Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Две вины

18 января 1930

I

– Посмотри на эти ботинки, – сказал Билл. – Двадцать восемь долларов.

Мистер Бранкузи посмотрел.

– Красивые.

– На заказ сделаны.

– Да ты тот еще франт. Ты ведь не притащил меня сюда, чтобы показать их, правда?

– Я вовсе не франт. Кто это сказал? – вопросил Билл. – Это все из-за того, что у меня образование получше, чем у всех этих дельцов в шоу-бизнесе.

– Да ты еще и красавчик, сам знаешь, – сухо сказал Бранкузи.

– Да уж знаю – по сравнению с тобой любой станет красавчиком. Девчонки принимают меня за актера, пока не узнают, что… есть сигарета? Ну что ж, я просто выгляжу как мужчина, мало кто из этих смазливых парнишек вокруг Таймс-сквер может этим похвастаться.

– Красавчик. Настоящий джентльмен. В отличной обуви. Да ты счастливчик.

– А вот тут ты ошибаешься, – парировал Билл. – Просто у меня есть голова на плечах. За три года – девять шоу, четыре больших хита и только один провал. Где ты видишь здесь удачу?

Поскучнев, Бранкузи только посмотрел на него. И он увидел бы – если бы на его глазах не было пелены, а мысли не путались в другом месте – юного ирландца со свежим лицом, излучающего силу и уверенность, от которых воздух вокруг густел. Через мгновение, и Бранкузи знал это, Билл смутится, услышав сам себя, и постарается скрыть другую сторону своей натуры – выдающегося и чувствительного покровителя искусств, образец для подражания интеллектуалов из Театральной гильдии. Билл Мак-Чесни еще не определился между двумя ипостасями, такие редко определяются до тридцати.

– Возьми Эймса, возьми Хопкинса, возьми Харриса – возьми любого из них. – Голос Билла звучал решительно. – Что у них есть по сравнению со мной? В чем дело? Ты хочешь выпить? – Он поймал взгляд Бранкузи, который блуждал по кабинету, пока не уперся в противоположную стену.

– Я никогда не пью по утрам. Просто интересно, кто это продолжает стучать. Тебе нужно остановить это. У меня от этого начинается тик, это похоже на безумие.

Билл быстро подошел к двери и резко ее открыл.

– Здесь никого нет, – начал он. – Привет! Что вам нужно?

– Ох, мне так жаль, – ответил чей-то голос. – Мне ужасно неудобно. Я в таком волнении и совершенно забыла, что у меня этот карандаш в руке.

– Что вам угодно?

– Я хотела встретиться с вами, но служащий сказал, что вы заняты. У меня для вас письмо от Алана Роджерса, сценариста. И я хотела бы вручить его лично.

– Я занят, – сказал Билл. – Найдите мистера Кадорна.

– Я уже виделась с ним, и он не слишком-то впечатлился, и мистер Роджер сказал…

Бранкузи, беспокойно приблизившись, бросил на нее быстрый взгляд. Она была очень юной, с прекрасными рыжеватыми волосами, а лицо выдавало силу воли, которую не предполагала манера речи, до мистера Бранкузи не сразу дошло, что этим она была обязана городу Делани из Южной Каролины, откуда она была родом.

– Что же мне делать? – спросила она, тихо вложив свое будущее в руки Билла. – У меня есть письмо для мистера Роджерса, и он дал мне еще одно для вас.

– Ну хорошо, что же вы от меня хотите? Чтобы я женился на вас? – раздраженно ответил Билл.

– Я хочу получить роль в одной из ваших постановок.

– Тогда сядьте здесь и подождите. Я сейчас занят. Где мисс Кохалан? – Он позвонил в звонок, еще раз с раздражением взглянул на девушку и закрыл дверь своего кабинета. Но этот вынужденный перерыв совершил в нем перемену, он продолжил разговор с Бранкузи как человек, который по всем вопросам художественного будущего театра полностью солидарен с Рейнхардом.

К половине первого он уже забыл обо всем, кроме намерения стать величайшим продюсером всех времен и народов, и именно об этом он должен поведать Солу Линкольну за ланчем. В спешке убегая, он вопросительно взглянул на мисс Кохалан.

– Мистер Линкольн не сможет встретиться с вами, – сказала она. – Он только что позвонил.

– Только что? – изумленно воскликнул Билл. – Так, хорошо. Вычеркни его из списка приглашенных на четверг.

Мисс Кохалан черканула на листе бумаги перед собой.

– Мистер Мак-Чесни, вы ведь не забыли про меня, правда?

Он резко обернулся к рыжеволосой девушке.

– Нет, – неопределенно произнес он, и затем обернулся к мисс Кохалан. – Все в порядке. Все равно отправьте ему приглашение на четверг.

Он не хотел обедать в одиночестве. Сейчас он вообще плохо переносил одиночество, потому что власть и известность делали общение с другими людьми по-настоящему забавным.

– Если бы вы смогли уделить мне всего две минуты, – начала она.

– Боюсь, сейчас совсем никак. – Внезапно он осознал, что говорит с самой красивой женщиной, которую когда-либо видел.

Он уставился на нее.

– Мистер Роджерс сказал мне…

– Сейчас мы идем обедать, – сказал он, а затем, в спешке дав мисс Кохалан несколько быстрых и противоречивых указаний, придержал открытую дверь.

Они оказались на 42-й улице, и он задохнулся от воздуха, в котором кислорода, казалось, хватит всего на пару вздохов. Стоял ноябрь, и первый волнительный пик театрального сезона прошел, но взглянув на восток, он видел электрические лампочки на афишах одной из его постановок, повернув голову на запад, и там горели огни другой… А за углом была еще одна, реклама шоу, поставленного на пару с Бранкузи, в последнее время ему удавалось что угодно, кроме одиночества.

