой и тройкой. Вот он и результат. Ты лучше ответь нам, почему цены повысились вдвое-втрое на все виды продуктов? Что вы там делаете, безмозглые руководители? Почему сахар исчез с прилавков магазинов? Почему бензин подорожал в два с лишним раза?

– Это не я, это не я. Я не занимаюсь этими вопросами, – растерянно бормотал Роман. – Это надо спросить Пинзденика да Юлию Болтушенко. Я здесь ни при чем. А в общем, за все отвечает лидер нации Виктор Писоевич.

– Все вы Писоевичи, – выкрикнул кто-то из зала.

– Ату его, Серого! – завопила толпа.

– Да нет уж, – произнес депутат Козюлько. – Пусть ответит на все ваши вопросы!

Вопросов было так много, что сама Юлия Болтушенко не смогла бы на них ответить, не то что Бессмертно-Серый. Он поднял руку и произнес:

– Давайте примем такое решение. Вы задаете свои вопросы, это ваше право, так же как ваше право одобрять или не одобрять административную реформу, а я эти вопросы записываю, доложу о них президенту. Обговорив все и согласовав с руководством страны, я вернусь к вам… недельки через две и подробно отвечу на каждый ваш вопрос. Только я прошу быстрее, уже третий час дня, а мы еще не завтракали, пока доберемся до Киева, депутатская столовая может закрыться.

В зале раздался смех, закончившийся аплодисментами.

– Живоглот, а не депутат.

– Выслуживается.

– Мы за него никогда больше не будем голосовать.

– Хмырь болотный.

Не все словечки доходили до слуха Бессмертно-Серого. Он находился будто в коме. Журналисты, корреспонденты газет были просто поражены уровнем демократии. Как она быстро набирает силу. Демократия не созрела. И к тому же, если все осветить, как было на самом деле, Украину не примут в Евросоюз. Но тут снова полетели яйца и уже не только в Романа, но и в журналистов.

24

В начале июля 2005 года в Верховной Раде разгорелись страсти по поводу вступления Украины во Всемирную торговую организацию. Депутаты с восторгом встретили такую возможность. Еще бы, москалей не принимают, как бы Москва ни стремилась, а Украину ждут с распростертыми объятиями, ведь это первый шаг к вступлению в Евросоюз.

– Ура! – кричал депутат Школь-Ноль, стоя в зале заседаний Верховной Рады. Как его ни останавливали, ни просили, он никого не слышал. Его поддержали и Рыба-Чукча, и Дьволивский, и другие. Тут поднялась и Юля, подняла ручки над головой и захлопала в ладоши. Раздался гром аплодисментов. Лидер нации, сидевший в специальном президентском кресле, трижды кивнул головой в знак благодарности.

Минут десять спустя, когда горлопаны устали от собственных лозунгов, председатель произнес одну неутешительную фразу:

– Господа слуги народа! Для того чтоб нашу страну приняли в ВТО, руководство этой организации предлагает нам принять ряд законов, которые регулируют деятельность наших руководителей в тех или иных областях. Вот закон «О защите интеллектуальной собственности», который нам необходимо принять, бьет по карману многих наших депутатов. Мы должны проголосовать в ущерб собственным экономическим интересам. Приняв этот закон, многие наши избранники лишаются миллионных прибылей, а некоторым грозит полное экономическое разорение.

Депутаты втянули головы в плечи и исподлобья стали смотреть на председателя Верховной Рады.

Лидер нации Вопиющенко понимал, что добиться принятия подобного закона, равно как и других, будет непросто. Поэтому сам со своей администрацией прибыл в Верховную Раду. Он тут же поднял руку, прося слова.

– Я прошу вас принять этот закон. На Западе товаров полно, их девать некуда, и потому они хлынут к нам за символическую цену. Мы сможем закрыть все фабрики и заводы, в том числе и выпускающие пищевые продукты. Давайте примем все законы скопом, одновременно. Если Украина, вступив в ВТО, будет одной ногой в Евросоюзе, то вступив в НАТО, мы уже станем членом Евросоюза. У меня, в моей папке, которая лежит передо мной, томится еще один закон – емкий, значительный, имеющий для судеб страны не меньшее значение, чем весь пакет законов, способствующих вступлению в ВТО, но я его пока не раскрываю перед вами. Это будет праздник для вас, когда вы услышите все его положения.

– Что это за закон, дорогой Виктор Писоевич? Нельзя ли хоть в общих чертах? – спросил депутат Лизопоп, член фракции президента, повертел головой во все стороны, а потом яростно захлопал в ладоши. Депутаты фракции президента дружно зааплодировали, а Лизопоп несколько раз произнес громкое «ура».

Президент схватился правой рукой за сердце и стал бить поклоны своим духовным последователям. После пятого поклона он развернул свою драгоценную папку и произнес:

– Так и быть: раскрою секрет перед вами, депутатами, поскольку вы все мне прямо-таки родные. Это закон про голодомор. Он, конечно, может и не обсуждаться, я по нему издам указ и пущу его в народ. А пока принимаем пакет законов по требованию ВТО и особенно США.

Выслушав сумбурную речь президента, депутаты переполошились. Если украинские рынки, украинские магазины будут завалены дешевым мясом, дешевой колбасой и другими продуктами питания, особенно теми, срок хранения которых закончился два месяца назад, то что делать собственному сельскому производителю? Куда девать свои заводы, выпускающие свою продукцию, которая не может конкурировать с западной?

– У нас погибнет не только сельское хозяйство, но и замрут заводы, фабрики, мы лишимся работы и станем рабами западных капиталистов, – утверждали многие депутаты.

После выступления президента депутат Курвамазин поднял руку и задал вопрос:

– Виктор Писоевич, почему вы нас заставляете принять целый пакет законов, с которыми мы не знакомы? Ведь проекты этих законов можно было распечатать и раздать каждому депутату, не так ли?

– А разве у вас на руках нет проектов этих законов? – спросил Вопиющенко. – Юлия Феликсовна, почему у депутатов нет проектов законов?

– Они печатаются, – не растерялась Юлия, – их вот-вот принесут.

– Все равно, я вас прошу, проголосуйте, пожалуйста, – произнес лидер нации, пряча кулаки под стол. – А потом голодомор.

Но в зале заседаний стоял шум. Не успел председатель Верховной Рады открыть рот, как со всех сторон раздались крики, свист, а затем в президиум прорвались несколько человек и вырвали все шнуры из микрофонов. Юлия встала и дала команду депутатам своей фракции, которые тоже ринулись в президиум защитить председателя.

Несколько минут спустя вбежали монтеры и заменили микрофоны. Можно было начинать обсуждение. Но противники закона «О защите интеллектуальной собственности» оккупировали трибуну, достали мегафон и стали произносить речи – проклятия в адрес тех, кто хочет поработить неньку Украину.

Подкупленные депутаты ринулись на защиту не только председательствующего, но и трибуны. Тут и началась драка. Юлия, сидя в правительственной ложе, жестами поднимала своих сторонников, сидящих в зале, и приказывала вступить в драку с противниками принятия законов.

– Ау! Долой! Долой! – кричали депутаты.

– Прошу голосовать! – шипел председательствующий. – Закон не принят!

– Еще раз поставьте на голосование! – требовала Юлия.

– Согласен! – простонал председатель.

В это время Юлия подозвала своего человека и что-то пошептала ему на ухо. Это был Школь-Ноль. Он так обрадовался, что забыл о законе, ущемляющем его интересы. Школь-Ноль побежал в зал, быстро собрал своих сторонников, и во время повторного голосования они бегали по полупустому залу и нажимали все кнопки «за». Так получилось большинство.

– Закон принят! – торжественно произнес председатель.

– Долой! Долой! – кричали изумленные депутаты. Многие из них поняли: их обманули, проголосовали вместо них.

Снова началась потасовка. Били коммунистов, социалистов, разукрашивали морды друг другу. Депутат Бенедикт Тянивяму лупил и тех и других, всех, кто попадался ему под руку. Стражи порядка не вмешивались: неприкосновенный избивал неприкосновенного. Премьер сидела в правительственной ложе и радовалась тому, что сюда никто не смог пробраться и ей не попало. Сюда пускали только одного депутата из зала. Это было доверенное лицо – Школь-Ноль.

Министры, сидящие в правительственной ложе, поздравляли друг друга. Улыбающаяся Юлия тоже пожимала руку каждому.

– Это первая победа, – говорила она министрам. – Я отсюда не уйду до тех пор, пока нужные мне законы не будут приняты.

– Что делать дальше? – спросил растерявшийся председательствующий.

– Как что? – удивилась Юлия. – Объявляйте перерыв на обед. Накройте столы… за счет правительства, я выделяю пять миллионов на обед. Не жалейте коньяка, шампанского, русской черной икры, норвежской семги, крабов, поставьте пиво, впрысните туда немного жидкости, как это мы делали на майдане. Двадцать минут спустя после окончания обеденной трапезы соберите всех в зале заседаний и поставьте на голосование любой закон. Увидите: все проголосуют «за». Даю гарантию.

– Я боюсь…

Коммунисты, социалисты и эсдековцы вывесили фотографии тех министров, кто не хотел добровольно отказаться от депутатского мандата.

Верховная Рада – единственный орган в стране, где совмещаются кулачные бои с речами, в которых звучит забота о народе, его благе и процветании государства. Никакой цирк не в состоянии заменить то, что порой происходит в парламенте. Здесь редко сила уступает разуму. Можно смело утверждать, что парламент – это микрогосударство, в котором есть разные кланы, группировки, лидеры и подчиненные, серые кардиналы, продающие свой голос за доллары. Наивные избиратели думают, что депутат, за которого они отдали свои голоса на выборах, защищает их интересы.

По рекомендации Юлии обед был действительно шикарный. Однако многие депутаты, особенно те, кто был категорически против принятия закона, к пиву не притрагивались. Здесь помогла разведка. Транквилизаторы не сработали. И все же сытые, немножечко под градусом, они расселись по своим креслам и погрузились в дремотное состояние. Юлия и духовно сломленный председательствующий воспользовались моментом и протащили еще несколько законов.

Во время голосования многие депутаты похрапывали и никак не реагировали на слова председательствующего: «Кто «за», прошу голосовать».

Школь-Ноль и его подручные спокойно подходили к столам и нажимали кнопки «за».

Болтушенко торжествовала. Она еще раз показала не только своим согражданам, но и соседям, что она многое может. Если, конечно, захочет. Как ни сильна была оппозиция на этот раз, премьер все же протащила много необходимых законов. Пусть не все, но основные прошли. Лидер нации сказал ей:

– Юлия – ты лучший премьер не только в Европе, но и в Латинской Америке! Если только нас примут в ВТО, то это значит, что мы уже стоим у ворот Евросоюза.

Уже через час ядро оранжевой власти заседало в кабинете президента.

– По моим наблюдениям и по умозаключению, – сказала Юлия, не пользуясь бумажкой с написанным заранее текстом, – мы теряем очки не только среди народа, но и в Верховной Раде. Это недопустимо.

– Разве? – удивился президент. – Я это слышу впервые. Шумят кое-где, что, дескать, я затеял кампанию преследования по политическим мотивам отдельных оппозиционеров, но… пошумят, пошумят и забудут, а наши враги будут сидеть за решеткой. Это куда важнее, чем уличный шум по поводу политических репрессий.

– Это не совсем так, Виктор Писоевич. Цены у нас подскочили в два-три раза, смертность растет, рождаемость в стране прекратилась, энергоресурсы дорожают, Москва нам угрожает повышением цен на газ, наша промышленность может остановиться, в стране наступит коллапс.

– Но вы же премьер, вы не должны допустить этого безобразия. На днях я выступлю с критикой правительства, вы уж, Юлия Феликсовна, не обижайтесь. А что касается Москвы, то я ей подсуну голодомор. Мы с Катрин над этой проблемой активно работаем. А вы за критику не обижайтесь. Идет?

– Я должна опираться на законы, – твердо заявила Юлия. – Я не президент. Это президенту позволяется творить беззаконие, не оглядываясь на Верховную Раду. А я без Верховной Рады, как без пищи. Мне нужны законы… по «Криворожстали», по ценам на мясо, по защите интеллектуальной собственности. Я должна подвести страну к вступлению в ВТО.

– Тогда подводите, в чем же дело? Давайте предложения, и депутаты в Верховной Раде проголосуют. Вот и вся премудрость.

Роман Бессмертно-Серый, депутат по совместительству, сидел и улыбался. Если бы он не сидел рядом с президентом, он покрутил бы пальцем у виска. А тут пришлось сдержаться.

– Ну что вы на меня смотрите, будто давно не видели? Я что-то не то сказал? Если так, то все равно лидер нации имеет право на ошибку, тем более это все мелочи, – закончил президент и почесал мочку левого уха.

– Виктор Писоевич, вы, как лидер великой нации, много времени проводите за рубежом, встречаетесь с главами государств, а я никуда не выезжаю, – заявила Юлия. – Была один раз в Польше и Франции, и то бегом. Поэтому я все вижу. Вот вы внесли предложения по уголовно-процессуальному кодексу из пяти пунктов и думаете, что все пункты будут приняты. Как бы не так! Короче, я вытащила сюда Романа Серого вот с какой целью. Из четырехсот пятидесяти депутатов триста миллионеры. С ними работать очень сложно. Тут не все наши. А вот остаток – сто пятьдесят депутатов – должны быть нашими и голосовать за любое предложение власти. Переговоры, обработку, подкуп этих депутатов надо поручить Роману, это у него хорошо получается, иначе нам ВТО не видать, как своих ушей.

– Это правда? – спросил президент, глядя на Романа Бессмертно-Серого.

– Думаю, Юлия Феликсовна – не в бровь, а в глаз. Я удивляюсь ее прозорливости, – произнес Роман.

– Сколько денег на это потребуется?

– Пятидесяти миллионов хватит, – сказала Юлия.

– Делайте, делайте. Надо, чтоб в это ВТО нас приняли с распростертыми объятиями. А затем и в Евросоюз. А ты, Роман, давай действуй. Пятьдесят миллионов это ерунда. Надо – печатный станок запустим. Когда-то денежные знаки мы печатали за границей, а теперь сами.

Лидер нации протянул руку сначала Юлии, а затем Роману.

– А как же административная реформа? – спросил Роман у Юлии.

– Брось ты, Роман, зачем тебе головная боль? Забудь пока об этой, так называемой административной реформе. Если потребует Евросоюз, скажем, поставит нам условие, что без административной реформы нам не видать этого Евросоюза, тогда другое дело, а пока что занимайся делом, покупай голоса. Это важнее реформы.

– Да нет, пусть доложит об административной реформе. Он способный парень. Пусть подведет нас к вступлению в ВТО, а потом продолжит свою реформу. Должны же мы что-то делать, – возразил президент.

– Гм, гм, – произнес Роман, почесывая бородку. – Ежели вы так настойчиво, с таким интересом спрашиваете про административную реформу, я за нее возьмусь. Я уже был в своем районе, получил одобрение избирателей. Мои избиратели все время кричали «ура». Журналисты, правда, немного исказили эту встречу, но ничего: все забывается. Мои избиратели поддержат мои идеи по административной реформе, я тут же продвину ее вглубь, и вширь, и ввысь. Лидер нации одобрит, я уверен в этом на сто процентов.

Школь-Ноль, стоявший рядом, захлопал в ладоши и воскликнул:

– Великий реформатор! На западе оставь только две области – Львовскую и Ивано-Франковскую, остальные ликвидируй. Распорядись поставить памятники Степке Бандере в каждом селе, в каждом районном центре, а в Хмельницком, переименованном в город Бандера, на каждой улице… по памятнику. Я буду тебя поддерживать вместе с Дьяволивским и Курвамазиным. Поезжай к своим избирателям и не вздумай отказываться от совместительства: депутат может и не являться на заседания.

– Благодарю от всей души, – произнес Бессмертно-Серый, радуясь, что Школь-Ноль, не удостоившийся никакой должности в правительстве, так же как и раньше дружелюбен.

– Все, благодарю вас, все свободны, – сказал президент.

25

В своей кадровой политике президент руководствовался известным постулатом: своя рубашка ближе к телу. На первом месте стояли ближние и дальние родственники, кумовья и соратники по оранжевой революции. Но в такой стране, как Украина, горстка родственников и те, кто недавно стоял рядом на майдане, растворилась, как чайная ложка сахара в канистре с водой. А дальше? Откуда брать кадры и назначать губернаторов в областях, как заполнить гигантский айсберг чиновников во всех министерствах и ведомствах не только в Киеве, но и на далеком западе и востоке, юге и севере.

