Фрэнсис Скотт Кей Фицджеральд

Цент на двоих. Сказки века джаза

© Руднев А. Б., перевод на русский язык, комментарии, 2015

© Трофимов Б. В., художественное оформление, 2016

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

* * *

Вместо предисловия

Кто есть кто и как так вышло?

История моей жизни представляет собой историю борьбы между непреодолимым желанием писать и целым комплексом мешавших этому обстоятельств.

Когда мне было двенадцать лет, я жил в Сент-Поле, учился в школе и без остановки сочинял: я писал в учебнике географии, в учебнике латыни, на полях сочинений, в тетрадках по грамматике и математике. Через два года на семейном совете было решено, что необходимо заставить меня взяться за учебу всерьез, для чего есть одно-единственное средство – отправить меня в школу-пансион. Это было ошибкой. Я бросил писать! Я научился играть в футбол, курить, собрался поступать в университет и стал заниматься всякими бесполезными вещами, не имеющими отношения к делу, которое составляет саму суть настоящей жизни и заключается, разумеется, в поисках надлежащего сочетания описания и диалога в рассказе.

В пансионе у меня появилась новая цель. Я посмотрел музыкальную комедию под названием «Квакерша», и с того самого дня на моем столе громоздились стопки либретто постановок Гильберта и Салливана, а также дюжины блокнотов с набросками дюжин новых музыкальных комедий.

Незадолго до окончания школы мне случайно попались забытые кем-то на пианино ноты нового мюзикла. Он назывался «Его величество султан», а на титульном листе было указано, что пьеса ставилась клубом «Треугольник» из Принстонского университета.

Для меня этого оказалось достаточно. С того самого дня вопрос выбора университета был окончательно решен: мой путь лежал в Принстон.

Весь первый год в университете я провел, сочиняя оперетту для клуба «Треугольник». Ради этого я забросил алгебру, тригонометрию, аналитическую геометрию и физкультуру. Но мой мюзикл был принят клубом «Треугольник»; весь знойный август я посвятил индивидуальным занятиям с репетиторами, благодаря чему мне все же удалось перейти на второй курс и сыграть роль хористки в этой постановке. Далее следует пробел. Меня подвело здоровье, и в один из декабрьских дней я покинул университет, чтобы провести остаток учебного года, восстанавливая силы на западе страны. Одно из последних воспоминаний перед отъездом – лежу с температурой на больничной койке и пишу текст песни для постановки «Треугольника» в новом сезоне…

Следующий учебный год (1916–1917) я провел в университете, но на этот раз я решил, что единственная стоящая вещь на свете – это поэзия. В голове моей зазвучали ритмы Суинберна и сущности Руперта Брука, а весну я провел, строча ночи напролет сонеты, баллады и рондо. Я где-то вычитал, что все великие поэты складывают свои самые великие стихи до того, как им исполнится двадцать один. У меня оставался всего лишь год; кроме того, надвигалась война. Пока меня не поглотила эта пучина, я должен был опубликовать сборник изумительных стихов!

Осень застала меня на военной базе сухопутных войск в Форт-Ливенуорт. Поэзию я забросил; теперь у меня была новая цель: я принялся писать нетленный роман. Каждый вечер, пряча блокнот под «Частными задачами сухопутных войск», я записывал, параграф за параграфом, слегка сжатую историю развития своей личности и своего воображения. Я подготовил наброски двадцати двух глав (из них четыре должны были быть в стихах), а две главы мне даже удалось завершить; затем меня застукали, и игра окончилась. Теперь я уже больше не мог сочинять в часы, отведенные для обучения.

Налицо было определенное затруднение. Жить мне оставалось три месяца – в те дни все офицеры сухопутных войск думали, что жить им осталось три месяца, – а я так и не оставил свой след в этом мире. Но столь всепоглощающему стремлению не могла помешать какая-то там война! Каждое воскресенье в час дня, по окончании очередной недели военной науки, я спешил в офицерский клуб – и там, в углу, среди клубов табачного дыма, болтовни и шуршания газет я за три месяца написал роман в сто двадцать тысяч слов. Я ничего не переписывал, для этого у меня не было времени. Как только я заканчивал очередную главу рукописи, я тут же отправлял ее в Принстон перепечатывать на машинке.

В то время я жил на исписанных карандашом страницах рукописи. Строевая подготовка, марш-броски и «Частные задачи сухопутных войск» представлялись мне зыбкими снами. Все мое существование сконцентрировалось в моей книге.

В часть я прибыл счастливым. Роман я написал, так что теперь можно было заняться и войной. Я позабыл о параграфах и пентаметрах, сравнениях и силлогизмах. У меня было звание первого лейтенанта, у меня был приказ отправляться за океан, и тут издатели написали мне, что они уже давно не получали столь оригинальной рукописи, как мой «Романтический эгоист», но издать ее они не смогут! Произведение было сырым, да еще и ничем не кончалось.

Через полгода после этого я прибыл в Нью-Йорк и обошел семь редакций городских газет, везде предлагая себя в качестве репортера. Мне только что исполнилось двадцать два, война окончилась, и днем я собирался выслеживать убийц, а по вечерам писать рассказы. Но газеты не нуждались в моих услугах! Ко мне отправляли мальчишек-посыльных с сообщением, что в моих услугах нет необходимости. Видимо, все принимали окончательное и бесповоротное решение о том, что я совершенно не гожусь на должность репортера, просто взглянув на мое имя на визитке.

Так что я устроился на должность копирайтера за девяносто долларов в месяц и принялся сочинять рекламные слоганы, помогавшие скоротать томительные часы в вагоне пригородного трамвая. А после работы я писал рассказы – с марта по июнь. Всего я написал девятнадцать штук; самый короткий был создан за полтора часа, самый длинный – за три дня. Редакции не хотели их покупать, никто не присылал мне даже отказов с критическим разбором. По всему периметру моей комнаты было пришпилено к стене сто двадцать два обезличенных отказа в приеме рукописей. Я писал сценарии фильмов, писал тексты песен. Я писал сложные планы рекламных компаний. Я писал стихи. Я писал юморески. В конце июня мне удалось пристроить один рассказ, и я получил за него тридцать долларов.

Четвертого июля, с чувством полнейшего отвращения к самому себе и всем редакторам на свете, я приехал в Сент-Пол и сообщил семье и друзьям, что уволился с работы и прибыл домой, чтобы писать роман. Все вежливо кивали, тут же переводили разговор на что-то другое и старались говорить со мной как можно более мягко. Но на этот раз я был уверен в том, что делаю. У меня в голове наконец-то был целый роман, и два жарких летних месяца подряд я сочинял, редактировал и сокращал. Пятнадцатого сентября я получил экспресс-почтой письмо о том, что роман «По эту сторону рая» принят издательством!

За следующие два месяца я написал восемь рассказов и продал в журналы девять. Девятый купил у меня тот самый журнал, который отверг его четыре месяца назад. Затем, в ноябре, я продал свой первый рассказ журналу «Сатердей ивнинг пост». К февралю они купили у меня уже полдюжины рассказов. Затем вышел в свет мой роман. Затем я женился. А теперь вот провожу время, раздумывая, как же это так все вышло.

Говоря словами бессмертного Юлия Цезаря: «Вот и все, и больше ничего».

Цент на двоих

Маме, совсем некстати

Содержание

Мои последние эмансипе

Лоботряс

Это рассказ о Юге, действие происходит в маленьком городке Тарлтон, в штате Джорджия. У меня наблюдается глубокая привязанность к Тарлтону, но стоит мне только написать о нем рассказ, как сразу же со всего Юга начинают сыпаться письма, совершенно недвусмысленно меня осуждающие. И «Лоботряс», опубликованный в «Метрополитен», собрал эти укоризненные отзывы сполна.

Рассказ был написан при странных обстоятельствах, вскоре после того, как был опубликован мой первый роман; более того, это был первый рассказ, написанный мною в соавторстве. Обнаружив, что мне никак не удается описать сцену игры в кости, я обратился за помощью к своей жене, которая, будучи родом с Юга, предположительно является одним из наиболее авторитетных экспертов по технике и терминологии этого популярного и приятного способа времяпрепровождения.

Половина верблюда

Думаю, что из всех моих рассказов именно этот родился легче остальных и доставил мне больше всего удовольствия. Что касается вложенного в него труда, то писался он в Новом Орлеане, за сутки, с целью покупки платиновых наручных часов с бриллиантами, стоивших шестьсот долларов. Я начал в семь утра и закончил в два часа ночи. Рассказ был опубликован в еженедельнике «Сатердей ивнинг пост» в 1920-м и в том же году был включен в ежегодный сборник «Памяти О. Генри». В этом сборнике он понравился мне меньше всех.

Ну а больше всего мне нравится в нем то, что все, что касается верблюда, чистая правда. Честно говоря, я все еще связан словом чести, данным джентльмену, о котором идет речь в рассказе: я пообещал, что на следующий карнавал обязательно пойду с ним в качестве задней половины верблюда. Такова цена права быть его летописцем!

Первое мая

Эта отнюдь не легкомысленная сказка, опубликованная в качестве повести в журнале «Смарт сет» в июле 1920-го, рассказывает о серии событий, происходивших весной предыдущего года. Каждое из трех описанных событий произвело на меня неизгладимое впечатление. В жизни они не были связанными, если не считать общей истерии той весны, увенчавшейся началом «Века джаза», однако в своем рассказе я попытался – боюсь, что неудачно, – сплести их в одно целое так, чтобы получившаяся цепочка смогла передать чувства хотя бы одного представителя нью-йоркской молодежи той поры.

Фаянсовый и розовый

– А вы публикуетесь в каких-нибудь других журналах? – спросила юная леди.

– О, да! – уверил ее я. – Например, несколько рассказов и пьес я опубликовал в «Смарт сет»…

Юная леди вздрогнула.

– «Смарт сет»! – воскликнула она. – Кто бы мог подумать, вы?! В этом журнале печатают всякие глупости про девиц в голубых ваннах!

И тут мне представилась изумительная возможность поведать ей о том, чья глупость под названием «Фаянсовый и розовый» появилась в этом журнале несколько месяцев тому назад.

Фантазии

Огромный, как «Ритц», алмаз

Следующие несколько рассказов написаны «в моей иной манере», сказал бы я, будь моя фигура повнушительнее. «Огромный, как „Ритц“, алмаз», напечатанный прошлым летом в «Смарт сет», писался исключительно для моего собственного удовольствия. Я находился в известном состоянии, характеризующемся стремлением к роскоши, и рассказ был начат как попытка удовлетворения этой тяги с помощью средств воображения.

Один широко известный критик оценил эту феерию как лучшее из написанного мной. Лично я предпочитаю «Прибрежного пирата». Но да будет нам позволено немного исказить Линкольна: «Если вам нравятся такие вещи, по-видимому, эта вещь вам понравится».

Странная история Бенджамина Баттона

Сюжет рассказа родился из известного замечания Марка Твена о том, как жаль, что лучшая часть жизни проходит ближе к началу, а худшая – ближе к концу. Мой эксперимент всего лишь над одним человеком в самом обычном мире едва ли смог воздать его идее хотя бы должное. Несколько недель спустя по завершении рассказа я неожиданно наткнулся на практически идентичный сюжет в «Записных книжках» Сэмюэля Батлера.

Появление рассказа прошлым летом в «Кольерс» побудило одного моего анонимного почитателя из Цинциннати написать мне такое изумительное письмо:

«Сэр! Я прочел рассказ Бенджамин Батлер в „Кольерс“ и хочу сказать, что для писателя рассказов вы выдающийся псих я видал много штучик в жизни но из всех штучик вы самая выдающееся. Жалко тратить на вас бумагу но не могу молчать».

Тарквиний из Чипсайда

Этот написанный почти шесть лет назад рассказ является плодом ночных бдений студента Принстона. После значительной правки в 1921 году он появился в «Смарт сет». В то время, когда он был задуман, у меня было лишь одно желание – стать поэтом, – и здесь явно прослеживается тот факт, что тогда для меня главным было звучание каждой фразы, а больше всего на свете я опасался следовать традиции – пусть не в отношении содержания и уж точно не в форме. Моя исключительная любовь к этому творению объясняется, скорее всего, его возрастом, нежели присущими ему достоинствами.

«О, рыжая ведьма!»

К моменту написания этого рассказа я только что завершил черновик моего второго романа. Чтобы отвлечься, я решил взяться за рассказ, в котором, как известно, ни одного из героев не требуется рассматривать во всех подробностях. Боюсь, что я несколько увлекся полученной свободой от общепринятой схемы изложения, которой всегда надлежит строго придерживаться. Однако по некотором размышлении я решил оставить все как есть, несмотря на то что читатель может быть несколько озадачен аспектом времени. В свое оправдание могу только сказать, что независимо от того, как годы обходились с Мерлином Грейнджером, лично я всегда думал о нем в настоящем времени.

Рассказ был напечатан в «Метрополитэн».

Шедевры вне категорий

Осадок счастья

Могу сказать, что этот рассказ сразу явился мне во всей своей неотразимости, прямо-таки умоляя меня о том, чтобы я его записал. Возможно, многие расценят его как набор сантиментов, однако замысел был намного обширнее. Таким образом, если вдруг в нем не хватает искренности или даже трагизма, поверьте, недостатки не присущи сюжету – это всего лишь мое неумение с ним обращаться.

Рассказ напечатан в «Чикаго трибьюн» и впоследствии был увенчан, кажется, золотым лавровым венком четвертой степени или чем-то в этом роде от одного из составителей книжных антологий, которые сегодня так и кишат среди нас. Вкус джентльмена, о котором я говорю, обычно склоняется к нехитрым мелодрамам с тропическим вулканом или призраком Джона Поля Джонса в роли Немезиды, тщательно маскирующимся в первых параграфах, обычно написанных в джеймсовской манере с намеками на дальнейшие мрачные и изысканные завихрения сюжета. Примерно вот так:

«Случай с Шоу Мак-Фи, как ни странно, не имел никакого отношения к практически невозможным умозаключениям Мартина Сило. Это так, к слову; однако по крайней мере три сторонних наблюдателя, чьи имена я пока что вынужден опустить, признавали невозможным и т. д. и т. п.», в том же духе до тех пор, пока бедная зверюшка «воображение» не будет наконец вынуждена выбежать в открытое поле из норки и не начнется мелодрама.

Мистер Липкин

Главной отличительной чертой этого творения является тот факт, что это – единственное из публиковавшихся в журналах произведений, написанное в нью-йоркском отеле. Дело свершилось в спальне «Никербокера», а вскоре после этого почтенная гостиница навсегда закрыла свои двери.

Когда умолк плач и окончился траур, произведение было опубликовано в «Смарт сет».

Джемина, девушка с гор

Этот скетч, написанный, как и «Тарквиний из Чипсайда», в Принстоне, был опубликован годы спустя в «Вэнити фэйр». За технический прием должен выразить свою благодарность мистеру Стивену Ликоку.

Рассказ долго казался мне смешным, особенно когда я впервые прочитал написанное, но больше я уже смеяться не могу. Тем не менее, поскольку другие все еще находят его забавным, я решил включить его в этот сборник. Мне кажется, он стоит того, чтобы сохранить его под обложкой хотя бы на те несколько лет, пока вихрь изменчивой моды не скроет меня, мои книги и этот рассказ вместе с ними.

Приношу свои извинения за это невозможное «Содержание» и одновременно передаю эти сказки «Века джаза» в руки тех, кто читает на бегу и бежит вперед, пока читает.

Лоботряс

I

Джим Пауэлл был лоботрясом. Как бы мне ни хотелось, чтобы герой рассказа был симпатичен, вводить читателя в заблуждение на этот счет было бы нечестно. Он был прирожденным, проверенным, стопроцентным лоботрясом и неторопливо рос в течение всего сезона урожая, который в краях ниже линии Диксона-Мэйсона длится круглый год.

Если вам сегодня придет в голову назвать уроженца Мемфиса лоботрясом, тот, скорее всего, извлечет из кармана штанов длинную прочную веревку и повесит вас на первом попавшемся телеграфном столбе. Если же вы решите назвать лоботрясом уроженца Нового Орлеана, тот, скорее всего, широко улыбнется и язвительно спросит, кто пригласил вашу девушку на бал в Марди-Грас. Тот тип лоботрясов, к которому принадлежал главный герой этого рассказа, представляет собой нечто среднее между этими двумя; происходит он из маленького городка с населением тысяч сорок, вот уже сорок тысяч лет тихо дремлющего на юге Джорджии, лишь изредка ворочающегося в дреме и сквозь сон бормочущего что-то о войне, имевшей место где-то, когда-то и уже давным-давно забытой всеми остальными.

Джим был лоботрясом. Я написал это еще раз просто потому, что это так хорошо звучит, совсем как начало сказки, доброй сказки о Джиме. Мне он сразу представляется таким круглолицым, румяным, в шапке, из которой торчат клочки сена и листья. Однако этот Джим был высоким, тощим и сутулым оттого, что слишком много времени проводил за карточным столом; на равнодушном севере таких зовут лодырями. Ну а в краях, где все еще помнят, что такое Конфедерация, за этим классом, проводящим всю жизнь в спряжении глагола «бездельничать» в первом лице единственного числа: я бездельничаю, я бездельничал, я буду бездельничать, – прочно утвердилось прозвище «лоботрясы».

Джим родился в белом доме на зеленом холме. Фасад дома украшали четыре облезшие колонны, сзади находилась огромная садовая решетка, создававшая веселый фон для заросшей цветами солнечной лужайки. Первым обитателям белого дома принадлежала земля справа, слева и позади, но это было так давно, что даже отец Джима мог с трудом припомнить те времена. Честно говоря, он придавал данному факту настолько малое значение, что, даже умирая от огнестрельной раны, полученной в уличной стычке, не стал упоминать о нем при прощании с малышом Джимми, которому к тому времени исполнилось пять и который очень испугался. Белый дом превратился в пансион, которым управляла чопорная леди из Мэйкона; Джим называл ее «тетя Мамми» и ненавидел всей душой.

Когда ему исполнилось пятнадцать, он поступил в среднюю школу; его черных волос почти перестала касаться расческа, он стал бояться девушек. Он ненавидел свой дом, в котором четыре женщины и один старик из года в год тянули бесконечный спор о том, какие участки первоначально входили во владение Пауэллов, а также какие цветы расцветут вслед за этими. Иногда родители девочек из города, вспоминая о матери Джима и надеясь обнаружить сходство темных глаз и волос, приглашали его на дни рождения детей, но на этих вечеринках он всегда очень стеснялся и вообще предпочитал проводить время, сидя на сломанном автомобильном мосте в гараже Тилли, бросая кости либо неустанно исследуя свои зубы при помощи длинной соломинки. Чтобы зарабатывать карманные деньги, он брался за все, что подвернется, и именно из-за этого окончательно перестал появляться на вечеринках со сверстниками. Уже на третьей вечеринке маленькая Марджори Хайт нетактично прошептала – так, что это услышал и он, – что уже видела этого мальчика, когда он доставлял им домой товары из бакалейной лавки. Поэтому, вместо того чтобы выучить тустеп и польку, Джим выучился выбрасывать с помощью костей на выбор по желанию любое число, а также выслушал массу правдивых баек обо всех перестрелках, произошедших в округе в течение последних пятидесяти лет.

Ему исполнилось восемнадцать. Разразилась война, и в качестве моряка он год полировал латунные поручни в Чарльстонском корпусе. Затем для разнообразия его направили на Север, и он еще год полировал такие же латунные поручни, но уже в Бруклинском корпусе.

Война окончилась, и он вернулся домой. Ему исполнился двадцать один год, его брюки казались чересчур короткими и чересчур узкими. Его боты на кнопках имели продолговатые удлиненные мыски. Его галстук будоражил воображение, как тайный заговор, причудливо переливаясь пурпурным и розовым, а над ним располагалась пара голубых глаз – блеклых, как полоса дорогой старой ткани, давно забытой на солнце.

В сумерках одного из апрельских вечеров, когда хлопковые поля и знойный город подернулись светло-серой дымкой, он, едва заметный, стоял, облокотившись на дощатый забор, что-то насвистывая и глядя на месяц, висевший над уличными фонарями Джексон-стрит. Его мозг усиленно работал над проблемой, полностью занимавшей его вот уже целый час: лоботряса пригласили на вечеринку.

В те давние дни, когда все мальчишки питали стойкое отвращение ко всем девчонкам, Кларк Дэрроу и Джим сидели за одной партой. В то время как социальные устремления Джима гибли в промасляной атмосфере гаража, Кларк не терял времени: он влюблялся и разлюбливал, поступал в колледж, начинал пить и бросал, – короче говоря, стал одним из лучших кавалеров города. Несмотря ни на что, Кларк и Джим сохранили дружеские чувства, пусть и не такие горячие, как раньше, но тем не менее совершенно очевидные. Тем вечером старенький «форд» Кларка притормозил перед стоявшим на тротуаре Джимом, и безо всякой задней мысли Кларк пригласил друга на вечеринку в сельский клуб. Импульс, заставивший его это сделать, был не менее удивителен, чем побуждение, заставившее Джима принять предложение. Последнее было, по всей вероятности, вызвано бессознательной скукой и полуосознанным желанием ввязаться в какую-нибудь авантюру. И теперь Джим пытался трезво обдумать предпринятый шаг.

Он начал петь, отстукивая своей длинной ногой ритм по каменной плите тротуара, добиваясь точного попадания в негромкий горловой мотив:

За милю от дома, в городе лени,

Дженни, царица лентяев, жила.

Ей нравились кости, и даже со злости

Шесть из шести она бросить могла.

Он прекратил пение и возмутил тишину тротуара разухабистой дробью.

– К черту! – еле слышно пробормотал он.

Они все будут там: все это общество, то общество, к которому должен был бы принадлежать и Джим: по праву бывшего обитателя белого дома, пусть давным-давно проданного за долги, по праву родства с изображенным на портрете офицером в серой форме. Но члены того общества подрастали вместе и понемногу сформировали свой узкий круг – так же постепенно, как постепенно, дюйм за дюймом, удлинялись платья девушек, и так же необратимо, как удлинялись брюки мальчиков, вдруг ставшие им заметно короткими. И для этого общества, где все звали друг друга по именам и помнили, кто с кем дружил в школе, Джим был чужаком: он был из бедняков. Большинство молодых людей смогли бы снисходительно припомнить, как его зовут; трем или четырем девушкам он мог поклониться как знакомый. Вот и все.

Когда закат превратил небо в синий фон, создав достойную декорацию для появления луны, Джим отправился через знойный, умеренно жгучий город на Джексон-стрит. Лавки закрывались, последние покупатели плыли домой, походя на порождение бурного сна остановившейся карусели. Дальше по улице развернулась ярмарка, раскинувшаяся сверкающей аллеей разноцветных шатров, одаряя ночь смесью музыкальных звуков: кто-то играл восточный мотив на каллиопе, перед паноптикумом звучал меланхоличный горн, шарманка весело наигрывала «Домой, в Теннесси!».

Лоботряс зашел в лавку и приобрел воротничок. Затем он неторопливо направился к аптеке «Воды Сэма», перед дверью которой, как и в любой из летних вечеров, стояло три или четыре экипажа, а между ними туда и сюда сновали маленькие негритята с пломбиром и лимонадом.

– Привет, Джим.

Голос раздался откуда-то снизу: Джо Эвинг и Мэрилин Уэйд сидели в автомобиле. На заднем сиденье находились Нэнси Ламарр и какой-то незнакомец.

Лоботряс небрежно прикоснулся к своей шляпе:

– Привет, Бен… – И после краткой паузы добавил: – Добрый вечер!

И он все так же неторопливо продолжил путь к гаражу, на втором этаже которого находилось его жилище. Его «добрый вечер» адресовался Нэнси Ламарр, с которой он заговорил впервые за последние пятнадцать лет.