Они пришли в «Бедфорд», где вокруг него засуетились официанты и метрдотель, стоило ему войти.

– Какой симпатичный ресторан, – сказала она, впечатленная и поддавшаяся всеобщему возбуждению.

– Да, тут полно актеров. – Он кивнул нескольким людям. – Привет, Джимми, Билл. Приветик, Джек… Это Джек Демпси… Я вообще-то тут не часто бываю, обычно обедаю в клубе Гарварда.

– Так вы учились в Гарварде? Я знаю кое-кого оттуда…

– Да, – колеблясь, ответил он, в его арсенале было две разные версии относительно учебы в Гарварде, и внезапно он решил сказать правду. – Они держали меня там за деревенского простачка, но не тут-то было. Неделю назад я был на Лонг-Айленде – большой богатый дом, важные шишки – и парочка «золотых мальчиков», которые в упор меня не замечали, пока мы учились вместе, приняли меня с распростертыми объятьями: «Билли, старина, как поживаешь?»

Он на мгновение задумался и решил не развивать эту тему.

– Так чего же вы хотите? Работы? – спросил он. Внезапно он вспомнил, что заметил дырки на ее чулках. Это всегда действовало на него, заставляло смягчиться.

– Да, иначе мне придется уехать домой, – ответила она. – Я хочу стать балериной, ну, вы знаете Русский балет? Но уроки стоят огромных денег, и мне нужна работа. К тому же мне нужно привыкать к сцене.

– Значит, танцовщица.

– Ох нет, ну что вы.

– Ну а Павлова? Разве она не танцовщица?

– Нет-нет. – Она покачала головой, в ужасе от его неосведомленности, и тут же продолжила: – Еще дома я брала уроки у мисс Кэмпбелл, Джорджии Берриман Кэмпбелл, возможно, вы ее знаете. А она училась у Неда Уэйбурна, и она замечательная. Она…

– Да? – рассеянно ответил он. – Что ж, это суровая работа – агентства по подбору актеров, лопающиеся от людей, которые на словах могут сделать все, пока я не дам им шанс на самом деле. Сколько вам лет?

– Восемнадцать.

– А мне двадцать шесть. Приехал сюда четыре года назад без гроша в кармане.

– Вот как?

– А сейчас я могу уйти в один момент и припеваючи жить до конца жизни.

– Ох.

– В следующем году возьму отпуск на целый год и женюсь. Слышали об Ирен Риккер?

– Ну еще бы. Она лучше всех, моя любимица.

– Мы помолвлены.

– О боже.

Когда через какое-то время они подошли к Таймс-сквер, он бесстрастно спросил:

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– Ищу работу.

– Нет, я имел в виду – прямо сейчас, сию минуту.

– Ничем особенным. А что?

– Не хотите прогуляться со мной до моей квартиры на 46-й улице и выпить кофе?

Их глаза встретились, и во взгляде Эммы Пинкард читалось, что она может позаботиться о себе.

Он жил в огромной светлой квартире-студии с трехметровым диваном, и после того, как она выпила кофе, а он стакан виски, его рука скользнула по ее плечу.

– Почему я должна целовать вас? – спросила она. – Я ведь вас едва знаю. И кроме того, вы ведь помолвлены.

– Не обращай внимания. Ей это безразлично.

– Нет, но все же.

– Ты славная девочка.

– Да, но не полная идиотка.

– Хорошо, продолжай быть просто славной девочкой.

Она поднялась на ноги, но задержалась на минуту, юная и неприступная, и ни капли не расстроенная.

– Полагаю, это означает, что работу я не получу? – спокойно спросила она.

Его мысли уже были заняты другим – интервью и репетициями, – но он еще раз взглянул на нее, и ее дырявые чулки опять бросились ему в глаза. Он набрал телефонный номер.

– Джо? Это Выскочка… Думаешь, я не знаю, как вы меня зовете? Ладно, ладно. Скажи-ка лучше, ты уже нашел троих девиц для сцены с вечеринкой? Тогда слушай, одно местечко прибереги для малышки с Юга, она сегодня подойдет.

Он весело взглянул на нее, лучась самодовольством от того, что он такой хороший малый.

– Я и не знаю, как вас поблагодарить. И мистера Роджерса. До свидания, мистер Мак-Ченси. – И в ее голосе прозвучала нотка ликования.

Он не затруднил себя ответом.

II

На репетициях он всегда стоял с важным видом, как будто знал все, что у людей в головах, хотя на самом деле даже собственное будущее было подернуто для него легким туманом, что в данный момент его совсем не заботило. Большинство своих уик-эндов он проводил на Лонг-Айленде в компании известных и модных людей, с которыми можно было от души повеселиться. Когда Бранкузи величал его «светским мотыльком», он парировал:

– Ну и что с того? Разве я не учился в Гарварде? Они думают, что подобрали меня на улице, в телеге с яблоками. Так же, как и ты.

Новые друзья любили его за добрый нрав и приятную внешность, и еще за его успех.

Самым неприятным в его жизни была помолвка с Ирен Риккер, они оба устали друг от друга, но не желали, чтобы этому пришел конец. Как отпрыски богатых семейств сходятся друг с другом, так и их с Ирен столкнули волны триумфа, и они не смогли не отдать дань тому, что вознесло их на вершину. Но теперь они больше и чаще ссорились, и разрыв был неизбежен. Последней каплей стал Фрэнк Льюэл, высокий красавчик, партнер Ирен по сцене. Сразу поняв, что происходит, Билл только ехидно посмеивался, воздух на репетициях сгущался от напряжения, едва прошла неделя с их начала.