Аналитический ум Виктора Писоевича привел его к единственно правильной мысли: кузница кадров – Галичина. Бандеровцы разъехались по всей Украине и заняли командные посты. Эти посты доставались легко и просто, где за доллары, где по доброте душевной лидера нации. Знание проблемы, опыт не имели значения. К примеру, Червона-Ненька стал министром железнодорожного транспорта, он разбирался в этом как свинья в апельсинах. Правда, надо признать, что он несколько раз ездил по железной дороге в качестве пассажира – вот и весь опыт.

Своими достижениями в области кадровой политики президент всегда делился с Катрин. Как правило, она одобряла действия мужа, хотя всякий раз намекала на то, что неплохо было бы пригласить молодых специалистов из Америки, а то и из Франции, но Виктор Писоевич только сопел, а однажды сказал:

– Как только Украину примут в Евросоюз, я поменяю всех губернаторов из Галичины на американцев.

– Йес, йес, – согласилась супруга и больше не беспокоила мужа по кадровым вопросам.

– Завтра у меня встреча с учеными Львова, Тернополя и Ивано-Франковска. Что бы ты мне посоветовала, как мне с ними вести себя, ведь они ученые, трудные люди, а я в науке нуль без палочки.

– Всех ученых Галичины перевести в Киев.

– Спасибо за совет, я так и сделаю.

– И издать указ о голодоморе, – посоветовала Катрин мужу в который раз.

– Катрин, ты умница, ты почти убедила меня. Я как раз думал о тебе и о твоем плане по голодомору. Сегодня, когда я присутствовал на заседании Верховной Рады, мне пришлось обрадовать депутатов… голодомором, поэтому я вернулся домой раньше, чем обычно. Еще восьми нет, а я уже дома. Президент никогда так рано не возвращается. Рузвельт приходил домой не раньше одиннадцати.

– Не мели чепухи, – добродушно произнесла Катрин. – Любой великий человек может трудиться не только на работе, но и дома. Сегодня ты будешь трудиться над голодомором. Знаешь, как это важно? Если большинство стран признает этот голодомор, России придется раскошелиться. Несколько миллиардов долларов в нашем кармане. Мы их тут же переведем в Штаты. Ты ведь хорошо знаешь: если на второй срок тебя не изберут, мы улетим в Америку. Я ни на один день здесь не останусь.

– А Россия может компенсировать наши потери?

– Ее заставит мировое сообщество. Не секрет, что мировое сообщество голосует так, как этого хочет Америка. И так будет всегда.

– Я счастлив, что у меня такая мудрая жена, – произнес знаменитый супруг. – Кстати, я уже настрочил указ о голодоморе. Вот он.

Катрин пробежала одну строчку, из которой состоял весь указ, и расхохоталась.

– Что, не понравилось?

– Ты смешной. А еще лидер нации. Вот ты пишешь тут: назначить голодомор на осень 2008 года и подпись. Разве так издают указы? Голодомор – это целая эпопея в твоей политической деятельности, как лидера нации. Давай так, сначала перекуси, а потом возьмемся за работу. Надо составить план, а потом постепенно, шаг за шагом браться за выполнение намеченного плана. – Катрин раскрыла увесистую папку и уселась напротив мужа. – Так вот, Америка требует благодарности за то, что она тебе подарила президентское кресло. Ты понял?

– Я давно это понял. Только что от меня требуется? Отдать Украину американцам? О, я к этому готов. Я отдам всю Украину с потрохами, только пусть Америка согласится взять нас под свое крылышко.

– Да, но это не так просто. Предстоит большая подготовительная работа. Сперва надо реабилитировать оставшихся в живых воинов ОУН/УПА. Уравнять их с бойцами Красной армии, присвоить каждому, кто еще передвигается на своих двоих, звание героя Украины, назначить им самые высокие пенсии, поселить в новые благоустроенные квартиры, обеспечить бесплатным транспортом, поставить памятники в каждом городе Степану Бандере. Следует переписать все школьные учебники. В учебниках истории Красная армия должна быть представлена как агрессор, а УПА – освободитель. В каждой школе – музей воинов УПА. Русский язык убрать из всех школ, институтов, убрать из всех научных словарей русские слова. Когда закончится эпопея с УПА, ты переходишь к голодомору. Это большая работа. Памятники жертвам голодомора в каждом городе Украины, в каждом поселке. Весь научный мир Украины работает над созданием многотомной книги, праздник каждый год.

– Траурный праздник, – поправил муж.

– Не перебивай. Все страны должны признать голодомор и еще геноцид. Когда геноцид признает ООН, ты получишь большую компенсацию от России.

Тут лидер нации захлопал в ладоши, а потом, свесив голову, закрыл глаза и засопел. Катрин позвонила в Штаты и доложила, что они с мужем согласовали все вопросы и приступают к выполнению рекомендаций из Вашингтона.

Рано утром президент умчался на работу. У входа его уже ждали сгорбленные старички, ученые западных институтов и университетов. Они низко кланялись президенту, прижимая локтями спрятанные под мышкой свои великие труды в несколько страниц о роли Степана Бандеры в украинской истории.

Виктору Писоевичу стало как-то жалко их, и он хотел было прослезиться, но ученые, как пионеры, стали скандировать: Украине слава, Вопиющенко слава, Степану Бандере слава.

– Хорошо, хорошо, заходите, пожалуйста, – пригласил их президент, открывая массивную дверь своей резиденции.

Ученые расселись в мягкие кресла и выложили на стол свои труды.

– Господа, времени очень мало. Через полчаса должен явиться посол США, а вы сами знаете, что такое посол великой страны, нашего стратегического партнера. Я думаю, вы пришли с какими-то предложениями, представьте их, и будем принимать решения.

Предложение было одно: заменить киевских ученых на галичанских, присвоить ученые звания как можно большему числу выходцев из Галичины, заменить всех ректоров вузов на галичанских и срочно готовить молодежь опять же из Галичины.

– Ваше предложение принимается. Вы, господин Кишка, назначаетесь академиком Академии наук и ее руководителем. Вам и карты в руки. Тащите галичанскую молодежь в Киев, работайте с ними. Надо переписать историю Украины, школьные учебники тоже. Не может быть учебник алгебры с русской фамилией, там должна стоять украинская фамилия, – сказал президент.

– А физики?

– И физики тоже. И вы должны постоянно говорить о голодоморе!

– Москали устроили нам голодомор, – произнес ученый Рябчук.

26

Генеральный прокурор Украины Пискуляко – человек трудной судьбы, особенно если принять во внимание его служебную карьеру. Его назначали, снимали, восстанавливали, снова снимали, а затем, в разгар так называемой оранжевой революции, а точнее путча, он подал в суд жалобу на незаконное увольнение. И суд восстановил его.

Взлеты и падения сопровождали его так часто, что он уже искренне полагал: если однажды его назначат Генеральным прокурором, то в этой должности он задержится не дольше года.

Многие ожидали, что новый, захвативший власть президент уберет его с этого поста, как только поклянется на Библии народу, что будет служить ему верой и правдой. Но ничего подобного не произошло. Всех президент сменил, начиная с министра и заканчивая заведующим баней, назначил новых ключевых министров и губернаторов, а те, в свою очередь, заменили всех на местах, а Пискуляко остался цел и невредим. Это казалось невероятным. Пискуляко ждал указа о своем увольнении ежедневно, еженощно, бессонница извела его, довела до изнеможения, но такого указа президент не издавал.

Глава МВД Залупценко планировал на эту должность своего человека и дважды заикался об этом президенту. Некий Поперно, друг его детства, купивший диплом об окончании Харьковского юридического института, претендовал на эту должность и обещал следовать советам Залупценко и ежедневно возбуждать уголовные дела против сторонников Яндиковича. И не только это: он предлагал, негласно, правда, объединить Генеральную прокуратуру и МВД.

– Витя, друг, пойди мне навстречу, последний раз, Христом Богом прошу. Смени ты этого Пискуляко на более достойного человека, нашего человека, он верой и правдой будет служить Украине и нам с тобой. Я этого человека знаю с детства, он, как и я, не захотел эмигрировать в Израиль. Это Поперно Абрам.

Но президент, помассировав то место, где прилип крест Мазепы, твердо сказал:

– Хватит мне одного еврея в правительстве.

– Это камушек в мой огород?

– Приблизительно. Ты лучше навести этого Пискуляко и выясни, чем он дышит. Вернешься, доложишь, потом будем решать. Поговори с этим Пискулякой и, если увидишь в нем надежного человека, преданного оранжевой революции и президенту лично, тащи ко мне на дачу, я устрою ему хороший дополнительный экзамен. Если он выдержит экзамен, пусть работает и дальше. Только учти, я не только тебе даю такое задание, поэтому не финти там, а то сам поплатишься. Я человек глубокий и сложный: познать меня до конца еще никому не удавалось.

– Понял, господин президент!

Залупценко сам сел за руль «ауди» и поехал на дачу к Генеральному прокурору Пискуляко в выходной день.

У железных ворот, освещенных тусклым фонарем, он увидел пустую будку. Залупценко посигналил, но никто не вышел. Он еще несколько раз нажал на сигнал. Тогда в одном из окон второго этажа зажегся свет и показалась большая голова с короткой стрижкой, блеклыми усами и дрожащей нижней губой. Но только на миг – и тут же спряталась. Свет потух.

Залупценко выругался матом и еще раз стукнул кулаком по сигнальной кнопке. Тусклый свет фонаря освещал его настолько, что любой наблюдатель мог бы без труда понять, что посетитель безоружный.

– Я Юрий Залупценко, – громко представился он. – Я приехал по приказу лидера нации Вопиющенко. Открой ворота, гад. Это в твоих интересах. А меня нечего бояться, я всего лишь министр внутренних дел, твой напарник по борьбе с бандитами Яндиковича.

Пискуляко уже был на первом этаже, прикладывал к замочной скважине то правое, то левое ухо и, когда услышал знакомую фамилию, заверещал от радости. Он тут же нажал на рубильник, и все окна прокурорской дачи засветились ярким оранжевым светом. Он долго не мог сунуть ключ в замочную скважину, поэтому кричал, сколько было сил:

– По-го-о-ди-ите! Сейчас я вас впущу для переговоров о сотрудничестве.

Когда открылась входная дверь, автоматически открылись и ворота, Залупценко сел за руль и въехал во двор.

Пискуляко в длинном до пола халате встретил его на маленькой парадной лестнице.

– Добро пожаловать, господин министр! Душевно рады вашему появлению на нашей скромной даче, – пролепетал Пискуляко.

– Ладно, ладно. Возвращайся в свои покои, облачись в лучший костюм: тебя ждет лидер нации. Будь с ним максимально корректным, преданным, покорным и выкажи ему свою любовь, если чувство любви тебе вообще присуще.

– До гробовой доски! До гробовой доски! – пищал Генпрокурор, убегая и все оглядываясь.

Прошло чуть меньше двадцати минут, и Генпрокурор вышел в черном костюме, оранжевой рубашке с оранжевым галстуком набок и в брюках галифе.

– Что ж так долго возился?

– Оранжевую рубашку искал, – дрожащим голосом произнес Пискуляко.

Уже через час они были у лидера нации. Юра боялся, что его подопечный не сможет сказать ни одного слова президенту: у Генпрокурора парализовало язык, как только машина въехала на территорию дачи Вопиющенко. Он заставил своего подопечного тут же принять большую дозу успокоительного. По всей видимости, это были те транквилизаторы, которыми кормили участников путча на майдане.

Они поднялись на второй этаж, вошли в приемную, но им здесь велели подождать, пока лидера нации не отпустят врачи-массажисты.

Минут тридцать спустя Пискуляко совершенно преобразился: напевал песенку «нас бохато, нас не подолаты», затем стал щелкать пальцами, пританцовывать, а когда, наконец, Вопиющенко вошел в приемную со сдвинутыми бровями в оранжевом халате и в тапочках на босу ногу, гость захлопал в ладоши и упал на колени.

– Вопиющенко слава! Слава, слава, слава!

Лидер нации кивнул головой, подавая знак следовать за ним и указывая на кресло.

– Не могу! – весело произнес гость.

– Садись, садись, в ногах правды нет, – произнес хозяин.

– Сесть прежде вас никак не получается: ноги в коленях не сгибаются, господин президент, лидер великой нации, взявший курс на евроинтеграцию.

– А, вот что! Хвалю, хвалю. Нам нужны преданные люди. А теперь скажи, с чего ты начнешь, если мы тебя оставим Генеральным прокурором? Только честно.

– Я начну сажать, сажать и еще раз сажать… всех ваших идейных противников, пока не дойду до Яндиковича. Клянусь честью! Вы не думайте, она у меня есть. Это у Кучумы нет совести. Если бы была, он бы меня не уволил. Я хоть был выкинут, но совесть моя со мной осталась. Вот вам крест, дорогой лидер нации, которого еще не было в истории Украины.

– А что скажет Юра Залупценко? – спросил Виктор Писоевич.

– Предан, как собака, как ваш бульдог, – произнес Юра, прикладывая руку к сердцу, как это всегда делал лидер нации.

– Скажите, как у вас со здоровьем?

– Если честно признаться, то я болею, – ответил Пискуляко. – Я болею ненавистью к Кучуме, Яндиковичу и всем пророссийски настроенным гражданам, – бодро ответил Генпрокурор.

– Это хорошая болезнь, продолжайте в том же духе, – сказал Вопиющенко, а потом обратился к Залупценко: – Как объяснить нашей команде, что этот симпатичный человек не подлежит замене?

– Никак не надо объяснять. Генерального прекурора назначает президент. Вы просто никого нового не назначайте, не издавайте указ о назначении и все тут. Кто посмеет сомневаться в том, что вы его оставили в той же должности?

– Я одобряю этот план, – сказал Виктор Писоевич. – Ну что же! Поздравляю вас. Надеюсь, вы на деле докажете преданность оранжевой революции и истинно народному правительству.

– И лидеру нации в первую очередь! – произнес Генпрокурор, вытягиваясь. – Разрешите отбыть? Я поеду к себе возбуждать уголовные дела.

Пискуляко весь сиял. Не жалея времени и сил, он готовил уголовные дела на всех губернаторов прежнего режима, на всех идеологических противников, хорошо помня популярное при коммунистическом режиме выражение – кто не с нами, тот против нас.

Виктор Писоевич остался доволен беседой с Генпрокурором, хорошо спал в эту ночь, а утром отправился в поездку по западным регионам, много выступал, призывая вновь назначенных губернаторов возбуждать уголовные дела против тех, кто носит камень за пазухой по отношению к оранжевой революции и президенту лично.

Политическая оппозиция должна быть деморализована, запугана, а ее руководители сидеть за решеткой, тогда можно идти на выборы в 2006 году, дабы избрать новых оранжевых депутатов в парламент.

– Вы не должны так ярко светиться, Виктор Писоевич, – советовал Залупценко. – Иногда можно и покритиковать наши действия. Это даст возможность оставаться демократом в глазах ваших избирателей и мирового общественного мнения. Мы будем пахать, правильно я говорю?

– Может и так. Я посоветуюсь по этому вопросу с Майклом Корчинским.

27

Генеральный прокурор не только воспрянул духом, но и осмелел. Такого с ним никогда раньше не было. Узнав, что лидер нации вернулся из поездки по западным регионам, он тут же, без всякого предварительного согласования, помчался к президенту, и тот незамедлительно позволил ему войти в свой рабочий кабинет. Пискуляко остановился у двери и застыл на месте, будто его парализовало: ни вперед, ни назад. Хозяин поднял голову и тоже застыл в ожидании. Так прошло минуты две.

– Говори, чего ты медлишь? Я тебя слушаю. А то проходи, садись в кресло для почетных посетителей.

– Вот спасибо, вот спасибо, уважили, – пролепетал прокурор и поковылял к столу президента. – Я… у меня есть предложение. Если вы согласны меня выслушать, то я приступлю к изложению своего предложения. Я насчет реформы. Эту реформу надо загнать в угол, а то ишь, нашлись! Хотят лишить вас полномочий, а вся власть сосредоточится в руках одного человека. И этим человеком будет председатель Верховной Рады. Вы человек добрый, я знаю. Они пользуются вашей добротой. Зачем нам эта парламентская республика? Обойдемся и без республики. Никакой республики, понимаешь. Я, как Генеральный прокурор, категорически против парламентской республики.

– Ты это серьезно?

– Клянусь животом своим.

– Я тоже против, но как это сделать?

– Не соглашайтесь, вот и весь сказ. Издавайте всякие указы, приказы, постановления. Надо создать такую ситуацию, чтоб в Украине без президента ни туды ни сюды.