Губы Нэнси вызывали в памяти первый поцелуй, у нее были темные глаза и иссиня-черные волосы, доставшиеся ей по наследству от матери, родившейся в Будапеште. Джим часто видел ее на улицах, она всегда, как мальчишка, держала руки в карманах; он знал, что за ней, как и за ее лучшей подругой Салли Кэрролл Хоппер, на всем протяжении пути от Атланты до Нового Орлеана тянется целый шлейф разбитых сердец.

Всего на несколько мгновений, но Джим пожалел, что не умеет танцевать… Затем он рассмеялся и, уже дойдя до своей двери, снова начал негромко напевать:

Бросок ее мог бы лишить вас покоя,

Ее красота б вас смела.

Дженни, царица цариц лоботрясов,

В городе лени жила.

II

В половине десятого Джим и Кларк встретились у аптеки и оттуда в «форде» Кларка отправились в сельский клуб.

– Джим, ну как поживаешь? – просто так, чтобы скоротать путь в пахнущей жасмином ночи, спросил Кларк.

Лоботряс задумался.

– Ну, – после паузы сказал он, – живу в комнате над гаражом Тилли. Я ему немного помогаю с машинами по вечерам, и он с меня денег не берет. Иногда подрабатываю на его такси, за чаевые. Так вот и кормлюсь.

– И хватает?

– Ну, у него и днем есть куча работы – особенно по воскресеньям; есть у меня, правда, еще кое-что, но я стараюсь не рассказывать. Ты небось забыл, но я все еще лучше всех в этом городе играю в кости! Теперь меня уже заставляют метать из стакана, потому что как только я беру их в руки – считай, я выиграл.

Кларк понимающе ухмыльнулся:

– А я никогда не мог выбросить, сколько надо. Хорошо бы ты как-нибудь сыграл с Нэнси Ламарр и выиграл бы все ее деньги! Она играет с парнями и проигрывает больше, чем ее папочка ей выдает. Я даже слышал, что месяц назад она продала фамильное кольцо, чтобы расплатиться с долгами.

Лоботряс уклончиво промолчал.

– Белый дом на улице Вязов все еще твой?

Джим покачал головой:

– Продан. Дали хорошую цену, учитывая, что район уже не тот. Адвокат присоветовал все вложить в акции. Но тут тетя Мамми тронулась, так что все проценты уходят на лечебницу.

– Н-да…

– На Севере у меня есть дядя, и я думаю поехать к нему, как только соберусь. У него отличная ферма, вот только работать там некому. Он как-то просил меня приехать и помочь, но я так и не собрался. Там чертовски тоскливо… – Неожиданно он заговорил о другом: – Кларк, я тебе весьма признателен за приглашение, но – честно – будет лучше, если ты прямо вот здесь остановишься и я пойду домой.

– Чушь! – хмыкнул Карл. – Хоть немного развеешься. Можно даже не танцевать – просто выйдешь на площадку и немножко повертишься.

– Чего? – встревожился Джим. – Только не вздумай подходить со мной к девушкам и исчезать, чтобы я потом, как дурак, шел танцевать!

Кларк рассмеялся.

– Имей в виду, – продолжал Джим, – что если ты не поклянешься, что ничего такого не будет, я вот прямо здесь выхожу и на своих двоих чешу обратно до Джексон-стрит.

После непродолжительного спора они пришли к соглашению о том, что Джим, во избежание приставаний со стороны особ женского пола, наблюдает разворачивающееся действо с безопасного расстояния, а именно со скамейки в углу, а Кларк при этом имеет право проводить рядом с ним все время, свободное от танцев.

И в десять вечера лоботряс, скрестив ноги и старомодно сложив руки на коленях, пытался выглядеть так, будто ему не впервой и даже скучновато смотреть на танцующих. На самом же деле его застенчивость боролась со жгучим интересом к происходящему вокруг. Он смотрел, как из гардеробной друг за другом возникали девушки, прихорашивавшиеся, как яркие птицы, бросая невинные взгляды своим «дуэньям», затем, быстро обводя взглядом зал, они одновременно пытались оценить обстановку и реакцию этой «обстановки» на их появление; после чего, снова как птицы, они приземлялись и оседали в крепких объятиях поджидавших их кавалеров. Салли Кэрролл Хоппер, блондинка с томным взглядом, была в своем любимом розовом и блистала, как утренняя роза. Марджори Хайт, Мэрилин Уэйд, Гарриет Кэрри – все те девушки, которых он встречал, слоняясь в полдень по Джексон-стрит, в этот час, с аккуратно уложенными бриллиантином локонами, нежно подсвечивавшимися приглушенным светом люстр, казались ему таинственными незнакомками, похожими на розовые, голубые, красные и золотые фигурки из дрезденского фарфора, только что вынутые из печи и уже стоящие в витрине магазина.

Так он просидел полчаса. Периодические визиты оживленного Кларка, сопровождавшиеся ободряющим хлопком по колену и «Привет, старичок, ну как ты тут?», радости не прибавляли. Его узнавали, здоровались, некоторые даже останавливались переброситься парой фраз, но он понимал, что для всех было сюрпризом само его присутствие здесь, и он даже вообразил, что для некоторых этот сюрприз был неприятным. А в половине одиннадцатого все его смущение неожиданно улетучилось, происходящее вдруг приобрело интерес и он совершенно забыл о себе: из гардеробной вышла Нэнси Ламарр.

На ней было платье из желтого органди, состоявшее, казалось, лишь из сотен острых уголков, трех рядов оборок и большого банта сзади; вокруг нее вспыхивали фосфоресцирующие черные и желтые лучи. Лоботряс широко распахнул глаза, ему стало трудно дышать. Она задержалась в дверях, ожидая своего кавалера. Джим узнал его: это был тот самый незнакомец, которого он видел вечером рядом с ней в машине Джо Эвинга. Он смотрел, как она, подбоченясь, что-то тихо ему сказала и рассмеялась. Мужчина рассмеялся вместе с ней, и Джим внезапно почувствовал болезненный укол какого-то незнакомого чувства. Между парой, казалось, проскользнул какой-то луч, как прекрасная стрела с того солнца, которое еще минуту назад согревало и его. Лоботряс внезапно ощутил себя сорной травой под плетнем.

Через минуту к нему подошел румяный и сияющий Кларк.

– Привет, старичок, – в который уже раз за вечер воскликнул он, – ну как ты тут?

Джим ответил, что он тут вполне себе ничего.

– Пошли со мной, – скомандовал Кларк. – Я тут кое-чего раздобыл, и это будет гвоздь программы!

Джим неуклюже последовал за ним через весь зал и вверх по лестнице, в гардеробную, где Кларк извлек из кармана фляжку с безымянным напитком соломенного цвета:

– Из настоящей кукурузы!

Рядом уже стоял поднос с имбирным элем. Такой мощный нектар, тем более «из настоящей кукурузы», всегда лучше работает с чем-нибудь покрепче сельтерской.

– Ну что, дружище, – уже потише произнес Кларк, – Нэнси Ламарр сегодня великолепна?

Джим кивнул.

– Очень красива, – согласился он.

– Сегодня она нарядилась для проводов, – продолжал Кларк. – Видел с ней парня?

– Высокий? В белых брюках?

– Точно. Это Огден Меррит, из Саванны. Старый Меррит владеет заводом, выпускает безопасные бритвы. А сынок просто без ума от нее. Бегал за ней целый год.

– Она, конечно, та еще девчонка, – продолжал Кларк, – но мне она нравится. И не только мне. Ну да, она позволяет себе совершенно безумные выходки. Обычно выходит сухой из воды, но на ее репутации уже, наверное, места живого не найти.

– Неужели? – Джим поставил свой стакан. – А вкусно…

– Да, ничего. О, она настоящая сумасбродка. Играет в кости, представляешь? И ей нравится вкус спиртного. Я даже обещал ее угостить попозже.

– Она любит этого Меррита?

– Черт его знает. Но, похоже, все лучшие девчонки выходят замуж и куда-нибудь отсюда уезжают.

Он смешал себе еще один коктейль и аккуратно закрыл фляжку пробкой.

– Слушай, Джим, я сейчас иду танцевать и был бы весьма обязан, если бы ты взял эту фляжку на хранение, раз уж ты не танцуешь. Если кто-то заметит, что у меня в кармане фляжка, понятное дело, он сразу же подойдет и попросит угостить – и не заметишь, как все кончится и все мое веселье выпьет кто-нибудь другой.

Итак, Нэнси Ламарр собиралась замуж. Любимица всего города должна была стать собственностью индивидуума в белых брюках, и всего лишь потому, что отец носившего эти брюки делал лучшие безопасные бритвы. Спускавшемуся по ступенькам Джиму эта мысль показалась невероятно тоскливой. Впервые в жизни он переживал неясное романтическое томление. В его воображении возникла картина: Нэнси, жизнерадостная и веселая, идет по улице, в качестве дани у боготворящего ее продавца фруктов взимает с лотка апельсин, приказывает отнести на какой-то мифический счет стаканчик колы в аптеке и, собрав вокруг себя толпу кавалеров, с триумфом отъезжает в вечерний вихрь великолепия и музыки.

Лоботряс сошел с крыльца в темноту между освещенным луной газоном и светящимся дверным проемом танцевального зала. Он присел на стоявший там стул, зажег сигарету и погрузился в свои привычные грезы, не нарушаемые никакими посторонними мыслями. Но сейчас эти грезы были более чувственными, потому что вокруг была ночь, повеяло влажным теплым ветром, принесшим запахи пудры, платьев и тысячу других ярких ароматов, рождавшихся за дверями. Сама музыка – глухие ноты тромбона – казалась теплой и призрачной, с томным призвуком шарканья ботинок и туфель.

Неожиданно в прямоугольнике желтого света, падавшего из открытой двери, появился темный силуэт. Из гардеробной вышла девушка и остановилась на крыльце, всего в нескольких шагах. Джим услышал тихое «черт!», затем она обернулась и увидела его. Это была Нэнси Ламарр.

Джим поднялся со стула:

– Привет!

– Привет, – чуть помедлив, ответила она, затем подошла ближе. – О, да это же Джим Пауэлл!

Он сделал легкий поклон и стал думать, что сказать в ответ.

– Как ты думаешь, – быстро заговорила она, – я хотела спросить: ты знаешь, что делать со жвачкой?

– С какой еще жвачкой?

– К моей туфле прилипла жвачка. Какой-то идиот или идиотка выплюнули свою жвачку на пол, а я, конечно, тут же на нее наступила.

Джим непроизвольно покраснел.

– Как мне теперь от нее избавиться? – раздраженно спросила она. – Я пробовала ножом. Я пробовала всем, что только смогла найти в этой чертовой раздевалке. Я попробовала мылом с водой и даже духами, испортила свою пудреницу, пытаясь заставить эту гадость отлепиться от моей туфли.

Джим в волнении обдумывал ситуацию:

– Ну… Я думаю… Может, бензином?

Не успел он еще произнести последние звуки, как она уже схватила его за руку и потащила с веранды прямо через клумбу, бегом, к стоянке автомобилей, располагавшейся возле поля для гольфа.

– Открывай бак, – скомандовала она, не дав ему перевести дыхание.

– Что?

– Бак с бензином. Я же должна избавиться от этой жвачки! Я не могу танцевать со жвачкой на туфле.

Джим послушно повернулся к машинам и начал осмотр на предмет обретения желанного растворителя. Если бы она потребовала поршень, он приложил бы все усилия для того, чтобы раскурочить двигатель и достать нужную деталь.

– Нашел! – произнес он после недолгих поисков. – Вот этот вроде подается. Есть платок?

– Наверху, весь мокрый. Я же пробовала воду с мылом!

Джим сосредоточенно рылся в своих карманах:

– Кажется, у меня тоже нет.

– К черту. Мы можем открыть бак, и пусть себе льется на землю.

Он повернул клапан, бензин начал капать.

– Еще!

Он повернул клапан сильнее. Бензин пошел струей, образуя блестящую масляную лужу, отражавшую дюжину неровных лун на дрожащем дне.

– Ладно, – уже спокойнее вздохнула она, – пусть весь вытекает. Единственное, что можно сделать, – встать в лужу.

Подчинившись, он полностью открыл клапан, и маленькая лужица неожиданно превратилась в огромную; по земле во всех направлениях растекались маленькие речки и ручейки.

– Отлично! То, что надо.

Приподняв край юбки, она грациозно вступила в бензин.

– Уверена, что теперь-то уж отлипнет, – пробормотала она. Джим улыбнулся:

– Даже если нет – тут еще полно машин.

Она грациозно вышла из бензиновой лужи и начала оттирать подошвы своих туфель о бампер автомобиля. Лоботряс больше не мог сдерживаться. Он согнулся пополам от смеха, а через секунду к нему присоединилась и она.

– Ты приехал с Кларком Дэрроу, правда? – спросила она на обратном пути к веранде.

– Да.

– А где он?

– Танцует, наверное.

– Черт. Он обещал мне коктейль!

– Ну, – сказал Джим, – это поправимо. Фляжка-то у меня в кармане!

Она лучезарно улыбнулась.

– Надо бы найти еще имбирный эль, – добавил он.

– Только не мне. Давай фляжку.

– Уверена?

Она насмешливо улыбнулась:

– Проверь. Я могу пить все, что пьют мужчины. Давай присядем.

Она устроилась на краешке стола, а он сел на соломенный шезлонг рядом. Вынув пробку, она поднесла фляжку к губам и сделала долгий глоток. Он зачарованно смотрел на нее.

– Нравится? Она молча покачала головой:

– Нет, но мне нравится послевкусие. Думаю, как и всем.

Джим согласился:

– Моему отцу тоже нравилось. Даже слишком – это его и сгубило.

– Американцы не умеют пить, – серьезно произнесла Нэнси.

– Что? – удивился Джим.

– На самом деле, – беззаботно продолжала она, – они вообще не знают, как можно делать что-либо хорошо. Единственное, о чем я всю жизнь буду жалеть, так это о том, что не родилась в Англии.

– В Англии?

– Да. Единственное, о чем я жалею всю жизнь!

– Тебе там нравится?

– Да. Безумно. Я никогда сама там не была, но знаю многих англичан, которые служили здесь в армии, они учились в Оксфорде, Кембридже – ну, это как «Сивани» и Университет Джорджии у нас, – и, естественно, я прочитала множество английских романов.

Джим слушал с интересом – он был изумлен.

– Ты когда-нибудь слышал о леди Диане Мэннерс? – серьезно спросила она.

Нет, Джим не слышал.

– Ну, я всегда хотела быть, как она… Она черноволосая, прямо как я, и неистовая, как грех. Это она въехала на коне в какой-то собор, или там часовню, или куда-то еще, а потом все авторы стали вставлять этот эпизод в свои романы.

Джим вежливо кивал. Он выплыл из своих глубин.

– Дай фляжку, – попросила Нэнси. – Я хочу еще глоточек. Маленький глоток не повредит и младенцу. Видишь ли, – чуть хрипло продолжила она. – У людей, живущих там, есть стиль. Здесь ни у кого стиля нет. Я хочу сказать, что ради парней, которые живут здесь, не стоит носить потрясающие наряды или делать что-то сенсационное. Ты думал об этом?

– Думаю, что… Думаю, что нет, – пробормотал Джим.

– А мне нравится одеваться, и мне нравится все это делать! В этом городе я единственная, у кого есть стиль. – Она потянулась и удовлетворенно зевнула. – Прекрасная ночь.

– Точно, – согласился Джим.

– Хочу яхту, – медленно проговорила она. – Хочу плыть по серебристому озеру, по Темзе, например… Пить шампанское и есть икру. Пусть на борту будет человек восемь, не больше. И один из них прыгнет за борт, чтобы всех развеселить, и утонет, как тот кавалер леди Дианы Мэннерс…

– Он сделал это, чтобы она развеселилась?

– Он не собирался тонуть, чтобы развеселить ее. Он просто хотел прыгнуть за борт, чтобы всех рассмешить.

– Думаю, они все просто умерли от смеха, когда он потонул.

– Да, они вряд ли смеялись, – согласилась она. – Но думаю, что она-то все равно смеялась. Она, должно быть, жестокая, как и я.

– Ты жестокая?

– Как жесть. – Она снова зевнула и добавила: – Дай-ка мне еще немножко из этой фляжки.

Джим заколебался, но она властно протянула руку.

– Я не маленькая, – заявила она. – Ты еще никогда таких, как я, не видел! – Она сделала паузу. – И все же ты, может быть, и прав… У тебя… У тебя ум старика…

Она соскочила со стола и двинулась к дверям. Лоботряс тоже встал с шезлонга.

– До свидания, – вежливо сказала она, – доброй ночи. И спасибо, солнышко!

Она вошла внутрь, оставив его с широко раскрытыми глазами на крыльце.

III

В полночь из женской гардеробной вышла целая процессия в плащах и, объединившись в пары с одетыми в пальто кавалерами, как танцоры в котильоне, с полусонным радостным смехом все прошествовали через дверь в темноту – туда, где фыркали проснувшиеся авто. Пары прощались друг с другом, задерживаясь у фонтана.

Сидевший в углу Джим поднялся, чтобы отыскать Кларка. Последний раз он видел его в одиннадцать – Кларк шел танцевать. Джим забрел к лимонадной стойке, ранее служившей баром. В комнате было пусто, только сонный негр дремал за прилавком, да еще пара парней лениво бросали кости за одним из столов. Джим уже собрался было уходить, но в этот момент в комнату зашел Кларк. Они увидели друг друга одновременно.

– Эй, Джим! – воскликнул он. – Иди к нам и помоги нам с этой бутылкой. Думаю, там немного осталось, но по глоточку хватит всем.

В дверях показались лениво перебрасывавшиеся шутками Нэнси, приезжий из Саванны, Мэрилин Уэйд и Джо Эвинг. Взгляды Джима и Нэнси встретились, она заговорщицки ему подмигнула.

Все подошли к столу и, усевшись, заказали имбирный эль. Джим в некотором смущении смотрел на Нэнси, которая переместилась за соседний столик и присоединилась к игравшим в кости парням.

– Зовем их сюда? – предложил Кларк.

Джим огляделся:

– Не надо привлекать толпу. Это не в правилах клуба.

– Да тут никого нет, – настаивал Кларк, – только мистер Тейлор. Он бегает туда-сюда как сумасшедший, пытаясь выяснить, кто слил весь бензин из его машины.

Все рассмеялись.

– Ставлю миллион, что здесь опять не обошлось без Нэнси. Не стоит парковать машину, если она где-то рядом.

– Эй, Нэнси, тебя ищет мистер Тейлор!

Щеки Нэнси разгорелись от азарта игры.

– Я его колымагу уже пару недель вообще не видела!

Внезапно повисла тишина. Джим обернулся и заметил остановившегося в дверном проеме человека неопределенного возраста.

Голос Кларка подчеркнул всеобщее замешательство:

– Не хотите ли присоединиться к нам, мистер Тейлор?

– Благодарю вас. – Нежданный мистер Тейлор уселся на стул. – Придется, видимо. Жду, пока мне достанут немного бензина. Кто-то сыграл шутку с моей машиной.

Его пристальный взгляд быстро скользнул по всем присутствовавшим. Джиму хотелось бы знать, что же мистер Тейлор успел услышать в дверях, и он попытался восстановить в памяти все, что было сказано.

– Сегодня я в игре, – запела Нэнси, – и выиграю я…

– Поддерживаю! – неожиданно выпалил Тейлор.

– О, мистер Тейлор, я и не знала, что вы играете в кости! – Нэнси явно обрадовалась, обнаружив, что он уселся за стол и мгновенно поставил против нее.

Они находились в откровенно натянутых отношениях с того самого вечера, когда она совершенно недвусмысленно отвергла целую серию знаков внимания с его стороны.

– Ну, детки, постарайтесь для мамочки. Всего лишь одна маленькая семерка! – заворковала Нэнси. Она с таинственным видом потрясла руками и бросила кости на стол. – У-ух! Я знала! И еще доллар сверху.

Она сделала еще пять бросков. Тейлору не везло, и она воспринимала это на личном уровне: после каждого удачного броска Джим видел триумф на ее лице. Каждый раз она удваивала ставки – конечно, такое везение не могло продолжаться долго.

– Лучше остановись, – робко предупредил он.

– Ох, только посмотри! – прошептала она. Выпало восемь, и она снова назвала число. – Восьмерочка, восьмерочка, давай скорей ко мне!

Восьмерка покатилась по столу. Нэнси покраснела, в ее лице появилось что-то истеричное, но ей продолжало везти. Она увеличивала ставки, не собираясь выходить из игры. Пальцы Тейлора нервно постукивали по крышке стола, но он тоже продолжал ставить.

Наконец Нэнси попыталась выбросить десять и потеряла ход. Тейлор алчно сгреб кости. Он бросал молча, и в напряженной тишине был слышен только стук костей о стол.

Ход снова перешел к Нэнси, но удача ее оставила. Прошел час. Фортуна поворачивалась то лицом, то спиной. Постепенно везти стало Тейлору. И наконец они сравняли счет: Нэнси проиграла свои последние пять долларов.

– Выписываю чек на пятьдесят и иду ва-банк! – быстро сказала она. Она говорила слегка неуверенно, ее рука дрожала.

Кларк и Джо Эвинг обменялись встревоженными взглядами. Тейлор снова бросил кости. Чек теперь перешел к нему.

– Может, сыграем еще разок? Вот еще чек! – отчаянно предложила она. – Банк другой, но это не важно – деньги везде одинаковые.

Джим все понял: «настоящая кукуруза», его угощение и другие эликсиры, которые она принимала после. Если бы только он отважился вмешаться… Ведь у девушки с таким социальным положением и в таком возрасте едва ли могло быть два банковских счета. Часы пробили два, и он решил себя больше не сдерживать.

– Простите… Позволь, я сделаю этот бросок вместо тебя? – предложил он; его обычно тихий, певучий голос прозвучал несколько натянуто.

Неожиданно почувствовав апатию и сонливость, Нэнси отбросила кости:

– Отлично, старик! Как сказала бы леди Диана Мэннерс: «Вперед, Лоботряс!» Мое везение кончилось.

– Мистер Тейлор, я ставлю наличные против одного из этих чеков, – нарочито беззаботно предложил Джим.

Полчаса спустя Нэнси подалась вперед и хлопнула его по спине:

– Это ты украл мою удачу! – И проницательно закивала головой.

Джим сгреб со стола последний чек и, сложив их все вместе, порвал на мелкие кусочки, бросив обрывки на пол. Кто-то запел, и Нэнси вскочила со стула.

– Леди и джентльмены, – объявила она, – говорит ваша Диана! Я хочу поведать миру весть о том, что мистер Джим Пауэлл, широко известный в этом городе лоботряс, является исключением из общего правила «везет в игре – не везет в любви». Ему везет в игре, и, кроме того, я люблю его! Леди и джентльмены, Нэнси Ламарр, всем известная красавица брюнетка, часто упоминаемая в «Герольд» как одна из наиболее популярных молодых особ местного общества, как и любая другая девушка в подобной ситуации… желает объявить… желает объявить, джентльмены… – Неожиданно она встала на цыпочки и покачнулась.

Кларк вовремя ухватил ее и помог удержать равновесие.

– Прошу прощения, – рассмеялась она, – так вот, она преклоняется… Преклоняется… Неважно. Так выпьем же за здоровье Лоботряса… мистера Джима Пауэлла, короля лоботрясов!

Несколько минут спустя, когда Джим со шляпой в руках уже поджидал Кларка в том самом темном углу крыльца, куда она выходила в поисках бензина, она опять неожиданно возникла рядом с ним.

– Лоботряс, – произнесла она, – ты здесь, Лоботряс? Я думаю… – ее не очень уверенный голос, казалось, доносился из сна, – что ты заслужил мой самый нежный поцелуй за то, что ты сделал, Лоботряс.

На мгновение ее руки обвились вокруг него, а губы прижались к его губам.

– Я живу в своем, свободном мире, Лоботряс, но ты показал мне, что есть и что-то иное.