А тем временем Эмми Пинкард, у которой были деньги на крекеры и молоко, да еще друг, который водил ее ужинать, была абсолютно счастлива. Ее друг, Истон Хьюз из Делани, учился в Колумбии на дантиста. Он иногда приводил своих одиноких однокашников, и в обмен на пару поцелуев на заднем сиденье такси они угощали ее ужином. Однажды она представила Истона Биллу Мак-Чесни на пороге студии, после чего Билл в шутку поинтересовался их отношениями.

– Я вижу, этот дантист увел тебя у меня из-под носа. Не разрешай ему давать тебе веселящий газ, вот тебе мой совет.

Они не часто виделись, но при встречах всегда бросали взгляды друг на друга. Когда Билл видел ее, то на мгновение ему казалось, что они никогда раньше не встречались, и тут же вспоминал, что над ней нужно подшучивать. При взгляде на него она видела много разных вещей – яркий день на улице с толпами спешащих людей, прекрасный новый лимузин, поджидающий у обочины парочку, наряженную по последней моде, чтобы отвезти их в какое-то невероятное место под стать самому Нью-Йорку, подальше от пыльных улиц, туда, где кипит веселье. Много раз она жалела о том, что не поцеловала его, и столько же раз была рада, что не сделала этого. Неделя проходила за неделей, и он все меньше обращал на нее внимания и все больше, как и все остальные, погружался в кропотливую работу над пьесой.

Премьера была запланирована в Атлантик-Сити. Внезапно, у всех на глазах, Биллом овладела угрюмость. Он был накоротке с режиссером и резок с актерами. Поговаривали, все это происходило из-за Ирен Риккер, которая параллельно с ним завела шашни и с Фрэнком Льюэлом. Сидя рядом с автором вечером на репетиции в костюмах, он выглядел почти зловеще в сумрачном свете просмотрового зала, до конца второго акта он не сказал ни слова, и только когда на сцене остались Льюэл и Ирен Риккер, он внезапно приказал:

– Начинаем сначала. И поменьше болтайте чепухи.

Льюэл подошел к рампе.

– Что это значит – поменьше болтайте чепухи? – спросил он. – Все это есть в тексте, разве нет?

– Ты понял меня. А теперь займись делом.

– Нет, я тебя не понял.

Билл поднялся на ноги.

– Я имею в виду все эти чертовы перешептывания.

– Не было никаких перешептываний. Я просто спросил…

– Достаточно. Работайте.

Льюэл со злостью отвернулся и уже был готов начинать, когда Билл прибавил вслух:

– Даже кусок мяса справится лучше, чем он.

Льюэл резко обернулся.

– Я не обязан выслушивать все это, мистер Мак-Чесни.

– Почему бы и нет? Ты ведь всего лишь кусок мяса, разве нет? Или ты этого стыдишься? Эту пьесу ставлю я, а ты будь добр делать то, что написано. – Билл вскочил и пошел по проходу. – А если не будешь, то я вправе называть тебя так, как мне заблагорассудится.

– Прошу вас следить за тоном.

– И что ты со мной сделаешь?

Льюэл спрыгнул в оркестровую яму.

– Мне от вас ничего не нужно! – завопил он.

Ирен Риккер со сцены крикнула им обоим:

– Да ради бога, вы что, с ума посходили?

И тогда Льюэл ему врезал одним коротким, но мощным ударом. Билл отлетел на ряд сидений и провалился через одно из них, расколов его и застряв между креслами. На мгновение все оцепенели, а потом кто-то держал Льюэла, автор с побелевшим лицом пытался помочь Биллу подняться, и режиссер-постановщик, чуть не плача, приговаривал:

– Может, мне его прибить, шеф? Или расквасить его жирную рожу?

Льюэл стоял, пытаясь отдышаться, а Ирен выглядела очень напуганной.

– Вы там, все назад! – крикнул Билл, прикладывая к лицу носовой платок и опираясь на руку автора, – все, слышите, все вернулись на места. Сцену еще раз и без болтовни. Иди обратно, Льюэл.

И не успев этого понять, все вернулись на сцену, Ирен схватила Льюэла за руку и быстро что-то еще зашептала. Кто-то включил огни в зале на полную мощь и теперь лихорадочно пытался приглушить освещение. Когда Эмми вышла во время своей сцены, она увидела, бросив быстрый взгляд, что Билл сидит с лицом, закрытым окровавленным платком. Она возненавидела Льюэла и боялась, что сегодня все закончится и им придется возвращаться в Нью-Йорк. Но Билл не позволил собственной глупости испортить шоу, поскольку понимал, что дальнейшие угрозы Льюэла покинуть шоу нанесут урон его профессиональной репутации. Акт закончился, и следующий начался без перерыва. Когда все завершилось, Билл тут же ушел.

Следующим вечером во время представления он сидел на стуле за кулисами, откуда можно было видеть всех входящих и выходящих. На опухшем лице расцветали огромные синяки, но он, казалось, не замечал этого. Комментариев не было. Один раз он ненадолго вышел в зал, а когда вернулся, прошел слух, что двое дельцов из крупных агентств Нью-Йорка присматриваются к сделке. Он сделал хит, они все его сделали.

При виде человека, сделавшего для всех так много, в Эмми поднялась волна благодарности. Она подошла и поблагодарила его.

– Да, рыжая, я знаю, как правильно выбрать, – сказал он угрюмо.

– Спасибо, что выбрали меня.

И внезапно Эмми не смогла сдержать порыв.

– У вас все лицо разбито, – воскликнула она. – Я считаю, вы поступили очень храбро вчера вечером, не дав всему развалиться на части.