– Слишком общо, – сказал президент. – Правда, должен признать, что предложение дельное и оно мне подходит. Кто мог бы разработать сценарий?

– Я.

– Тогда жду этот сценарий к завтрашнему утру.

– Не получится, господин президент.

– Должно получиться.

– Пока я не стану Генеральным прокурором Евросоюза, я…

– А понятно. Хорошо, пусть будет по-твоему.

Теперь, когда воробей был выпущен из клетки и засел в мозгу лидера нации, конституционная реформа не давала ему спать. Как бы сделать так, чтоб не ограничили власть? Кто будет расправляться с политическими противниками, кто будет будет сажать их за решетку?

28

Виктор Писоевич всякий раз порывался чинить расправу над инакомыслящими, все растопыривал ладони и утверждал, что эти руки чистые, но как-то не получалось: то прокурор медлил, то глава МВД не соглашался на арест того или иного бизнесмена, особенно после того, как тот позолотил ручку. Юля, став премьером, больше не напоминала о том, что всех донецких надо повесить, выдав им веревки, или заполнить ими тюрьмы. Как-то все само собой затихло. Работники госаппарата не упускали случая набить карманы долларами, видя, что президент и премьер лояльно относятся к взяточникам, поскольку сами не прочь поживиться. Затем началось соревнование между президентом и премьером – кто лучшую дачу построит, кто сколько денег переведет в иностранный банк.

Короче, образовался вакуум. Президент приходил на работу, дремал в кресле до трех, а потом принимал ходоков, особенно из Галичины.

В одно из воскресений Виктор Писоевич в одиночестве сидел у себя на даче. Жена с детьми гостевала в Америке, слуги и воспитатели детей были отпущены на выходные. Один охранник торчал у входных ворот с автоматом наперевес.

«Боже, какая скука, – сказал себе лидер нации. – Никогда бы не подумал, что такое возможно. Рожи министров так надоели – сил никаких нет». Он еще долго бродил во дворе, затем зашел в библиотеку, достал Библию, изданную во Львове на украинском языке, – подарок львовского настоятеля католической церкви, и начал листать.

В Евангелии от Матфея он наткнулся на Нагорную проповедь Иисуса Христа.

«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими.

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное».

Виктор Писоевич поцеловал то место в книге, где были напечатаны эти знаменитые строки, закрыл книгу и, заложив руки за спину, долго расхаживал, потом стукнул себя по лбу и воскликнул:

– А почему бы мне не взойти на гору и не произнести проповедь? Ведь гора есть, страждущие и молящиеся на мой облик тоже есть, а проповедь я сочиню по дороге к этой горе. Я мученик, меня травили, лицо у меня мученика, оно в ранах. Я кроткий и наследую землю, я милостивый и помилован буду, я чистый сердцем и я узрю Бога. Я нищий духом и буду в царстве небесном.

Он тут же вызвал своего госсекретаря Бздюнченко и поделился с ним своей замечательной идеей. Бздюнченко захлопал в ладоши от восторга и сказал:

– Вы, как и Иисус Христос, – мученик. Иисус страдал, и вы страдали, и сейчас страдаете за свой народ, вон у вас какое лицо. Хорошо бы дать информацию в газетах под заголовком: «Вторая Нагорная проповедь лидера украинской нации». Только где, на какую гору вы решили отправиться? На Арарат?

– На Говерлу, – ответил Вопиющенко. – Говерла в Ивано-Франковской области. На границе с Закарпатской. Это наша украинская гора, и я там буду читать проповедь.

– Это там, где вы работали бухгалтером? О, замечательно, символично. Надо собрать корреспондентов со всего мира. Какая высота у этой горы? Метров двадцать есть?

– Две тысячи с гаком, – гордо ответил президент.

– Простите, оговорился. А паломники на эту гору взойдут?

– Сколько угодно. Я думаю, тысяч пятьдесят наберется. Немедленно вступи в переговоры с губернатором области. Скажи ему, что если он соберет менее десяти тысяч паломников, я его лишу должности.

– Позвольте добавить такую фразу: если не обеспечишь паломников, Виктор Писоевич отдаст тебя в лапы Залупценко, га-га-га.

– Хвалю за инициативу, – покровительственно изрек президент. – И, кстати, вот еще что… достань Евангелие, найди Нагорную проповедь, внимательно прочитай ее и составь выступление наподобие этой проповеди. Должен же я выступить в качестве нового мессии перед моим народом, который нуждается в духовной поддержке в этот трудный час. Все вокруг начинает трещать по швам, и нашим братьям-американцам ничего не остается делать, как нанести ядерный удар по Китаю, Индии, Пакистану и, конечно же, по России. В первую очередь по России.

Бздюнченко сделал три поклона и вышел в дверь задом, бормоча слова благодарности лидеру нации и как бы благословляя его вторую Нагорную проповедь. Несмотря на поздний час, он разбудил главу администрации Ивано-Франковской области и передал ему распоряжение.

Губернатор страшно перепугался, а потом обрадовался и тут же приступил к созданию плана эвакуации, вернее, к восхождению на Говерлу всех двуногих, обитающих в области. Согласно этому плану, все представители печати области с диктофонами, бумагой, ручками, телекамерами в день явления мессии в лице лидера нации Вопиющенко, задолго до его прибытия, должны взойти на гору Говерлу. За ними следуют попы, настоятели храмов, главы районных администраций, руководители различных сект и, конечно же, руховцы во главе колонны.

И вот загремели церковные колокола, завопили руховцы, проснулись хозяйки, зашевелился сильный пол, начали собираться члены делегаций сел и городов, кому разрешено было лицезреть лидера нации, выдающегося политика и президента всех времен и народов Вопиющенко.

Ганка Бурбулюк с пятью детьми засобиралась в путь, отлично зная, что маленькую девочку, которой недавно исполнился годик, придется нести на руках, а сынишка Тарасик и девочка Оксанка будут идти пешком, держась за материнский подол. Но ничто не могло остановить Ганку.

– Я не бачила живого лидера, только по телевизеру бачила, как же так? На коленях проползу, но его увижу живого или мертвого. Надо благодарить Господа Бога, что он прислал его к нам, в нашу область. Эта Говерла наша, а не москальская, вот мы и двинемся в путь. Деточки мои дорогие, вы живете в счастливое время, когда лидер нации идет благословить вас на независимость от москалей и прочей международной сволочи.

– Ганка, не трепись. Никто на твою незалежность не посягает: москалям до тебя, как до прошлогоднего снега, – говорила ей соседка Евдокия.

– Так сказали же. Лидер нации – божий человек, он спас нас от порабощения и от режима Кучумы. И я хочу его видеть, полюбоваться его мужественным лицом. Как же он, бедненький, руководит всем государством? Позычь буханку хлеба на дорогу, а?

По селам, поселкам и мелким городам собирались знамена, разучивались песни с такой же поспешностью и прытью, как и в советские времена, работающие предприятия принимали обязательства в честь этого выдающегося исторического события. А священники служили молебны, благословляли прихожан на святое дело и даже сами возглавили шествие в день явления мессии к вершине Говерлы.

Верующие ждут Пасхи. Пасха каждый год, слава Богу, а явление мессии один раз в жизни. Толпы оборванных и нищих, благополучных и зажиточных, всех нищих духом от рождения ринулись пешим ходом к знаменитой горе.

Заревели моторы, заржали кони, полились песни во славу лидера нации, защелкали фотоаппараты и фотокамеры у подножия высокой горы.

– Прзвучит Нагорная проповедь из уст лидера нации! – кричали мегафоны, шипели охрипшие глотки оранжевых.

У Ганки и ее детей не было повязок. Она очень расстроилась. Соседка по походу выручила ее советом:

– У тебя же мальчик в оранжевой кофточке, сыми с него, разорви на части и повяжи детям: рады будут. Видишь, все с повязками на руках.

Ганка несказанно обрадовалась. Она положила дочку на землю, подозвала сына Йозефа и сняла с него рубашку. Мальчик расплакался. А когда мать стала рвать ее на части, взвыл.

– Йозеф! У нас нет оранжевых повязок, нас не пустят на Говерлу слушать Нагорную проповедь! Пожертвуй своей рубашкой, а там, на горе, мы отдадим тебе все конфеты, которые нам подарит Иисус Христос.

Мальчик вытер глаза грязными кулачками и успокоился.

Восхождение было очень тяжелым. Небо покрылось тучами, вершина горы ушла в облака, вдали загремел гром. Но Ганка не горевала, она карабкалась на вершину, как и тысячи ее сограждан. Неудобство состояло в том, что из-под ног идущих впереди сыпались камни, катились вниз и ранили тех, кто находился гораздо ниже. Послышался мат среди грешников, рвущихся услышать Нагорную проповедь. Несколько камней угодило Ганке в живот и в грудь, а ребенку в ножку. Ребенок дико заверещал. Заплакала и Ганка.

– Не плачь, осталось немного. Мессия уже ждет нас, – утешала ее соседка.

Среди жаждущей очиститься толпы были и работники правоохранительных органов. В их задачу входило следить за тем, чтоб никто из рабов не нес тяжелые вещи. Подозрение пало на Ганку. Ее уже пытались взять в окружение, поскольку она несла что-то похожее на ребенка. Но живой ли это ребенок или просто кукла с бомбой внутри? Но ребенок снова запищал, когда мать поскользнулась и уронила его на камни. Он покатился клубком под гору, но его подхватили идущие позади и передали матери. Бдительное око залупценковцев переключилось на других граждан, среди которых мог быть провокатор.

– Помилуй нас Боже! – запел польский ксендз, сердце которого вот-вот готово было выпрыгнуть из груди.

29

Новоявленный мессия прибыл в аэропорт Ивано-Франковска с небольшим опозданием. Семья губернатора в составе шести человек встречала его с огромными букетами цветов. Даже маленький Тарасик, которому только что исполнилось пять лет, волочил тяжелый букет роз и все плакал, когда же придет этот дядя, чтоб можно было швырнуть проклятый букет ему под ноги.

Наконец самолет приземлился, охрана аэропорта взяла на караул, и из открывшейся двери показался новый мессия. Никто не имел права подойти к трапу самолета, кроме губернатора Яцека Шнурковского с семьей.

– А где остальные, почему нет встречающих, разве так встречают президента? – спросил Вопиющенко, покусывая нижнюю губу.

– Все на Говерле. Весь народ области – там. Миллион с лишним человек – пенсионеры, школьники, студенты, рабочие, служащие, дряхлые старики и грудные дети. Туда же последовали и отары овец с пастухами и два ослика, вчера доставленные самолетом из ялтинского заповедника. Если прикажете, сгоним свиноматок и маленьких поросят. Вопрос только с инвалидами и престарелыми воинами УПА. Прикажите вызвать вертолетный полк, и воины УПА через час будут доставлены на Говерлу. Мы все делали, как во время Нагорной проповеди Иисуса Христа.

– Если миллион с лишним человек на Говерле, то как там разместить воинов УПА? – спросил лидер нации.

– Мы расширили площадку. Овцы будут стоять у подножия Говерлы, свиней трогать не станем, а враждебные элементы, которые по своей наглости балакают по-русски, просто не допустим на вершину горы. Таким образом воины УПА поместятся. Там всего-то человек тридцать наберется.

– Почему так мало?

– Москали сгноили в сибирских лагерях цвет украинской нации – воинов УПА, – пояснил Яцек.

Тарасик первым подошел к президенту и швырнул ему в ноги букет с цветами.

Виктор Писоевич сделал несколько шагов назад в целях безопасности: в букете могла быть бомба, а потом уставился на жену губернатора. У жены задрожали губы, и она уже достала платок оранжевого цвета, чтоб вытереть пот у переносицы, как президент улыбнулся ей и дружелюбно спросил:

– А как мы туда доберемся?

– На джипе, – ответил губернатор за супругу.

– На джипе мы можем подъехать только к подножию горы. А дальше как?

Шнурковский пожал плечами. Мозги Шнурковского работали только в одном направлении: он ждал того момента, когда Украина будет принята в Евросоюз и он со своей областью соединится с Польшей.

– Может, вертолет использовать, – предложила Марыся, жена губернатора.

– Золотые слова! – воскликнул лидер нации. – Это надежно?

Губернатор снова пожал плечами.

– Вызывай вертолеты из Киева, – велел Вопиющенко своему госсекретарю. – Один вертолет доставит меня, а остальные – героев Украины из освободительной армии УПА.

Вертолеты из Киева прибыли через два с половиной часа. Мессия вместе с бандеровцами наконец сели в вертолеты и направились в сторону горы.

Двадцатитысячная толпа стояла ниже вертолетной площадки недалеко от макушки Говерлы. Двухчасовое восхождение на гору и четырехчасовое ожидание под проливным дождем – свидетельство огромной любви к лидеру нации. Ничего что цены подскочили в два, в три раза на продукты питания, одежду, энергоносители, транспорт и на все виды всевозможных услуг: мессия избавит Украину от влияния москалей и присоединит ее к Евросоюзу. А там начнем хлебом кидать друг в друга.

Обессиленная толпа слабо заревела, когда приземлился вертолет и из него вышел президент. У него был жалкий вид: заплывшие глаза, взъерошенные волосы. Он слабо поднял руку, а затем приложил ее к сердцу и поклонился. Оранжевые знамена неестественно колыхались на ветру. Снова загремел гром, затем раздался грохот. Это молния ударила в одно из оранжевых знамен. Погибли два человека. Толпа шарахнулась. Люди попытались двинуться вниз, но воины МВД во главе с Залупценко стали горой: ни туды ни сюды.

Мессия подошел к микрофону и начал говорить. Никто не понял ни единого слова из его «Нагорной» проповеди.

Губернатор Шнурковский взял микрофон и произнес несколько фраз.

– Это москали нам бурю послали! Отомстим москалям!

Лидер нации еще некоторое время брызгал слюной в микрофон, а затем приказал отключить его: молния ведь могла взять курс на этот микрофон, и что тогда? Не лучше ли проповедь перенести на другой день и в другое место?

– Капсулу с автографами, – приказал Вопиющенко, когда унесли убитых и раненых и удалили других пострадавших. – Все, кто поставил подписи, должны вернуться сюда через сто лет, за исключением тех, кто сядет за решетку, кто умрет либо эмигрирует в другую страну. Кто там еще вопит? Перестаньте. Тут кто-то сломал руку или ногу, так врачи же должны здесь быть, они тоже принимают, надеюсь, участие в восхождении на гору по случаю Нагорной проповеди.

Крики раздались еще сильнее. Вопиющенко, не моргнув глазом, рассматривал вышитую карту Украины и заметил, что остров Тузла отнесен к территории Украины. И он восторженно захлопал в ладоши.

Когда крики восторга смешались с криками о помощи, президент дал задание губернатору области:

– Собери актив области. Пригласи журналистов, а мой госсекретарь даст команду тележурналистам: надо преподнести это как встречу лидера нации со своим народом. А что там за крики? Где Залупценко? Где Турко-Чурко? Никак провокация?

– Нет, это народ давит друг друга, – сказала жена губернатора Марыся, стоявшая рядом. – Ветром их сдувает, ноги у них скользят, вода почву под ногами вымывает.

– Москали дождь нам послали, – сказал министр иностранных дел Поросюк.

– Не бреши, Поросюк. Москалям не до нас: у них своих проблем хоть отбавляй. Вон в Чечне снова теракт. Да ты зонтик получше держи, а то затылок у меня намокает. – Лидер нации зло посмотрел на Поросюка. – Зря я тебя послушал. Нечего было карабкаться на эту проклятую гору именно сегодня.

– Позвольте протереть ваш затылок носовым платком, – предложил губернатор.

Марыся ущипнула мужа, да так основательно, что он принял стойку «смирно».

– Распорядись, чтоб подъехали машины «скорой помощи»: там внизу много раненых, есть, кажется, и умершие.

– Революция требует жертв, – произнес лидер нации и устремил свой мудрый взор на вертолет, стоявший в ста метрах.

– Кажется, нам пора, – сказал Поросюк. – Во Львове нас ждут мои коллеги по партии. Многие обижены, что их обошли при формировании правительства. В соседней Закарпатской области есть дядя и племянник Пипи-паши, они каждый день пишут слезные письма по поводу того, что им не предложено никакой должности.

– А что им нужно?

– Как что? Внимание, повышение по службе.

– А чем они сейчас занимаются?

– Газету «Карпатский голос» выпускают.

– И как газета?

– Так себе.

– Передай им от моего имени, пусть работают над тем, чтобы газета стала европейского образца: нам в Евросоюзе надо иметь качественные газеты. За счет спроса и увеличения тиража у них повысится доход, возрастет имидж. И тогда я их переведу в Киев.