И она убежала вниз с крыльца, на поле для гольфа. Джим увидел, как из двери вышел Меррит и что-то раздраженно ей сказал; увидел, что она рассмеялась и, отвернувшись, пошла к машине. За ней шли Мэрилин и Джо, напевая медленную песенку «Дитя джаза».

Вышел Кларк и остановился рядом с Джимом на крыльце.

– Все ясно как день, – зевнув, сообщил он. – Меррит разозлился. Нэнси ему больше не нужна.

Вдали на востоке, над полем для гольфа, небо стало серым, ночь потихоньку отступала. Двигатель машины заурчал, а пассажиры подхватили припев.

– Всем спокойной ночи, – крикнул Кларк.

– Пока, Кларк!

– Пока!

А через мгновение тихий радостный голос добавил: «Спокойной ночи, Лоботряс».

Машина с певцами отъехала. Петух на ферме через дорогу издал одинокое печальное «ку-ка-ре-ку», и заспанный негр-официант потушил свет на крыльце. Джим и Кларк, шурша ботинками по гравию, направились к «форду».

– Ну, старик, – вздохнул Кларк, – вот это была игра!

Было еще слишком темно, и он не увидел, как вспыхнул румянец на щеках Джима. Ему бы не пришло в голову, что он покраснел от стыда.

IV

В унылой комнате на втором этаже гаража Тилли целыми днями слышались урчание и фырканье машин снизу вперемежку с песнями негров-мойщиков и шумом воды из шлангов. Комната была уныло квадратной, что подчеркивалось стоявшей в ней кроватью и обшарпанным столом, на котором лежало несколько книг: старые издания «На пассажирском через Арканзас» и «Люсиль» некоего Джона Миллера, испещренные чьими-то пометками старинным витиеватым почерком, «Глаза Вселенной» Гарольда Белла Райта, а также старинный Псалтырь в издании англиканской церкви, с надписью «Элис Пауэлл, 1831» на форзаце. В тот миг, когда Лоботряс вошел снизу в гараж, небо на востоке было все еще темным; когда в комнате включилась единственная электрическая лампочка, стало понемногу голубеть. Джим поспешно выключил свет и, подойдя к окну, облокотился о подоконник, уставившись в предрассветное небо. Его чувства пробудились, и первым ощущением стало ощущение тщеты всего окружающего, похожее на тупую боль в однотонной серости его существования. Неожиданно он почувствовал себя окруженным стеной, стеной такой же реальной и осязаемой, как и белая стена его пустынного жилища. И как только он ощутил эту стену, все, что составляло романтику его существования, легкомыслие, простосердечную беспечность и чудесную открытость его жизни, постепенно стало терять очертания. Лоботряс, шагающий по Джексон-стрит, медленно напевая себе что-то под нос, которого знали в каждой лавке на каждом углу, всегда готовый радоваться любой встрече, всегда готовый обменяться шуткой, иногда грустный, но лишь от того, что есть на свете грусть и время пролетает незаметно, – этот лоботряс неожиданно исчез. Само слово стало банальным упреком. Внезапное озарение – и он понял, что Меррит его презирает, что даже поцелуй Нэнси там, на лужайке, мог пробудить не ревность, а лишь сожаление оттого, что Нэнси так низко пала. А Лоботряс со своей стороны ради нее всего лишь продемонстрировал сомнительное искусство, вынесенное им из гаража. Он стал для нее чем-то вроде морального душа, а все грязные пятна принадлежали ему.

Когда небо стало приобретать бирюзовый оттенок, а в комнате посветлело, он дошел до кровати и упал на нее, яростно сжав кулаки.

– Я люблю ее, – вслух сказал он, – о господи!

И как только он произнес эти слова, что-то внутри него освободилось, как будто из его горла исчез комок. Рассветный воздух показался чистым и лучезарным, и он, уткнувшись лицом в подушку, начал сдавленно всхлипывать.

* * *

В три часа дня вовсю светило солнце и медленно двигавшийся по Джексон-стрит Кларк Дэрроу услышал приветствие Лоботряса, стоявшего у обочины, засунув руки в карманы.

– Привет! – ответил Кларк, резко тормознув свой «форд» у стены лавки. – Только проснулся?

Лоботряс отрицательно покачал головой:

– Даже не ложился. Как-то неспокойно было на душе, так что решил утром прогуляться за город. Только что вернулся.

– Не думал, что ты так разволновался. Я-то вот тоже с утра как-то…

– Думаю уехать из города, – продолжал Лоботряс, погруженный в свои собственные мысли. – Поеду на ферму и начну помогать дяде Дэну. Кажется, слишком уж долго я валял дурака.

Кларк промолчал, а Лоботряс продолжил:

– Подумал вот, что, когда тетя Мамми помрет, вложу наследство в ферму и попробую что-нибудь сделать. Все мои родом оттуда, когда-то там было большое хозяйство.

Кларк с интересом смотрел на него.

– Смешно, – сказал он. – Это все… Это все и на меня подействовало примерно так же.

Лоботряс немного помолчал.

– Я даже не знаю, – медленно проговорил он, – что-то такое… Вот когда эта девушка вчера рассказывала о леди по имени Диана Мэннерс, которая англичанка, вот это, похоже, и заставило меня задуматься…

Он выпрямился и как-то странно посмотрел на Кларка.

– Моя семья была не из последних в этих местах, – с вызовом произнес он.

Кларк кивнул:

– Я знаю.

– Теперь остался только я, – продолжал Лоботряс, чуть повысив голос. – И я – никто. И теперь они имеют право называть меня Лоботрясом, как какого-то поденщика. Люди, которые были никем, когда у моих родителей было все, теперь задирают носы, видя меня!

И снова Кларк промолчал.

– Мне надоело. Я уеду сегодня же. И когда я вернусь в этот город, я вернусь джентльменом.

Кларк вытащил носовой платок и стер пот со лба.

– Да, не только тебя встряхнуло, – печально признал он. – Все эти ночные танцы с девушками надо прекращать. Конечно, очень жаль, но тут уж ничего не попишешь.

– Ты хочешь сказать, – удивленно спросил Джим, – что все вышло наружу?

– Вышло наружу? Да как они могли это скрыть? Объявление будет уже сегодня, в вечерних газетах. Ведь доктору Ламарру надо как-то попытаться сохранить доброе имя!

Джим оперся о бок машины, его ногти непроизвольно царапнули по металлу.

– Ты хочешь сказать, что Тейлор отследил те чеки?

Теперь настала очередь Кларка удивляться.

– Так ты не знаешь, что произошло?

Удивление в глазах Джима послужило ему достаточным ответом.

– Так вот, – драматическим тоном продолжил Кларк, – эти четверо достали еще одну бутылку, выпили и решили всех шокировать; так что Нэнси и этот Меррит сегодня, в семь утра, поженились в Роквилле.

В металле машины под пальцами Лоботряса появилась небольшая вдавленность.

– Поженились?

– Точно. Нэнси протрезвела и бросилась обратно в город, вся в слезах и испуганная до смерти, объясняя, что все это было шуткой. Сначала доктор Ламарр был вне себя и собирался убить Меррита, но кое-как они уладили это дело, и Нэнси с Мерритом отбыли в Саванну на двухчасовом экспрессе.

Джим закрыл глаза и с трудом преодолел приступ неожиданной слабости.

– Это ужасно, – философски заметил Кларк, – не венчание, конечно, думаю, что тут все будет в порядке, хотя до сих пор для Нэнси этот парень был пустым местом. Но нанести такой удар своей семье…

Лоботряс отпустил автомобиль и пошел. Внутри него снова что-то произошло, какая-то необъяснимая, похожая на химическую, реакция.

– Ты куда? – спросил Кларк.

Лоботряс повернулся и вяло посмотрел назад.

– Мне пора, – пробормотал он. – Слишком долго на ногах. Утомился.

– А-а-а…

В три на улице стояла жара, в четыре стало еще жарче. Солнце лишь изредка показывалось сквозь апрельскую пыль, бесконечно, из вечера в вечер, продолжая повторять все тот же старый как мир трюк. Но в половине пятого наступило затишье, тени под навесами и тяжелыми кронами деревьев удлинились. В такой жаре уже ничего не имело значения. Жизнь зависела от погоды, она казалась ожиданием окончания жары, в которой никакое событие не могло сравниться с моментом наступления прохлады, мягкой и ласковой, как рука женщины на усталом челе. Это чувство всегда испытываешь в Джорджии – его не выразить словами, и в этом великая мудрость Юга; через некоторое время Лоботряс свернул в бильярдную на Джексон-стрит, туда, где все как всегда, туда, где все всегда повторяют бородатые анекдоты – и будут повторять их вечно.

Половина верблюда

I

Усталый читатель, бросив тусклый взгляд на название этого рассказа, решит, что это чистой воды метафора. Рассказы о чашах и губах, о фальшивом пенни и новом венике довольно редко содержат информацию о чашах, губах, монетах или вениках. Данный рассказ является исключением. Действующим лицом здесь выступает вполне материальная, ощутимая и полновесная половина верблюда.

Начав с головы, мы постепенно доберемся и до хвоста. Позвольте представить: мистер Перри Паркхарст, двадцать восемь лет, адвокат, уроженец Толедо. У Перри прекрасные зубы, гарвардский диплом, волосы расчесаны на прямой пробор. Вы с ним уже где-нибудь встречались: в Кливленде, Портленде, Сент-Поле, Индианаполисе, Канзас-Сити и так далее. «Братья Бейкер, город Нью-Йорк» во время ежегодного вояжа по западным штатам всегда совершают остановку лишь ради того, чтобы одеть его с ног до головы; «Монморанси и К°» каждые три месяца шлют молодому человеку депешу спешной почтой, чтобы убедиться, что число отверстий для шнурков на его ботинках точно соответствует последним тенденциям. Сейчас он владеет родстером местного производства, а если доживет, то приобретет и французский родстер – и, без сомнений, купит даже китайский танк, как только этот вид транспорта войдет в моду. Он выглядит точь-в-точь как молодой человек из рекламы в журнале, натирающий свой покрытый ровным загаром торс линиментом и отправляющийся каждые два года на восток страны, чтобы навестить альма-матер.

Позвольте представить: его Любовь. Ее зовут Бетти Мэйдл, и она бы замечательно смотрелась на киноэкране. От отца она получает на одежду триста долларов в месяц, является счастливой обладательницей светлых волос, ясного взора и веера из перьев пяти расцветок. С удовольствием представляю вам ее отца: Сайрус Мэйдл. Несмотря на то что он – самый обычный человек из плоти и крови, в Толедо, как ни странно, его часто называют Мистер Алюминий. Когда по вечерам он восседает за столиком в клубе, с двумя или тремя мужчинами, которых люди за глаза зовут Мистер Железо, Мистер Лес и Мистер Латунь, можно заметить, что все они выглядят совершенно обычно, как и мы с вами, ну разве что немного масштабнее, если вы понимаете, о чем я…

На протяжении рождественской недели 1919 года в Толедо только при участии тех, кого называют «мистер такой-то», прошло: сорок четыре рождественских ужина, шестнадцать танцевальных вечеров, шесть торжественных обедов для особ как женского, так и мужского пола, двенадцать чаепитий, четыре холостяцких ужина, две свадебные церемонии и тринадцать вечеринок, на которых гости играли в бридж. Все это вместе на двадцать девятый день декабря месяца повлекло за собой принятие Перри Паркхастом решения.

Девица Мэйдл согласна выйти за него замуж – и в то же время не согласна. Ее жизнь была полна удовольствий, и сама мысль о предприятии столь ответственного шага казалась ей ненавистной. А кроме того, их тайная помолвка находилась все в том же состоянии уже столь долго, что временами казалось, будто в любой момент она может разорваться под действием собственного веса. Малыш Уорбартон, который знал все и обо всем, убедил Перри, что необходимо действовать, как Супермен: добыть брачную лицензию, прийти с ней в дом к Мэйдл и поставить ее перед фактом – или она выходит замуж прямо сейчас, или не выходит никогда! И он пошел и предложил руку, сердце, лицензию и ультиматум – и не прошло и пяти минут, как разразилась жесточайшая сцена, с отдельными вспышками неприкрытой вражды, именно такая, какие всегда возникают ближе к концу любой затяжной войны или помолвки. В результате наступило одно из тех ужасных затиший, в конце которых любящие внезапно умолкают, трезво оглядывают друг друга и начинают думать, что произошла какая-то ужасная ошибка.

После этого следует благотворная волна поцелуев и уверений в том, что это моя вина. Скажи, что это я виноват! Это все я! Я хочу, чтобы ты это сказала!

Но в тот самый момент, когда в воздухе начал чувствоваться дух примирения и оба участника сцены до некоторой степени вжились в роль, которую необходимо было сыграть так, чтобы как можно глубже почувствовать всю томность и нежность приближающегося момента, позвонила словоохотливая тетушка, и Бетти пришлось вступить в телефонную беседу, затянувшуюся на целых двадцать минут. На исходе восемнадцатой минуты Перри Паркхарст, снедаемый гордостью, ревностью и уязвленным самолюбием, надел шубу, взял свою светло-коричневую шляпу и торжественно удалился в направлении двери на улицу.

– Все кончено! – отрывисто произнес он, пытаясь завести мотор автомобиля. – Все кончено… да заведешься ты наконец, черт тебя подери!

Последнее относилось уже к замерзшей машине, простоявшей некоторое время на улице.

Он поехал в центр – точнее, заснеженная колея сама понесла его в центр города. Он низко ссутулился на сиденье, погруженный в печальные раздумья, и ему было совершенно все равно, куда ехать.

Проезжая мимо отеля «Клэрендон», он услышал оклик с тротуара. Там стоял Бэйли, человек с подмоченной репутацией и выдающейся челюстью, живший в отеле и никогда не любивший.

– Перри, – тихо произнес человек с подмоченной репутацией, когда перед ним у обочины остановился родстер, – у меня стоит шесть бутылок такого чертовски прекрасного шампанского – без единого пузырька! – которое ты, ручаюсь, никогда не пробовал. И треть всего, Перри, получишь ты, если только поднимешься со мной в номер и поможешь нам с Мартином Мэйси все это выпить!

– Бэйли, – с напряжением сказал Перри, – я выпью твое шампанское. Я выпью все до капли, пусть даже это и убьет меня.

– Чокнулся? – кротко ответил человек с подмоченной репутацией. – В шампанское не добавляют метиловый спирт. Это напиток, который весь мир пьет уже шесть тысяч лет. А пробки на этих бутылках даже окаменели, и вытаскивать их приходится с помощью алмазного сверла.

– Веди меня наверх, – мрачно промолвил Перри. – Как только эти пробки увидят мое сердце, они выскочат сами – из простого сострадания.

Весь номер был увешан типично гостиничными невинными картинками, изображающими маленьких девочек с яблоками в руках, сидящих на скамейках и играющих с щенками. Других украшений в номере не было, если не считать разбросанных повсюду галстуков, а также розовощекого человека, читавшего розовую газету, полностью посвященную дамам в розовых чулках.

– Иногда приходится торить дороги и тропы, – произнес розовощекий человек, укоризненно взглянув на Бэйли и Перри.

– Приветствую, Мартин Мэйси! – коротко ответил Перри. – И где это каменноугольное шампанское?

– Куда спешим? Это же вроде не налет. У нас вечеринка!

Перри покорно сел и с неудовольствием оглядел галстуки.

Бэйли не спеша открыл дверцу шкафа и извлек шесть симпатичных бутылок.

– Снимай эту чертову шубу, – обратился Мартин Мэйси к Перри. – Или, может, нам открыть все окна?

– Дайте мне шампанского, – сказал Перри.

– Идешь на цирковой карнавал к Таунсендам сегодня?

– Нет!

– Нет приглашения?

– Есть.

– А почему не идешь?

– Я устал от вечеринок, – воскликнул Перри. – Уже тошнит. Я уже так навеселился, что тошнит!

– Может, ты собрался к Говарду Тейту?

– Нет же, я сказал. Мне все это надоело.

– Ну что ж, – как бы в утешение сказал Мэйси, – у Тейтов все равно будут одни школьники.

– Да говорю я тебе…

– Я подумал, что ты наверняка собрался куда-нибудь. Судя по газетам, ты под Рождество не пропустил ни одной вечеринки!

Перри угрюмо хмыкнул.

Он больше никогда не пойдет на вечеринку! В его голове крутилась классическая фраза о том, что эта страница его жизни закрыта, закрыта навсегда! А когда в голове крутится «закрыта, закрыта навсегда!» или что-то подобное, можно с полной уверенностью сказать, что тут не обошлось без женщины, которая, так сказать, и осуществила это закрытие. Перри также пришла в голову еще одна классическая мысль о том, что самоубийство, в сущности, просто трусость. Эта мысль всегда отдает благородством, таким теплым и воодушевляющим! Только подумать, сколько достойных людей мы бы потеряли, если бы самоубийство не было бы просто трусостью!

Прошел час, и в шесть вечера Перри потерял всякое сходство с молодым человеком, рекламирующим линимент. Теперь он выглядел как первый набросок к картине разгула. Они пели импровизированную песню, текст которой только что придумал Бэйли:

Некий Пер Ламп, соблазнитель известный,

Всегда отличался за чаем воскресным:

Он переливал и заливал,

Ни разу ни капли не проливал —

При этом салфеткой колени свои он никогда не накрывал!

– Проблема в том, – сказал Перри, закончив взлохмачивать свои волосы расческой Бэйли и пытаясь повязать на голову оранжевый галстук, чтобы подчеркнуть свое сходство с Юлием Цезарем, – что вы, парни, ни черта не смыслите в пении. Как только я ухожу вверх и начинаю петь тенором, вы тоже начинаете петь тенорами.

– У меня от природы тенор, – глубокомысленно заявил Мэйси. – Голос не тренирован, вот и все. Абсолютный слух, говорила тетка. Прекрасный певец от рождения.

– Певцы, певцы, все прекрасные певцы, – вставил Бэйли, который в этот момент разговаривал по телефону. – Да нет, не в кабаре. Я хочу яйцо. Пусть какой-нибудь проклятый клерк, который с едой – едой! Я хочу…

– Юлий Цезарь! – объявил Перри, отвернувшись от зеркала. – Человек со стальной волей и железными принципами.

– Заткнись! – взвизгнул Бэйли. – Эй, это мистер Бэйли. Пришлите нам ужин. Что-нибудь грандиозное. На ваш выбор. Прямо сейчас!

С некоторым затруднением он попал трубкой обратно на телефон, после чего его губы сжались, и с выражением торжествующей настойчивости он выдвинул нижний ящик шкафа.

– Взгляните! – не терпящим возражений тоном скомандовал он.

В его руках оказалось некое вычурное одеяние из розовой дешевой ткани.

– Штаны! – важно произнес он. – Глядите!

На свет появилась розовая рубашка, красный галстук и детский воротничок а-ля Бастер Браун.

– Глядите! – повторил он. – Это костюм для циркового карнавала Таунсендов. Я изображаю мальчика, который носит воду для слонов.

Несмотря на свое состояние, Перри был впечатлен.

– Я буду изображать Юлия Цезаря, – объявил он после некоторого раздумья.

– Так и думал, что ты идешь! – сказал Мэйси.

– Я? Конечно иду! Не пропускаю ни одной вечеринки. Полезно для нервов, как сельдерей.

– Цезарь! – рассмеялся Бэйли. – Тебя не пустят. Он не из цирка. Это из Шекспира. Лучше оденься клоуном.

Перри замотал головой:

– Нет уж. Только Цезарь.

– Цезарь?

– Точно. Колесница!

Луч света осветил разум Бэйли.

– А правда. Хорошая идея.

Ищущим взглядом Перри обвел комнату.

– Я позаимствую у тебя банный халат и этот галстук, – сказал он.

Бэйли задумался:

– Не пойдет.

– Нормально. Это все, что надо. Цезарь был варваром. Они даже не пикнут, если я скажу, что я Цезарь, потому что он был варвар.

– Нет, – покачав головой, сказал Бэйли. – Костюм надо взять напрокат в лавке. У Нолака.

– Уже закрыто.

– Проверь.

После пяти минут, проведенных у телефона, далекий, уставший голос сумел убедить Перри, что на другом конце провода находится мистер Нолак и что лавка из-за карнавала Таунсендов будет открыта до восьми. Успокоившись, Перри съел большое блюдо филе-миньон и выпил последнюю из трех оставшихся бутылок шампанского. В восемь пятнадцать швейцар в высоком цилиндре, стоявший у входа в «Клэрендон», смог наблюдать, как он пытается завести свой родстер.

– Видимо, замерз, – мудро заметил Перри. – Мороз схватил мотор. Холода.

– Замерз, что ли?

– Да. Мотор покрылся льдом.

– Не заводится?

– Никак. Пусть постоит тут до лета. Один теплый августовский вечерок, и все будет в порядке.

– Хотите оставить тут?

– Точно. Пусть стоит. Вряд ли найдется такой горячий воришка. Подайте такси.

Швейцар в высоком цилиндре подозвал такси:

– Куда, мистер?

– Поезжай к Нолаку – ну, знаешь, костюмы напрокат…

II

Миссис Нолак выглядела приземистой неудачницей – представительницей одной из новых наций, возникших сразу по окончании мировой войны. Из-за нестабильности европейской обстановки она так и не смогла определиться, кем же она была на самом деле. Помещение лавки, в которой она вместе со своим мужем ежедневно зарабатывала хлеб свой насущный, было, как и положено замку с привидениями, тускло освещено, его заполняли рыцарские доспехи, одежды китайских мандаринов, а с потолка свешивались огромные бороды из папье-маше. Из углов на посетителя выглядывали ряды безглазых масок, стеклянные шкафы были наполнены коронами и скипетрами, искусственными драгоценностями и огромными корсажами, коробками с гримом, вуалями и париками всех рас цветок.

Когда Перри неторопливо вошел в лавку, миссис Нолак уже была занята уборкой последних, как ей казалось, следов напряженного дня в шкаф, заполненный розовыми шелковыми чулками.

– Чем могу служить? – с неприкрытым неудовольствием поинтересовалась она.

– Пожалуйста, костюм Юлия Гура, колесничего.

Миссис Нолак было очень жаль, но вся одежда для колесничих была давно сдана в прокат.

– Это для циркового карнавала Таунсендов?

– Да, конечно.

– К сожалению, – сказала она, – у нас не осталось абсолютно ничего циркового.

Возникло непредвиденное препятствие.

– Гм… – промолвил Перри. Неожиданно в голову ему пришла идея. – Если у вас найдется кусок холста, я смогу нарядиться шатром!

– К сожалению, ничего такого не держим. За этим вам бы лучше куда-нибудь в скобяную лавку… Но у нас есть несколько очень приличных костюмов солдат Конфедерации!

– Нет. Никаких солдат.

– И еще один – почти новый – король!

Он покачал головой.

– Несколько джентльменов, – с надеждой продолжала она, – наденут цилиндры, длиннополые фраки и будут изображать инспекторов манежа, хотя… У нас же кончились цилиндры… Могу предложить вам накладные усы.

– Хочется что-то узнаваемое.

– Ну, давайте посмотрим еще. Так, вот львиная грива, вот гусь, верблюд…

– Верблюд? – Идея сразу же, окончательно и бесповоротно, завладела воображением Перри.

– Да, но это на двоих…

– Верблюд. Вот это да! Дайте посмотреть.

Верблюда извлекли с самой верхней полки шкафа. На первый взгляд он состоял из одной лишь изможденной, страшной головы и значительных размеров горба, но, как только его развернули на полу, оказалось, что имеется еще и болезненно выглядящее туловище темно-коричневого цвета, изготовленное из плотной ворсистой ткани.

– Как видите, нужно два человека, – объяснила миссис Нолак, с неприкрытым обожанием разглядывая распростертого верблюда. – Если у вас есть товарищ, он может стать одной половинкой. Видите, вот тут что-то вроде двух пар штанов. Одна пара для передней половины, а вторая – для задней. Передняя половина может смотреть вперед сквозь вот эти прорези, а задняя половина просто держится за переднюю и идет следом.

– Надевайте, – скомандовал Перри.