Он пристально посмотрел на нее, а затем попытался безуспешно изобразить подобие иронической улыбки на разбитом лице.

– Ты восхищаешься мной, детка?

– Да.

– И даже когда я застрял в этих чертовых стульях, ты все равно восхищалась мной?

– Вы быстро со всем разобрались.

– Тебе должно польстить то, что ты нашла нечто, достойное восхищения, в том идиотском бардаке.

В ней забурлило счастье.

– Как бы то ни было, вы все сделали правильно.

Она выглядела такой свежей и юной, что Билл, у которого был по-настоящему отвратительный день, захотел прижаться своей разбитой щекой к ее щеке.

Назавтра он забрал с собой в Нью-Йорк и синяки, и желание. Синяки уже побледнели, однако желание осталось. И когда они стали играть спектакль и он увидел, как другие мужчины толпятся вокруг нее, привлеченные ее красотой, для него и успех и пьеса стали ею, и ради нее он приходил в театр. После успешного сезона спектакль закрыли, и теперь ему нужен был кто-то, чтобы разделить с ним серые будни, в которых было слишком много алкоголя. Ранним июнем они внезапно поженились в Коннектикуте.

III

Двое мужчин сидели в «Гриль Савой» в Лондоне, дожидаясь четвертого июля. Стоял конец мая.

– А он славный парень? – спросил Хаббл.

– Очень славный, – ответил Бранкузи. – Очень приятный, красавчик и знаменитость. – И спустя мгновение он добавил: – Я бы хотел, чтобы он вернулся домой.

– Вот чего я не понимаю, – сказал Хаббл. – Местный шоу-бизнес – не чета американскому. Ради чего он здесь торчит?

– Он вхож в круг лордов и леди.

– Правда?

– На прошлой неделе, когда я его встретил, он был в компании с тремя леди – леди Такая-то, леди Сякая-то и леди Растакая-то.

– Я думал, он женат.

– Женат уже три года, – сказал Бранкузи, – и у него чудесный ребенок, а скоро будет еще один.

Он оборвал себя на полуслове, увидев Мак-Чесни. Глаза на его слишком американском лице дерзко рассматривали все вокруг поверх воротника пальто.

– Привет, Мак. Познакомься с моим другом мистером Хабблом.

– Бонжур, – сказал Билл. Он сел, продолжая осматриваться кругом, чтобы понять, кто присутствует. Спустя несколько минут Хаббл ушел, и Билл спросил:

– Что это за птица?

– Он здесь всего лишь месяц и пока титула у него нет. А ты здесь уже полгода, помнишь?

Билл нахмурился.

– Думаешь, я слишком высоко мечу? Я не питаю никаких иллюзий. Мне это нравится, меня это захватывает. Я хотел бы стать маркизом Мак-Чесни.

– Может, ты допьешься до того, чтобы поверить в это? – предложил Бранкузи.

– Закрой свой рот. Кто сказал, что я пью? Об этом они сейчас болтают? Послушай-ка, назови мне хоть одного американца в истории театра, который добился бы такого успеха в Лондоне, который есть у меня, и меньше чем за восемь месяцев, и я завтра же поеду с тобой в Америку. Просто назови имя.

– Это все благодаря старым шоу. В Нью-Йорке было два провала.

Билл вскочил, его лицо затвердело.

– Кем ты себя возомнил? – воскликнул он. – Ты пришел сюда только для того, чтобы разговаривать со мной подобным образом?

– Не распаляйся, Билл. Я просто хочу, чтобы ты вернулся домой. И для этого я скажу что угодно. Поставь еще три сезона, как в 22-м и 23-м, и тебе хватит этого до конца жизни.

– Меня тошнит от Нью-Йорка, – сказал Билл угрюмо. – Сегодня ты король. Но вот у тебя две неудачи, и ты уже летишь вниз во весь опор.

Бранкузи покачал головой.

– Они не поэтому так говорили. А потому, что вы поссорились с Аронсталем, вашим лучшим другом.

– К черту таких друзей.

– И тем не менее ваш лучший партнер по бизнесу. Тогда…

– Я не хочу об этом говорить. – Он посмотрел на часы. – Послушай, Эмми неважно себя чувствует, так что я сегодня не смогу поужинать с тобой. Загляни в контору, перед тем как отчалишь.

Пять минут спустя, стоя у прилавка с сигарами, Бранкузи увидел Билла, снова заходящего в «Савой» и спускающегося в чайную комнату.

«Рожден быть дипломатом, – подумал Бранкузи. – Раньше он говорил, что у него назначена встреча. Все эти лорды и леди добавили ему лоску».

Возможно, это слегка его задело, хотя и не в его характере было быть задетым. И он на этом же месте принял решение, что ставки Мак-Чесни резко понизились, и в типичной для себя манере выкинул его из головы отныне и навсегда.

Внешне ничего не указывало на то, что Билл теряет очки, за хитом на Нью-Стрэнд следовал хит в театре «Принца Уэльского», и еженедельный доход тек такой же рекой, как и два-три года назад в Нью-Йорке. Будучи определенно человеком действия, он только укрепился, сменив дислокацию. И человек, который час спустя завернул на ужин в его дом в Гайд-парке, имел все признаки предприимчивого человека, не достигшего еще и тридцати. Эмми, очень усталая и неповоротливая, лежала на диване в гостиной на верхнем этаже. Он на минуту сжал ее в объятьях.

– Уже скоро, – сказал он. – Ты прекрасна.

– Не будь смешным.

– Это чистая правда. Ты всегда прекрасна. Не знаю почему. Возможно, потому, что в тебе есть стержень и он всегда виден, даже когда ты выглядишь как сейчас.