– Вертолет готов к вылету, господин президент! – доложил командир корабля Мизинец.

Две машины «скорой помощи» выехали из Ивано-Франковска, где когда-то лидер нации работал бухгалтером, лишь после того, как вертолет приземлился в аэропорту.

Мертвых укладывали на буковые ветки и тащили вниз, к подножию горы, а раненых, кричащих и плачущих, несли на руках по двое молодцев в униформе из дивизии «Галичина». Было обидно, что никто не услышал Нагорной проповеди, да и лидер выглядел ощипанным петухом.

Он, похоже, так испугался удара молнии, что вместо Нагорной проповеди вышло одно мычание.

30

Юлия постоянно укрепляла свой имидж. То ли мошенники, то ли люди, имеющие вес, стали печатать деньги с ее изображением. Для виду она возмутилась, выказывая свою невиданную скромность, а на самом деле была несказанно рада. Еще бы, при жизни ее портрет с веночком вокруг головы на денежных знаках.

Пятитысячная банкнота с ее портретом, где она, подобно римским императорам, поднимает большой палец кверху и улыбается обворожительной улыбкой, гуляла по восточным областям. Мошенники выдавали пенсию пенсионерам с прибавкой в размере около тысячи гривен и получали четыре тысячи сдачи. Не каждый пенсионер мог дать сдачу с пяти тысяч. Приходилось занимать у соседей, и не у одного, а у нескольких.

Афера обнаруживалась сразу же, как только наивный старик обращался в магазин за покупкой. Юлия тут же узнала об этом, долго хохотала, а затем вызвала Залупценко, чтоб дать ему хороший нагоняй. Но Залупценко держался независимо и даже вступил с премьером в пререкания.

– У меня сотни, нет, тысячи уголовных дел, а что касается мошенников, разбирайтесь сами, Юлия Феликсовна. Кроме того, есть сведения, что эти так называемые мошенники не без вашего согласия пустились на эту аферу. Выходит, вы одной рукой милуете, а точнее, благословляете, а другой наказываете. И то не сами, а через другие службы. Я, может быть, слишком прямолинейно держусь с вами, но такова моя жизнь, когда нет никакой жизни, президент меня даже ночью поднимает и задает один и тот же вопрос: когда будет покончено с оппозицией? Вы думаете, мне легко? Да один Колюсников чего стоит! А тут еще Ахмутова надо прижучить. Да знаете ли вы, что ни тот, ни другой никаких правонарушений не совершали? Просто Виктору Писоевичу надо, чтоб они сидели за решеткой. И правильно: враг должен быть обескровлен накануне выборов в парламент. А мошенники, воришки, взяточники… да хрен с ними со всеми. Если мошенник в нашем лагере, пусть потихоньку воняет, лишь бы за нас голосовал. А то, что мошенники умудрились выпустить пятитысячную банкноту с вашим изображением, с вашего согласия и пустить ее в оборот, свидетельствует о вашем все возрастающем авторитете, – чего вам волноваться, Юлия Феликсовна?

Юля только развела руками и вместо выговора наградила министра очаровательной улыбкой. Министр был действительно прав. В глубине души она его давно побаивалась: в его облике было что-то от Адольфа Гитлера. Залупценко с маниакальной энергией брался за разоблачение несуществующих врагов и страстно доказывал в парламенте, что председатель областного совета Донеччины Борис Колюсников если не уголовный преступник, то совершил уголовно наказуемое деяние.

– Дачу Виктора Писоевича в Новых Безрадичах под Киевом, где активно ведутся строительные работы, вы тоже охраняете? – спросила Юлия, чтобы что-то спросить, сменив таким образом пластинку, и вернуться к взаимному дружескому расположению.

– Круглосуточно, Юлия Феликсовна. Я содержу там целый полк. Днем еще ничего. Ночью куда сложнее. Есть птицы, то ли удоды, то ли уроды, которые пищат ночью, а мои бойцы принимают эти крики за крики провокаторов. Иногда они самостоятельно применяют оружие, но чаще их командир звонит мне ночью, когда я сплю, а во сне вижу того же Колюсникова, будь он неладен. И вот мне приходится вскакивать с постели, расстилать карту Киевской области, изучать местность, думать, откуда это провокатор мог бы приблизиться к будущей даче лидера нации. Хорошо, если я с этой картой и засыпаю через некоторое время, а то ведь чаще и вовсе не могу заснуть. А тут, позавчера, пришлось сесть на бронированный «мерс» и мчаться в эти Новые Безрадичи, чтоб они сгорели, простите, чтоб они вечно встречали лидера нации и ласкали его взор своими красотами.

Залупценко так разволновался, что пришлось извлечь носовой платок огромных размеров, но эта тряпка понадобилась лишь для того, чтобы вытереть линзы очков, глаза же его, маленькие, глубоко посаженые, вечно бегающие, были сухими, как высушенное болото.

– Да-а… несладкая у вас жизнь, как я вижу, – ласково произнесла Юлия и незаметно нажала на потайную кнопку. Тут же два дюжих молодца вошли с подносами, где было шампанское в ведерке со льдом, коньяк, водка и всевозможные правительственные закуски.

– Мне нельзя.

– Почему? – спросила Юлия.

– У меня, как только выпью, особенно коньяк с шампанским, в голове начинается брожение – вижу то, что даже во сне мне не приходится видеть. Я начинаю бредить, а это называется галлюцинации, так, кажется? Я веду перестрелку с врагами революции, оранжевой, разумеется. А вдруг и здесь у меня это начнется? Даже Турко-Чурко вам не поможет. Так что отпустите меня с миром, Юлия Феликсовна. Меня ждет Генеральный прокурор Пискуляко. Еще пятьдесят уголовных дел надо возбудить. Позвольте поцеловать вашу ручку на прощание, Юлия Феликсовна.

Последнее предложение он произнес, вскакивая и прикладывая два пальца к пустой голове.

– Не торопитесь, Залупценко, я же ваш непосредственный начальник. Прикажу вам остаться у меня под дверью и всю ночь дежурить, что вы будете делать? Вам придется подчиниться, иначе дружба врозь, а коль дружба врозь, то и служба врозь. Даже Виктор Писоевич вам не поможет, вон какой разгон он дал вам всем на коллегии МВД! Службу ГАИ ликвидировал, нескольких генералов уволил. Это он к вам подбирается. Эх вы, наивный вы человек. Такого пустяка не можете определить. Ликвидация ГАИ серьезно подпортит ваш имидж, представляете, сколько дорожных происшествий будет происходить ежедневно на дорогах? Уму непостижимо.

– А что делать, Юлия Феликсовна? Подскажите! Отныне я только ваш слуга. И пусть в этих Новых Безрадичах ветер гуляет, враги птичьими голосами трещат и теракты совершают.

Глава МВД присел в кресло, согнулся в три погибели и действительно пустил слезу из правого глаза.

Юлия добилась задуманного. Теперь она торжествовала.

– Господин Залупценко! – произнесла она дружески. – Пока вы выполняйте все капризы лидера нации. То, что вы мне только что сказали без задней мысли, пусть остается между нами. Если так случится, что вы мне понадобитесь, я вам скажу: Юра, становись за моей спиной. А пока все пусть будет по-прежнему…

– А если меня уволят?

– Без моего согласия вас не уволят. Ни при каких обстоятельствах!

Юлия протянула руку министру и поднялась с кресла.

31

Встреча с учеными состоялась во Дворце наций. Ученые, особенно историки, пришли с пузатыми портфелями к десяти утра, хотя начало форума было назначено на час позже. Ученый мир страны за исключением академика Патона, который сослался на плохое самочувствие и известил президиум, что не сможет присутствовать на встрече с президентом, собрался в зале заседаний и гудел как пчелиный улей. Особенно шумно вели себя историки. Они нашли так много нового в истории Украины, что не могли сидеть спокойно. Они должны были поделиться с соседями, представителями других наук. Ученые атомщики философски смотрели на историков и экономистов, доказывающих, что Украина давно могла быть в составе Евросоюза, если бы в свое время не была оккупирована Россией.

В половине двенадцатого явился президент. Часть зала встречала его жидкими хлопками, а часть бурными аплодисментами.

– Господа, у нас всего час времени, и в этом не я виноват, а мой госсекретарь Бзддюнченко. Согласно его договоренности в двенадцать часов я должен принять посла Японии… Я с уважением отношусь к нашим ученым и намеревался рассмотреть все вопросы, а теперь придется сократить повестку дня. У нас история Украины была в загоне или освещалась однобоко, поэтому начнем с истории. Господин Кишка, вам тридцать минут для доклада.

– Тридцать мало, прошу сорок пять.

– Пусть сорок пять, – согласился президент.

Кишка, сгорбившись и поправляя очки, неуверенным шагом вышел к трибуне, разложил кипу бумаг, побарабанил в микрофон указательным пальцем, дабы убедиться, что он исправно издает звук, и приступил к чтению заготовленного текста.

– Тема моего доклада называется так: «Искривление и выпрямление позвоночника нашей незалежной матушки Украины». Институт истории и этнографии, который я возглавляю, разделился на три группы. Одна группа, под руководством академика Ноготка, отправилась в Крым для изучения архивных материалов с целью выяснить, кто же отвоевал Крым у турок, москали или украинцы, кто защищал Крым от англичан и французов во время их нашествия в 1855 году, москали или украинцы? Вторая группа, наиболее многочисленная, разделилась на две подгруппы: одна, под руководством профессора Пузо, отправилась в Подмосковный военный архив с целью изучить, почему москали терпели позорное поражение в начале войны с Гитлером, который хотел очистить Европу от коммунизма. Вторая подгруппа, под руководством академика Узелевского, осталась в Киеве, имея ту же задачу. Ну и третья группа, которую возглавлял я самолично, изучала голодомор, а точнее, стремление москалей низвести украинскую нацию до минимума. Докладываю результаты исследований по Крыму. Оказывается, Крым завоевали запорожцы. Оказывается, Тарас Бульба, выиграв сражение с поляками, отправился в Крым и прогнал турок с полуострова. Об этом свидетельствуют раскопки. В одной яме найдена табличка с надписью «Я отомстил за тебя, сынку». Он имел в виду старшего сына Остапа. Я отомстил за тебя туркам, а потом отомщу и полякам. Добыв ценные сведения о завоевании Крыма, ученые направили свои усилия на изучения вопроса, кто же защищал Крым от завоевателей. Да, обороной Севастополя командовал полковник Нахимов, это факт, тут никуда не денешься. Но кем командовал Нахимов, москалями? Ничего подобного! Он командовал украинскими полками. Об этом свидетельствуют не только архивы, но и надписи на надгробных плитах и на всевозможных памятных досках. Вот мы читаем фамилию Козачихин, но это же искаженная фамилия. Это никакой не Козачихин, а Козаченко, наш земляк. Или, скажем, Иванов. Да никакой это не Иванов, а Иваненко. И так далее, и так далее!

На этом месте президент активно захлопал в ладоши, ему последовал госсекретарь Бздюнченко и все ученые историки, сидевшие в зале. Академик Кишка вдохновился так, что никак не мог остановиться. Он доказывал, что если бы не совершился исторически справедливый акт передачи Крыма в состав Украины в 1954 году, годовщину столетия Крымской войны, Украина самостоятельно присоединила бы Крым. Но великий сын Украины Никита Хрущев вовремя сообразил, что именно так и надо поступить. Это он заставил Президиум Российской Федерации утвердить это историческое решение. Москали хотели бы вернуть себе Крым, но не смеют, поскольку правда на нашей стороне. Это мы завоевали Крым, это наши солдаты гибли в Севастополе. Я предложил бы переименовать Севастополь в город имени Бандеры.

Лидер нации наклонился к уху госсекретаря.

– Позвони в посольство Японии и скажи, что я смогу принять посла Кикимоно и его супругу в шесть часов вечера у себя на даче, поскольку я сейчас занят разговором с Кондализой Сарайт. Разговор длится уже полтора часа, и она все не вешает трубку, все говорит о скорейшем указе по голодомору. Иди, выполняй задание.

Бздюнченко тут же испарился, а президент снова погрузился в слушание речи ученого.

Кишка продолжал: касаемо военного архива в Подольске, профессор Пузо констатирует: москали с большой неохотой согласились на работу наших ученых в военном архиве. Однако за короткий срок Пузо, вместе с профессором Ноготком и военспецом Мизинцем, выяснили очень многое. Докладаю очень кратко: в первые дни войны украинские солдаты не хотели воевать против Гитлера, поэтому советская армия терпела сокрушительное поражение на всех фронтах. Очень скоро был взят Киев немецкой армией. И тут Гитлер допустил ошибку. Он хотел вывезти наш чернозем в Германию, поселить немцев на нашей территории, а украинцев обратить в прислугу. И тогда солдаты-украинцы стали воевать по-настоящему, героически. И тогда советская армия стала теснить Гитлера на запад.

Президент поднялся во весь рост, одаривая ученого аплодисментами. Бздюнченко вернулся с сияющей улыбкой на лице: он договорился с послом Японии.

– Иди, неси медаль Героя Украины и скажи секретарям, пусть печатают указ, я подпишу его здесь же. Это великий ученый, я хочу его наградить. Иди, у тебя времени много. Через два часа чтоб был здесь. Я думаю, Кишка к этому времени устанет и закончит свой исторический доклад. Прошу не обращать внимания, профессор Кишка.

– Я не профессор, я академик, – возмутился Кишка.

– Вы еще и Герой Украины. Продолжайте.

– Таким образом, – продолжал ученый, – миф о победе советской армии довольно спорный. Если бы не было наших солдат, особенно наших командиров, генералов типа Рыбалко, Тимошенко, Рокоссовского, немецкую армию нельзя было бы победить. Ваш покорный слуга сам служил в советской оккупационной армии. Я хорошо помню майора Степаненко. Он командовал ротой. Он был очень строг, и благодаря его строгости наша рота занимала первое место в полку. Майор Степаненко был уже в возрасте, его сын служил в армии, жена работала в штабе вольнонаемной, но ему почему-то не присваивали очередного звания, он так и не дослужился до полковника, хотя его одногодки уже носили погоны полковников и даже генералов. Я еще тогда, в молодые годы, задался вопросом: а почему? Не потому ли, что Степаненко – украинец? Он и выговаривал одно слово на украинском, а другое на москальском языке. Вот вам отношение к нам, украинцам. Я призываю ученых беречь свою незалежность, а вас, Виктор Писоевич, как президента всея Украины, быть гарантом нашей незалежности. А теперь я перехожу к голодомору. Вся мировая общественность требует признать голодомор геноцидом украинского народа.

В это время один ученый встал во весь рост и демонстративно вышел из зала.

– Это Табачник? – спросил академик Кишка. – Скатертью дорожка, как говорится. Надо будет поставить вопрос о лишении его ученого звания профессора. Надеюсь на вашу поддержку, Виктор Писоевич.

Однако за Табачником последовали и другие ученые. Около десяти человек. Виктор Писоевич покрутил головой, а затем обратился к Кишке:

– Яцек Анусович! Я предлагаю вам срочно отдать свой доклад в печать и приступлю к его изучению. Может, мы поступим таким образом. По моему личному распоряжению печатается указ о присвоении вам Героя Украины за вклад в украинскую науку, сейчас его должны принести, я тут же на ваших глазах подпишу его, и мы приступим к процедуре награждения. А вот и госсекретарь. Ручку! Нет? Бегом за ручкой! Да шевелись, госсекретарь! Какой ты неповоротливый. Господа, одолжите ручку для подписи указа.

Шесть ученых подарили президенту свои замусоленные ручки. Президент подмахнул указ, и тут началась церемония награждения.

Многие ученые с завистью глядели на Кишку. У них самих были труды на историческую тему не менее значимые, чем у Кишки. К примеру, у профессора Пузо готовилась к печати целая монография о великой Галичине, где научно было доказано, что галичане – это цвет украинской нации и галичанское наречие, сдобренное польским диалектом, необходимо признать основой украинского языка в пику советским ученым, которые когда-то давным-давно по указанию сверху признали основой украинского языка киевско-полтавский говор.

Академик Узилевский уже имел несколько печатных работ, где доказывалось, что русский язык – это язык мата и попсы. Великий галичанский писатель Андрухович считал, что западный диалект превалирует над центральным и особенно восточным, это образец певучего украинского языка, которому нет равного в мире. За украинским языком можно бы признать английский, потом итальянский, а потом турецкий позади польского.