Миссис Нолак послушно поместила голову верблюда на свою, напоминавшую кошачью голову и свирепо огляделась.

Перри был восхищен.

– Какие звуки издает верблюд?

– Что? – переспросила миссис Нолак, сняв верблюжью голову и стряхивая с лица пыль. – Ах, какие звуки? Ну, он… Как это… ревет…

– Где здесь зеркало?

Перед большим зеркалом Перри примерил голову и оценивающе повертелся из стороны в сторону. В тусклом освещении костюм казался исключительно многообещающим. Потертая морда верблюда выражала вселенский пессимизм, и необходимо отметить, что шкура также находилась в запущенном состоянии, что является отличительным признаком любого хорошего верблюда: фактически она нуждалась в стирке, и погладить ее тоже не помешало бы, но, в общем, узнаваемость была налицо. Костюм выглядел величественно. Он привлек бы внимание в любом обществе – хотя бы одной только меланхоличностью черт и олицетворением жестокого голода, проглядывавшим из глубоких глазных впадин.

– Как видите, это костюм для двоих, – повторила миссис Нолак.

Перри попробовал собрать вместе туловище с передними ногами и обернуть все вокруг себя, обвязавшись задними ногами, как кушаком. Результат в целом выглядел неутешительно. Фигура выглядела даже несколько вызывающе и походила на одну из средневековых гравюр, изображавшую монаха, превращенного Сатаной в зверя дикого. Лишь самые снисходительные согласились бы признать, что перед ними изображение горбатой коровы, рассевшейся среди покрывал, да и то с натяжкой.

– Абсолютно ни на что не похоже, – разочарованно протянул Перри.

– Да, – подтвердила миссис Нолак, – как видите, требуются двое!

В голове Перри вспыхнуло решение.

– Вы заняты сегодня вечером?

– Да я вряд ли…

– Ну же, давайте! – с воодушевлением сказал Перри. – Конечно, у вас получится. Давайте! Встряхнитесь и залезайте в эти задние ноги!

С некоторым затруднением обнаружив их местонахождение, он призывно развернул перед ней их зияющие глубины. Но миссис Нолак вовсе не горела желанием туда залезать. Она упрямо отошла подальше:

– О нет…

– Ну, давайте! Если хотите, можете быть передней частью. Или давайте подбросим монетку!

– О нет…

– Я вам щедро заплачу!

Миссис Нолак поджала губы.

– Прекратите! – без тени жеманства заявила она. – Еще ни один джентльмен не предлагал мне ничего такого! Мой муж…

– У вас есть муж? – спросил Перри. – Где он?

– Дома.

– Как ему позвонить?

После продолжительных переговоров он все же раздобыл телефонный номер, установленный в родовом гнезде Нолаков, и смог вступить в разговор с обладателем далекого усталого голоса, который он сегодня уже слышал. Но мистер Нолак, пусть и застигнутый врасплох, все же продолжал стойко держаться на своих позициях, несмотря на блистательную цепь логических умозаключений Перри. Он, не теряя достоинства, решительно отказал в помощи мистеру Паркхарсту, не желая исполнять роль задней половины верблюда.

Окончив разговор – вернее, услышав в трубке гудки, – Перри уселся на табуретку, чтобы обдумать создавшееся положение. Он перебрал в памяти друзей, к которым можно было воззвать о помощи, и со смутной печалью его мысленный взор задержался на имени Бетти Мэйдл. Ему пришла в голову сентиментальная мысль. Он попросит ее. Их чувство угасло, но не может же она отказать ему в последней просьбе! Ведь это такая малость – просто помочь ему в выполнении обязанностей перед обществом на один короткий вечер. И если уж она станет настаивать, то пусть она будет передней половиной, а он – задней. Его тронуло собственное великодушие. Он стал грезить, представляя нежное примирение внутри верблюда: один на один, спрятанные от всего остального мира…

– Ну что ж, давайте поищем что-нибудь другое?

В его сладкие грезы ворвался прозаический голос миссис Но-лак, заставивший его приступить к действиям. Он подошел к телефону и вызвал дом Мэйдлов. Миссис Бетти дома не оказалось: она уже уехала.

И вот, когда стало казаться, что все потеряно, в лавку с любопытством заглянула половина верблюда. Выглядела она как страдающий насморком, неряшливо одетый человек, источающий уныние. Его кепи было низко надвинуто на лоб, подбородок почти касался груди, пальто чуть не доставало ботинок. Человек выглядел усталым, потрепанным и, не в пример клиентам Армии спасения, сильно недокормленным. Он пояснил, что является водителем такси, которое джентльмен нанял у отеля «Клэрендон». Несмотря на то что ему были даны инструкции ожидать снаружи, ожидание несколько затянулось, и в его душу закралось подозрение, что джентльмен покинул лавку через заднюю дверь с намерением лишить его платы за поездку – джентльмены иногда так делают, – вот поэтому он и решил заглянуть. Ему предложили сесть на табуретку.

– Хочешь сходить на вечеринку? – сурово осведомился Перри.

– Я на работе, – печально ответил таксист. – И не хочу эту работу потерять.

– Это будет хорошая вечеринка!

– Это хорошая работа.

– Ну давай! – надавил Перри. – Будь другом. Гляди, это просто шик!

Он развернул верблюда, и таксист, хмыкнув, цинично оглядел костюм.

Перри лихорадочно расправлял складки ткани.

– Гляди! – с воодушевлением воскликнул он, развернув часть складок. – Это твоя половина. Тебе даже не надо будет ничего говорить! Все, что нужно, – просто ходить и иногда садиться. Все остановки – твои. Подумай! Я буду все время на ногах, а ты сможешь периодически присаживаться и отдыхать. Я вот смогу присесть, только если ты ляжешь, а ты сможешь сесть… да когда захочешь! Понял?

– Что это такое? – с сомнением спросил индивидуум. – Саван?

– Ни в коем случае! – с негодованием произнес Перри. – Это верблюд!

– Н-да?

После этого Перри упомянул о сумме материального вознаграждения, и переговоры перешли из области предположений в деловое русло. Перри и таксист примерили костюм верблюда перед зеркалом.

– Ты, конечно, не можешь видеть, – пояснял Перри, возбужденно разглядывая результат сквозь прорези для глаз, – но, честное слово, старик, ты выглядишь просто потрясающе! Клянусь!

В ответ на этот несколько двусмысленный комплимент из задней половины раздалось неопределенное хмыканье.

– Клянусь, ты выглядишь отлично! – с энтузиазмом повторил Перри. – Попробуем пройтись.

Задние ноги двинулись вперед; получившаяся фигура напоминала полукота, полуверблюда, выгнувшего спину и изготовившегося к прыжку.

– Да нет. Двинься вбок.

Задние ноги верблюда аккуратно вывернулись; танцор хула-хула умер бы от зависти.

– Отлично, не правда ли? – обратился Перри за одобрением к миссис Нолак.

– Выглядит неплохо, – согласилась миссис Нолак.

– Мы берем! – сказал Перри.

Сверток упокоился под мышкой Перри, и они покинули лавку.

– Поехали на вечеринку! – скомандовал Перри, заняв заднее сиденье такси.

– На какую вечеринку?

– На карнавал.

– Куда именно?

Возникла новая проблема. Перри попытался припомнить, но в его голове хороводом кружились имена хозяев всех тех вечеринок, которые он посетил на этой неделе. Конечно, можно было спросить у миссис Нолак, но, выглянув в окно, он обнаружил, что огни в лавке уже погасли. Миссис Нолак была уже так далеко, что ее фигура превратилась в едва заметную темную кляксу вдали, посреди заснеженной улицы.

– Поехали в центр, – уверенно скомандовал Перри. – Увидишь, что где-то идет вечеринка, – останови. Я скажу тебе, когда приедем.

Он задремал, и его мысли снова унеслись к Бетти: он вообразил, что они поссорились из-за того, что она отказалась идти на вечеринку в качестве задней половины верблюда. Он уже почти заснул, когда его разбудил таксист, открывший дверь и трясший его за плечо:

– Кажется, приехали.

Перри сонно огляделся. От дороги к большому каменному дому был натянут полосатый тент, изнутри доносились низкие звуки барабана джазового оркестра. Он узнал дом Говарда Тейта.

– Точно, – окончательно проснувшись, сказал он, – это здесь! Сегодня вечеринка у Тейтов. Точно, туда все и собирались!

– Слушай, – встревоженно спросил индивидуум, еще раз взглянув на натянутый тент, – а ты уверен, что все эти люди меня не побьют за то, что я туда сунусь?

Перри с достоинством встряхнулся:

– Если только кто-нибудь заикнется, просто скажешь, что ты – часть моего костюма.

Возможность представиться скорее в виде вещи, нежели личности, успокоила таксиста.

– Ну ладно, – неохотно согласился он.

Перри прошел под сень тента и стал разворачивать верблюда.

– Вперед, – скомандовал он.

Спустя несколько минут можно было наблюдать, как печальный и на вид голодный верблюд, испуская клубы пара из пасти и дырочки в гордой задней половине, пересек порог резиденции Говарда Тейта, удостоил изумленного лакея слабым фырканьем и направился прямо по главной лестнице, ведшей в бальную залу. Зверь двигался характерным аллюром, напоминавшим нечто среднее между неуверенным строевым шагом и беспорядочным бегом; точнее всего этот стиль передвижения можно было бы описать словом «спотыкающийся». Верблюд спотыкался на каждом шагу, и, передвигаясь, он то вытягивался, то сжимался, как огромная гармонь.

III

Семья Тейтов считалась самой влиятельной в Толедо. Миссис Говард Тейт до замужества звалась мисс Тодд и проживала в Чикаго, но все члены семьи в общении отличались той нарочитой простотой, что стала знаком принадлежности к американской аристократии. Тейты уже достигли такого положения, когда разговоры велись о свиньях и фермах, а каждый, кому эта тема не доставляла удовольствия, удостаивался лишь холодного взгляда. Им уже казалось предпочтительней видеть за обеденным столом не друзей, а вассалов, они без особого шума тратили огромные деньги и, потеряв вкус к соревнованию, постепенно скучнели.

Бал в этот вечер давался в честь маленькой Миллисент Тейт, и, хотя среди приглашенных были представители всех поколений, танцевали в основном школьники и студенты: основная часть уже успевшей вступить в брак молодежи в этот вечер веселилась на цирковом карнавале, устроенном Таунсендами в клубе «Дилижанс». Миссис Тейт находилась в бальном зале, следя за Миллисент и подбадривая ее улыбками, когда их взгляды встречались. Рядом с ней стояли две средних лет тетушки, наперебой твердившие, как же идет Миллисент новое платье! Именно в этот приятный момент миссис Тейт почувствовала, как ее сильно дернули за юбку, и мгновение спустя на руках у матери с громким «Ох!» очутилась младшая дочь, одиннадцатилетняя Эмили.

– Эмили, что случилось?

– Мама, – сказала Эмили, испуганная, но не сильно, – там на лестнице…

– Что?

– Там на лестнице что-то непонятное, мама! Я думаю, что это большая собака, мама, но она совсем не похожа на собаку!

– Что ты хочешь сказать, Эмили?

Тетушки сочувственно закачали головами.

– Мама, это похоже… Это похоже на верблюда!

Миссис Тейт рассмеялась:

– Ты видела старое глупое привидение, вот и все.

– Вовсе нет! Нет, это было что-то живое, мама, и большое! Я шла вниз посмотреть, не идет ли кто-нибудь еще, а эта собака или что это было… оно шло наверх! Так смешно, мама, как будто оно было хромое. А потом оно увидело меня и как-то так взвыло, а затем поскользнулось на лестничной площадке, и я от него убежала.

Улыбка сошла с лица миссис Тейт.

– Ребенок определенно что-то видел, – сказала она.

Тетушки согласились, что ребенок действительно что-то видел, и все три женщины, не сговариваясь, инстинктивно отступили от двери, потому что прямо за ней, совсем рядом, послышался глухой звук шагов.

Затем раздалось три приглушенных вздоха изумления – из-за угла материализовалось нечто темно-коричневое, и наконец все разглядели что-то вроде огромного зверя, глядевшего на них голодными глазами.

– Ах! – воскликнула миссис Тейт.

– Ох! – хором воскликнули дамы.

На спине верблюда неожиданно показался горб, и вздохи сменились визгом.

– Ох… Смотрите!

– Что это?

Танец остановился, и танцоры, поспешившие к месту происшествия, отнеслись к непрошеному гостю совершенно по-разному; конечно же молодежь немедленно заподозрила, что все было подстроено заранее хозяевами для того, чтобы развеселить гостей. Мальчики постарше отнеслись к событию с подобающим пренебрежением, расценив произошедшее как насмешку над их уже не детским интеллектом, и, не вынимая рук из карманов, не спеша подтягивались поближе. Зато большинство девушек издали приглушенные возгласы веселого изумления.

– Да ведь это верблюд!

– Какой забавный, не правда ли?

Верблюд неуверенно замер, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, и медленно обвел залу оценивающим взором. Затем он внезапно принял решение, развернулся и быстро засеменил к двери.

В этот момент из библиотеки на первом этаже вышел мистер Говард Тейт и остановился в холле, чтобы побеседовать с молодым человеком. Неожиданно сверху послышались крики, затем последовала серия неясных глухих звуков, и у подножия лестницы стремительно возникло огромное коричневое животное, которое, судя по всему, куда-то спешило.

– Что за черт? – вздрогнув, произнес мистер Тейт.

Животное с достоинством огляделось и с видом полнейшей безмятежности, будто только что вспомнив о важной встрече, смешанным аллюром направилось к входной двери. Если быть точным, на бег поспешно перешли его передние ноги.

– Стойте здесь! – напряженно скомандовал мистер Тейт. – Я туда! Хватайте его, Баттерфилд! Хватайте!

Молодой человек мертвой хваткой обхватил заднюю часть верблюда; обнаружив, что дальнейшее движение стало невозможным, передняя часть также покорно отдалась в плен, замерев в смятении. К этому моменту по лестнице уже начал спускаться поток молодежи, и мистер Тейт, не знавший, какой из пришедших ему в голову вариантов – от оригинального грабежа до сбежавшего психа – предпочесть, давал отрывистые указания молодому человеку:

– Держите покрепче! Ведите сюда. Сейчас посмотрим…

Верблюд позволил увести себя в библиотеку; мистер Тейт, заперев дверь, вытащил из ящика стола револьвер и отдал молодому человеку приказание снять с животного голову. После этого он судорожно вздохнул и положил револьвер на место.

– Перри Паркхарст! – изумленно воскликнул он.

– Ошибся адресом, мистер Тейт, – робко произнес Перри. – Надеюсь, вы не испугались.

– Ну, вы заставили нас поволноваться, Перри. – Внезапно ему стало ясно, что произошло. – Вы собирались на цирковой карнавал Таунсендов?

– В общем, да…

– Позвольте представить вам мистера Баттерфилда, мистер Паркхарст. – И, повернувшись к Перри, добавил: – Баттерфилд пробудет у нас еще несколько дней.

– Я слегка заблудился, – пробормотал Перри. – Прошу прощения.

– Все в полном порядке, это совершенно естественная ошибка! У меня тоже в шкафу лежит клоунский костюм – я тоже еду к Таунсендам, но позже. – Он повернулся к Баттерфилду: – Может, передумаете и поедете с нами?

Молодой человек стал отказываться. Ему хотелось спать.

– Выпьете, Перри? – предложил мистер Тейт.

– Благодарю вас, с удовольствием.

– Ах да, – быстро добавил Тейт, – я совсем забыл о… вашем друге, там. – Он указал на заднюю часть верблюда. – Прошу прощения за бестактность. Мы знакомы? Прошу вас, выходите.

– Это не друг, – торопливо пояснил Перри. – Я его просто нанял.

– Он выпьет?

– Будете? – спросил Перри, беспокойно оглядываясь.

Раздался приглушенный звук, выражавший согласие.

– Ну конечно! – энергично произнес мистер Тейт. – Настоящий верблюд способен выпить столько, чтобы хватило на три дня вперед!

– Предупреждаю, – с сомнением сказал Перри, – он не совсем подобающе одет для того, чтобы показаться среди гостей.

Если вы не возражаете, я передам ему туда бутылку, и он сможет выпить, не выходя наружу.

Из-под ткани в ответ на это предложение раздалось что-то вроде одобрительных аплодисментов. Как только появился дворецкий с бутылками, стаканами и сифоном, одна из бутылок немедленно перекочевала назад, и после этого молчаливый собутыльник напоминал о своем существовании лишь частыми приглушенными звуками продолжительных глотков.

Так они провели целый час. Когда пробило десять вечера, мистер Тейт решил, что пора выходить. Он облачился в свой клоунский костюм, Перри водрузил на место голову верблюда, и бок о бок они пешком пересекли квартал, отделявший дом Тейтов от клуба «Дилижанс».

Цирковой карнавал был в самом разгаре. В бальной зале растянули огромный шатер, а вдоль стен выстроились ряды кабин, представлявших различные аттракционы бродячих цирков, – к этому времени все они уже были пусты, зато зал был заполнен громко веселящейся молодежью, одетой в цветастые костюмы на любой вкус: там были клоуны, бородатые дамы, акробаты, наездники, инспекторы манежа, татуированные силачи и дрессировщики. Таунсенды позаботились о том, чтобы их вечеринка была веселой, так что из дома было тайно переправлено большое количество выпивки, которая теперь лилась рекой. По стенам бального зала вилась зеленая лента с указательными стрелками и надписями для непосвященных: «Следуйте вдоль зеленой линии!» Зеленая линия вела прямиком в бар, где гостей ожидал обычный пунш, пунш покрепче, а также всем знакомые темно-зеленые бутылки без этикеток.

На стене над баром была нарисована другая стрелка, красного цвета и очень неровная, а под ней было написано: «А теперь вам туда!»

Но даже среди роскошных костюмов и порядком разогретой атмосферы появление у входа верблюда вызвало некоторый переполох, и Перри немедленно окружила любопытствующая, смеющаяся толпа, пытавшаяся определить, кто же скрывается внутри животного, стоявшего у широких дверей зала и окидывавшего танцующих меланхолично-голодным взором.

Перри заметил Бетти, стоявшую перед одной из будок и разговаривавшую с комичным полисменом. Она была в костюме египетской заклинательницы змей, ее темно-рыжие волосы были уложены в косы и украшены латунными кольцами, образ завершала блестящая тиара с восточным орнаментом. Прекрасное лицо было нарумянено до темно-оливкового цвета, а на рукавах и предплечьях извивались нарисованные змеи с ядовито-зелеными глазами. На ногах были сандалии, а юбка, начиная от колен, состояла из множества узеньких полосок, и при ходьбе можно было разглядеть тоненьких змеек, нарисованных прямо на голых коленках. Вокруг шеи обвилась блестящая кобра. В общем, это был очаровательный костюм, заставлявший наиболее нервных пожилых дам непроизвольно вздрагивать при ее приближении, а наиболее беспокойных произносить нарочито громкие тирады, начинавшиеся с «недопустимо» и «как не стыдно».

Но Перри сквозь узкие верблюжьи прорези для глаз мог видеть только ее сияющее, оживленное и возбужденное лицо, а также руки и плечи, живые и экспрессивные движения которых выделяли их обладательницу в любом обществе. Он был восхищен, и восхищение оказало на него отрезвляющий эффект. Он ясно вспомнил все, что произошло днем, страсть вспыхнула с новой силой, и, забыв обо всем и горя желанием вызвать ее из толпы, он направился к ней – точнее, начал плавное растяжение, поскольку совсем запамятовал подать заранее команду, необходимую для начала передвижения.

И в этот момент изменчивая Кисмет, которая весь день играла с ним в злые игры, причиняя ему боль, а себе радость, решила сполна его за все вознаградить. Именно Кисмет обратила внимание рыжеволосой заклинательницы змей на верблюда. Именно Кисмет сделала так, что заклинательница облокотилась на предложенную ей кавалером руку и спросила: «Кто это? Этот верблюд?»

– Клянусь, не знаю.

Но малыш Уорбартон, который знал все и обо всем, счел необходимым отважно пойти наперекор общему мнению:

– Он появился с мистером Тейтом. Так что одна из половин, скорее всего, Уоррен Баттерфилд, архитектор из Нью-Йорка, который гостит у Тейтов.

Что-то шевельнулось в душе Бетти Мэйдл: это был древний, как мир, интерес провинциальной девицы к заезжему гостю.

Выдержав должную паузу, она небрежным кивком поблагодарила за ответ.

По окончании следующего танца Бетти и ее партнер как бы случайно оказались рядом с верблюдом. С бесцеремонной дерзостью, которая, казалось, витала в атмосфере этой вечеринки, она подошла поближе и нежно потрепала верблюда за нос:

– Привет, верблюд!

Верблюд неуверенно покачнулся.

– Ты меня боишься? – сказала Бетти, укоризненно подняв брови. – Не бойся. Видишь, я вообще-то зачаровываю змей, но и верблюды мне тоже по силам.

Верблюд совершил глубокий поклон, раздалась предсказуемая шутка о красавице и чудовище.

К собравшейся группе подошла миссис Таунсенд.

– О, мистер Баттлфилд, – произнесла она на правах хозяйки, – а я вас и не узнала!

Перри снова поклонился и радостно улыбнулся под покровом маски.

– А кто это с вами? – спросила она.

– О, это не важно, миссис Таунсенд, – голос Перри заглушался толстой тканью и был неузнаваем, – это просто часть моего костюма.

Миссис Таунсенд рассмеялась и отошла. Перри снова повернулся к Бетти.

«Итак, – подумал он, – вот чего стоит ее чувство! Не успело пройти и дня с того момента, как мы порвали, а она уже готова флиртовать с другим, да еще и с незнакомцем!»

Повинуясь внезапному импульсу, он слегка подтолкнул ее плечом и движением головы пригласил в холл, дав недвусмысленно понять, что желает, чтобы она покинула своего партнера и шла с ним.

– Пока, Рас, – крикнула она партнеру. – Верблюд зовет меня. Куда же мы направимся, о царь зверей?

Благородное животное промолчало и торжественно направилось в укромный уголок под боковой лестницей.

Там Бетти села, и верблюд, после нескольких секунд замешательства, сопровождавшегося невнятными приказами и яростными пререканиями, доносившимися из его недр, сел рядом с ней, неуклюже разложив свои задние ноги сразу на две ступеньки.

– Ну, малыш, – весело сказала Бетти, – как тебе наша маленькая вечеринка?

Малыш продемонстрировал свое удовольствие путем экстатического покачивания головой и ликующего цокота копыт.

– Впервые меня пригласили на тет-а-тет в присутствии пажа… – Она указала на задние ноги. – Или кто там это такой…

– Гм, – пробормотал Перри, – он у меня глухонемой!

– Надо думать, что вы чувствуете себя стесненно: ходить вам, наверное, тяжело, даже если очень хочется?

Верблюд печально кивнул головой.

– Скажите же мне что-нибудь! – кокетливо продолжала Бетти. – Скажите, что я вам нравлюсь, верблюд! Скажите, что считаете меня красавицей! Скажите, что были бы счастливы принадлежать заклинательнице змей!

Верблюд не возражал.

– Потанцуете со мной, верблюд?

Верблюд был готов попробовать.

Бетти посвятила верблюду полчаса. Она всегда посвящала не менее получаса любому из гостей. Обычно этого было достаточно. Как только она приближалась к незнакомому ей молодому человеку, все находившиеся рядом с ним в тот момент дебютантки моментально рассеивались направо и налево, как строй пехоты под огнем пулеметного гнезда. И Перри Паркхарсту выпала уникальная возможность увидеть свою любовь такой, какой ее обычно видели все остальные. С ним флиртовали самым жестоким образом!

IV

Эта покоившаяся на хрупком фундаменте идиллия была нарушена звуками, донесшимися из бального зала и означавшими начало котильона. Бетти и верблюд пошли вместе со всеми, ее смуглая рука покоилась на его плече, недвусмысленно символизируя его окончательное приятие в сонм поклонников.