Ей было приятно, и она провела рукой по его волосам.

– Стержень – это лучшее, что есть в мире, – воскликнул он. – А у тебя он потверже, чем у многих моих знакомых.

– Ты видел Бранкузи?

– Видел, видел этого паршивца. Я решил не звать его к ужину.

– А в чем дело?

– Да ни в чем. Он много о себе возомнил, припомнил ссору с Аронсталем, как будто в этом была моя вина.

Она засомневалась, крепко сжав губы, но затем тихо произнесла:

– Ты ввязался в ту драку с Аронсталем, потому что был пьян.

Он нетерпеливо вскочил.

– Если ты собираешься начать…

– Нет, Билл, но ты пьешь чересчур много. Ты и сам это знаешь.

Признав за ней правоту, он уклонился от разговора, и они вошли в столовую. Под действием бутылки кларета он решил, что с завтрашнего дня не будет пить до того момента, пока не родится ребенок.

– Я всегда могу остановиться, когда захочу, не так ли? И я всегда делаю то, что говорю. Ты еще ни разу не видела, чтобы я сдался раньше времени.

– Да, это правда.

Они вместе выпили кофе, и после этого он поднялся.

– Возвращайся пораньше, – сказала Эмми.

– Конечно. В чем дело, детка?

– Просто хочется плакать. Не обращай на меня внимания. Все, иди, не стой здесь как истукан.

– Но я правда волнуюсь. Я не люблю видеть, как ты плачешь.

– Просто я не знаю, куда ты ходишь по вечерам, я не знаю, с кем ты. И еще эта леди Сибил Комбринк, которая все звонит и звонит. Все в порядке, я полагаю, но я просыпаюсь среди ночи и чувствую себя такой одинокой, Билл. Это все потому, что мы никогда не расставались до недавних пор, правда, Билл?

– Но мы все еще вместе. Что с тобой стряслось, Эмми?

– Я знаю. Это просто какое-то помешательство. Мы ведь никогда не обидим друг друга, правда? Мы никогда…

– Ну конечно же нет.

– Возвращайся пораньше, ну или когда сможешь.

Он на минутку заглянул в театр «Принца Уэльского», затем пошел в гостиницу по соседству и набрал номер.

– Я бы хотел поговорить с ее светлостью. Звонит мистер Мак-Чесни.

Прошло какое-то время, прежде чем леди Сибил ответила:

– Однако, какой сюрприз. Прошло уже несколько недель, с тех пор как мне повезло в последний раз услышать твой голос.

Слова были похожи на удары плеткой, а голос холоден как лед, эта манера стала популярной с тех пор, как британские леди стали стараться походить на свой литературный облик. На секунду это заворожило Билла, но только на секунду. Он предпочитал не терять головы.

– Не было и минуты свободной, – просто сказал он. – Ты ведь не злишься, правда?

– Едва ли я могу злиться.

– А я вот боялся, что можешь, ты ведь даже не прислала мне приглашение на сегодняшнюю вечеринку. Я подумал, что после того разговора мы обо всем договорились…

– Ты много говоришь, – сказала она. – Возможно, чересчур много.

И внезапно, к удивлению Билла, она повесила трубку.

«Играем со мной в британку, – подумал он. – Маленький скетч под названием “Дочь тысячи графов”».

В нем поднялась волна негодования, ее безразличие заново пробудило угасающий интерес. Обычно женщины прощали ему охлаждение, его любовь к Эмми была для всех очевидна, и самые разные барышни вспоминали его едва ли с неприязнью. Но по телефону он не почувствовал ничего подобного.

«Я хочу разобраться с этим», – подумал он. Будь на нем вечерний костюм, он мог бы появиться на танцах и там еще раз поговорить обо всем, тем более домой ему еще не хотелось. После размышлений стало совершенно ясно, что это непонимание нужно решить раз и навсегда, и ему даже начала нравиться идея заявиться туда в чем есть, американцам прощалась некоторая вольность в одежде. В любом случае идти было еще рано, и в компании с парой стаканов виски он размышлял над этим еще около часа.

В полночь он поднялся по лестнице ее дома в Мейфэйр. Слуги в передней неодобрительно покосились на его твидовое пальто, а лакей безуспешно пытался найти его имя в списке гостей. К счастью, его друг сэр Хамфри Данн прибыл в то же время и убедил лакея в том, что, по всей вероятности, произошла ошибка.

Оказавшись внутри, Билл сразу же стал высматривать хозяйку вечера.

Она был очень высокой молодой девушкой, наполовину американкой, но английского в ней было намного больше. В каком-то смысле именно она открыла Билла Мак-Чесни, раскрыла всем его диковатое обаяние, и полученная отставка стала для нее самым большим унижением с тех самых пор, как она начала быть плохой девочкой.

Вместе со своим мужем она стояла во главе процессии гостей, и Билл никогда до этого не видел их вместе. Он решил выбрать чуть менее официальный момент, чтобы представиться.

Очереди из гостей не было ни конца ни края, и он стал чувствовать возрастающее беспокойство. Он увидел нескольких знакомых, но их было немного, и он понимал, что его одежда привлекает внимание, а еще он точно знал, что леди Сибил видела его и могла бы облегчить ему смущение взмахом руки, но никакого знака от нее не последовало. Он уже жалел, что пришел, но отступать сейчас было бы абсурдно, и, подойдя к буфету, он взял бокал шампанского.

Когда он обернулся, она наконец осталась одна, и он уже собирался приблизиться к ней, когда к нему подошел дворецкий.

– Прошу прощения, сэр, у вас есть визитка?

– Я друг леди Сибил, – нетерпеливо ответил Билл и пошел прочь, но дворецкий последовал за ним.