Однако ученые вынуждены были хлопать в ладоши и даже трижды крикнули «ура», когда лидер нации крепил медаль к новенькому пиджаку великого ученого по фамилии Кишка.

32

То, что темнокожая Кондализа Сарайт стала Госсекретарем США во время президентства Пеньбуша, по существу стала вторым лицом в государстве, свидетельствует о том, что расовая дискриминация, о которой так часто трубила коммунистическая пропаганда буквально на каждом перекрестке, прекратила свое существование окончательно и бесповоротно. Трудно сказать, как Пеньбуш относился к своему Госсекретарю в юбке, но по выражению лица Кондализы можно догадаться, что она была женщиной одинокой и несчастной.

Ее визит в Украину, где постоянно происходили свары в высших эшелонах власти, был для нее тяжелой нагрузкой, и, если бы не настойчивость Пеньбуша, она бы ни за что не совершила уже четвертую поездку в эту дикую страну. Она даже не знала, что в этой дикой стране всякий раз готовились к ее приезду, как к самому значимому празднику, связанному с провозглашением независимости или со злодейским убийством великого сына всех украинцев Степана Бандеры.

Госсекретарь Бздюнченко потерял покой, а затем это перекинулось и на президента, его здоровье ухудшилось, а Поросюк ходил с повязанной головой. Министр финансов Пинзденик выделил десять миллионов долларов на процедуру приема, на подарки, на содержание встречающих и на широкую вещательную кампанию в стране в связи с приездом госсекретаря США.

Один из телеканалов транслировал ток-шоу – встречу Кондализы с депутатами. Это ток-шоу продолжалось несколько часов, депутаты устроили там драку из-за микрофона – каждый хотел выразить высокой гостье свое почтение.

На передаче присутствовал и госсекретарь Бздюнченко. Он чувствовал себя обиженным и думал о том, как заявит о своих правах президенту. Так продолжаться не может. Кондализа Сарайт – все, а он – никто. А ведь должности у них одинаковые! Тем не менее лидер нации не обращает на него никакого внимания, не советуется с ним ни по одному вопросу, не прислушивается к его мнению и относится к нему, как к мальчику на побегушках.

«Он путает меня с министром транспорта господином Червона-Ненька, который у него до сих пор пробует пищу на предмет отравления, – думал про себя Бздюнченко. – Я не из тех, я госсекретарь – величина неизмеримая, почти президент. А он меня считает за дурачка. Эти Пердушенки, Бессмертно-Серые и другие – вот кто у него на первом месте, они-то и руководят государством, а не мы с президентом. Я должен положить этому конец. Может быть, лидер нации серьезно задумается и хотя бы поговорит со мной».

Но, к великому его сожалению, такого разговора лидер нации не запланировал – весь его скудный ум был погружен в проблему реабилитации воинов ОУН/УПА и искоренения русского языка из непокорных голов избирателей.

Бздюнченко возмутился еще больше, и это возмущение было окончательным и бесповоротным.

«Надо брать быка за рога», – сказал он себе и направился в кабинет президента.

– Я ухожу от вас, Виктор Писоевич, – заявил госсекретарь.

– Уходи. Но не дальше своего кабинета.

Вторую фразу президент произнес, когда его госсекретарь уже был за дверью. Бздюнченко чуть не расплакался от обиды и написал заявление о добровольной отставке. Заявление было отдано в секретариат. На следующий день президенту принесли целую кипу бумаг на подпись. У Виктора Писоевича была слабость – подписывать бумаги, не глядя в текст и не читая его. Так же, не читая, он подписал и заявление Бздюнченко о добровольной отставке.

Вот почему так быстро и легко Украина рассталась со своим Госсекретарем. Бздюнченко собрал пресс-конференцию и публично обвинил окружение президента во всех смертных грехах и в своей вынужденной отставке, не задевая, однако, самого президента, поскольку президент все же не баба Параска.

Как гром среди ясного неба разгорелся скандал. Это была первая незаметная трещина в организме оранжевой шушеры, созданной на деньги американских налогоплательщиков по инициативе Госсекретаря США и президента Пеньбуша. Стали гадать и думать, чьи это козни, и пришли к выводу, что все это затеяла Юлия. Она, хитрая лиса, замахнулась на сплоченное президентское окружение и добилась-таки своих неблаговидных целей. А не готовится ли она к следующим президентским выборам? Не зря она вечерами разъезжает по центральным магистралям города на малой скорости и высовывает ручку в открытое окно, собирая дружные аплодисменты и восторженные крики уличных зевак. Эдакий народный премьер, почти сливающийся с уличной толпой!

Петя Пердушенко, как глава национальной безопасности, усмотрел в этом империалистический сговор не только против президента, но и против незалежной Украины в целом. И все это не без участия спецслужб России.

– Она на себя работает, непростительно пиарится, свой рейтинг поднимает, а вы, Виктор Писоевич, побоку. Это недопустимо; президент не должен быть в стороне, – произнес Пердушенко убийственную фразу, попавшую прямо в сердце лидеру нации.

– Да? О Боже! Что делать? Ты, кум, как волшебник, все угадываешь наперед. Я тоже стал замечать, что Юлия слишком высоко задирает нос. Я заметил это еще во время моей инаугурации. Шествует в белом платье, которое по земле волочится, задрав голову кверху, улыбка до ушей. Толпа ревет и аплодирует, а на меня никто внимания не обращает. У меня, правда, лицо не такое, как у нее, к тому же я скромный человек, вид у меня величественный, но толпа… равнодушна, а вот Юля зажгла ее, привела ее в состояние бешеного восторга. У меня сердце сжалось. До сих пор не могу этого забыть. В целях стабилизации обстановки мне придется расстаться с ней. Нам необходимо собраться в узком кругу и обсудить судьбу нынешнего неудачного правительства в присутствии Юлии. Дай команду, пусть срочно все соберутся в этом кабинете. Минут через пятнадцать начнем.

Пердушенко выскочил из кабинета, захлебываясь от радости, и тут же дал команду от имени президента – собраться на экстренное совещание. Юлия прибыла одной из первых. Она сделала над собой усилие, поздоровалась с Пердушенко и даже спросила, как у него дела в бизнесе. Беседуя со своим идеологическим противником, она посматривала на президента и впервые обратила внимание на его стеклянные ненавидящие глаза. Он промолчал, когда Юлия приветствовала его. Нарушая небывалую, почти траурную тишину, стали прибывать министры правительства Юлии и некоторые из президентской администрации. Тут Юлия почувствовала недоброе.

– Господа! – произнес президент. – Давайте обсудим ситуацию, сложившуюся после ухода Госсекретаря Бздюнченко.

– Бздюнченко и Болтушенко – два сапога пара, – скоропалительно высказался первый зам премьер-министра Терюха-Муха. – Как только вы, господин президент, указали Бздюнченко на дверь, он тут же прибежал к Юлии Феликсовне в кабинет, и они там шушукались почти два часа. Я стоял под дверью, но, к сожалению, слышал только обрывки фраз, которые никак не мог и не могу до сих пор соединить воедино. Юлия Феликсовна хитрая дама.

– Как вы смеете?! – воскликнула Юля так громко, что президент подскочил от неожиданности.

– Да, да, что это вас так удивляет? – бросил реплику второй ее министр Бессмертно-Серый. – Бздюнченко пляшет под вашу дудочку.

– Это ложь! Виктор Писоевич, почему вы позволяете клеветать на меня?!

– Давайте я скажу, – произнес президент. – Правительство под вашим руководством, Юлия Феликсовна, с поставленными перед вами задачами не справилось. Цены выросли в три раза, иностранных инвестиций государство лишилось полностью. Стремление все реприватизировать сделало нас в глазах мирового общественного мнения большевиками. Да, да, большевиками. Далее. Вы, Юлия, стали завоевывать себе дешевый авторитет путем громких заявлений, короче, демагогией. Президент в тени, а вы на виду у всех. В России и Белоруссии есть президенты, а премьеров почти нет, вернее, они есть, но их не видно, они не высовываются, они ждут указаний своих начальников. А вы… Какие будут предложения? Прошу высказаться.

– Я предлагаю отправить правительство в отставку, – сказал Пердушенко.

– Я поддерживаю это предложение, – произнес министр Бессмертно-Серый. – Я также поддерживаю предложение Петра Пердушенко.

– Мы тоже поддерживаем, – в один голос заявили члены президентской администрации.

Юлия молчала, как в рот воды набрав. Она все еще не верила, что Вопиющенко решится на этот шаг.

– Все. Сегодня среда, седьмое сентября. Завтра до двенадцати дня я приму окончательное решение. Все свободны.

Юлия ушла последней. Она надеялась, что Вопиющенко поговорит с ней, но этого не случилось. Президент ушел куда-то с Петром. Она осталась в приемной одна. Ждать было бесполезно. Едва дойдя до своей машины, она упала на заднее сиденье, как только охранник открыл ей дверь.

– Куда поедем?

– На работу, – едва выдавила из себя она.

Как ее довезли, как открылся и закрылся лифт, как она вошла в свой кабинет, она не помнила. Только крепкий кофе и коньяк привели ее в рабочее состояние, и она, как и вчера, отвечала на многочисленные звонки, но была необычайно мягка и доброжелательна в разговорах. День кончился очень быстро. Домой она не стала возвращаться, а устроилась на ночлег у себя в кабинете. Два дня спустя, ближе к ночи, напросилась к президенту, и он принял ее в той же своей резиденции.

Казалось, он потеплел. Все складывалось как будто нормально. Еще немного, и великий муж, лидер нации, дрогнул бы перед плачущей красивой женщиной, но… в кабинет ворвался без стука Петро Пердушенко, обхвативший голову руками, как будто случилось землетрясение и президентский дворец на краю пропасти. Юлия вскочила, как ужаленная. Казалось, из покрасневших глаз лились окрашенные кровью слезы. То были слезы ненависти.

– Виктор Писоевич! – воскликнул Петя, не обращая внимания на плачущего премьера. – Беда. Меня лишили депутатского мандата – как же я теперь без него? Помоги, дорогой кум. Ты мне предложил добровольно уйти в отставку, и я послушался твоего совета, дал добро, ну мандат-то мне надо оставить, у меня несравнимые заслуги перед отечеством: я был на трудном участке и по совместительству исполнял обязанности депутата Верховной Рады. Это волшебное удостоверение делало меня неприкосновенным. Я мог попасть в любую неприятность, но достаточно было показать эту волшебную книжечку, и от тебя все отворачивались и даже приносили извинения.

– Литвинов сейчас в Америке. Пойдем, позвоним Мартынюку, если еще не поздно.

– А как же я? – пропищала Юлия, но лидер нации ушел под руку со своим кумом, даже не повернув головы в ее сторону.

33

После бессонной ночи, утром 8 сентября, Юлия отправилась на работу раньше обычного. Выпив две чашки кофе, чтоб не слипались глаза, она села на переднее сиденье и дала команду сонному водителю ехать к правительственному зданию. Был седьмой час утра. Дежурные на первом этаже уже привыкли к тому, что хозяйка здания на Грушевского приходит раньше всех, а то и ночует в своем роскошном номере, рядом с рабочим кабинетом. Но так рано, как сегодня, она еще ни разу не появлялась. Возможно, ей уже позвонили и сообщили тяжелую для нее новость, в которую она никак не может поверить.

Капитан Шкандыбайло испугался, не случилось ли что-нибудь, не возник ли пожар на верхних этажах и ей об этом сообщила пожарная служба, но запаха гари не чувствуется. Капитан вытянулся в струнку, но не так, как всегда, а несколько нервозно, глядя на хозяйку испуганными глазами.

– Доброе утро, – весело сказала Юлия и протянула капитану руку.

– Служу ридной неньке Украине! – пропел капитан, прикладывая руку к козырьку.

– Ну что нового, капитан?

– Ничего хорошего… – запнулся капитан. Он хотел сказать Юлии, что она уже не премьер, что он слышал Би-Би-Си, но Юлия, как игривая кошка, прыгнула в раскрывшийся лифт и умчалась на верхние этажи в свой кабинет.

Едва она открыла кабинет, как услышала непрерывные звонки сразу нескольких аппаратов. Она схватила три трубки одновременно: две приложила к ушам, а третья повисла в воздухе.

– Говорит Турко-Чурко, примите сигнал SOS! Юлия Феликсовна, это вы у телефона?

– Да, я, а что произошло?!

– Произошло самое страшное, хуже землетрясения, хуже начала третьей мировой войны с применением атомного оружия. Этот Квазимодо предал нас. Он издал указ об отправке правительства в отставку во главе с вами, Юлия Феликсовна. Вы великая, благородная женщина, дочь всего украинского народа, но вы больше не премьер, а я не министр. Что нам делать, куда деваться? У меня пропало свыше двадцати выгодных сделок, которые могли принести двадцать миллиардов гривен дохода. У меня фундамент будущего особняка в Испании, два ресторана и одна гостиница в Крыму, и все это провалилось в преисподнюю. А сколько у вас особняков недостроенных, Юлия Феликсовна? Голубушка, если вы эмигрируете в Англию к своему зятю, возьмите и меня, я буду вам верным слугой.

Турко-Чурко мог говорить еще минут двадцать, но Юля прервала его.

– Не может этого быть, – произнесла она со злостью. – Это провокация, Турко-Чурко. Я вас накажу. Или вы решили посмеяться надо мной?

Она бросила трубку и поднесла к уху другую.

– Говорит министр юстиции Заварич-Дубарич! Произошел государственный переворот. Наш президент совсем рехнулся и отправил нас всех в отставку. Мы с вами потеряли слишком много – лишились депутатских мандатов и должностей. Надо организовать массы на Майдан. Необходимо действовать слаженно и быстро. У меня на западе шестнадцать дивизий под командованием Школь-Ноля.

– Обзвоните всех и попросите срочно прибыть на закрытое совещание по поводу выработки новой тактики.

Юлия произносила эти слова с увлажненными глазами. Она чувствовала себя оскорбленной, в одиночестве на тонущем корабле и, хотя на спасение надежд было катастрофически мало, делала все во имя спасения.

Следующая трубка была из Харькова. Губернатор сказал:

– Я возмущен поведением президента и готов выйти на Майдан. Лучше и красивее премьера в Украине еще не было. Вы были первая женщина-премьер. Думаю, все особи женского пола, а их не меньше двадцати пяти миллионов, плачут и скорбят вместе с вами.

– Благодарю, мой дорогой! – и Юлия повесила трубку.

Еще был звонок от Курвамазина.

– Вы взяли в правительство не профессионалов, а дерьмо. С кем поведешься, от того и наберешься, ха-ха-ха! Я чрезвычайно рад. Поздравляю с падением.

Уже к девяти утра собрались министры и другие члены правительства. Все стояли в кабинете премьера, как на похоронах, молча, опустив головы и изредка поглядывая на свою бывшую хозяйку. Как и всякий человек в трудную минуту, Юлия на людях старалась казаться бодрой, хоть и хорошо понимала, что только что произошло землетрясение силой в десять баллов по шкале Рихтера. Здание разваливается, окна трещат, стекла звенят, и все ее сотрудники смотрят на нее в надежде, что она спасет их. И только предатели улыбаются.

– Головы выше, господа! Вавилонская башня зашаталась под нами, но ведь у нас есть возможность покинуть ее целыми и невредимыми для того, чтобы построить новую Вавилонскую башню – высокую до небес и широкую до берегов Адриатического моря. Пойдемте в зал коллегии, обменяемся мнениями, сфотографируемся на память и разбредемся для краткого отдыха, а потом снова за работу. Прессу не пускать, интервью пока никому не давать. Я скажу, когда можно интервьюироваться.

– Мы что, никогда больше не вернемся? – спросил министр очистных сооружений Моськоленко.

– Не знаю, как вы, а я еще вернусь и буду премьером целых два года. Президент будет ходить ко мне на поклон.

Коллегия прошла сравнительно быстро и скучно, хоть и необычайно напряженно. Все смотрели на Юлию. Лицо у нее выглядело искаженным, не таким, как всегда. Дорожки от слез остались, хоть слезы высохли еще до того, как началась коллегия.

Юлия вернулась в свой, теперь уже чужой кабинет, стала перед зеркалом и увидела маленькую злую женщину, настоящую Жанну д'Арк, способную совершить нечто такое, что навсегда войдет в историю государства, а может, и в европейскую историю.

Купание в лучах славы и небывалого величия было недолгим, но ярким. Во всех уголках мира знали, что среди славян есть выдающийся политик, премьер-министр в образе прелестной женщины, необычайно говорливой, общительной, улыбающийся и… зовущей. В свои сорок она выглядит на тридцать, и пусть она не писаная красавица, но чрезвычайно симпатичная, приятная, оригинальная женщина с высокими полномочиями. По существу второе лицо в государстве.