Когда они вошли, пары уже рассаживались за столиками у стен, а миссис Таунсенд, к округлым икрам которой очень шел костюм наездницы, стояла в центре с инспектором манежа, отвечавшим за расстановку пар. Оркестр получил сигнал, все поднялись, и танец начался.

– Как здорово! – вздохнула Бетти. – У тебя получится составить мне компанию?

Перри с энтузиазмом кивнул. Он почувствовал неожиданный прилив энергии. В конце концов, он находился здесь инкогнито, свободно общался со своей любимой – разве не это называется «кум королю»?

И Перри танцевал котильон. Я говорю «танцевал», но это слово в данном контексте означает нечто большее, потому что то, что им выражается, выходило за пределы самых смелых мечтаний джазовой Терпсихоры. Его партнерша возлагала руки на покатые верблюжьи плечи, при этом ей приходилось судорожно дергаться по периметру всего зала, в то время как сам верблюд покорно свешивал свою огромную голову ей на плечо и производил мелкие неуклюжие движения ногами. Задние ноги отплясывали сами по себе: в основном танец ограничивался резким поднятием сначала одной ноги, а затем и другой. Из-за невозможности понять, продолжается ли танец или уже закончился, задние ноги решили подстраховать себя путем выполнения серии мелких шажков во все моменты, когда до них доносилась музыка. Вот почему довольно часто можно было наблюдать, как передняя половина спокойно стоит и ждет следующего такта, зато задняя в этот момент продолжает свои непрерывные энергичные движения, которые могли вызвать сочувственную испарину у любого добросердечного наблюдателя.

Верблюд пользовался популярностью. Сначала он танцевал с высокой дамой, покрытой соломой, которая весело объявила, что является стогом сена и нижайше просит не есть ее.

– Хорошо, но вы так аппетитно выглядите! – галантно ответил верблюд.

Каждый раз, как только инспектор манежа произносил «Приглашают кавалеры!», он неуклюже устремлялся к Бетти с картонной колбаской, фотографией бородатой дамы или другой вещью, являвшейся значком на этой фигуре. И иногда он даже опережал всех остальных, но в основном опаздывал, что вызывало бурный взрыв внутренних эмоций.

– Ради бога, – яростно рычал Перри сквозь стиснутые зубы, – ну проснись же ты наконец! Я бы точно пригласил ее на этот раз, если бы ты хоть немного подвигал ногами.

– Ну ты бы хоть намекнул!

– Проклятие, а я что сделал?

– Я же ни черта не вижу!

– Все, что от тебя требуется, это следовать за мной. Это напоминает ходьбу с мешком песка за спиной.

– А не хотите сами попробовать посидеть в этом мешке?

– Заткнись! Если кто-нибудь только узнает, что ты находишься в этой комнате, тебя вздуют так, что ты надолго это запомнишь. И уж точно вылетишь с работы.

Перри и сам был удивлен легкостью, с которой он произнес такую ужасную угрозу, но на его партнера она подействовала как успокоительное; тот издал лишь нечленораздельное ругательство и сконфуженно замолк.

Распорядитель взобрался на пианино и взмахом руки призвал к тишине.

– Призы! – крикнул он. – Подходите ближе!

– Ура! Призы!

Стал собираться круг застенчивых. Симпатичная девушка, набравшаяся смелости прийти в качестве «бородатой дамы», чуть дрожала от предвкушения награды за самый безобразный костюм вечера. Юноша, проведший весь вечер с «татуировками» по всему телу, прятался в толпе, сильно краснея всякий раз, когда кто-нибудь говорил, что награда у него в кармане.

– Артисты и артистки нашего цирка, – весело начал инспектор манежа, – не сомневаюсь, что всем здесь сегодня было весело. И мы воздадим честь самым достойным среди нас и даруем им призы! Миссис Таунсенд уполномочила меня провозгласить их имена. Итак, дорогие коллеги-артисты, первый приз присуждается леди, которая весь этот вечер демонстрировала нам самый поразительный, подобающий случаю, – в этот момент «бородатая дама» покорно вздохнула, – и оригинальный костюм. – Тут «стог сена» навострила уши. – Я уверен, что решение, о котором сейчас будет объявлено, единогласно одобрят все присутствующие. Первый приз достается мисс Бетти Мэйдл, очаровательной заклинательнице змей из Египта!

Раздался взрыв аплодисментов – аплодировала большей частью сильная половина, – и мисс Бетти Мэйдл, сквозь оливковый грим которой проступил очаровательный румянец, прошла вперед, чтобы получить свою награду. Инспектор манежа, с восторгом улыбнувшись, преподнес ей огромный букет орхидей.

– А теперь, – продолжил он, оглядевшись вокруг, – я объявляю нашего следующего лауреата: того, чей костюм, по общему мнению, стал самым забавным и оригинальным костюмом вечера. Приз, как вы уже догадались, достается нашему гостю, джентльмену, который появился здесь лишь ненадолго, но чьим приятным обществом, как все мы надеемся, мы сможем насладиться еще не раз, – короче говоря, приз вручается благородному верблюду, который на протяжении всего вечера доставлял нам истинное удовольствие своим голодным взором и чарующим искусством танца!

Он умолк, и раздались бурные аплодисменты и крики одобрения, поскольку выбор разделяли большинство присутствующих. Приз – большая коробка сигар – был отложен в сторону для последующей передачи верблюду, поскольку вручить его прямо сейчас не позволяли анатомические особенности животного.

– А теперь, – продолжил инспектор манежа, – мы завершим котильон бракосочетанием Веселья и Безрассудства!

– Прошу всех построиться для свадебного марша, а прекрасную заклинательницу змей и благородного верблюда попросим его возглавить!

Бетти весело проскользнула вперед и смуглой рукой обвила шею верблюда. За ними выстроилась процессия маленьких мальчиков, маленьких девочек, деревенских дурачков, толстушек, йогов, глотателей шпаг, дикарей с острова Борнео, фокусников; многие были изрядно навеселе, всем без исключения было весело, всех ослепляли потоки разноцветного света вокруг; счастливые лица были неузнаваемы в варварской раскраске и под париками. Исступленные тромбоны и саксофоны издали первые чувственные аккорды свадебного марша в богохульной синкопированной аранжировке, и шествие началось.

– Ты счастлив, верблюд? – тихо поинтересовалась Бетти, когда они двинулись вперед. – Счастлив ли ты, что берешь меня в жены и будешь отныне принадлежать прелестной заклинательнице змей?

Передние ноги верблюда загарцевали, изображая переполнявшую их радость.

– Священника! Священника! Где священник? – раздались крики из гущи праздника. – Кто будет изображать духовное лицо?

Из приоткрытой двери бара неожиданно показалась голова Джамбо, тучного негра, который уже на протяжении многих лет работал официантом клуба «Дилижанс».

– О, Джамбо!

– Старик Джамбо! Он то, что надо!

– Выходи, Джамбо! Как насчет поженить молодых?

– Ура!

Четыре арлекина схватили Джамбо, освободили его от фартука и провели к возвышению в дальнем конце зала. Там с него сняли воротничок и снова надели его задом наперед, как носят священники. Участники парада разделились и образовали подобие алтаря для жениха и невесты.

– Леди, джентльмены, – прокричал Джамбо, – у меня есть старенькая Библия, так что все по-настоящему!

Он вытащил из внутреннего кармана потрепанную Библию.

– Ура! У Джамбо есть Библия!

– И перо, могу поспорить!

Заклинательница змей и верблюд вместе поднялись к ликующему алтарю и остановились перед Джамбо.

– У тебя есть лицензия, верблюд?

Стоявший рядом юноша решил подсказать Перри:

– Дай ему лист бумаги. Да что угодно…

Перри, смутившись, засунул руку в карман, нашел сложенный лист бумаги и протянул его сквозь рот верблюжьей маски. Держа текст вверх ногами, Джамбо притворился, что внимательно читает написанное.

– Это специальная лицензия для верблюдов, – сказал он. – Приготовьте кольцо, верблюд.

Перри повернулся внутри верблюда и обратился к своей задней половине:

– Ради бога, дай кольцо!

– У меня с собой нет, – возразил усталый голос.

– Есть. Я видел.

– Я никогда не снимаю его.

– Если не снимешь, я тебя прибью.

Послышался вздох, и в руке Перри оказалось солидных размеров латунное изделие с фальшивым бриллиантом.

Он снова почувствовал толчок снаружи.

– Говори!

– Согласен! – торопливо выкрикнул Перри.

Он услышал жизнерадостный ответ Бетти, и это заставило его разволноваться даже в такой бурлескной ситуации.

После этого он просунул руку с кольцом сквозь прореху в верблюжьей шкуре и надел фальшивый бриллиант ей на палец, бормоча древние решающие слова вслед за Джамбо. Он ни в коем случае не хотел, чтобы кто-нибудь обо всем этом узнал. По окончании церемонии он намеревался незаметно ускользнуть, не снимая костюма и надеясь, что мистер Тейт не выдаст его секрет, раз уж не выдал до сих пор. Перри везде считался многообещающим молодым человеком, и такая история могла испортить его едва успевшую начаться карьеру адвоката.

– Обнимите невесту!

– Верблюд, снимайте маску и поцелуйте невесту!

Сердце его инстинктивно забилось, когда Бетти, смеясь, повернулась к нему и стала снимать картонную маску. Он чувствовал, что теряет контроль над собой, ему безумно хотелось обнять ее, объявить свое настоящее имя и поцеловать эти губы, находившиеся столь близко… Но неожиданно смех и аплодисменты вокруг стихли, и в зале воцарилась нехорошая тишина. Перри и Бетти удивленно оглянулись. Джамбо призывал к тишине громким «Внимание!», голос его выражал такую растерянность, что все взоры сразу же устремились на него.

– Внимание! – повторил он еще раз.

Он перевернул брачную лицензию, которую до сих пор держал вверх ногами, достал очки и, прилагая отчаянные усилия, прочитал документ.

– Вот это да, – воскликнул он, и в затихшем зале его слова достигли ушей всех присутствующих, – да ведь это же настоящая брачная лицензия!

– Что?

– Не может быть!

– Повтори, Джамбо!

– Ты точно умеешь читать?

Джамбо жестом призвал к тишине, и душа Перри ушла в пятки, как только он осознал, какую ошибку только что совершил.

– Уверяю! – воскликнул Джамбо. – Это настоящая брачная лицензия, и она разрешает брак вот этой молодой леди, мисс Бетти Мэйдл, с мистером Перри Паркхарстом!

Послышался общий вздох, все взгляды устремились на верблюда, в зале послышался монотонный гул. Бетти резко отпрянула, ее глаза метали яростные молнии.

– Верблюд, ваше имя Перри Паркхарст?

Перри не отвечал. Стоявшие вокруг придвинулись поближе и глядели на него, ожидая ответа. В полном смятении, он стоял и не двигался; его картонная морда выглядела по-прежнему голодной и сардонической, а взор был направлен на неумолимого Джамбо.

– Лучше ответьте, – медленно произнес Джамбо, – это достаточно серьезный вопрос. Так уж получилось, что кроме своих обязанностей в этом клубе я еще исполняю обязанности священника в нашей городской баптистской церкви. И только от вашего ответа зависит, не женаты ли вы теперь по-настоящему!

V

Последовавшая сцена навсегда запечатлена в анналах клуба «Дилижанс». Дородные матроны падали в обморок, стопроцентные пуритане изрыгали проклятия. Как мыльные пузыри, образовывались и распадались группы обезумевших дебютанток, а по всему залу слышался хаотичный приглушенный гул злых языков. Взволнованные юноши клялись убить Перри, или Джамбо, или самих себя, или еще кого-нибудь; баптистский священник был окружен бурлящей группой громкоголосых адвокатов-любителей, задававших вопросы, грозивших, требующих указать прецеденты, приказывавших срочно сбрасывать акции и особенно настойчиво пытавшихся обнаружить любой признак того, что все случившееся было подстроено заранее.

Миссис Таунсенд тихо плакала в углу на плече мистера Говарда Тейта, безуспешно пытавшегося упокоить ее; они оба громко твердили «моя вина!». Снаружи, на покрытом снегом тротуаре, в окружении двух смелых добровольцев шагал туда и обратно мистер Сайрус Мэйдл – Мистер Алюминий, – изрыгая по очереди то слова, которые в приличном обществе повторять не рекомендуется, то отчаянные мольбы не останавливать его на пути к бренному телу Джамбо. Костюм, выбранный им для этого вечера, представлял дикаря с острова Борнео, и даже самый требовательный режиссер не смог бы придраться к правдоподобию исполнения роли.

Тем временем всеобщее внимание полностью захватили главные герои. Разъяренную Бетти Мэйдл – или уже Бетти Паркхарст? – окружила толпа дурнушек; все красотки были слишком заняты, обсуждая ее, чтобы уделять внимание ей самой; на другой стороне зала стоял верблюд, все еще в костюме, если не считать маски, печально свесившейся на грудь. Перри был всецело занят доказательством своей невиновности перед кругом озадаченных и сердитых мужчин. Каждые несколько минут, когда уже казалось, что он полностью доказал полнейшее отсутствие умысла, кто-нибудь вспоминал о брачной лицензии, и допрос с пристрастием начинался заново.

Замечание, сделанное Мэрион Клауд, считавшейся второй красавицей Толедо, смогло наконец изменить ход дела.

– Ну что ж, – ядовито заметила она, – это все понемногу рассосется, дорогая. Без сомнения, любой суд это аннулирует.

Как по волшебству, из глаз Бетти исчезли слезы ярости, она сжала губы и с холодным безразличием взглянула на Мэрион. Она встала и, расталкивая сочувствующих, направилась через зал прямо к Перри, который с ужасом смотрел, как она приближается. В зале снова воцарилась тишина.

– Хватит ли у вас совести уделить мне пять минут для беседы – или, может, этого не было в вашем первоначальном плане?

Он кивнул, потому что губы его не слушались.

Холодно попросив его следовать за ней, она, гордо подняв голову, вышла в холл и прошла в одну из уединенных комнат с карточным столиком. Перри было двинулся за ней, но чуть не упал, потому что его задние ноги вдруг перестали его слушаться.

– Ты остаешься здесь! – яростно скомандовал он.

– Я не могу, – раздался жалобный голос задней половины. – Сначала должны выйти вы!

Перри заколебался, но, более не в силах выносить любопытные взгляды всех присутствовавших, пробормотал команду, и верблюд осторожно вышел из комнаты на всех четырех ногах.

Бетти ждала его.

– Ну, что ж, – яростно начала она, – теперь ты видишь, что ты наделал! Ты со своей дурацкой лицензией! Я же говорила, что не надо было ее брать!

– Любовь моя, я…

– Не говори мне «любовь моя»! Прибереги это для своей настоящей жены, если только кто-нибудь выйдет за тебя после этого мерзкого фарса! И не пытайся меня убедить, что это все вышло случайно. Ты подкупил этого негра! Ты сам это знаешь! Не вздумай говорить, что ты и не пытался жениться на мне!

– Нет… Конечно же…

– Да уж лучше скажи честно! Ты попробовал, и что ты теперь будешь делать? Ты знаешь, что мой отец почти сошел с ума? Так тебе и надо, если он тебя пристрелит! Возьмет ружье и начинит тебя сталью! Даже если эту сва… этот спектакль можно будет аннулировать, эта история будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь!

Перри не смог удержаться и негромко процитировал:

– «Верблюд, счастлив ли ты, что будешь отныне принадлежать прелестной заклинательнице?..»

– Заткнись! – воскликнула Бетти.

Повисла пауза.

– Бетти, – наконец произнес Перри, – единственное, что сможет поставить все на свои места, – это если мы поженимся по-настоящему. Выходи за меня.

– Выйти за тебя?

– Да. Только это…

– Заткнись! Я бы не вышла за тебя, даже если…

– Знаю. Если бы я был единственным мужчиной на свете. Но если тебе хоть немного дорога твоя репутация…

– Репутация! – воскликнула она. – Вот теперь ты вспомнил о моей репутации! А почему же ты не подумал о моей репутации, когда нанимал этого жуткого Джамбо, чтобы…

Потеряв надежду, Перри воздел руки:

– Очень хорошо. Я сделаю все, как ты хочешь. Видит Бог, я отказываюсь от любых претензий!

– Но я, – послышался новый голос, – не отказываюсь!

Перри и Бетти вздрогнули, и она приложила руку к сердцу:

– Господи, это еще кто?

– Это я, – отозвалась половина верблюда.

Перри молниеносно стащил верблюжью шкуру, и перед ними возник неряшливый, нетвердо стоявший на ногах субъект; костюм его вымок от пота, а рука крепко сжимала почти пустую бутылку.

– О, – воскликнула Бетти, – ты притащил его сюда, чтобы шантажировать меня! Ты же говорил, что он глухонемой, – что за ужасная рожа!

Удовлетворенно вздохнув, половина верблюда уселась на стул.

– Не стоит говорить об мне подобным образом, леди. Я – не рожа. Я ваш муж.

– Муж?

Этот возглас вырвался одновременно и у Перри, и у Бетти.

– Ну да, конечно. Я для вас такой же муж, как и этот парень. Вас женили не на передней половине верблюда. Вас женили на верблюде целиком. Да вон и на пальце у вас мое кольцо!

Взвизгнув, она стянула с пальца кольцо и изо всех сил швырнула его на пол.

– О чем это ты? – озадаченно спросил Перри.

– Вам придется договориться со мной, да так, чтобы я остался доволен. Если у вас не получится, имейте в виду, что у меня такие же права на нее, как и у вас!

– Это двоемужество, – сказал Перри, развернувшись к Бетти.

И вот для Перри наступил решающий момент – момент, когда он решил поставить на карту все. Он встал, посмотрел сначала на ослабевшую Бетти, сраженную этим новым обстоятельством, затем на таксиста, неуверенно, но с угрозой покачивавшегося на стуле из стороны в сторону.

– Очень хорошо, – медленно произнес Перри, обращаясь к индивидууму, – бери ее. Бетти, что касается меня, то я смогу доказать тебе, что наша свадьба произошла по чистой случайности. Я при свидетелях откажусь от любых своих прав на тебя в качестве моей жены и передам тебя человеку, чье кольцо ты носишь, твоему законному супругу.

В наступившей тишине на него смотрели две пары глаз, в которых читался ужас.

– Прощай, Бетти, – отрывисто произнес он. – Не забывай меня теперь, когда ты обрела счастье. Утренним поездом я уезжаю далеко, на Восток. Вспоминай только хорошее, Бетти.

Бросив на них прощальный взор, он отвернулся, повесил голову на грудь и взялся за дверную ручку.

– Прощай, – повторил он. И повернул ручку двери.

Но, как только раздался скрип двери, и змеи, и шелк, и рыжие косы стремительно бросились к нему.

– О Перри, не оставляй меня! Перри, Перри, возьми меня с собой!

Ее слезы текли по его щекам. Он спокойно заключил ее в объятия.

– Мне все равно, – всхлипывала она. – Я люблю тебя, и если ты хочешь, можешь найти прямо сейчас священника, чтобы нас еще раз поженили. Я поеду с тобой на Восток!

Передняя половина верблюда из-за плеча девушки бросила взгляд на заднюю половину, и они подмигнули друг другу. Это был особый знак, понятный лишь верблюдам.

Первое мая

Прошла и увенчалась победой война, и огромный город победителей перекрестили триумфальными арками и забросали живыми цветами: белыми, алыми и розовыми.

Долгими весенними днями с утра и до вечера под гулкие звуки барабанов и радостные, звонкие звуки медных труб по главной улице маршировали возвращавшиеся домой солдаты, а бледные и отвыкшие от улыбок торговцы и служащие контор, бросив свои мелочные расчеты и ссоры, толпились у окон и смотрели на проходящие мимо батальоны.

Никогда еще огромный город не был так великолепен – ведь победоносная война принесла с собой многое, и стекались сюда с юга и c запада толпы торговцев с домочадцами, дабы отведать от всех сладких яств, и узреть все множество приготовленных зрелищ, и купить своим женам меха на будущую зиму, и сумочки из золотой плетеной нити, и разноцветные пестрые туфли-лодочки из шелка, серебристого и розового атласа и золотой парчи.

И столь веселыми и шумными были надвигающиеся мир и процветание, воспетые писателями и поэтами нации победителей, что все больше и больше расточительного люда собиралось из провинций, дабы испить из чаши веселья, и все быстрее и быстрее торговцы избавлялись от своих безделушек и туфелек, пока не возопили они ввысь громким воплем о том, что нужно им еще безделушек и туфель, дабы могли они дать то, что требовали от них. А самые праведные из них беспомощно вздымали руки и кричали:

«Увы! Нет у меня больше туфелек! И увы же мне! У меня нет больше безделушек!!! Да помогут мне небеса, ибо не ведаю я, что же мне делать!»

Но никто не внимал их громкому воплю, потому что толпа была захвачена иным: день за днем по улице бойко шагала пехота, и все ликовали, потому что возвращавшиеся домой юноши были чисты и храбры, белозубы и розовощеки, а девы родной земли были непорочны и прекрасны как лицом, так и фигурой.

И в то время множество событий свершилось в огромном городе, и здесь записано о нескольких из них – а возможно, что и об одном.

I

В девять часов утра первого мая 1919 года к портье отеля «Билтмор» обратился молодой человек, желавший знать, не здесь ли остановился мистер Филип Дин, и если это так, то нельзя ли попросить вызвать номер мистера Дина. Проситель был одет в хорошо сшитый поношенный костюм; он был невысок, строен и красив какой-то обреченной красотой. Сверху его глаза обрамляли необычно длинные ресницы, а под глазами были темные полукруги, от которых разило нездоровьем, что еще более подчеркивалось неестественным лихорадочным румянцем, какой обычно бывает при высокой температуре.

Да, мистер Дин остановился здесь. Молодого человека пригласили к стоявшему сбоку телефону.

Через секунду установилось соединение; откуда-то сверху ответил сонный голос.

– Это мистер Дин? – И дальше быстро: – Фил, это Гордон. Гордон Стеррет! Я внизу. Узнал, что ты в Нью-Йорке, и сразу подумал, что ты, наверное, остановишься здесь.

В сонном голосе постепенно просыпалось воодушевление. Привет, как дела, Горди, старик? Еще бы, приятно удивлен и польщен! Горди, ну давай же, ради бога, скорее поднимайся наверх!

Через несколько минут Филип Дин, одетый в голубую шелковую пижаму, открыл дверь, и молодые люди, в легком смущении от избытка чувств, поздоровались. Обоим было по двадцать четыре года, оба окончили Йельский университет за год до начала войны, но на этом их сходство и кончалось. Дин был светловолосый, румяный, под тонкой пижамой угадывались твердые мускулы. Он прямо-таки излучал отменное здоровье и телесный комфорт. Он все время улыбался, демонстрируя крупные, выступающие вперед зубы.

– Я ведь сам собирался тебя отыскать! – радостно воскликнул он. – Приехал в отпуск на пару недель. Погоди секундочку, присядь – я мигом. Только приму душ.

Он исчез в ванной, а темные глаза гостя стали нервно блуждать по комнате, ненадолго задерживаясь то на огромном английском чемодане в углу, то на целом семействе рубашек из плотного шелка, разбросанных по стульям среди ярких галстуков и толстых шерстяных носков.

Гордон встал и, взяв одну из рубашек, быстро и внимательно ее осмотрел. Она была сделана из очень плотного желтого, в бледно-синюю полоску, шелка, и таких рубашек там валялось с дюжину. Он невольно посмотрел на манжеты своей рубашки: из потрепанных краев торчали нитки, сами манжеты были сероватыми от покрывавшей их грязи. Отбросив шелковую рубашку, он потянул вниз рукава своего пиджака до тех пор, пока они не закрыли изношенных манжет. Затем он шагнул к зеркалу и осмотрел себя с вялым и грустным интересом. Его некогда шикарный галстук поблек и измялся от прикосновений, теперь им уже не скроешь неровных краев петелек на воротнике… Без всякого удовольствия он вспомнил о том, что всего лишь три года назад, в университете, большинством голосов его избрали самым элегантным мужчиной выпускного курса!