– Сэр, простите, но я прошу вас отойти со мной и все выяснить.

– В этом нет необходимости. Я как раз сейчас намереваюсь поговорить с леди Сибил.

– У меня другие распоряжения, сэр, – твердо произнес дворецкий.

И прежде чем Билл успеть понять, что происходит, его провели в небольшой вестибюль позади буфета с руками, плотно прижатыми к телу.

Там он увидел человека в пенсне, в котором узнал личного секретаря Комбринков.

Секретарь кивнул дворецкому со словами: «Да, это он», и после этого Биллу позволили освободиться.

– Мистер Мак-Чесни, – сказал секретарь, – вам удалось проскользнуть сюда без приглашения, и ее светлость настаивает на том, чтобы вы незамедлительно покинули этот дом. Не затруднит ли вас дать мне номерок от пальто?

Тогда наконец Билл все понял, и с его губ сорвалось единственное слово, которым он мог наградить леди Сибил, и тогда по знаку секретаря два лакея, преодолев яростное сопротивление Билла, вывели его в кладовую под пристальными взглядами мальчишек-официантов, провели по длинному холлу и вышвырнули в ночь. Дверь захлопнулась, спустя мгновение она приоткрылась и на улицу вылетели его пальто и трость.

И пока он стоял там, ошеломленный и поверженный, рядом остановился таксист.

– Эй, мистер, с вами все в порядке?

– Что?

– Я знаю место, где вам всегда будут рады. И там не бывает слишком поздно.

Дверь такси открылась, и начался ночной кошмар. В нем было кабаре, которое работало и после закрытия, были какие-то люди, которых он где-то подобрал, потом какие-то ссоры, и попытки обналичить чек, и внезапное объявление, что он Уильям Мак-Чесни, продюсер, никого, однако, не убедившее, даже его самого. Казалось очень важным увидеться с леди Сибил прямо сейчас и призвать ее к ответу, но уже через мгновение ничего важного не осталось. Он был в такси, и водитель тряс его в попытках разбудить перед его собственным домом.

Телефон звонил, когда он вошел, но он с каменным лицом прошел мимо горничной и уже занес ногу над ступенькой, когда наконец услышал, что она говорит.

– Мистер Мак-Чесни, это опять из больницы. Миссис Мак-Чесни там, и они звонят каждый час.

Все еще в забытьи, он приложил трубку к уху.

– Мы звоним из больницы Мидланд по поручению вашей жены. Она родила мертвого ребенка в девять утра.

– Подождите минуту… – Его голос прервался. – Я не понимаю.

Но через мгновение он понял, что ребенок Эмми мертв, а он ей нужен. Его колени подкосились, когда он выбежал на улицу в поисках такси.

В комнате было темно, Эмми подняла голову и посмотрела на него с кровати, на которой был беспорядок.

– О господи, это ты. Я думала, ты погиб! – закричала она. – Где ты был?

Он опустился на колени у ее кровати, но она отвернулась.

– От тебя ужасно пахнет, – сказала она. – Меня тошнит от этого запаха.

Но она положила руку на его голову, и он долго простоял на коленях без единого движения.

– Я устала от этого, – прошептала она. – Но как же было ужасно, когда я думала, что ты умер. Все умерли. Я тоже хотела умереть.

Занавеска разошлась от ветра, и, когда он встал, чтобы поправить ее, она увидела его в ярком утреннем свете, страшно бледного, в помятой одежде и с синяками на лице. Сейчас она ненавидела его больше тех, кто его избил. Она чувствовала, как он уходит из ее сердца, чувствовала пустоту, оставшуюся после него, и вот он исчез окончательно, и теперь она могла простить и даже посочувствовать ему. На все это потребовалась всего минута.

Она упала у больничных дверей, пытаясь самостоятельно выбраться из такси.

IV

Когда Эмми оправилась физически и морально, у нее появилась навязчивая идея начать танцевать, старая идея, взращенная мисс Джорджией Берриман Кэмпбелл из Южной Каролины, ярко расцвела, возвращая ее к юности и первым дням в Нью-Йорке, полным надежды. Для нее танец был тщательно продуманной последовательностью изысканных позиций и пируэтов, которые зародились в Италии несколько сотен лет назад и достигли апогея в России в начале этого века. Ей хотелось заняться чем-то, во что она верила, и ей казалось, что танец – это женская интерпретация музыки, только вместо сильных пальцев тебе дано гибкое тело, исполняющее Чайковского и Стравинского, и ноги в «Шопениане» так же убедительны, как и голоса в «Кольце нибелунга». В самом низу это было нечто среднее между акробатами и дрессированными морскими котиками, но на вершине была Павлова и настоящее искусство.

Как только они обустроились в своей нью-йоркской квартире, она погрузилась в работу как шестнадцатилетняя девчонка: четыре часа в день у станка, аттитюды, соте, арабески и пируэты. Это стало основой ее жизни, и единственное, что ее заботило, – не стара ли она. В двадцать шесть ей надо было нагонять десять лет, но она была балериной от природы, с прекрасным телом и красивым лицом.

Билл поощрял ее, когда она будет готова, он построит для нее первую настоящую балетную школу в Америке. Бывали времена, когда он завидовал страсти, с которой она отдавалась этому занятию, так как его собственные дела шли не слишком хорошо после возвращения. И все потому, что он нажил много врагов благодаря своей самоуверенности после первых успехов. Ходили преувеличенные слухи о его пристрастии к алкоголю, о том, как жестко он обходится с актерами, и о сложностях работы с ним.