– Лишили всего, не дали свершить великие дела! – произнесла она перед зеркалом. – Да горите вы все огнем. А ты, Квазимодо проклятый, уже в третий раз меня предаешь! Ты еще пожалеешь об этом.

За дверью послышались какие-то звуки. Юлия тихонько подкралась и толкнула дверь от себя со всей силой, дабы застать провокатора на месте. Не исключалась возможность мести: у Юлии, как и всякого большого человека, были враги. Но за дверью стоял преданный воздыхатель, министр госбезопасности Турко-Чурко. Он получил дверью по голове, но не зашатался.

– Ты?! Что ты здесь делаешь? Небось, стихи сочинил на мои похороны. Что ж, заходи.

Турко-Чурко продекламировал:

О Юлия, Юлия,

Не покидай страну!

Тебя все обманули,

А я не обману!

– Что ж, хорошие стихи. Правда, я никуда не собираюсь. Кажется, судьба только начинает раскрывать мне свои объятия. Я побыла восемь месяцев премьером, а почему бы мне не побыть восемь-десять лет президентом? Ты будешь за меня голосовать?

– Обеими руками!

– Что ж, садись, выпьем. В самый раз. Давай напьемся и будем песни петь. Я буду реветь, а ты петь.

– Я не смогу петь, глядя на ваши слезы, – сказал бывший министр.

– Где остальные? – спросила Юлия.

– Разбежались, как крысы с тонущего корабля, – произнес Турко-Чурко.

– Ты один остался. Молодец. В трудную минуту остался со мной. Назначаю тебя своим замполитом. Если будет трудно, не сбежишь?

– Никогда, ни при каких обстоятельствах.

34

В команде Вопиющенко начался непредсказуемый разброд, посыпались обвинения в адрес друг друга. В этом нет ничего удивительного. Люди, у которых нет совести, чести, люди, которые не знакомы с элементарными нравственными принципами, не могут поступать иначе. В любой волчьей стае происходит грызня, и это в порядке вещей. Двуногие волки разделились как бы на два лагеря. С одной стороны, члены команды президентской администрации и приближенные лидера нации, куда вошел, в качестве главного, Петр Пердушенко, а с другой – Юлия со своей командой. Президент старался примирить два лагеря, но у него ничего не получалось. Юлия была слишком амбициозна, слишком эгоистична, слишком рвалась к неограниченной власти, и, как это ни удивительно, ее популярность в народе не упала, а только возросла.

«Этот Бздюнченко, очевидно, неравнодушен к Юлии, – подумал президент. – Должно быть, она потребовала, чтобы он ушел с поста Госсекретаря, выступил публично с разоблачением моего ближайшего окружения, дабы опорочить моих любимцев, а следовательно, и меня самого. Хаос, который царит сейчас в моем государстве после ухода Бздюнченко, говорит о том, что Юлия не та, за кого себя выдает».

Вслед за Бздюнченко ушли еще несколько министров, а когда был издан указ об отправке правительства в отставку в полном составе, многие министры, кроме Юлии, все еще продолжали оставаться на своих местах до прихода новых и решительно ничего не делали. А, например, Залупценко беспробудно пил и, пока находился в сознании, все твердил о том, что все равно всех пересажает.

Как ни трудно было Виктору Писоевичу в этот тяжелый период, он ни на минуту не забывал о своем верном бульдоге Залупценко и решил позвонить ему, успокоить, заверив в том, что он, президент, и в дальнейшем хочет видеть Залупценко в должности министра МВД. Но Залупценко не отвечал, и телефон у него был выключен. Тогда к нему был послан гонщик Кривулько. Бывший министр парился в бане, и Кривулько с трудом пробился туда, тыча в нос охранникам свое удостоверение.

– А, Кривулько, рад тебя видеть, – сказал министр. – Как поживает лидер нации? Передай ему, что я его все равно люблю и пойду охранять его… вместе с Червона-Ненька. Он богатырь, и я богатырь. А теперь говори, кто тебя прислал и зачем? Не скажешь – посажу. У меня уже тысячи сидят за решеткой.

– Меня прислал президент. Позвоните ему срочно, – сказал Кривулько, поворачиваясь к выходу.

Залупценко включил один из мобильных телефонов, и тут же раздался звонок.

– Бывший глава МВД Украины и всего Евросоюза слушает! Это вы, господин президент? Не может такого быть. Чтобы я, министр в отставке, удостоился такой чести, когда сам президент, лидер украинской нации и всего Евросоюза, звонил мне, бывшему… Но я все равно очень благодарен… и позволю себе сказать, что я одобряю ваши решения по поводу отставки правительства и меня как министра… Что-что? Повторите еще раз, сделайте такую любезность. Вы меня приглашаете работать в той же должности в новом правительстве? О, я чрезвычайно рад. Я всех пересажаю. И до Кучумы доберусь, и его мы посадим. У меня две тысячи уголовных дел открыто, а будет двадцать, нет, двести тысяч уголовных дел. Кругом одни бандиты, а бандиты должны сидеть в тюрьмах. Это ваши слова, господин президент, они неоднократно звучали с трибуны Майдана.

Залупценко долго держал трубку в руках, в которой раздавались гудки, а потом вдруг вскочил и начал одеваться.

Залупценко как бы вторично воскрес. Он перестал пить и приступил к своим обязанностям: впереди были тысячи уголовных дел, которые предстояло открыть только ему, министру внутренних дел.

Весть о том, что президент предложил Залупценко ту же должность в новом правительстве, облетела всю страну с быстротой молнии. В тот же день радио и телевидение сообщили о жесте доброй воли президента, и, в интересах нации, Залупценко снова министр.

Весть о предложении президента повергла в уныние остальных министров, но унывать они не привыкли, поэтому унынию они предпочли надежду. Каждый надеялся, что звонок от президента поступит именно ему, если не сегодня, то завтра уж точно.

Министр финансов Пинзденик увешался телефонными трубками и не расставался с этим чудом современной цивилизации ни днем, ни ночью. Звонки поступали постоянно – от любовниц, друзей, знакомых и даже руководителей тех или иных предприятий, которые все еще надеялись, что министр финансов им поможет. Пинзденик все время прикладывал трубку к уху и произносил одну и ту же фразу:

– Министр финансов слушает.

Но звонка от президента не было.

В половине одиннадцатого вечера кто-то позвонил и долго молчал. Это удивило Пинзденика.

– Господин президент, это вы? Я у телефона. У телефона бывший министр финансов Пинзденик, ваш покорный слуга. Я вас слушаю, господин президент. У меня много творческих планов, я еще не исчерпал себя. Вы правильно решили убрать эту кикимору Юлию, она всегда хвасталась дружбой с вами. По ее выражению лица можно было догадаться о том, что у вас с ней не совсем обычная дружба. И в народе это бытовало. А тут, своим указом, вы как бы всем украинцам, всей Европе продемонстрировали: у меня, лидера нации, нет ничего общего с премьер-министром в юбке.

– Дурак ты, Пинзденик, – прогремело в трубке, и раздались гудки. Пинзденик почти угадал голос президента. Он обхватил голову руками, затем начал массировать виски и, наконец, догадался, что он в разговоре с лидером нации проявил невежливость и близорукость. Нельзя было намекать на близкие отношения президента, это оскорбило его.

Но тут раздался самый громкий сигнал, выраженный в мелодии. Этот мобильник стоил семьсот долларов.

– Лидер нации, простите, министр финансов внимательно слушает вас! – произнес Пинзденик, вставая с дивана.

– Это Червона-Ненька, – громко произнес министр путей сообщения и связи. – Ты где, Пинзденик? Я умираю со скуки, хоть всякие мысли раздирают мою душу. Если меня уволят, возьмет ли меня президент на старую должность? Давай встретимся и выясним этот вопрос. Ресторан за мной. Денег до черта, а радости никакой. Если у тебя есть какие-то предложения, говори, я выслушаю и приму к сведению. Любая электричка все еще в моем распоряжении. Даже целый поезд могу оккупировать.

– Прикажи выделить поезд. Скоростной, комфортабельный. Уедем в горы к Балыге в Ужгород. У этого Балыги отличные девочки-венгерки, с цыганской кровью. Если лидер нации нам позвонит и скажет, что мы остаемся на старом месте, мы тут же примчимся, на том же поезде, он должен быть не только комфортабельным, но и скоростным.

Пока бывшие министры переговаривались и назначали свидание, министр юстиции Заварич-Дубарич и глава службы безопасности Турко-Чурко лили слезы в связи с утратой на вечные времена своих престижных должностей.

– Этот Вопиющенко вовсе не лидер нации. Лидер – Юлия, богиня моего сердца, – доказывал Турко-Чурко Заваричу-Дубаричу. – Он потому и поспешил убрать ее, что дрожал за свою шкуру и держится за свое президентское кресло. Он на фоне Юлии, яркой, самобытной женщины, прекрасного политика в образе Жанны д'Арк двадцать первого века, слишком бледно выглядит.

– Да я верю тебе, но нам от этого ни холодно, ни жарко, – доказывал Заварич-Дубарич, утирая слезы ладонью, поскольку не было платка.

– Мы еще покажем, кто мы такие.

– Покажем, – грозил кулаком Заварич-Дубарич.

35

Турко-Чурко не оставлял Юлию ни на минуту. Он руководствовался не только симпатией, но и порядочностью, не отвернулся от нее в трудную минуту в отличие от других министров, особенно таких, как Залупценко, Червона-Ненька, Пинзденик, Пустоменко и некоторых других, у кого были хоть малейшие шансы сохранить свои посты в новом правительстве.

Но Турко-Чурко, несмотря на дифирамбы, возможно, излишнюю опеку, быстро надоел Юлии: она терпела, сколько было сил, а потом, вся в слезах, сказала:

– Саша, прости. Я сейчас никого не могу видеть, в том числе и тебя. Ты уходи куда-нибудь в бункер, закрой дверь на ключ, опусти шторы, включи настольную лампу и при мягком зеленом свете сочиняй трагические куплеты о трагической судьбе несчастной дочери Украины Жанны д'Арк. Когда весь этот кошмар кончится, мы издадим твои куплеты миллионными тиражами. А пока прощай.

Турко-Чурко покорно удалился. Юлия сразу потеряла его из виду: она глядела в одну точку, но ничего не видела… кроме своего роскошного премьерского кресла, которое так неожиданно, так быстро и так безжалостно выскользнуло из-под нее. И теперь что ни делай, вернуть его никак невозможно.

«Это все они… Пердушенко, Бессмертно-Серый, возможно, Пинзденик, Кикинах, они заморочили голову Вопиющенко. Не может такого быть, чтобы он самостоятельно решился на такой шаг. Ведь он по существу предал меня, подло, гадко, нажал на горло слабой женщины. Он немного труслив, немного подловат, немного мстителен, злопамятен и невероятно тщеславен. Я должна сделать заявление о том, что я и мой блок вместе с ним, с его партией, что я на него не держу обид, что я ему по-прежнему предана, хотя он – порядочная дрянь. Я бы так никогда не поступила: самого верного человека не предала бы. А он предал меня, предал, предал. Какое он имел моральное право так поступить со мной, Юлией, украинской Жанной д'Арк?»

Юлии не с кем было поделиться своими крамольными мыслями. И хорошо, потому что она вечером того же дня уже думала иначе. Она видела его на белом коне в кольчуге: сквозь огонь и воду он мчался ей навстречу. И она протягивала ему руки и широко улыбалась. Затем снова злилась и даже плевала на его изображение, а потом ревела как белуга.

Нелегко примириться с такой потерей даже очень сильному мужчине, особенно если его ум не защищен ни одним философским постулатом, а что касается женщины, то ей легче потерять ногу или руку, чем премьерское кресло. Как бы мы ни осуждали хрупкую, довольно волевую, довольно энергичную и, бесспорно, миловидную женщину, мы не можем не посочувствовать ей, не пожалеть ее и не восхищаться ею, если она переживет этот тяжелый стресс и не попадет в больницу с нарушением психики.

Единственной маленькой отдушиной для нее было то, что вскоре после отставки ей предоставили телеэфир. Она сделала все, чтобы отоспаться и хорошо выглядеть. Готовить заранее выступление на телевидении не было необходимости, Юлия воспользовалась своим даром – раскованностью на публике, умением говорить, не останавливаясь, и способностью доказать, что правительство, возглавляемое ею, сделало больше для блага народа, чем все предыдущие правительства вместе взятые.

И как это ни парадоксально, ей поверили не только малограмотные бабульки, которые были прикованы к стареньким телевизорам, но и солидные мужи, не без основания считающие себя сливками нации. Авторитет Юлии поднялся на недосягаемую высоту. Она с трудом пробилась сквозь рукоплещущую толпу после выступления на первом канале и села в свою шикарную машину с тем же водителем, что обслуживал ее как премьера.

Теперь она с полным основанием заявила восторженному народу, что ее партия идет на парламентские выборы 2006 года самостоятельно и, победив на этих выборах, сформирует свое правительство и таким образом вернется в свой, законно принадлежащий ей кабинет. Народ ликовал, и кое-кто громко кричал:

– Юлия, наша Юлия, мы с тобой!

Турко-Чурко на следующий же день прислал ей стихи по электронной почте:

О Юлия, о мадонна!

Ты обскакала мудозвона,

Предателя-президента,

В течение одного момента.

Юлия впервые за эти дни расхохоталась, но стихи выбросила в мусорную корзинку. Однако, вдохновленная более чем удачным своим выступлением на телевидении, а также изменчивой ликующей толпой и неумолимым желанием вернуться в премьерское кресло, Юлия публично предложила президенту принять участие в формировании нового правительства в надежде опять возглавить это правительство.

Возможно, лидер нации и не сумел бы разгадать коварный замысел неугомонной Юлии, но тут на помощь пришли советники и после недолгого умственного массажа раскрыли ему слегка слипшиеся веки. И, как это положено президенту, он раскрыл глаза, а затем увидел на горизонте бывшего своего соперника Яндиковича со сложенными на груди руками и слегка опущенной головой.

– Ну, ладно уж, иди, – произнес Вопиющенко и поманил его пальцем. Яндикович прибежал и слегка склонил голову согласно этикету. – Если твоя фракция в парламенте поддержит мою кандидатуру на пост президента на следующих выборах, я прекращаю так называемые политические репрессии против тех, кто голосовал за тебя на прошлых выборах.

– С превеликим удовольствием. Давай объединим усилия на благо украинской нации, – торжественно произнес Яндикович и подписал договор о взаимной поддержке и ненападении. Правда, доверчивый Яндикович и не предполагал, что несколько дней спустя его снова вызовут в Генеральную прокуратуру по распоряжению Пискуляко для дачи показаний по поводу преступлений, которые он никогда не совершал.

В этом маленьком эпизоде весь Вопиющенко, его честность, порядочность, его президентское слово и цена этому слову, наконец, просто его ум. Радуйтесь, нищие духом, каковы вы сами, таков и ваш президент.

Юлия поняла, что ее предали вторично и теперь уже окончательно. Она была похожа на мать, которая потеряла не только мужа, но и всех своих детей. Теперь она приняла это как свершившийся факт и переключилась на публику. Но демонстраций в ее поддержку не было, статей в газетах тоже. Мало того, в ее адрес стали раздаваться критические замечания со стороны людей, имеющих солидный вес в обществе. Она садилась в свой роскошный автомобиль, сама рулила, катаясь по улицам и проспектам Киева, но толпа не преграждала ей путь, не рукоплескала, работники дорожной службы хоть и узнавали ее машину, но уже не вытягивались в струнку, как раньше. И даже готовы были оштрафовать ее за нарушение правил дорожного движения.

Но Юлия двигалась плавно, медленно, в ожидании скандирования толпы. А толпа изменчива и равнодушна. Вчера вы могли быть ее кумиром, а уже сегодня вы для нее никто, ничто.

– О Боже! – воскликнула она неожиданно и нажала на газ. – Неужели!? Не лучше ли искупаться в Днепре вместе с машиной и пойти на дно?

Вдруг ей преградили дорогу. Она со всей силой нажала на тормоз. Заскрипели, завизжали тормоза, Юлия ударилась лбом о переднее стекло.

– Что такое, кто такой!? – произнесла она, придя в себя.

Из машины, что заставила ее притормозить, вышел Турко-Чурко с толстой тетрадью в руках.

– О Боже! – снова воскликнула она, тяжело вздыхая.