Из ванной вышел Дин, продолжая наводить лоск.

– Вчера вечером видел твою старую подругу, – сказал он. – Столкнулись в вестибюле – и я, хоть режьте, никак не мог вспомнить, как же ее звать. Ну, ту девушку, которую ты приглашал в Нью-Хейвен на выпускной бал.

Гордон вздрогнул:

– Эдит Брейдин? Ты про нее?

– Точно! Чертовски хорошо выглядит. Все такая же куколка – ну, ты понимаешь, о чем я: захочешь такую разглядеть получше, чуть тронешь ее, а она уже раз – и испачкалась.

Он самодовольно оглядел свое лоснящееся отражение в зеркале и чуть улыбнулся, опять продемонстрировав зубы.

– А ведь ей уже, должно быть, двадцать три? – продолжил он.

– Месяц назад исполнилось двадцать два, – рассеянно поправил Гордон.

– Что? А, месяц назад… Ну ладно. Думаю, она приехала на бал клуба «Гамма Пси». Ты в курсе, что сегодня вечером в «Дельмонико» будет бал «Гамма Пси», нашего Йельского клуба? Давай и ты собирайся, Горди! Будет половина Нью-Хейвена! Могу достать тебе приглашение.

С неохотой облачившись в свежее белье, Дин зажег сигарету и уселся у открытого окна, приступив к изучению своих икр и коленей в струившемся в номер утреннем солнечном свете.

– Присаживайся, Горди, – предложил он, – и расскажи мне, что ты тут без меня делал, что сейчас поделываешь, ну и все такое…

Гордон внезапно рухнул на постель – и так и остался лежать, неподвижный и вялый. У него и раньше была манера, ложась, чуть приоткрывать рот, но теперь его лицо выглядело беспомощным и жалким.

– Что случилось? – тут же спросил Дин.

– Боже мой!

– Да что случилось?

– Все, что только могло случиться, черт побери! – грустно ответил он. – Я пропал, Фил! Я здорово влип.

– Чего?

– Я влип! – Его голос дрогнул.

Дин устремил на него оценивающий взгляд голубых глаз, присматриваясь к нему повнимательнее.

– Ты действительно будто постарел.

– Так и есть. Я черт знает как все запутал. – Он помолчал. – Начну, пожалуй, сначала – не утомлю тебя?

– Нисколько. Продолжай.

Но в голосе Дина послышались колебания; вообще-то эту поездку на восток страны он рассматривал как отдых, и Гордон Стеррет со своими бедами его слегка раздражал.

– Продолжай, – повторил он и чуть слышно прибавил: – И давай закругляйся!

– Ну что ж, – неуверенно начал Гордон. – Из Франции я вернулся в феврале, съездил на месяц домой в Гаррисберг, а потом приехал в Нью-Йорк искать работу. И нашел: в одной экспортной фирме. Они меня вчера уволили.

– Тебя уволили?!

– Да, Фил, я как раз к этому и перехожу. Буду говорить с тобой откровенно. Ты, наверное, единственный человек, к которому я могу обратиться по такому делу. Не возражаешь, Фил, если я буду говорить прямо и откровенно?

Дин слегка напрягся. Ладони, которыми он оглаживал колени, продолжали по инерции двигаться. Он инстинктивно почувствовал, что на него – без его согласия! – пытаются взвалить ответственность; теперь уже он был не рад, что согласился выслушать. Хотя для него и не было новостью то, что Гордон Стеррет испытывает какие-то небольшие трудности, в этой сегодняшней его беде было что-то отталкивающее и заставлявшее напрячься, даже несмотря на разбуженное любопытство.

– Продолжай.

– Дело в девушке.

– Гм… – Дин решил про себя, что ничто не испортит ему отпуск. Если Гордон будет нагонять на него тоску, значит, с Гордоном нужно будет видеться поменьше.

– Ее зовут Джевел Хадсон, – продолжил страдающий голос с кровати. – Всего лишь с год назад, думаю, она была «чистенькой». Жила тут, в Нью-Йорке, у нее бедная семья. Родители умерли, и теперь она живет со старой теткой. Понимаешь, как раз тогда, когда я с ней познакомился, из Франции стали возвращаться толпы народу, и я всего лишь радовался встречам и ходил на вечеринки, которые устраивали вновь прибывшие. Вот так все и началось, Фил: с радости от того, что снова всех вижу, ну а они были рады видеть меня.

– Головой надо было думать!

– Я знаю. – Гордон умолк, затем вяло продолжил: – Теперь я сам по себе, и, знаешь, Фил, я терпеть не могу быть бедным! А затем появилась эта проклятая девчонка. На какое-то время она вроде как влюбилась в меня, и так вышло, что мы все время с ней сталкивались то тут, то там, хотя я нисколько не собирался с ней путаться. Легко представить, чем я там у этих экспортеров занимался; само собой, я постоянно хотел от них уйти и заняться иллюстрациями для журналов – на этом можно кучу денег заработать.

– Так кто же тебе мешал? Надо на чем-то одном сосредоточиться, если хочешь чего-то добиться, – педантично заметил Дин.

– Да я пытался потихоньку, но мои работы еще сыроваты. У меня есть талант, Фил; я могу рисовать, но я не знаю, как надо. Мне бы поучиться в художественной школе, но не могу я себе этого позволить! Вот так вот… А неделю назад случился кризис. У меня как раз почти совсем кончились деньги, и тут-то за меня и взялась эта девка! Ей нужны деньги; говорит, что у меня будут неприятности, если она их не получит.

– И будут?

– Боюсь, что да. Одна из причин, почему я потерял работу, – она все время названивала мне в контору, и это стало для них последней каплей. Она уже даже приготовила письмо, чтобы отправить моим родным. Да, она меня крепко держит в руках, это точно! Я должен достать для нее денег.

Последовала неловкая пауза. Гордон лежал, не дыша, руки его сжались в кулаки.

– Я здорово влип, – продолжил он дрожащим голосом. – Я почти сошел с ума, Фил! Если бы я не знал, что ты едешь сюда, на восток, думаю, я бы покончил с собой! Прошу тебя, дай мне взаймы триста долларов!

Руки Дина, похлопывавшие его голые колени, вдруг успокоились, и странная неопределенность, повисшая между этими двумя людьми, превратилась в напряжение и натянутость.

Секунду спустя Гордон продолжил:

– Семью я уже выдоил до того, что мне стыдно у них попросить даже медный цент!

Дин молчал.

– Джевел сказала, что ей нужно двести долларов.

– Пошли ты ее!

– Да, было бы здорово, но у нее есть парочка писем, которые я написал ей спьяну… К сожалению, она не из тех, кто побоится дать делу ход, тут надеяться не на что.

На лице Дина показалось отвращение.

– Терпеть не могу таких баб. Держался бы ты от них подальше!

– Знаю, – устало согласился Гордон.

– Нужно видеть вещи такими, какие они есть. Если у тебя нет денег, надо работать и держаться от женщин подальше!

– Легко тебе говорить, – начал было Гордон, прищурившись. – У тебя-то ведь денег полно!

– Ни в коей мере! За моими расходами чертовски пристально следит моя семья. И если у меня и есть небольшая заначка, то это не значит, что я могу себе позволить ею злоупотреблять…

Он поднял штору и впустил в комнату еще больше солнечного света.

– Я вовсе не ханжа, богом клянусь, – неторопливо продолжил он. – Я знаю толк в удовольствиях – и всегда с радостью им предаюсь, особенно в отпуске, но ты… Ты в ужасной форме! Ты никогда так раньше не разговаривал! Ты будто банкрот – и в моральном плане, и в финансовом.

– Да ведь обычно одно недалеко от другого?

Дин с раздражением покачал головой:

– Вокруг тебя прямо какая-то аура, никак не пойму – что это? Будто зло какое-то…

– Это дух забот, бедности и бессонных ночей, – сказал Гордон, словно оправдываясь.

– Не знаю.

– Ну да, признаю, я нагоняю тоску. Я сам на себя тоску нагоняю! Но, боже мой, Фил, мне бы недельку отдохнуть, купить новый костюм, достать немного денег – и я снова стану прежним. Фил, я ведь рисую, как молния, и ты это знаешь. Но у меня почти всегда нет денег, чтобы купить себе приличные карандаши и бумагу, а еще я не могу рисовать, когда я вымотан, когда все из рук валится и я в безвыходном положении. Мне бы немного денег – я пару недель отдохну и возьмусь за дело.

– А откуда мне знать, что ты не спустишь деньги на какую-нибудь другую бабу?

– Зачем же сыпать соль на рану? – тихо ответил Гордон.

– Я не сыплю. Я не могу тебя видеть в таком состоянии!

– Фил, ты дашь мне денег?

– Я сейчас не могу решить. Это большие деньги, и сейчас мне это чертовски некстати.

– Если ты откажешь, моя жизнь превратится в сущий ад; я знаю, что это нытье и что я сам во всем виноват, но от этого ничего не меняется.

– Когда ты сможешь отдать?

Это прозвучало обнадеживающе. Гордон задумался. Наверное, лучше было сказать правду.

– Конечно, я мог бы пообещать выслать их через месяц, но… Скажем, через три месяца? Как только начну продавать рисунки.

– А откуда мне знать, что ты продашь хоть один?

Дин произнес это жестко, и Гордон почувствовал слабый холодок сомнения. А вдруг ему не удастся достать деньги?

– Я думал, что ты в меня хоть немного веришь!

– Я верил; но, видя тебя в таком виде, любой бы засомневался.

– Неужели ты думаешь, что я пришел бы к тебе в таком виде, если бы не дошел до крайней точки? Думаешь, мне это приятно? – Он тут же умолк и закусил губу, почувствовав, что вот-вот в его голосе прозвучит гнев и лучше сразу его подавить. В конце концов, ведь это он выступал в роли просителя.

– Сдается мне, что ты очень ловко со всем разобрался, – сердито сказал Дин. – Ты ставишь меня в такое положение, что, не дай я тебе денег, я буду вроде как сволочь – о да, именно так! Имей в виду: мне не так-то просто получить три сотни долларов. Не так уж велики мои доходы, чтобы такая «малость» не порушила все к чертям!

Он встал со стула и стал одеваться, придирчиво выбирая одежду. Гордон вытянул руки и ухватился за края кровати, борясь с желанием расплакаться. Его голова раскалывалась, в ушах стоял шум, во рту появились сухость и горечь, от температуры в висках равномерно, будто медленная капель с крыши, стучала кровь.

Дин тщательно повязал галстук, пригладил брови и с важным видом извлек застрявшую в зубах табачную крошку. Затем он набил портсигар сигаретами, задумчиво выбросил в мусорную корзину пустую пачку от сигарет и засунул портсигар в карман жилета.

– Ты завтракал? – спросил он.

– Нет. Я теперь не завтракаю.

– Ну ладно, тогда пойдем перекусим. Насчет денег поговорим потом. Сейчас я уже слышать больше ничего об этом не могу! Я сюда приехал, чтобы отдыхать. Пошли в Йельский клуб, – капризно предложил он, а затем с намеком добавил: – Ты ведь уволился с работы, так что не думаю, что у тебя так уж много дел!

– Были бы у меня деньги, дел было бы полно, – язвительно ответил Гордон.

– Да бога ради, хватит уже об этом! Не надо портить мне весь отпуск. Вот тебе немного денег!

Он вытащил из бумажника пятидолларовую банкноту и швырнул ее Гордону, который аккуратно сложил ее и засунул в карман. Румянец на его щеках стал ярче, и эти пятна были вовсе не от температуры.

Перед тем как они вышли из номера, взгляды их на мгновение встретились, и оба увидели что-то такое, что заставило обоих тут же отвести глаза. Потому что в это мгновение они вдруг и безо всяких сомнений возненавидели друг друга.

II

На перекрестке Пятой авеню и 44-й улицы кишела полуденная толпа. Изобильное, счастливое солнце отбрасывало мимолетные золотые проблески сквозь толстые стекла витрин модных магазинов, подсвечивая сумочки и кошельки из золотой плетеной вязи, нитки жемчуга в серых бархатных футлярах, кричащие веера из многоцветных перьев, кружева и шелка дорогих платьев, безвкусные картины и чудесную современную мебель, искусно расставленную в демонстрационных залах художников по интерьерам.

Вдоль этих витрин парами, группами и толпами бродили молодые работницы, выбирая свои будущие будуары среди выставленного великолепия, включавшего даже по-домашнему брошенные на постели мужские шелковые пижамы. Девушки стояли перед ювелирными магазинчиками и присматривали кольца для помолвок и свадеб, разглядывали платиновые наручные часики, а затем перемещались, чтобы рассмотреть веера из перьев и манто для театров; желудки их между тем усваивали съеденные за обедом сэндвичи и пломбир с орехами.

Повсюду в толпе попадались люди в униформе: моряки из огромного флота, пришвартовавшегося на Гудзоне, солдаты со знаками различия базировавшихся от Массачусетса до Калифорнии подразделений, ужасно желавшие привлечь хоть чье-нибудь внимание, но обнаруживавшие, что огромный город был уже по горло сыт солдатами, – ну, разве только эти солдаты были упакованы в аккуратный строй и мучались под тяжестью армейских ранцев и винтовок.

Сквозь это смешение шли Дин и Гордон; первый с любопытством, вызванным видом людского потока в самых легковесных и кричащих его проявлениях; второму же все напоминало о том, как часто он и сам бывал одним из этой толпы: усталым, питавшимся кое-как, перегруженным работой и прожигающим жизнь. Для Дина борьба за существование была исполнена важного значения, в ней были юность и веселье; для Гордона она была гнетущей, бессмысленной и бесконечной.

В Йельском клубе они встретили группу своих бывших однокашников, шумно приветствовавших вновь прибывшего Дина. Усевшись в полукруг кресел и высоких стульев, они заказали всем по коктейлю.

Гордону разговор показался утомительным и нескончаемым. Пообедали скопом, разогреваясь ликером, поскольку дело шло к вечеру. Все собирались на всю ночь на бал «Гамма Пси» – вечеринка обещала стать выдающейся; таких не было с самого начала войны.

– Эдит Брейдин придет, – сказал кто-то Гордону. – Она же вроде как твоя давняя любовь? Вы ведь оба из Гаррисберга?

– Да. – Он попытался сменить тему. – Я изредка вижусь с ее братом. Он слегка чокнулся на социализме. Выпускает какую-то газету здесь, в Нью-Йорке.

– Совсем не как его веселая сестренка, а? – продолжил усердный информатор. – Так вот, сегодня она будет с одним студентиком по имени Питер Химмель.

Гордон должен был встретиться с Джевел Хадсон в восемь вечера, он обещал принести ей деньги. Несколько раз он нервно поглядывал на свои наручные часы. В четыре, к его облегчению, Дин встал и объявил, что отбывает в магазин «Риверз Бразерс» за воротничками и галстуками. Но, к величайшему смятению Гордона, за ними увязался еще один приятель из компании. Дин находился теперь в хорошем настроении, был всем доволен, ждал с нетерпением вечера и много шутил. В магазине он присмотрел дюжину галстуков, каждый из которых был выбран после долгих консультаций с приятелем. А что, может, узкие галстуки снова возвращаются? Какая жалость, что у «Риверзов» больше нет воротничков от «Велч Маргетсон»! Нет и не будет на свете воротничков лучше, чем «Ковингтон»!

Гордон был в легкой панике. Деньги были нужны ему прямо сейчас. И еще у него постепенно вырисовывалась разбудившая надежды мысль – а не сходить ли на бал «Гамма Пси»? Ему хотелось увидеть Эдит – ту самую Эдит, с которой он не виделся с того романтического вечера в загородном клубе Гаррисберга, накануне его отъезда во Францию. Их роман кончился сам собой, утонув в суматохе войны, совсем забытый в причудливом хитросплетении последних трех месяцев, но ее образ – острый, жизнерадостный, всегда поглощенный собственной непоследовательной болтовней – вдруг неожиданно возник перед ним и вызвал сотни воспоминаний. Именно лицо Эдит хранил он в памяти с отстраненным, но в то же время страстным обожанием на протяжении всей своей учебы в университете. Он любил ее рисовать: в его комнате висела дюжина набросков, на которых она играла в гольф или плавала; он мог с закрытыми глазами нарисовать ее дерзкий, приковывающий внимание профиль.

Они вышли из магазина в половине шестого и ненадолго остановились на тротуаре.

– Ну вот, – добродушно сказал Дин, – теперь я полностью укомплектован. Пойду-ка я в гостиницу, побреюсь, причешусь, сделаю массаж.

– Хорошая идея, – сказал второй приятель, – пожалуй, я к тебе присоединюсь!

Гордон подумал: не ждет ли его в конце концов поражение? С огромным трудом он удержался от того, чтобы не повернуться к нежданному спутнику и не прорычать: «Пошел прочь, черт бы тебя побрал!» В отчаянии он заподозрил, что Дин попросил этого парня быть с ним все время рядом, чтобы избежать разговора о деньгах.

Они вошли в «Билтмор» – «Билтмор», расцветший самыми выдающимися дебютантками из множества городов Запада и Юга, собравшимися на бал знаменитого клуба знаменитого университета. Но Гордон видел их лица, словно в тумане. Он собрал все свои силы для последней мольбы, и уже решился было сам не зная что, но сказать, когда Дин вдруг извинился перед спутником, взял Гордона под руку и отвел его в сторонку.

– Горди, – быстро сказал он, – я все тщательно обдумал и решил, что денег я тебе дать не смогу. Я был бы рад тебе помочь, но не думаю, что должен это делать, – мне тогда самому придется отложить все свои планы на целый месяц.

Гордон, подавленно уставившись на него, подумал: как же он раньше не замечал эти противные выпирающие зубы?

– Мне очень жаль, Гордон, – продолжил Дин, – но я ничем помочь не смогу.

Он вытащил кошелек и демонстративно отсчитал семьдесят пять долларов банкнотами.

– Вот, – сказал он, протянув деньги, – здесь семьдесят пять; итого будет восемьдесят. Это вся моя наличность, не считая того, что будет потрачено в отпуске.

Гордон машинально поднял свою сжатую в кулак руку; будто клещи, разжал ее и снова сжал, ухватив деньги.

– Увидимся на балу, – продолжил Дин. – А мне пора бежать в парикмахерскую!

– Пока, – хрипло, с натугой произнес Гордон.

– Пока!

Дин хотел было улыбнуться, но передумал. Он быстро кивнул и исчез.

А Гордон так и остался стоять: его красивое лицо было искажено горем, а рука крепко сжимала комок банкнот. Затем, ничего не видя от нахлынувших вдруг слез и неуклюже спотыкаясь, он спустился вниз по лестнице «Билтмора».

III

Около девяти вечера того же дня из дешевого ресторанчика на Шестой авеню вышли двое. Безобразные, истощенные, обладавшие лишь зачатками интеллекта и лишенные даже той животной жизнерадостности, которая сама по себе приносит яркие краски в жизнь, они еще недавно, сами голодные, служили пищей для вшей среди холода и грязи чужого города в чужой стране; они были бедными, друзей у них не было; жизнь бросала их туда-сюда, словно щепки, с самого рождения и будет бросать точно так же до самой смерти. Они были одеты в форму армии Соединенных Штатов, и на плече у каждого из них был знак различия специального подразделения из Нью-Джерси, высаженного на берег три дня назад.

Того, который был повыше, звали Кэрол Кей, и это имя намекало на то, что по его венам бежала кровь с кое-каким потенциалом, пускай и сильно разбавленным деградировавшими поколениями. Но можно было долго рассматривать вытянутое лицо с безвольным подбородком, тусклые водянистые глаза, высокие скулы и все же не найти даже намека ни на унаследованное от предков достоинство, ни на врожденную изобретательность ума.

Его приятель выглядел всегда настороже, ноги у него были колесом, крысиные глазки так и бегали, а кривой нос был сломан в нескольких местах. Дерзкая манера держаться была лишь притворством: это средство защиты было им усвоено из мира острых зубов и когтей, обманных движений и угроз, в котором он жил всегда. Звали его Гас Роуз.

Выйдя из кафе, они неторопливо пошли по Шестой авеню, сосредоточенно и со смаком орудуя зубочистками.

– И куда направимся? – спросил Роуз тоном, подразумевавшим, что его не слишком удивит, если Кей сейчас предложит какой-нибудь остров в южных морях.

– А что скажешь, если попробуем достать выпить? – Сухой закон еще не был введен, так что «изюминкой» этого предложения был действовавший тогда запрет на продажу алкоголя военнослужащим.

Роуз охотно согласился.

– Я тут вспомнил, – продолжил Кей, ненадолго задумавшись, – у меня же брат!

– В Нью-Йорке?

– Да. Старик, – имелось в виду, что старший, – он тут официантом в одной забегаловке.

– Может, он нам достанет?

– Еще бы! Конечно достанет!

– Ты уж мне поверь: я эту проклятую форму сниму прямо завтра! И никогда меня больше в нее не засунут! Я куплю себе обычный гражданский костюм.

– Еще бы! И я тоже!

Поскольку в совокупности их финансовые средства составляли сумму чуть менее пяти долларов, данное намерение можно было рассматривать лишь в качестве приятной игры слов, безобидной и утешающей. Она, однако, доставила удовольствие обоим, поскольку ее завершение последовало на высокой ноте, с гоготом и упоминанием стоявших высоко в библейских кругах персонажей, с добавлением кульминации в виде многократно повторявшихся восклицаний «Мать честная!», «Вот ведь!» и «Эт-точно!».

Единственной пищей для ума этих двоих годами служили обиженные гнусавые замечания, которыми они обменивались по поводу поддерживавшего их существование учреждения – армии, предприятия, работного дома, а также по поводу их непосредственного начальника в этом учреждении. Вплоть до сегодняшнего утра таким учреждением выступало «правительство», а непосредственным начальником – «капитан», от них они в данный момент и ускользнули, ощущая теперь легкий дискомфорт, поскольку пока еще не ощутили на себе чьи-нибудь новые вожжи. Им было неуютно, чувствовали они себя неуверенно и озлобленно. Все это они маскировали, притворяясь, что испытывают долгожданное облегчение от того, что расстались с армией, убеждая друг друга в том, что военная дисциплина теперь никогда уже не будет сковывать их неподатливые и свободолюбивые души. Но на самом деле даже тюрьма показалась бы им домом родным, в отличие от этой вновь обретенной и несомненной свободы.

Неожиданно Кей прибавил шагу. Роуз, проследив за его взглядом, увидел толпу, собиравшуюся ярдах в пятидесяти дальше по улице. Кей фыркнул и побежал в направлении толпы; Роуз тоже фыркнул, и его коротенькие кривые ножки поспешили за длинными, неуклюжими ногами приятеля.

Достигнув края толпы, они немедленно влились в нее. Толпа состояла из плохо одетых гражданских, из которых некоторые были пьяны, а также из солдат различных подразделений и различной же степени трезвости; все толпились вокруг жестикулировавшего низенького еврея с длинными черными усами, размахивавшего руками и возбужденно разглагольствовавшего рублеными фразами. Кей и Роуз, протиснувшись почти в самый партер, стали внимательно и с подозрением разглядывать говоруна, а слова стали понемногу проникать в их рудиментарные мозги.

– Что получили вы от войны? – яростно вопил он. – Оглянитесь, посмотрите! Вы богаты? Вам что, хотя бы обещали заплатить? Нет! Вам еще повезло, если вы остались в живых и у вас есть обе ноги! Вам повезло, если вы вернулись, а ваша жена не смылась с каким-нибудь парнем, у которого хватило денег откупиться от службы! Вот в чем ваше счастье! Кто, кроме Джей Пи Моргана и Джона Ди Рокфеллера, получил от войны хоть что-то, а?

В этот момент речь еврейчика прервал враждебный кулак, ударивший прямо в бородатый подбородок, после чего оратор опрокинулся назад и растянулся на брусчатке.