Против него играла его неспособность копить деньги, и он вынужден был залезать в долги ради каждой постановки. Еще он был достаточно умен и достаточно смел для того, что убедить несколько некоммерческих фондов вложить деньги, но за ним не стояла Театральная гильдия, и все деньги, которые он терял, становились его личными долгами.

Были и успехи, но ради них приходилось трудиться тяжелее, чем раньше, или ему так просто казалось; видимо, он начал расплачиваться за свою неправедную жизнь. Он все время намеревался пойти в отпуск или хотя бы отказаться от беспрерывного курения, но появилось столько конкурентов – постоянно возникают новые молодые люди с непогрешимой репутацией, и кроме того, он не привык к постоянству. Ему нравилось работать с напряжением всех сил, подогретым кофе, что казалось для шоу-бизнеса таким неизбежным, но столько требовало от человека, перешедшего тридцатилетний рубеж. Он стал больше опираться в определенном смысле на Эмми, на ее хорошее здоровье и жизненную силу. Они всегда были вместе, и если он чувствовал смутную неудовлетворенность от того, что он нуждается в ней больше, чем она в нем, всегда оставалась надежда, что дела пойдут лучше в будущем месяце, в следующем сезоне.

Возвращаясь домой из балетной школы одним ноябрьским вечером, Эмми помахивала небольшой серой сумочкой, натянув шляпку поглубже на свои еще влажные волосы, и позволила себе пуститься в приятные размышления. Уже целый месяц она замечала, что некоторые приходили в студию только чтобы взглянуть на нее, и она поняла, что готова. Только один-единственный раз она работала так же трудно и долго – над отношениями с Биллом, и все для того, чтобы однажды дойти до предела страданий и отчаяния, но теперь ей нечего было терять, кроме самой себя. И даже сейчас она чувствовала легкое нетерпение, думая: «Ну вот оно. Скоро я буду счастлива».

Она торопилась, сегодня произошло кое-что, о чем она должна поговорить с Биллом.

Обнаружив его в гостиной, она позвала его зайти в комнату, чтобы все рассказать, пока она будет переодеваться. Она начала говорить, даже не оглянувшись.

– Послушай, что случилось. – Ей приходилось говорить громко, перекрикивая звук воды, льющейся в раковину. – Поль Макова хочет, чтобы я танцевала с ним в следующем сезоне в «Метрополитен», пока это еще не точно, так что это секрет – даже я не должна была ничего знать.

– Это прекрасно.

– Вот только одна вещь: не было бы лучше, чтобы мой дебют состоялся за границей? Так или иначе, Данилов говорит, что я готова появиться на сцене. Что думаешь?

– Я не знаю.

– В твоем голосе не слышно энтузиазма.

– Мне нужно кое-что сказать тебе. Попозже. Продолжай.

– Это все, дорогой. Если ты еще не передумал поехать на месяц в Германию, как собирался, Данилов сможет устроить мой дебют в Берлине, но я бы лучше осталась здесь и танцевала бы с Полем Макова. Только представь: «Она отпрянула, внезапно через толщу своего восторга ощутив, насколько отстраненным он был». – А сейчас расскажи мне, что у тебя на уме.

– Сегодня днем я был у доктора Кернса.

– И что он сказал? – В ее голове до сих пор звучала музыка собственного счастья. Приступы ипохондрии, периодически случающиеся у него, давно перестали ее волновать.

– Я рассказал ему про кровь, которую увидел сегодня утром, а он сказал то же, что и год назад, – вероятно, дело в сосуде, который лопнул в горле. Но из-за того, что я кашлял и был обеспокоен, лучше всего сделать рентген и выяснить все окончательно. Что ж, мы все выяснили. Мое левое легкое практически не существует.

– Билл!

– К счастью, на втором нет пятен.

Она ждала, ужасно испуганная.

– Сейчас для этого самое неподходящее время, – спокойно продолжил он. – Но нужно посмотреть этому в лицо. Он считает, что на зиму мне нужно уехать в Адирондакские горы или в Денвер, и сам он предлагает Денвер. Возможно, это поможет очистить легкое за пять-шесть месяцев.

– Конечно, мы должны… – И она внезапно остановилась.

– Я не жду, чтобы ты поехала, особенно, когда у тебя есть эта возможность.

– Конечно, я поеду, – быстро сказала она. – Твое здоровье на первом месте. Мы всегда ездили всюду вместе.

– О нет.

– Почему, конечно, да! – В ее голосе зазвучали сила и решительность. – Мы всегда были вместе. Я не могу остаться здесь без тебя. Когда ты хочешь уехать?

– Как можно быстрее. Я зашел к Бранкузи спросить, не хочет ли он заняться ричмондской постановкой, но он не выразил большого энтузиазма. – Его лицо отвердело. – Конечно, ничего другого пока не будет, но у меня достаточно денег и еще…

– Боже, если бы я только смогла заработать хоть что-то! – воскликнула Эмми. – Ты так тяжело работал, а я тратила по двести долларов в неделю только на балетные уроки, я бы столько и за несколько лет не заработала.

– Конечно, через шесть месяцев я буду здоров как бык, – сказал он.

– Разумеется, дорогой, мы сделаем все, чтобы ты поправился. И начнем как можно скорее.

Она обняла его и поцеловала в щеку.

– Я просто не могу поверить, – сказала она. – Как же я не поняла, что тебе нездоровится?

Механически он потянулся за сигаретой, и затем остановился.

– Я забыл, что нужно начинать завязывать с курением. – И внезапно он сказал: – Нет, детка, я решил ехать один. Ты там сойдешь с ума от скуки, а я буду думать только о том, что не даю тебе танцевать.

– Не думай об этом. Сейчас самое главное, чтобы ты поправился.