– Юлия Феликсовна, я сочинил много куплетов в вашу честь и хочу прочитать их. И потом я испугался скорости, с которой вы двигались по прошпекту Незалежности. Вы же могли угодить туда, за бордюр, а там глубина пятнадцать метров. Это вам не шутка, дорогая Жанна д'Арк. Украина не может лишиться своей Жанны. Не обращайте внимания на этого жалкого Виктора Писоевича. Это мы с вами сделали его президентом, а у него не хватило порядочности и, конечно же, ума оценить наш щедрый и благородный поступок. Он предал нас, а вместе с нами предал и матушку Украину, которая добилась независимости с таким трудом. Ведь Яндикович продал бы Украину москалям. Это было ясно как Божий день. – Турко-Чурко раскрыл тетрадь, принял театральную позу и собрался читать.

– Саша, не надо, прошу тебя. Тем более здесь. Ты садись за руль и увези меня подальше из этого города.

– А как же мой автомобиль?

– Брось его на дороге, как делают в Америке. Я куплю тебе новый. Или подарю этот, он тебе понравится.

– Почту за честь, великая Жанна.

– Саша, запомни, – сказала Юлия. – Я сделаю так, что Вопиющенко некуда будет деваться и он вынужден будет назначить меня премьером снова.

36

Юля отвела две недели на переживания по случаю отставки, а потом начала активно действовать. Она, конечно же, обладала определенными достоинствами. Могла часами говорить у микрофона, не пользуясь конспектом. Речь у нее грамотная, эмоциональная, но какая-то такая, от которой начинала голова болеть: слушаешь ее и думаешь – да черт с тобой, пусть будет так, как ты скажешь. Что-то ленинское присутствовало в ее речах. Даже депутаты к концу ее длинного, эмоционального, хоть и пустого по существу выступления, кивали головами в знак согласия, а что касается простых людей, то они, нищие и голодные, верили ей и считали ее своим лучшим премьером.

Чутье подсказывало ей: не надо выступать каждый день, дважды в день, трижды в день, дабы не прослыть пустомелей, ведь одно выступление было похоже на последующее, как две капли воды. Это трудно было уловить с первого раза, да и не каждому это удавалось. Но страна большая, избирателей много – дважды выступать перед одной и той же аудиторией не приходилось. Говорильня без конца и края – ее несомненно первое достоинство.

Далее. Бесстыдная ложь, так похожая на правду. Никто так правдиво не лгал, как Юля, никто так последовательно и так убедительно не ставил все с ног на голову, как Юля. И третье достоинство или преимущество перед другими политиками – это умение держаться королевой в обществе сытых, самодовольных мужчин, которые всегда пожирали ее глазами. Она тратила огромные средства на платья, макияж, косметику, фитнес: она не ленилась слетать в Париж на примерку платья или костюма и выкладывала по сто тысяч долларов, приобретая новые наряды. У нее был свой модельер в Париже, своя парикмахерская в Лондоне и в Киеве. Парижский стилист ей удачно пристроил искусственную косу светлых волос, уложенных на голове венком. Она с гордостью носила этот венок, воображая себя римской богиней.

Можно с уверенностью сказать, что большинство депутатов, входивших в ее фракцию, были влюблены в нее и покорно сносили все обиды, унижения, оскорбления в свой адрес. Когда Юля отчитывала всех и каждого на заседании фракции или кого-то в отдельности, она становилась еще красивее и величественнее. Не зря ее прозвали Жанной д'Арк.

По истечении двух недель после отправки в отставку она приказала своим депутатам бойкотировать работу Верховной Рады, а затем и вовсе уйти в бессрочный отпуск.

Президент сначала долго чесал затылок, а затем стал дурно спать, боясь, как бы его не обвинили в развале демократической власти. Как же, Верховная Рада урезана почти наполовину. Пришлось осторожно позвать Юлю на индивидуальную беседу. Юля охотно согласилась.

– Я требую роспуска Верховной Рады и назначения новых парламентских выборов, – произнесла она довольно громко и беспардонно, сверкая бриллиантами стоимостью десять миллионов долларов. Эти бриллианты слепили глаза лидеру нации.

– И что это даст стране? – спросил он.

Юля сразу ответила, за словом в карман не лезла. Ее ответ продолжался сорок минут. Президент даже задремал было, а потом проснулся и понял, что она, чертовка, права. Именно так и следует поступить. Конечно же, партия Яндиковича потерпит сокрушительное поражение на выборах, а его партия достигнет недосягаемых высот, а если Юля укрепит свои позиции, то они объединятся, породнятся, как это всегда бывает в политике, и тогда две партии, партия Вопиющенко и партия Юлии Болтушенко, составят конституционное большинство, то есть больше трехсот голосов. Можно будет запретить русский язык на всей территории Украины, поставить памятники Бандере и жертвам голодомора во всех городах, а потом вместе грохнуться в этот злополучный, но сытый Евросоюз.

– Согласен, – президент выдавил из себя роковую историческую фразу.

– Сейчас же подпиши указ о роспуске парламента и о назначении даты новых выборов, – потребовала Юля.

– Но я… должен подумать… как это грамотно сочинить, – виновато произнес Вопиющенко.

– Его текст уже составлен, вот он, тебе остается только подмахнуть. Ознакомься и подпиши. И дело с концом.

Виктор Писоевич дрожащей рукой поднес бумагу к глазам, быстро пробежал текст и поставил свою подпись.

– Вот теперь ты настоящий мужик, – сказала Юля, вставая. – Ах, да, копии соответствующие сделай. Мне нужна копия, в Верховную Раду, в секретариат и один твоей клуше Катрин, – добавила она и расхохоталась.

Виктор Писоевич и злился на нее, и думал о том, что она прекрасна. Змея, но красива.

– Да, ты, чертовка, как всегда права. Гляжу я на тебя и думаю: как так могло случиться, что наши пути разошлись. Бывает ли возврат к прошлому?

– Бывает, бывает, – сказала красотка, хватая копию указа и ускоренным шагом направляясь к выходу.

На радостях уже в десять вечера Юлия собрала членов своей фракции, зачитала указ о роспуске парламента и дала всем задание всю ночь сидеть над составлением предвыборной программы.

К утру полторы тысячи страниц у нее были на столе. Чего там только не было. Если избиратели проголосуют за ее партию и дадут ей возможность вернуться в кресло премьера, то будет отменена служба в армии, на двести процентов повысятся пенсии, появятся новые рабочие места, вдвое понизятся цены на продукты питания, на газ, а коммунальные услуги… расходы на коммунальные услуги возьмет на себя государство. Матери-одиночки получат тысячи гривен за рождение ребенка, а за второго сумма удвоится.

С этой программой все депутаты Юлии Болтушенко пошли в народ и… народ поверил в щедрую ложь. Юля значительно укрепила свои ряды, ее фракция стала второй по численности в стране. А вот Виктор Писоевич потерял много мандатов: избиратели разочаровались в своем вчерашнем кумире и начали обращать свои взоры в сторону украинской Жанны д'Арк.

Мало того. Став премьером, Юля потратила сто миллионов долларов, а возможно, и больше, дабы переманить часть депутатов от Виктора Писоевича на свою сторону. И депутаты соблазнились. Все-таки это миллион долларов, а то и два. А Вопиющенко… пусть занимается голодомором и пчелами на Галичине в выходные дни. Партия президента раскололась, а точнее, развалилась. Юля стала независима. Сначала она философски относилась к своему бывшему шефу, а потом, по мере приближения президентских выборов, пошла в атаку. Виктор Писоевич переживал, тайком плакал, издавал многочисленные указы, которые никто уже не выполнял, а потом сам перешел к угрозам. Теперь он уже грозил не Юлии, а нации.

– Нация недостойна такого президента, как я. Она еще пожалеет, не проголосовав за мою кандидатуру.

Вопиющенко постепенно терял ориентацию. Его рейтинг приближался к нулю, в то время как рейтинг Юлии неуклонно рос. Юля торжествовала, но прекрасно понимала, что пока она в кресле премьера и ей доступно абсолютно все, что есть в государстве, почему не прикарманить миллиардов двадцать-тридцать на президентскую избирательную кампанию, ведь это в интересах Украины, ее населения, поскольку она, став президентом, будет заботиться денно и нощно о благе каждого и всех вместе. Именно при ней страна выберется из мирового кризиса, именно при ней заработают фабрики, заводы, повысятся урожаи. Не надо будет покупать хлеб и сахар за границей.

Она создаст могучую армию на контрактной основе. Именно при ней Евросоюз раскроет Украине свои объятия. Словом, планов было так много, просто душа радуется. А тем временем страна оказалась на грани экономической катастрофы. Юля парила в облаках, а президент издавал все новые и новые указы о голодоморе, увековечивании памяти Бандеры и всех нацистов, воевавших с собственным народом во время оккупации Украины гитлеровскими войсками.

Виктор Писоевич – не президент, он анекдот, находящийся в двух ипостасях – бумажного президента и человека. Он, безусловно, переживал и посылал проклятия в адрес Юлии, которая его так коварно обманула, но уже ничего не мог сделать. Он стал ближе к своей супруге. Теперь ее советы представляли ценность, как никогда раньше. Именно она сделала всех детей гражданами США, именно она позаботилась о том, чтоб ее семья не бедствовала, чтоб средств хватило до десятого колена.

– Еще бы эдак миллиардов пятьдесят долларов и хотя бы двадцать миллионов евро, да поместить все это в швейцарском банке, – высказала она замечательное предложение мужу.

Ну как было не согласиться с таким предложением?

37

У Виктора Писоевича закончились процедуры, и, как обычно, после этих процедур он отдыхал не меньше сорока минут. В это время к нему никого не пускали, даже мобильный телефон отключался, дабы никто не мог его побеспокоить. Но сегодня телефон остался включенным и вдруг ни с того ни с сего зазвонил. Да так протяжно, что президент вздрогнул, нажал на кнопку и дрожащей рукой поднес трубку к уху.

– Кто это? По какому праву… я сейчас отдыхаю…

– Кацо, дорогой! С тобой говорит Сукаашвили с солнечного Тбилисо. Как твоя жизнь? Приезжай ко мне срочно. Я даю команду, и за тобой прибудет самолет. Есть проблем. Этот проблем надо решить. Я, как и ты, хочу наказать Россия. Давай объединимся – легче будэт. Давай, кацо. И дядя Сэм нас поддержит: он за нас горой, мы его дэти.

При этих словах Вопиющенко вскочил. Он даже сам не понял, откуда у него взялись силы, как в молодости, ведь процедуры были связаны не только с массажем, но и с промыванием желудка и кишечника. Но при слове «Россия» появилась энергия, а откуда она взялась, он и сам не знал, значит, сам Господь Бог послал ему новую энергию, дабы еще раз плюнуть в спину москалям.

– Спасибо тебе за звонок и за приглашение. Я, конечно, не могу отказаться от… от такого мероприятия, но… зачем посылать самолет, коль у меня свой есть. Недавно из ремонта. Трудились лучшие специалисты из США. Вот только автомашина плохо работает: через день барахлит. У меня такое впечатление, что с моими ремонтниками связана российская разведка, поэтому они то слишком накачивают резину и меня трясет на плохой дороге, то очень часто левое переднее колесо спускает. На большой скорости разбиться можно.

– Кацо, у меня два новеньких «мерседеса» для тебя припасены, – произнес Сукаашвили и расхохотался. – Ты мне один самолет бомбардировщик, а я тэбэ два «мерседеса». Срочно приезжай.

– Но… – в нерешительности сказал Виктор Писоевич и почесал затылок. – Я так быстро не могу. Мне надо поставить в известность посла США, а к нему дозвониться проблема. Если это возможно, подожди до завтра. Завтра пятница. В Киев я могу вернуться в понедельник. У меня запланировано совещание Совета национальной безопасности. И это как раз кстати: то, что мы обговорим относительно моего северного соседа, я смогу вынести на это совещание. Там, конечно же, будут дополнительные предложения. Мой Совет состоит в основном из галичан, а это люди – во! Таких даже у тебя нет.

– А ты подари мне несколько персон, мэнэ тоже советники нужны. Твои советники ненавидят Россию, и мои будут ненавидэт.

– Это обговорим при встрече.

– Согласэн. Давай, вперед. Жду.

Вопиющенко засобирался в путь. Уже к вечеру того же дня все было готово к вылету, и тут ему доложили, что приземлился транспортный самолет из Тбилиси с секретным грузом. Пришлось тайно на своей старой колымаге мчаться в аэропорт, дабы дать добро на распаковку секретного груза.

Уже через сорок минут президент был на месте и, находясь на расстоянии трехсот метров от груза, мало ли что могло случиться, дал согласие на распаковку, а когда увидел два новеньких «мерседеса» черного цвета, стал аплодировать и улыбаться. И эта улыбка была щедрее и продолжительнее, чем во время второй инаугурации на пост президента. Он тут же сел за руль, своему водителю приказал сесть за руль второго «мерседеса» и следовать за ним на дачу в Конче-Заспа.

– А эту машину? – спросил водитель.

– Оставь ее. Я прикажу министру культуры сдать ее в музей на вечное хранение. Пусть первая машина первого лидера нации хранится для потомков.

В пятницу в четырнадцать часов Виктор Писоевич уже сидел рядом с Сукаашвили и изрядно кряхтел в его объятиях.

Он вздохнул полной грудью и запел: «Кохайтеся, черноброви, та не с москалями».

– Какой хороший песня. Надо перевести этот песня на грузинский, – воскликнул Сукаашвили и похлопал Писоевича по плечу. – Если народу Грузии понравится твой песня, я прикажу сделать его гимном Грузии. Эта песня ты написал?

– Слова написал мой сын, – покривил душой президент, – а музыку сочинил я.

– Харашо, очэн харашо. Давай сдэлаем твой сын зять Грузия.

– Как Грибоедова? – спросил Виктор Писоевич.

– Грибоедов нэт, я скоро прикажу убрать Грибоедов из Тбилисо, пуст его памятник забирают… как ты их называешь…

– Москали…

– Вот-вот, – похлопал Сукаашвили Вопиющенко по плечу.

Наконец начались переговоры по поставке оружия в Грузию, которая должна во что бы то ни стало проучить Россию за ее вмешательство в кавказские дела и навсегда покинуть Абхазию, Южную и Северную Осетию.

– План изгнания русских с Кавказа согласован с нашим спонсором, США, – начал Сукаашвили, – Мало того, он утвержден там. Сам президент Пеньбуш кивал головой в знак согласия, хоть его подпись и не стоит в конце этого исторического документа. Что мне от тэбя нужно? Пушка, как это… Нэ могу вспомнить.

– Система залпового огня, – подсказал Виктор Писоевич. – Ракеты.

– А, вспомнил – ракеты, много ракеты. Спасибо, кацо. Ти умный мужик. Этот система мнэ нужен как воздух. Дальше – танки, снаряды, автоматы, самоходные орудия, пулеметы, мины и остальной военный снаряжений. Но ты знаешь: Грузия нищая страна. У нас нэт денег. Мне, как президэнту, платят американцы. Все члены правительства и моей администрации живут на зарплату американцев. А куда дэнэшся? Прогоним русских с Кавказа, тогда начнем зарабатывать сами. Ты мне поможешь построить военные заводы, Иран обещает снабжать газом и нефтью. Тогда России покажем дулю. И ты, и я. Но сначала их надо проучить как следует. Два «мерседеса» – один самолет, тонна мандарин – один танк, но и тебе на строительство дача два миллиарда доллар. По рукам?

Вопиющенко вначале кивал головой в знак согласия, а потом подумал, что столько мандаринов ему не надо, да и Катрин этого не одобрит. А если узнает Юля – катастрофа, она тут же растреплет по всем телеканалам.

– По рукам? – снова спросил Сукаашвили.

– Я так не могу. У меня парламент… у меня оппозиция… у меня Юля, мой самый заклятый и самый опасный враг. Я ее уже убирал один раз, так она пролезла вторично… путем обмана, лести, лжи, она у меня вот здесь сидит. – Виктор Писоевич показал на горло. – Я миллион отдам, если ты ее уберешь.

– Кто тэбэ еще мешает, москали?

– И они тоже. Я мог бы дать, вернее, продать тебе военную технику в десять раз дешевле… только чтобы никто не знал, и Юля в особенности.

– Все понял. Я все сдэлаю, чтоб так и было.

– Когда ты начнешь военные действия против России?

– Как только подготовлюсь. Американские инструкторы скоро прибудут к нам, ты в течение один месяц поставишь мне военный тэхника и инструкторов по системе залпового огня.