– Проклятые большевики! – воскликнул нанесший удар огромный солдат, бывший кузнец.

Послышался одобрительный гул, толпа сомкнулась теснее.

Еврей, пошатнувшись, встал, но тут же снова упал от полудюжины других кулаков. После этого он так и остался лежать, тяжело дыша; с его рассеченных снаружи и внутри губ сочилась кровь.

Послышались беспорядочные вопли, и минуту спустя Кей и Роуз обнаружили, что движутся по Шестой авеню в беспорядочно толкающейся толпе под руководством тощего гражданского в мягкой фетровой шляпе с широкими полями и дюжего солдата, столь бесцеремонно прервавшего выступление. Толпа чудесным образом разрослась до внушительных размеров, а на тротуарах образовался поток более-менее сочувствующих граждан, выражавших свою моральную поддержку периодическими «Ура!».

– Куда мы идем? – проорал Кей шагавшему рядом мужчине. Сосед указал на лидера в фетровой шляпе:

– Этот парень знает, где они собрались! Мы им покажем!

– Мы им сейчас покажем! – с удовольствием прошептал Кей Роузу, который восхищенно повторил эту фразу человеку, шедшему сбоку.

Все дальше по Шестой авеню тянулась процессия, к которой то тут, то там присоединялись солдаты и моряки, а время от времени и гражданские, вливавшиеся в толпу с неизменным воплем, что и они тоже только что из армии, будто вручая таким образом визитку для вступления в свежеиспеченный клуб спортсменов-охотников.

Затем на перекрестке процессия свернула и направилась на Пятую авеню, и по толпе пошло из уст в уста, что они идут на митинг красных на площадь у Талливер-холла.

– А это где?

Вопрос пошел вперед по цепочке, и через некоторое время пришел ответ. Талливер-холл находится на 10-й улице. Были и другие солдаты, собиравшиеся не упустить драку, и они уже были там!

Но 10-я улица звучала как нечто далекое, поэтому при этой новости раздался гул недовольства, и десятки людей стали выбывать из толпы. Среди них были Роуз и Кей, перешедшие на неторопливый шаг и предоставившие идти дальше тем, кто обладал большим энтузиазмом.

– Я бы лучше выпил, – произнес Кей, когда они остановились и пошли к тротуару под крики «Окопные крысы!» и «Дезертиры!».

– Твой брат работает где-то недалеко отсюда? – спросил Роуз тоном опускающегося с небес на землю.

– Наверное, – ответил Кей. – Я его пару лет не видел. Я же в Пенсильвании жил. Может, он уже и по вечерам не работает. Это где-то здесь. Он нам достанет, если он на работе.

Побродив по улице пару минут, они нашли место: дрянной маленький ресторанчик в квартале между Пятой авеню и Бродвеем. Кей пошел внутрь спросить своего брата Джорджа, а Роуз остался ждать на улице.

– Он тут больше не работает, – сказал Кей, выйдя обратно. – Он теперь официант в «Дельмонико».

Роуз глубокомысленно кивнул, будто ожидал чего-то подобного. Не стоит удивляться, если способный человек изредка меняет работу. Знавал он одного официанта… И далее на всю дорогу затянулась продолжительная дискуссия о том, зарабатывают ли офи цианты на чаевых больше, чем получают жалованья? Решили, что это зависит от социального статуса заведения, в котором трудится официант. После обмена живописными описаниями миллионеров, ужинающих в «Дельмонико» и разбрасывающих пятидесятидолларовые бумажки после первой же бутылки шампанского, оба подумали про себя, что хорошо бы стать официантом… А за узким лбом Кея угнездилось решение попросить брата пристроить его на работу.

– Официант может допить все шампанское, которое эти ребята оставляют после себя в бутылках! – с наслаждением размечтался Роуз и затем, будто запоздалую мысль, добавил: – Мать честная!

До «Дельмонико» они добрались в половине одиннадцатого и были удивлены, увидев прибывавшие к дверям потоком, одно за другим, такси, из которых появлялись чудесные юные дамы без шляпок и с каждой рядом молодой церемонный джентльмен в вечернем костюме.

– Да тут вечеринка! – с легким трепетом произнес Роуз. – Наверное, лучше не ходить. Он, должно быть, занят.

– Да ладно! Все будет в порядке.

После некоторых колебаний они вошли в самую, по их мнению, скромную дверь и – поскольку на них тут же навалилась нерешительность – нервно забились в самый неприметный уголок небольшого зала, в котором они очутились. Сняв кепи, они так и держали их в руках. Мрачная туча накатила на них, и оба вздрогнули, когда в одном конце зала шумно открылась дверь, из которой кометой вылетел официант, который молнией пронесся по залу и исчез за другой дверью в другом его конце.

Явление повторилось трижды, прежде чем наблюдатели собрали всю свою смелость и окликнули официанта. Он обернулся, с подозрением оглядел их и только после этого приблизился мягкими кошачьими шагами, будто готовый в любой момент развернуться и убежать.

– Слушай… – начал Кей. – Слушай-ка, ты не знаешь моего брата? Он тут официантом работает…

– Его фамилия Кей, – пояснил Роуз.

Да, официант Кея знал. Он, наверное, сейчас был наверху.

В главном зале сегодня большой бал. Он ему передаст.

Десять минут спустя появился Джордж Кей и с крайним подозрением поприветствовал брата; первое и совершенно естественное, что пришло ему на ум, – сейчас у него будут просить денег.

Джордж был высокого роста, с безвольным подбородком, но на этом сходство братьев и кончалось. Глаза официанта были не тусклыми, они были живыми и поблескивающими, он выглядел обходительным, сдержанным и держал себя слегка покровительственно. Братья обменялись семейными новостями. Джордж женился и нарожал троих детей. Его слегка заинтересовала, но отнюдь не впечатлила, новость о том, что Кэрол был в армии за границей. Кэрол был разочарован.

– Джордж, – сказал младший брат, когда с любезностями было покончено, – нам нужно немного выпивки, а нам ничего не продают. Можешь достать?

Джордж задумался.

– Наверное. Думаю, получится. Но, может быть, придется полчаса подождать.

– Ладно, – согласился Кэрол. – Подождем.

В этот момент Роуз уселся было на удобный стул, но тут же вскочил от негодующего окрика Джорджа:

– Эй! Осторожнее! Здесь сидеть нельзя! Комнату уже приготовили для банкета в полночь!

– Да не волнуйся, не испачкается, – со злобой ответил Роуз. – В вошебойке нас уже обработали…

– И вообще, – натянуто сказал Джордж, – если метрдотель увидит, что я тут с вами языком чешу, он так разорется!

– Ох…

Упоминание метрдотеля послужило достаточным объяснением для обоих; они нервно помяли в руках свои заморские кепи и стали ждать указаний.

– Слушайте внимательно, – выдержав паузу, сказал Джордж. – Я придумал, где вам можно будет обождать. Идите за мной.

Вслед за ним они вышли через дальнюю дверь, прошли через пустынную буфетную, поднялись на пару пролетов по темной винтовой лестнице и вошли в небольшое помещение, в котором из мебели были только поставленные штабелями ведра и груды швабр; освещением служила единственная слабенькая электрическая лампочка. Тут он их и оставил, выпросив два доллара и обещав вернуться через полчаса с квартой виски.

– Бьюсь об заклад, Джордж хорошо зарабатывает, – мрачно произнес Кей, усевшись на перевернутое ведро. – Готов поспорить: ему платят не меньше полтинника в неделю!

Роуз кивнул и сплюнул:

– Небось да.

– А что там за бал, он говорил?

– Студенты из университета. Из Йельского.

Они важно покивали друг другу.

– Интересно, где сейчас эти солдаты?

– Вот уж не знаю. Но мне туда было далеко.

– Мне тоже. Не люблю я далеко ходить!

Через десять минут ими овладело беспокойство.

– Надо бы посмотреть, что там, – сказал Роуз, сделав осторожный шаг ко второй двери.

Дверь была створчатая, обитая зеленым сукном, и он осторожно приоткрыл ее на дюйм:

– Видишь что-нибудь?

Вместо ответа Роуз издал судорожный вдох:

– Черт возьми! Вот где выпивка-то!

– Выпивка?

Кей встал рядом с Роузом у двери и нетерпеливо выглянул.

– Клянусь, это точно выпивка! – произнес он после долгого пристального взгляда.

Перед ними была комната раза в два больше той, в которой они находились, и в ней все было готово для ослепительного пира духа. На двух покрытых белыми скатертями столах длинной стеной стояли чередующиеся бутылки: виски, джин, коньяк, французские и итальянские вермуты, апельсиновый сок, не говоря уже о целом строе сифонов и двух огромных пустых чашах для пунша. В комнате еще никого не было.

– Это для бала, который у них начинается, – прошептал Кей. – Слышишь скрипки? Да уж, я бы тоже не отказался от таких танцев.

Они тихонько прикрыли дверь и обменялись понимающими взглядами. Друг друга можно было уже ни о чем не спрашивать.

– Хотел бы я повертеть в руках парочку тех бутылочек, – многозначительно сказал Роуз.

– Я бы тоже…

– А если нас заметят?

Кей задумался.

– Нам, наверное, лучше обождать, пока они не начнут пить. Они их сейчас только что выставили, так что наверняка знают, сколько там.

Спор продолжался несколько минут. Роуз был за то, чтобы стащить бутылку прямо сейчас и спрятать ее под куртку, пока в комнате никого нет. Кей, наоборот, призывал к осторожности. Он боялся, что у брата будут из-за него неприятности. Как только они дождутся и бутылки начнут открывать, можно будет стащить одну-другую – все подумают, что это кто-то из студентов.

Они все еще спорили, когда по комнате промчался Джордж Кей и, цыкнув на них, исчез за обитой зеленым сукном дверью. Минуту спустя они услышали хлопки пробок, затем звук раскалываемого льда и плеск льющейся жидкости. Джордж готовил пунш.

Солдаты обменялись довольными ухмылками.

– Мать честная! – прошептал Роуз.

Снова появился Джордж.

– Сидите тихо, ребята, – торопливо сказал он. – Я вам принесу, что обещал, буквально через пять минут.

И исчез за той же дверью, из которой появился.

Как только его шаги на лестнице стихли, Роуз, осторожно оглядевшись, рванул к алтарю наслаждений и появился оттуда с бутылкой в руке.

– Вот что я тебе скажу, – произнес он, когда они сели и, сияя, сделали по первому глотку. – Мы подождем, пока он снова сюда поднимется, и попросимся у него остаться здесь, чтобы выпить, что он принесет, вот! Скажем ему, что нам выпить негде, вот так! А потом можно будет прокрасться туда, пока там никого, и спрятать бутылки под куртками. На пару дней можно будет запастись, понял?

– Точно, – с радостью согласился Роуз. – Мать честная! Мы ведь можем даже продать солдатам, если что.

Они умолкли, обдумывая эту радужную мысль. Затем Кей поднял руку и расстегнул воротник солдатской куртки:

– Жарко тут, да?

Роуз охотно согласился:

– Как в пекле!

IV

Выйдя из гардеробной и пройдя через примыкающую малую гостиную в холл, она все еще сердилась. Ее гнев был вызван не столько самим происшествием – если уж на то пошло, такие вещи были лишь самой что ни на есть банальной прозой ее светского существования, – сколько тем, что все произошло именно в этот вечер. Себя ей было упрекнуть не в чем. Как и всегда в таких случаях, она абсолютно правильно выбрала нужную смесь достоинства и сдержанной жалости: она ловко и без лишних слов его осадила.

Все произошло, когда их такси отъезжало от «Билтмора», – не успели они проехать и половины квартала. Он неуклюже поднял правую руку – она сидела справа от него – и попытался незаметно положить ее поверх ее малинового, отделанного мехом манто. Уже это само по себе было ошибкой. Неизмеримо более изящно выглядело бы, если бы молодой джентльмен, пытающийся обнять юную леди, в чьем молчаливом согласии он не совсем уверен, сначала обнял бы ее другой рукой. Это позволило бы избежать неуклюжего задирания руки рядом с дамой.

Второй промах он совершил, сам того не зная. Весь вечер она провела у парикмахера; ей была невыносима даже мысль о том, что с ее прической может что-то случиться, а Питер, в процессе своей неудачной попытки, слегка задел ее волосы самым краешком локтя. Это была уже вторая ошибка. Двух было вполне достаточно.

Он стал роптать. Едва услышав это, она мысленно решила, что он – всего лишь юный студентик; а Эдит было двадцать два, и этот бал, первый большой бал после окончания войны, не мог не вызвать в ее памяти, находившейся под действием ускоряющегося ритма ассоциаций, другого бала и другого мужчины, который рождал в ней чувства несколько большие, нежели юношеская мечтательность с печалью во взоре. Эдит Брейдин понемногу влюблялась в свои воспоминания о Гордоне Стеррете.

Итак, она вышла из гардеробной «Дельмонико» и на мгновение остановилась в дверях, оглядывая из-за плеча стоявшего перед ней черного платья группы выпускников Йеля, порхавших на верхней площадке лестницы, будто гордые черные мотыльки. Из комнаты, откуда она вышла, при каждом открытии дверей истекал тяжелый аромат множества надушенных юных красавиц: чувствовался стойкий запах духов и запоминающееся тонкое благоухание пудры. В холле доносившийся из гардеробной аромат смешивался с резким запахом сигарного дыма, затем запах чувственно опускался вниз по лестнице и распространялся по танцевальному залу, в котором вот-вот должен был начаться бал клуба «Гамма Пси». Это запах был ей хорошо знаком: это был волнующий, будоражащий и тревожно-сладкий аромат светского бала.

Она мысленно окинула себя взглядом. Обнаженные, молочно-белые от пудры руки и плечи; она знала, что руки будут казаться воздушными и мерцающими, как молоко, на фоне затянутых в черное сукно спин, где они и должны покоиться весь вечер. Прическа сегодня особенно удалась; рыжеватая копна волос была высоко уложена, примята и завита, рассыпаясь надменным чудом подвижных изгибов. Губы были тонко подведены яркой красной помадой; нежно-хрупкие, будто глаза дорогой фарфоровой куклы, голубые глаза. Она была бесконечно изысканной и совершенной красавицей, начиная с украшенной сложной прической головы и заканчивая стройными миниатюрными ножками.

Она стала думать, что будет говорить на этом празднике, который уже обещал стать выдающимся, – на это намекали раздававшийся то тут, то там высокий женский и низкий мужской смех, звук множества каблучков, поднимавшиеся и спускавшиеся по лестнице пары. За многие годы у нее выработался свой, особенный стиль речи, им она и воспользуется: в нем смешались современные выражения, газетные штампы и студенческий сленг, спаянные воедино и создававшие ощущение беззаботности, легкого вызова и изысканной чувственности. Она чуть улыбнулась, услышав, как сидевшая на ступеньках лестницы невдалеке от нее девушка произнесла: «Да ты и половины не знаешь, милочка!»

И от улыбки ее гнев на мгновение улетучился, – закрыв глаза, она глубоко, с удовольствием, вдохнула. Расслабленно опустив руки, она коснулась гладкой ткани узкого платья, подчеркивавшего ее фигуру. Еще никогда не ощущала она столь остро свою мягкость, и никогда еще не наслаждалась она так сильно белизной своих рук.

«Я приятно пахну, – подумала она, а затем сказала себе: – Я создана для любви».

Ей понравилось, как это звучит, и она мысленно повторила это еще раз; затем у нее в голове неизбежно возникла череда новорожденных восторженных грез о Гордоне. Каприз ее воображения, благодаря которому два месяца назад она обнаружила свое возникшее невесть откуда желание увидеться с ним снова, теперь стал казаться указующим перстом, ведшим ее на этот бал, к этому часу.

Несмотря на внешнюю красоту, Эдит была девушкой серьезной и не склонной к скоропалительным решениям. В ее характере наблюдались такая же склонность к взвешенным поступкам и такой же юношеский идеализм, как и у брата, которого эти черты склонили к принятию социализма и пацифизма. Генри Брейдин покинул Корнельский университет, в котором служил преподавателем экономики, и приехал в Нью-Йорк, чтобы щедро одаривать народ упакованными в столбцы радикальной еженедельной газеты новейшими средствами от неизлечимых общественных зол.

Менее наивная Эдит вполне удовлетворилась бы излечением одного-единственного Гордона Стеррета. В Гордоне чувствовалась определенная слабость, которой ей следовало бы заняться; в нем была некая уязвимость, на защиту которой она готова была встать. И еще ей нужен был человек, которого она давно знала, тот, кто уже давно ее любит. Она немного устала; ей хотелось выйти замуж. Куча писем, полдюжины фотографий, множество воспоминаний да эта усталость послужили причинами ее решения кардинально изменить их с Гордоном отношения при следующей же встрече. Она скажет что-нибудь такое, что их изменит. И вот наступил этот вечер, и это был ее вечер. Все вечера были ее!

На этом ее мысли прервал напыщенный студент с обиженным взглядом, с натянутой любезностью возникший перед ней и чрезвычайно низко ей поклонившийся. С ним она сюда пришла, это был Питер Химмель. Он был высокого роста, забавный, в очках в роговой оправе и с привлекательной чудинкой. Она вдруг испытала к нему отвращение – возможно, потому, что у него не получилось ее поцеловать.

– Итак, – начала она, – ты все еще на меня злишься?

– Ни капельки.

Она шагнула к нему и взяла его за руку.

– Прости меня, – мягко сказала она. – Сама не знаю, что со мной. Я сегодня что-то уж слишком раздражительна, не знаю даже почему. Прости.

– Да ладно, – пробормотал он. – Забудем об этом.

Он почувствовал неприятное смущение. Она что, специально напоминала ему о его неудаче?

– Я совершила ошибку, – продолжала она, все в том же нарочито мягком ключе. – Давай навсегда забудем об этом.

За это он ее возненавидел.

Через несколько минут они вышли на паркет танцевального зала, а дюжина покачивающихся грустных музыкантов специально нанятого джазового оркестра сообщили переполненному залу о том, что «я не буду одинок, пока со мной мой саксофон!».

Их пару разбил усатый мужчина.

– Привет, – укоризненно начал он. – Ты меня, конечно, не помнишь…

– Не помню только имя, – не задумываясь, ответила она, – но тебя помню отлично!

– Мы с тобой познакомились…

Его тоскливый голос остался где-то позади, потому что их пару разбил блондин, а незнакомцу Эдит промурлыкала общепринятое:

– Благодарю, потом еще потанцуем!

Блондин настоял на обмене энергичным рукопожатием. Его она классифицировала как одного из многочисленных своих знакомых «Джимов», их фамилии всегда оставались для нее загадкой. Она даже припомнила, что у него было какое-то своеобразное чувство ритма, и убедилась в своей правоте, как только они начали танцевать.

– Надолго приехали? – уверенно выдохнул он.

Она откинулась назад и посмотрела ему в глаза:

– На пару недель.

– Где остановились?

– В «Билтморе». Заходите как-нибудь.

– Обязательно, – уверил он ее. – Я приду. Сходим куда-нибудь, выпьем по чашке чая.

– Согласна. Не забудьте!

Их пару с натянутой любезностью разбил брюнет.

– Не помните меня? – серьезно спросил он.

– Почему же? Вас зовут Харлоу.

– А вот и нет. Барлоу.

– Вот видите, все равно помню, точно, три гласные! Вы тот самый, кто так чудесно играл на укулеле на вечеринке дома у Говарда Маршалла.

– Да, я играю… Но я не…

Пару разбил мужчина с выдающимися зубами. Эдит вдохнула слабый аромат виски. Она любила слегка подвыпивших мужчин: они всегда были веселы, податливы и любезны, разговаривать с ними было одно удовольствие.

– Меня зовут Дин, Филип Дин, – весело представился он. – Знаю, меня вы не помните, но я был на последнем курсе, а вы ездили в Нью-Хейвен к моему соседу по комнате, его звали Гордон Стеррет.

Эдит тут же посмотрела ему в глаза:

– Да, я дважды к нему приезжала – на бал «Башмак и лодочка» и на бал первокурсников.

– Вы его, конечно, уже видели, – беззаботно сказал Дин. – Он сегодня здесь. Я его видел минуту назад.

Эдит вздрогнула, хотя была абсолютно уверена, что он непременно будет здесь.

– О, нет, я еще не…

Их пару разбил рыжий толстяк.

– Привет, Эдит! – сказал он.

– О, привет…

Она поскользнулась и сбилась с такта.

– Прости, дорогой, – машинально пробормотала она. Она увидела Гордона, вялого и бледного Гордона… Он стоял, опираясь на дверной косяк, курил и глядел в танцевальный зал. Эдит заметила, что он выглядел исхудавшим и больным, а рука, поднесшая к губам сигарету, дрожала. Они танцевали совсем недалеко от него.

– …приглашают так много никому не знакомых парней, что… – говорил ее низкорослый партнер.

– Привет, Гордон! – Эдит окликнула Гордона, оказавшегося прямо за плечом ее партнера. Сердце ее бешено колотилось.

Его большие черные глаза смотрели прямо на нее. Он шагнул к ней. Партнер развернул ее; она услышала, как он проблеял:

– …но половина парней из тех, кто приходит, просто напиваются и вскоре уходят, так что…

Тут сбоку послышался низкий голос:

– Прошу прощения… Разрешите пригласить?

И вот она уже танцует с Гордоном; он обнимает ее рукой; она чувствует, как эта рука судорожно напрягается, чувствует, как растопырены его пальцы у нее на спине. Ее рука с миниатюрным кружевным платочком зажата его рукой.

– О, Гордон! – еле слышно произнесла она.

– Привет, Эдит.

Она опять сбилась с такта – ее бросило вперед, и она коснулась лицом черной ткани его смокинга. Она любит его – она была уверена, что она его любит! А затем на минуту воцарилась тишина, и у нее вдруг возникло незнакомое тревожное чувство. Что-то было не так. Ее сердце ни с того ни с сего дернулось, а затем, когда она поняла, в чем дело, будто перевернулось. Он был жалок, несчастен, немного пьян и вымотан!

– Ах! – невольно воскликнула она.

Он посмотрел ей прямо в глаза. Она вдруг заметила, что глаза были сплошь в красных прожилках и беспорядочно вращались.

– Гордон, – тихо сказала она, – давай присядем. Я хочу отдохнуть.

Они были почти посередине зала, но она заметила, как с противоположных сторон к ней устремились сразу двое; поэтому она остановилась, схватила вялую руку Гордона и, толкаясь, повела его сквозь толпу. Губы ее сжались, лицо под румянами побледнело, а в глазах показались слезинки.

Она нашла место повыше на покрытых мягким ковром ступенях лестницы, и он тяжело плюхнулся рядом с ней.

– Я очень рад видеть тебя, Эдит, – начал он, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд.

Она молча посмотрела на него, и это произвело на нее неизгладимое впечатление. Многие годы она наблюдала мужчин в раз личных стадиях опьянения, начиная от пьяненьких дядюшек и вплоть до упившихся в дым шоферов, и гамма ее чувств при этом простиралась от веселья и до отвращения, но сейчас она впервые была охвачена новым для нее чувством: ее обуял неизъяснимый ужас.

– Гордон, ты выглядишь кошмарно! – с осуждением, чуть не плача, произнесла она.

Он кивнул:

– У меня неприятности, Эдит.

– Какие неприятности?

– Много всего. Не вздумай рассказывать родным, но я пропал. У меня большие неприятности, Эдит.

Его нижняя губа отвисла. Казалось, он говорит в пустоту.

– Но, может, ты… – Она замялась. – Расскажи мне об этом, Гордон! Ты ведь знаешь, я всегда готова тебя выслушать.

Она закусила губу – ей хотелось сказать что-то более решительное, но она так ничего и не смогла из себя выдавить.

Гордон отрешенно покачал головой:

– Я не могу тебе рассказать. Ты честная девушка. Я не могу рассказывать такие вещи честной девушке.