Они обсуждали это час за часом на следующей неделе, и каждый из них говорил все, кроме правды: он хотел, чтобы она поехала с ним, а она страстно хотела остаться в Нью-Йорке. Она осторожно поговорила с Даниловым, своим балетным наставником, и выяснила, что он считает любое промедление ужасной ошибкой. Глядя на то, как другие девушки в балетной школе строили планы на зимний сезон, она думала, что предпочла бы умереть, чем поехать, и Билл видел все невольные проявления ее страданий. На некоторое время они договорились об Адирондакских горах как о компромиссе, куда она могла прилетать на самолете на выходные, но у него началась небольшая лихорадка, и он решительно выбрал Восток.

Билл окончательно все устроил одним унылым воскресным вечером, с той суровой, но щедрой справедливостью, которая когда-то заставила ее восхищаться им, сейчас делала его скорее фигурой трагической, а в дни его высокомерных успехов примиряла с ним окружающих.

– Это все только из-за меня, детка. Я сам устроил этот бардак, потому что не мог контролировать себя, в этой семье такое под силу только тебе, и сейчас только я сам могу все исправить. Ты так много работала целых три года, и теперь ты заслуживаешь шанс, и если ты сейчас этого не сделаешь, то будешь винить меня до конца жизни, – он усмехнулся, – а я не смогу это выдержать. И к тому же так будет лучше для ребенка.

В конце концов она сдалась, с чувством стыда и недовольства собой, к которым примешивалась радость. Мир ее работы, в котором она существовала без Билла, для нее сейчас был больше, чем мир, в котором они существовали вместе. И в нем было больше места для радости, чем в другом – места для грусти.

Два дня спустя, с билетом на сегодняшнее число, они провели вместе последние часы, с надеждой разговаривая обо всем. Она до сих пор спорила с ним, и дай он на минуту слабину, она бы поехала. Но от потрясения с ним что-то произошло, и он демонстрировал больше характера сейчас, чем на протяжении долгих лет. Возможно, ему действительно не повредит обдумать все в одиночестве.

– До весны! – говорили они.

Позже они стояли на станции с маленьким Билли, и Билл сказал:

– Ненавижу я все эти заупокойные прощания. Дальше не ходи. Мне еще нужно позвонить из поезда, до того как он тронется.

За шесть лет они никогда не разлучались больше чем на одну ночь, не считая того времени, когда Эмми была в больнице и ту историю в Англии, они были верной и преданной парой, хотя поначалу Эмми была расстроена и несчастна из-за его сомнительной бравады. После того, как он в одиночестве прошел через ворота, Эмми была рада, что у него деловой разговор, и постаралась представить себе эту картину.

Она была хорошей женщиной, она всем сердцем любила его. Когда она вышла на 33-й улице, с некоторых пор пустой и мертвой, и квартира, за которую он платил, была без него пуста. Осталась только она одна, собирающаяся сделать нечто, чтобы стать счастливой.

Спустя несколько кварталов она остановилась от мысли: «Боже, это же ужасно, что я наделала. Я просто оставила его, как самый плохой человек, о котором я когда-либо слышала. А сейчас я выйду из квартиры и пойду ужинать с Даниловым и Полем Макова, который очень мне нравится, потому что он красавчик с глазами и волосами одного цвета. А Билл сейчас едет в поезде совсем один».

Она внезапно резко крутанула малыша Билли, как будто решила вернуться на станцию. Она буквально видела его, сидящего в поезде с бледным и уставшим лицом, и без Эмми.

– Я не могу этого сделать! – крикнула она самой себе, захлебываясь в волнах сентиментальности, которые обрушивались на нее одна за одной. Но вслед за сентиментальностью пришли мысли: «А что же он? Разве он не делал то, что ему заблагорассудится, в Лондоне?»

– Ох, бедняжка Билл.

Она в нерешительности стояла, понимая в секунду откровенности, как быстро она сможет забыть все и найти оправдания для всего, что сделает. Она принялась вспоминать об их жизни в Лондоне, и ее сознание прояснилось. Но пока Билл едет в поезде совсем один, думать так казалось ужасным. Даже сейчас она еще успевала вернуться на станцию и сказать ему, что она тоже едет, но медлила. Переулок, в котором она стояла, был узким, и большая толпа людей, вышедших из театра, заполнила его целиком, и они с маленьким Билли смешались с этой толпой.

В поезде Билл разговаривал по телефону, без конца откладывая возвращение в свое купе, зная, что не найдет ее там. После того как поезд тронулся, он вернулся в купе, и конечно, там никого не было, кроме его чемоданов и пары журналов, лежащих на сиденье.

Он знал, что потерял ее. Он смотрел в будущее без иллюзий: этот Поль Макова, месяцы близости и одиночества, после чего ничего уже не будет как прежде. Он долго думал об этом, в перерывах читая журналы «Верайти» и «Зитс», и ему стало казаться, что Эмми в каком-то смысле умерла.

«Она была славной девушкой – одной из лучших. У нее был свой характер».

Он осознавал, что во всем виноват он сам и теперь всего лишь получил по заслугам. Еще он знал, что, уехав один, он каким-то образом становился таким же хорошим, как она, в конечном итоге они сравняли счет.

Он чувствовал себя отрезанным от всего, даже от собственного горя, почти приятное чувство – находиться в руках чего-то большего, чем он сам, и позволить себе небольшую усталость и неуверенность – два качества, которые он никогда не мог выносить, – все это не казалось таким уж ужасным, как если бы на востоке его ждал заранее определенный финал. Он был уверен, что Эмми приедет рано или поздно, чем бы она ни занималась и какой бы хороший контракт ни получила.

Content

Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Две вины

I

II

III

IV