– Я это сделаю с великим удовольствием. Как только ты прогонишь москалей из Абхазии, я их вытурю с Крыма. Крым наш. Ишь, флот содержат на чужой территории, а? Короче, ты их из Абхазии, Осетии, я их из Крыма. В таком случае я официально обговорю это на Совете безопасности у себя в Киеве.

– Правильно сдэлаешь. Дуля им, а не Крым.

– Договор составлять будем?

– Поверим друг другу на слово, мы же духовные братья.

38

Вопиющенко подружился с грузинским президентом и продал ему неимоверное количество оружия, а чтобы скрыть следы воровства, приказывал устроить пожары на военных складах. Снаряды и другая техника взрывались, раскидывая осколки на многие километры. Под видом якобы самовозникающих пожаров списывалась и другая техника – танки, пушки, самоходные установки и даже самолеты. Карманы президента пухли от американских долларов, он уже потерял им счет.

– Кум, – сказал он однажды Сукаашвили, – я не буду тебе больше продавать оружие, хватит, а то я разорю твою страну. Так друзья не поступают. Я буду тебе дарить: сколько хочешь, столько бери. Только одно условие: каждая украинская пуля, каждый снаряд должен поразить москаля, одного или целую группу. Когда ты их основательно потреплешь, я начну бомбардировку Черноморского флота. Севастополь должен быть свободным. Я многим русским запретил въезд в этот украинский город и даже московскому мэру, а то он там дома начал строить.

«Лишь бы он одержал победу, – подумал Виктор Писоевич. – Я тоже начну войну с москалями. Я освобожу Крым от москалей и заселю его татарами».

Но победы у Сукаашвили не получилось. Грузинская армия, вооруженная до зубов украинской и американской военной техникой, трусливо бежала с поля боя, побросав эту технику, чаще не притрагиваясь к ней и, как правило, не произведя ни одного выстрела. Правда, одна украинская ракета сбила самолет российских вооруженных сил. Сам президент Сукаашвили с перепугу едва добежал до бункера, откуда названивал своему другу Пеньбушу, находившемуся в Китае на Олимпиаде.

– Помоги, друг, спаси. Русская армия на подступах к Тбилисо! Революция роз на грани уничтожения.

– О'кей, о'кей, – обещал президент, прикладываясь к очередному стакану.

Когда российская армия прекратила стрельбу, стало ясно, что никто не собирается оккупировать Тбилиси. С трудом уговорили грузинского президента покинуть бункер и показаться испуганному собственному народу.

Наспех соорудили большую сцену. Выразить поддержку прибыли Вопиющенко, ряд глав прибалтийских республик и Польши.

Виктор Писоевич вернулся в Киев как герой, ему казалось, что он сам принимал участие в боях с москалями, крепко их потрепал и заработал много, много денег. Он тут же их перечислит в один из американских банков.

Секретная сделка Вопиющенко как бы сама по себе рассекретилась, особенно после вторичной поездки президента в Тбилиси. У Юлии был предлог осудить действия президента публично. В Верховной Раде была создана специальная парламентская комиссия. Но… обнаружив массу преступлений, за которые надо было отправить президента в отставку, а потом посадить на скамью подсудимых, парламентская комиссия вдруг растворилась… в космическом пространстве. Политика не только странная, но и коварная вещь.

Виктор Писоевич вдруг воспрял духом. Он так возмутился, что приказал своей галичанской партии, так называемой «Наша УКРАИНА и самооборона», выйти из состава правительственного блока Юлии.

Формальный руководитель партии Кирко-Ченко объявил о своем разрыве с партией Юлии. Яцек объявил о распаде оранжевой коалиции и сам на следующий день подал заявление о сложении своих полномочий как главы Верховной Рады. Юля выступила на пятом канале с критикой в адрес Вопиющенко. Она положила его на лопатки и нещадно опозорила. Президент слушал и лил слезы.

Прошло два дня с распада коалиции, но депутаты партии президента стали хныкать и проситься снова к Юлии.

– Объединимся, снова объединимся, народ требует. Украинская нация в опасности, избиратели требуют. Во имя счастья и процветания народа. И партию Литвинова возьмем и все вместе в Евросоюз. Как можно быстрее. Осудим Россию за вторжение в Грузию. Сукаашвили народный герой, наш президент Виктор Писоевич – герой Украины.

В конце декабря девятого года Вопиющенко давал итоговую пресс-конференцию в огромном зале перед журналистами радио и телевидения, редакторами украинских газет и представителями прессы других государств. Он был хорошо одет, подтянут, побрит, подстрижен. А главное, косметологи хорошо поработали – лицо было белым, почти чистым, а глаза живо смотрели в затемненный зал. Десятки, если не сотни телекамер были устремлены на одно лицо – лицо лидера украинской нации. Все было торжественно и великолепно. Практически все телеканалы страны транслировали эту итоговую пресс-конференцию лидера нации.

На вопросы журналистов президент отвечал вяло и неоправданно долго. Нет смысла конкретизировать его ответы и дословно приводить вопросы представителей прессы. И все же один вопрос никак нельзя обойти. Вот этот вопрос:

– Скажите, пожалуйста, сколько вам надо заплатить, чтобы вы со своими министрами, со своим премьером убрались из страны и дали возможность украинскому народу жить свободно и свободно развиваться?

Президент покраснел, но не растерялся. Как обычно, пустился в длинные рассуждения о том, что он демократ, что нация без него зайдет в тупик, что русский язык снова начнет каждому украинцу дышать в спину, что бедным украинцам не видать членства в НАТО как своих ушей. И Крым потеряет Украина. Москали непременно отберут Крым, а потом поработят всю неньку Украину. Он напомнил о своих заслугах перед отечеством. Вот они, эти заслуги: запрет ведения делопроизводства на русском языке, ликвидация русского языка во всех украинских школах, памятник жертвам голодомора, памятники Степке Бандере, признание героизма воинов ОУН/УПА, стремление вступить в Евросоюз и НАТО. А что касается падения производства, остановки фабрик и заводов по всей стране и расцвета коррупции, так во всем этом москали виноваты, они не дают жить и развиваться неньке Украине.

Пресс-конференция длилась два с половиной часа. И ценность ее состояла в том, что президент еще раз, возможно, в последний, доказал свою духовную никчемность, что он – полное духовное ничтожество, которому волею рока удалось занять это кресло, наворовать миллиарды долларов, дабы обеспечить безбедное существование своей семье и своим родственникам до десятого колена.

Закончив конференцию в половине восьмого вечера, он, как ни в чем не бывало, сел в свой новенький «мерседес», который не так давно получил от грузинского президента, страдавшего нервными припадками, в обмен на стратегический бомбардировщик, дал команду своему водителю взять курс на дачу в Конче-Заспа. Там его ждала Катрин. Он застал ее зареванной.

– Ты что, Катенька? Брось ты! Это не украинские журналисты, это москали проклятые, а если они не по рождению москали, то по духу, и они связаны с российской разведкой. А я как был лидером нации, так им и остаюсь. И выборы в 2010 году я выиграю. Украина без меня не может существовать как независимое государство. Куда она без меня? Это же тупик. Это знает каждый гражданин, от министра до дворника. Мы с тобой хорошо провели кампанию по голодомору и даже прекрасный памятник возвели, он в копеечку, правда, обошелся, но зато на века. Меня даже стали называть Голодомор, и я горжусь этим. Скажи, кто бы мог, кроме меня, это сделать? Никто, никогда! А тут какой-то журналист. Да пусть он радуется, что может задать такой, прямо скажем, провокационный вопрос лидеру нации.

– Витя, дорогой, твои шаги не совсем обдуманные. Прямо перед твоим приездом мне звонили из Америки и давали нагоняй. Зачем ты называешь Юлю воровкой? Это и так все знают, но это слово не должно исходить из уст лидера нации. Вы же вместе шли к власти. Встреться с ней, выскажи ей все. А на людях…

– Так и она Бог знает что обо мне говорит. Потом этот газ. Какое она имеет право вмешиваться? Знаешь, сколько мы можем потерять на этом экспорте газа. Миллиарды долларов не попадут в наш карман. А что Юля аферистка и воровка, так это давно известно. Еще во время великой оранжевой революции, оказавшей огромное влияние на дальнейшее развитие человечества, меня спрашивали: Виктор Писоевич, почему с вами рядом находится воровка? Я тогда пожимал плечами, я не знал, что отвечать. Она хочет выпихнуть меня из президентского кресла. А ты представляешь, что будет с Украиной, если ей удастся это сделать? Да нас москали снова поработят, снова начнется голодомор, а памятник, который мы возвели за восемьсот миллионов долларов, снесут у нас на глазах. Это она меня отравила, я бы ее посадил, да не знаю, как это сделать.

39

Незадолго до выборов президента Вопиющенко решил обратиться к народу через Верховную Раду. Он выступил в парламенте с посланием к народу. Это было его последнее выступление перед нацией, лидером которой, вопреки абсолютному большинству граждан, он себя по-прежнему считал.

Как ни в чем не бывало, хорошо одетый, с оштукатуренным белым лицом, в десять утра он уже сидел, самодовольно улыбаясь, в президентской ложе и философски, с высоты ложи, оценивал непокорных депутатов. Зал был практически заполнен до отказа депутатами всех фракций, в лоджиях балкона Юля со своими министрами, послы иностранных государств, работники суда и прокуратуры всех уровней и неимоверное количество журналистов. Мертвая тишина. Жадные, злые, любопытные и добрые глаза устремлены в одну точку. Эта точка – он, президент великой европейской нации. Ну как тут не проникнуться гордостью? Пусть эти злые депутаты поодиночке кряхтят о его отставке, каких-то там досрочных парламентских выборах, – все это гроша ломаного не стоит. Вот они все сидят, в рот воды набрав, и смотрят на него, как на изображение Иисуса Христа.

«Вот я вам сейчас дам жару. Хорошо, текст готов, он у меня здесь, в папке лежит. После выступления сразу же начну кампанию по выборам на второй срок, а там, глядишь, и на третий потяну. Америка меня поддержит. И в Евросоюз впихнет. А Евросоюз – это вам не Россия. Наплевать на Россию, я подсуну ей еще один голодомор. А ты, сучка, – он посмотрел на улыбающуюся Юлю в окружении мужчин и незаметно плюнул в ее сторону, – ты у меня еще попляшешь. Ишь, вздумала тягаться со мной! Да я – лидер нации!»

Последнее предложение он произнес громко, приподнимаясь, но оно потонуло в словах спикера парламента Литвинова, который со сложенными ладошками, поворачиваясь лицом к президенту, унизительно объявлял о том, что сам Виктор Писоевич посетил Верховную Раду, дабы обратиться с посланием к украинскому народу.

Президент, к удивлению депутатов, побрел к трибуне с пустыми руками. Всем давно было известно, что он ни разу не выступил без бумажки. Взойдя на трибуну, он впервые оглядел зал, его нижнюю часть, а затем и второй ярус, где обычно размещались журналисты и гости, и увидел картину, парализовавшую его волю. Практически весь второй ярус был завешан плакатами: «Вопиющенко, убирайся в Америку». Его глаза задержались на одном плакате, на котором он сам, в шляпе ковбоя, с чемоданом в руке, одетый в полосатый костюм американского флага, направляется в Америку.

Зал притих в ожидании. Но лидер нации постоял на трибуне, подумал, философски улыбнулся, затем достал сверток из внутреннего кармана пиджака, развернул его и стал так же, как всегда, нудно читать. Потратив на это нудное чтение минут сорок, он покинул здание Верховной Рады. Это было его последнее выступление с обращением к украинскому народу с трибуны парламента. Любой другой руководитель государства, особенно расположенного на Западе, тут же подал бы в отставку. Но этого не мог сделать Вопиющенко. Слишком много дел он не завершил. Надо было продумать и решить вопрос с продажей хотя бы десяти дачных комплексов и около сотни гектаров земли, особенно в Крыму. Катрин совершенно справедливо доказывала лопоухому президенту, что два процента популярности в народе не дают никаких шансов на его избрание на второй президентский срок, а следовательно, жди проверок незаконно нажитого имущества.

– Да я в депутаты зарегистрируюсь и по-прежнему стану неприкосновенным, – возражал муж.

– Это разумный путь, – парировала Катрин, – вся опасность в том, что тебя могут лишить депутатского мандата, тогда ты загремишь лет на пятнадцать. Да и я тоже могу попасть. Кто нас тогда станет спасать?

– Америка.

– Как только ты лишишься президентского кресла, ты лишишься и американского покровительства. Я слишком хорошо знаю свою страну. Она хоть и богатая, но далеко не уютная, вот почему я решила, а точнее, согласилась выйти за тебя замуж и переселиться в твою нищую страну, где, будучи у власти, можно делать абсолютно все, что взбредет в голову.

– Ты хорошо стала балакать на ридной мове, – похвалил ее муж.

– Да, зря я трудилась, потому что вскоре придется драпать обратно в Америку. А посему делай все, как я тебе советую.

– А как же я оставлю Степку Бандеру и голодомор?

– Поставишь ему памятник перед нашим двухэтажным особняком, а про голодомор напишешь книгу.

– Я уже начал. Одна страница готова.

Этот разговор запомнился Виктору Писоевичу во всех подробностях, и сейчас, усаживаясь в роскошный президентский автомобиль, он вспомнил добрый совет, что, пожалуй, придется драпать в Америку.

– Куда прикажете? – спросил водитель.

– На работу, куда же еще.

До работы рукой подать. В дверях уже стоял его верный слуга Бамбалога.

– Вы прекрасно выступили с обращением к украинскому народу. Мы все здесь в восторге.

– Заходи, кум.

– С радостью, – произнес Бамбалога, низко нагибаясь.

Два кума за чашкой кофе беседовали о предстоящих президентских выборах. Бамбалога прекрасно понимал, что и ему будет несладко после того, как Виктор Писоевич проиграет президентскую гонку, и нервничал не меньше президента.

– Что происходит? Говорите, не мучайте меня, – воскликнул Бамбалога. – Я вижу, что в вашей голове бродят великие исторические мысли, поделитесь, не томите душу.

– Речь идет о предстоящих президентских выборах. Победим мы или останемся на бобах? Мой рейтинг снизился с восьмидесяти до двадцати процентов, а у Яндиковича он двадцать шесть процентов. Как быть?

Лицо кума Бамбалоги покрылось слезами, плечи стали подергиваться. Наконец он выдавил из себя:

– Вы, Виктор Писоевич, в отличие от меня, в более выгодном положении. Вы можете драпануть в Америку, а мне куда деваться? Если даже вы меня пожалеете и возьмете с собой, то на запрос будущего украинского правительства меня выдадут, а вас оставят. Куда мне деваться? В какую страну бежать?

Лидер нации молчал, он не находил слов для ответа, а кум и вовсе расплакался. И не только это. Он вдруг поднялся, растопырил руки и заключил в объятия лидера нации. Он так крепко стал его зажимать, что тот взвыл, а потом и вовсе уронил голову на плечо куму.

– Я продам все свое имущество, – наконец выдавил из себя Бамбалога, – и мы купим нужные нам голоса.

– Не хватит средств, – сказал лидер нации. – Я покривил душой, у меня не двадцать процентов рейтинга, а всего лишь два.

Во второй половине января состоялись выборы президента, которые Виктор Писоевич встретил философски. И для этого было много причин. Ему есть где укрыться, если подует холодный ветер. У него так много долларов в западных банках, что ему, его семье, его детям, внукам, правнукам и праправнукам хватит до десятого колена. Националистическая партия западной Украины его всегда поддерживала, поддерживает и будет поддерживать. А это немало. Это миллионы.

После подсчета голосов оказалось, что за его кандидатуру проголосовало всего лишь пять процентов избирателей.

– Моя нация не поняла меня, – заявил он громко на одном из телеканалов. – Украинцы будут сожалеть о том, что меня не переизбрали.

Эти два тезиса достойны истории: недалекий человек, по воле рока случайно оказавшийся главой многомиллионного народа, в последний раз дерзнул возвыситься над этим народом. Может, у него были основания? Ведь националисты поддержали его. Наследники Степана Бандеры отблагодарили его за присвоение звания героя Украины Бандере. Даже Евросоюз возмутился. И не только за это бандеры благодарны Виктору Писоевичу. Он многим предоставил мягкие кресла во властных структурах Крыма, восточной и южной части Украины, а также в Киеве. Они долго будут помнить его и молиться на него, поскольку вместе с ним болеют одной и той же неизлечимой болезнью – ненавистью к другим народам, в частности, к великому русскому народу, своему кровному брату. Выздоровеют ли они когда-нибудь, покажет история.

25 февраля 2006 – 2 июля 2010 года.

Content

Василий Варга
Оранжевая смута

От автора

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39