– Чушь! – вызывающе сказала она. – Мне кажется, что назвать кого угодно «честной девушкой» в таком тоне – оскорбление! Это удар ниже пояса! Ты пьян, Гордон!

– Благодарю. – Он с серьезным видом наклонил голову. – Благодарю тебя за информацию!

– Зачем ты напился?

– Потому что я чертовски несчастен.

– Думаешь, пьянство тебе поможет?

– Да ты что, пытаешься наставить меня на путь истинный?

– Нет. Я хочу тебе помочь, Гордон. Расскажи мне все.

– У меня ужасные неприятности. Для тебя же лучше сделать вид, что ты меня вообще не знаешь.

– Почему, Гордон?

– Прости, что я пригласил тебя на танец, это было нечестно по отношению к тебе. Ты чистая девушка, и все такое… Давай-ка я сейчас попрошу кого-нибудь с тобой потанцевать?

Он неуклюже встал, но она подняла руку и опять усадила его рядом с собой на ступеньки:

– Слушай, Гордон! Ты смешон. Ты меня обидел! Ты ведешь себя, словно… Словно сумасшедший!

– Признаю. Я слегка не в себе. Со мной что-то не то, Эдит. Я потерял какую-то часть себя. Да какая теперь разница…

– Разница есть. Расскажи мне!

– Расскажу только одно. Я ведь всегда был чудаком – слегка отличался от других ребят. В университете это ничего не значило, но сейчас все стало иначе. Внутри меня четыре месяца что-то рвалось, будто швы на костюме, который вот-вот развалится, едва лопнут последние ниточки. Я понемногу схожу с ума.

Он посмотрел на нее широко открытыми глазами и вдруг стал смеяться, а она отшатнулась от него:

– В чем дело?

– Во мне! – повторил он. – Я схожу с ума. Я здесь, будто во сне, – весь этот ресторан, все это вокруг…

Прямо на глазах он вдруг совершенно изменился. В нем больше не было легкости, веселья и беззаботности – им полностью овладели апатия и уныние. Ее охватило отвращение, а за ним последовала легкая, внезапно нагрянувшая тоска. Ей показалось, что его голос доносится из глубокой бездны.

– Эдит, – сказал он, – я думал, что я умный и талантливый. Я думал, что я художник! Теперь я знаю, что я – никто. Я не умею рисовать, Эдит. Даже не знаю, зачем я тебе все это рассказываю.

Она с отсутствующим видом кивнула.

– Я не умею рисовать, я ничего не умею. Я беден, как церковная крыса! – Он рассмеялся, горько и чрезмерно громко. – Я превратился в презренного нищего, я стал пиявкой для своих друзей! Я неудачник. И я чертовски беден!

Ее отвращение росло. На этот раз она уже едва кивнула, ожидая первой же удобной возможности, чтобы встать и уйти.

В глазах Гордона вдруг показались слезы.

– Эдит, – сказал он, и было видно, что он с большим трудом держит себя в руках, – не могу даже выразить, что значат для меня твои слова о том, что на свете еще остался хотя бы один человек, готовый меня выслушать!

Он потянулся, чтобы погладить ее по руке, но она тут же непроизвольно отдернула руку.

– Я тебе крайне признателен, – повторил он.

– Ну что ж, – медленно проговорила она, глядя ему прямо в глаза, – я всегда рада старым друзьям. Но мне очень неприятно видеть тебя в таком состоянии, Гордон.

Последовало молчание – они просто смотрели друг на друга, и появившийся на мгновение в его взгляде пыл угас. Она встала и стояла, глядя на него непроницаемыми глазами.

– Пойдем потанцуем? – равнодушно предложила она.

«Любовь – хрупкая вещь, – думала она, – но обломки, может быть, и можно спасти; то, что вертелось на языке, что могло бы быть сказано… Новые слова любви, разученные ласки – их можно сохранить для другого любимого».

V

Питер Химмель, кавалер прекрасной Эдит, к пренебрежению не привык; но им пренебрегли, и он чувствовал обиду, унижение и стыдился самого себя. Вот уже два месяца их отношения с Эдит Брейдин подразумевали, что письма должны были доставляться непременно в тот же день и первым классом, а поскольку он знал, что единственной причиной и объяснением отправки писем первым классом служит ценность корреспонденции в сентиментальном плане, он был убежден в том, что у него имеются кое-какие права. Тщетно пытался понять он причину, по которой Эдит заняла столь непримиримую позицию в отношении банального поцелуя. Поэтому, когда их пару разбил усатый танцор, он вышел в фойе и, составив фразу, повторил ее про себя несколько раз. В значительно урезанном варианте фраза звучала так:

«Что ж, девушка имеет право увлечь мужчину, а затем его бросить, и именно это она и сделала; пусть пеняет теперь на себя, а я пойду и хорошенько напьюсь».

С этим он и прошел через зал, где шла подготовка к ужину, в примыкающую комнату, которую приметил еще в начале вечера. В комнате стояло несколько больших чаш с пуншем, окруженных по бокам множеством бутылок. Он сел на стул рядом со столиком, на котором стояли бутылки.

После второго бокала скука, отвращение, монотонное течение времени, непонимание происходящего отступили на размытый задний план, уступая блестящим хитросплетениям мысли. Все само собой наладилось и мирно улеглось по полочкам; дневные переживания привели себя в порядок и, повинуясь его резкой команде, развернулись кругом и исчезли. И как только ушли все заботы, на их месте тут же возник блестящий, всепроникающий символизм. Эдит теперь представлялась взбалмошной, никчемной девчонкой, не стоившей беспокойства; скорее она была достойна насмешки. Будто персонаж его грез, она легко вписалась в образовавшийся вокруг него внешний мир. А сам он стал в какой-то мере символом, типичным участником всеевропейской вакханалии, блестящим мечтателем, принимающим участие в игре.

Затем символический настрой ушел, и, когда он выпил третий бокал, его воображение поддалось действию теплого жара, и он впал в состояние, сродни тому, которое испытываешь, плавая на спине в теплой воде. В этот момент он заметил, что обитая зеленым сукном дверь рядом с ним приоткрыта на пару дюймов и из проема за ним внимательно наблюдают чьи-то глаза.

– Хм… – вполголоса пробормотал Питер.

Зеленая дверь закрылась; затем приоткрылась опять – на этот раз не более чем на полдюйма.

– Ку-ку! – пробормотал Питер.

Дверь оставалась неподвижной, а затем до него донесся напряженный прерывистый шепот.

– Один парень!

– Что он делает?

– Сидит просто.

– Лучше бы куда-нибудь убрался. Нам надо взять еще бутылку. Питер слушал, и понемногу в его сознании стало что-то вырисовываться.

«Так, – подумал он, – очень интересно».

Он почувствовал волнение. Он ликовал! Он чувствовал, что наткнулся на какую-то тайну. Сделав вид, что ничего не заметил, он поднялся, пошел было вокруг стола – и вдруг, быстро обернувшись, дернул нараспашку зеленую дверь, и в комнату стремительно ввалился рядовой Роуз.

Питер поклонился.

– Как поживаете? – произнес он.

Рядовой Роуз поставил одну ногу чуть впереди другой, приняв позу, в которой он был готов и к битве, и к бегству, и к переговорам.

– Как поживаете? – вежливо повторил Питер.

– Неплохо.

– Позвольте предложить вам выпить?

Рядовой Роуз бросил на него проницательный взгляд, пытаясь оценить, не дурят ли его.

– Давайте, – наконец ответил он.

Питер указал на стул:

– Присаживайтесь.

– У меня друг, – сказал Роуз. – У меня там друг. – Он показал на зеленую дверь.

– Ну так пускай же и он как можно скорее войдет!

Питер подошел, открыл дверь и пригласил войти рядового Кея – крайне настороженного, сбитого с толку и чувствовавшего себя виноватым. Нашлись стулья, и троица заняла места вокруг чаши с пуншем. Питер поднес каждому по стакану и предложил сигареты из своего портсигара. Оба, немного робея, приняли угощение.

– А теперь, – запросто продолжил Питер, – разрешите мне поинтересоваться, джентльмены, отчего вы предпочли провести часы досуга в помещении, которое, если мне не изменяет зрение, в основном меблировано половыми щетками? И это в то время, когда человечество достигло такого уровня прогресса, что ежедневно, за исключением суббот, в мире производится по семнадцать тысяч стульев… – Он умолк. Роуз и Кей смотрели на него непонимающими глазами. – Скажите же мне, – продолжал Питер, – почему вы предпочли отдыхать на предметах, которые обычно используются для переноски с места на место воды?

В этот момент Роуз внес свою лепту в разговор, крякнув.

– И наконец, – закончил Питер, – поведайте же мне, почему, находясь в здании, увешанном прекрасными и огромными светильниками, вы предпочли провести эти вечерние часы при свете одной-единственной тусклой электрической лампочки.

Роуз посмотрел на Кея; Кей посмотрел на Роуза. Оба засмеялись; оба разразились хохотом; они просто не могли без смеха смотреть друг на друга. Но они не смеялись вместе с этим человеком – они смеялись над ним. Человек, говоривший в таком стиле, с их точки зрения, мог быть только в стельку пьяным либо же буйнопомешанным.

– Смею предположить, что вы – выпускники Йеля? – сказал Питер, допив свой стакан и наливая следующий.

Они опять рассмеялись:

– Не-а!

– Неужели? А я подумал, что вы, наверное, принадлежите к той низшей ступени университетской иерархии, называемой «научной школой Шеффилда».

– Не-а!

– Гм… Н-да, как нехорошо… Вы, значит, питомцы Гарварда, изо всех сил пытающиеся сохранить свое инкогнито в этом, как говорят газеты, «царстве сине-фиолетового»?

– Не-а, – с издевкой произнес Кей, – мы тут просто кое-кого ждем.

– О, – воскликнул Питер, подняв и наполнив их стаканы, – как интересно. Свидание с уборщицами, полагаю?

Оба с негодованием отвергли это предположение.

– Да бросьте вы, – подбодрил их Питер, – не нужно оправдываться. Уборщица нисколько не хуже любой другой дамы. Как говорит Киплинг, «и знатную леди, и Джуди О’Грэди без платья нам не различить».

– Точно, – ответил Кей и, не таясь, подмигнул Роузу.

– Вот, например, что случилось со мной, – продолжил Питер, допив стакан. – Я сюда приехал с одной избалованной девушкой. С самой чертовски избалованной девушкой из всех, что я знаю. Отказалась со мной целоваться, и безо всякой причины! Сознательно внушала мне, что хочет целоваться, и вдруг – хлоп! Взяла и бросила меня! Куда, спрашивается, катится юное поколение?

– Да уж, не повезло, – сказал Кей, – ужасно не повезло.

– Мать честная! – сказал Роуз.

– Еще по бокальчику? – предложил Питер.

– А мы вот почти что ввязались в драку, – сказал Кей после паузы, – но это было слишком далеко.

– Драка? Вот это да! – сказал Питер, покачнувшись на стуле. – Бей их всех! Я служил в армии.

– Там были эти, как их… Большевики!

– Вот это да! – с воодушевлением воскликнул Питер. – Полностью согласен! Бей большевиков! Всех уничтожить!

– Мы американцы! – произнес Роуз, демонстрируя здоровый и дерзкий патриотизм.

– Точно! – сказал Питер. – Величайшая нация мира! Все мы американцы! Еще выпьете?

Они выпили.

VI

В час ночи в «Дельмонико» прибыл популярнейший оркестр – популярнейший даже в те дни популярнейших оркестров! – и его члены с высокомерным видом расселись вокруг пианино, взяв на себя тяжкий груз музыкального сопровождения бала студенческого братства «Гамма Пси». Оркестр возглавлял знаменитый флейтист, прославившийся по всему Нью-Йорку благодаря умению стоять на голове, пританцовывая плечами в духе шимми и при этом наигрывая на своей флейте новейшие джазовые мелодии. Во время его выступления люстры были погашены, лишь на флейтиста был направлен луч прожектора, а второй прожектор блуждал по залу, меняя цвета, как в калейдоскопе, и отбрасывая мерцающие разноцветные тени на тесно сгрудившихся танцоров.

Эдит утанцевалась до такой степени, что все стало казаться ей нереальным; она устала, как дебютантка, и чувствовала легкое приятное головокружение, будто аристократ после нескольких бокалов. Ее мысли плыли сами по себе во власти музыкального ритма; партнеры в красочных движущихся сумерках менялись, будто фантомы из другой реальности, она будто впала в кому, и ей стало казаться, что она танцует уже несколько дней подряд. Она разговаривала урывками на разные темы с множеством мужчин. Один раз ее поцеловали, шесть раз ей объяснились в любви. В начале вечера она танцевала с разными студентами, но теперь, как и у всех популярных девушек на балу, у нее сформировалась собственная свита, то есть с полдюжины кавалеров танцевали исключительно с ней, лишь изредка изменяя ее очаровательному обществу под действием чар какой-нибудь другой избранной красавицы; во время каждого танца они с регулярной и неизменной последовательностью, извиняясь, отбивали ее друг у друга.

Несколько раз она видела Гордона – он долго сидел на лестнице, подперев рукою голову, уставившись тусклыми глазами куда-то вдаль, в направлении танцевального зала. Он выглядел очень подавленным и пьяным, но Эдит всякий раз торопливо отводила глаза. Все это казалось теперь далеким прошлым; ее разум бездействовал, а чувства успокоились, будто она находилась в гипнотическом сне; лишь ноги продолжали танцевать, а голос – по-прежнему поддерживать неопределенно-чувствительные добродушные беседы.

Но не так уж сильно утомилась Эдит, чтобы не испытать праведного гнева, когда ее пару разбил, пригласив ее на танец, величественно пьяный и абсолютно счастливый Питер Химмель. Она глубоко вдохнула и посмотрела ему в глаза:

– Боже мой, Питер!

– Я немного подогрелся, Эдит.

– Питер, ну ты и красавчик! Не кажется ли тебе, что это гадко – так себя вести, когда ты со мной?

Тут она невольно улыбнулась, потому что на нее уставились глаза чувствительной совы, с лица которой не сходила глупая судорожная улыбка.

– Милая Эдит, – пылко начал он, – ты ведь знаешь, что я люблю тебя, правда?

– Ты это наглядно продемонстрировал.

– Я тебя люблю; и я всего лишь хотел, чтобы ты меня поцеловала, – печальным голосом добавил он.

Его смущение, его стыд – все это исчезло. Она была самой прекрасной девушкой на свете. Самые красивые глаза, будто звезды небесные. Он хотел попросить прощения – сначала за то, что самонадеянно пытался ее поцеловать, затем за то, что выпил, но ведь он был так расстроен, думая, что она на него рассердилась…

Их пару разбил рыжий толстяк, который, посмотрев Эдит в глаза, лучезарно улыбнулся.

– Ты пришел сюда со спутницей? – спросила она.

Нет. Рыжий толстяк пришел один.

– Тогда не… Только если, конечно, тебя не сильно затруднит… Не подвезешь ли ты меня сегодня домой? (Эта крайняя робость была очаровательным притворством со стороны Эдит – она прекрасно знала, что рыжий толстяк немедленно растает от нежданного счастья.)

– Затруднит?! О господи, да я буду чертовски рад! Поверь, просто чертовски рад!

– Огромное спасибо! Так мило с твоей стороны!

Она посмотрела на свои часики. Была уже половина второго.

И как только она произнесла про себя «половина второго», ей вдруг пришло на ум, что брат рассказывал за завтраком, как каждый день уходит из редакции газеты не ранее половины второго утра.

Эдит резко повернулась к танцевавшему сейчас с ней партнеру:

– Скажи-ка, а на какой улице находится «Дельмонико»?

– На какой улице?! Разумеется, на Пятой авеню.

– Я имела в виду, какая поперечная улица?

– А… Дай вспомнить… Да, Сорок четвертая!

Он подтвердил ее мысль. Редакция Генри должна была находиться на другой стороне улицы, прямо за углом, и она тут же подумала, что можно ненадолго ускользнуть и сделать ему сюрприз – неожиданно заскочить, «поднять ему настроение»: в новом малиновом манто она словно мерцающее чудо! От таких нешаблонных и веселых поступков Эдит всегда получала удовольствие. Идея полностью захватила ее воображение; немного посомневавшись, она все-таки решилась.

– Моя прическа вот-вот развалится, – весело сказала она партнеру, – не возражаешь, если я схожу, приведу себя в порядок?

– Ни в коем случае!

– Ты чудо!

Пару минут спустя, закутавшись в малиновое манто, она спорхнула вниз по служебной лестнице; щеки ее горели в предвкушении небольшого приключения. В дверях она столкнулась с какой-то парой: о чем-то жарко спорили ярко размалеванная юная дама и официант с безвольным подбородком; открыв входную дверь, она вышла на улицу, в теплую майскую ночь.

VII

Ярко накрашенная юная дама проводила ее быстрым злым взглядом, а затем опять повернулась к официанту с безвольным подбородком и возобновила перебранку.

– Иди-ка лучше наверх и скажи, что я пришла, – с вызовом сказала она, – или же я пойду сама!

– Никуда ты не пойдешь! – строго сказал Джордж.

Девушка сардонически улыбнулась:

– Ах не пойду? Прямо так вот и не пойду?! Да будет тебе известно, что я знаю столько парней из университета, сколько ты в жизни не видал, а еще больше из них знают меня, и все они были бы счастливы пригласить меня на свою вечеринку!

– Может, и так…

– Еще бы не так! – перебила она. – Конечно, таким, как вот эта, которая только что тут бегала – бог знает, куда ее понесло! – раз их пригласили, можно бегать туда-сюда, когда им приспичит! Зато, когда мне нужно повидаться с другом, прямо передо мной ставят какую-то дешевку, какого-то официантика – «гав-гав, хозяин! вот твоя палочка, дай сахарок!», – который меня не пускает!

– Слушай, ты, – возмущенно произнес Кей-старший, – я не хочу потерять работу. Вдруг этот парень, которого ты ищешь, совсем не хочет тебя видеть?

– Ну вот еще – конечно, хочет!

– И вообще: как я его в этой толпе найду?

– Да здесь он, здесь! – уверенно сказала она. – Спроси любого, где Гордон Стеррет, и тебе всякий покажет. Они тут все друг друга знают, эти ребята.

Она вытащила сумочку из плетеной нити, достала долларовую банкноту и протянула ее Джорджу.

– Вот тебе подарочек, – сказала она. – Найди его и передай ему мои слова. Скажи, что, если через пять минут он здесь не появится, я сама поднимаюсь наверх.

Джордж пессимистично покачал головой, на некоторое время задумался, резко покачнулся и удалился.

Не успели пройти назначенные пять минут, как вниз спустился Гордон. Он был гораздо более пьян, чем в начале вечера, и в совершенно другом настроении. Алкоголь, казалось, покрывал его жесткой коркой. Он тяжело двигался и разговаривал, спотыкаясь на каждом слове, понять его было очень сложно.

– Привет, Джевел, – заплетающимся языком произнес он. – Сразу же пришел. Джевел, денег я достать не смог. Все попробовал.

– При чем здесь деньги? – резко оборвала его она. – Мы с тобой десять дней не виделись. В чем дело?

Он медленно покачал головой:

– Мне очень плохо, Джевел. Я заболел.

– А почему ты мне не сказал, что заболел? Не так уж мне нужны эти деньги. Я ведь даже не заговаривала с тобой об этом, пока ты не решил меня бросить.

Он опять покачал головой:

– Я тебя не бросал. Вовсе нет.

– Ну да, «нет»! Ты со мной не встречался три недели, если не считать тех дней, когда ты был так пьян, что даже не соображал, где находишься!

– Я заболел, Джевел, – повторил он, поглядев на нее измученными глазами.

– Однако хватило здоровья прийти сюда и развлекаться со своими светскими дружками ночь напролет! Ты же обещал, что мы вместе поужинаем, и сказал, что принесешь мне деньги! А сам даже не соизволил мне перезвонить!

– Я не достал денег.

– Я разве только что не сказала, что это не важно? Я хотела встретиться с тобой, Гордон, но ты, кажется, предпочел мне кого-то другого… или другую?

Он резко отверг это предположение.

– Тогда бери шляпу и пошли, – скомандовала она.

Гордон колебался, и она вдруг подошла к нему ближе и обвила руками его шею.

– Пойдем со мной, Гордон! – сказала она почти шепотом. – Сходим в «Девайнери», выпьем, а потом пойдем ко мне.

– Я не могу, Джевел…

– Можешь! – настаивала она.

– Мне совсем плохо!

– Ну что ж, тогда тебе тем более не стоит оставаться на танцах.

Гордон все еще колебался; он обвел все вокруг взглядом, в котором смешались облегчение и отчаяние; затем она неожиданно притянула его к себе и поцеловала мягкими, мясистыми губами.

– Ладно, – тягостно произнес он, – схожу за шляпой.

VIII

Выйдя в чистую синеву майской ночи, Эдит обнаружила, что на улице было пустынно. Витрины больших магазинов не светились; двери были закрыты толстыми железными решетками и походили на двери мрачных склепов, в которых покоилось дневное великолепие. Посмотрев в сторону Сорок девятой улицы, она заметила сливавшиеся в единое пятно света огни ночных ресторанов. Над Шестой авеню ревел монорельс, будто вспышка пламени между протянувшимися вдоль улицы в резко очерченную тьму мерцающими параллельными полосами света на станции. Но на Сорок четвертой улице было очень тихо.

Укутавшись поплотнее в манто, Эдит перебежала на другую сторону Пятой авеню. Она нервно вздрогнула, когда мимо нее прошел одинокий мужчина, хрипло шепнувший ей: «Куда спешим, малышка?» Ей сразу вспомнилось, как в детстве она однажды вышла в пижаме на улицу, обошла весь квартал, а с показавшегося ей в темноте огромным заднего двора какого-то дома вдруг завыла собака.

Через минуту она уже достигла своей цели: двухэтажного, относительно старого здания на Сорок девятой, в верхнем этаже которого она с облегчением заметила облачко света. На улице было достаточно светло, чтобы разглядеть рядом с окном вывеску: «Трубный глас Нью-Йорка». Она вошла в затемненный холл и секунду спустя разглядела в углу лестницу.

И вот она уже в вытянутом помещении с низкими потолками, меблированном множеством столов, увешанных со всех сторон подшивками газет. В помещении находились только двое. Они сидели в разных концах комнаты, на лбу у каждого был зеленый козырек, оба писали при свете одиноких настольных ламп.

На мгновение она неуверенно остановилась в дверях, а затем оба мужчины одновременно к ней повернулись, и она узнала брата.

– Ну надо же! Эдит!

Он тут же встал и, изумленный, подошел к ней, сняв козырек. Он был высокого роста, худой, темноволосый, с черными проницательными глазами за очень толстыми стеклами очков. У него всегда был мечтательный взгляд, который, казалось, фокусировался где-то над головой собеседника.

Он взял ее за руки и поцеловал в щечку.

– Что-то случилось? – повторил он с тревогой в голосе.

– Я была на балу, Генри, недалеко отсюда – в «Дельмонико», – радостно сообщила она, – и не смогла устоять перед искушением взять и забежать тебя навестить.

– Очень рад. – Его тревога быстро сменилась обычной рассеяностью. – Но все же не стоит разгуливать ночью по улицам в одиночестве, правда?

Мужчина в противоположном углу комнаты смотрел на них с любопытством, и Генри подозвал его кивком головы. Мужчина был рыхлым и тучным, глаза у него были маленькие и блестящие – казалось, сними с него воротничок и галстук, и вот перед вами типичный фермер со Среднего Запада в воскресный вечер.

– Это моя сестра, – сказал Генри. – Забежала меня навестить.

– Добрый вечер! – сказал толстяк, улыбнувшись. – Моя фамилия Бартоломью, мисс Брейдин. Уверен, что ваш брат уже давно ее забыл!

Эдит вежливо рассмеялась.

– Н-да, – продолжил он, – у нас тут не то чтобы шикарно, но вы уж нас извините.

Эдит оглядела комнату.

– У вас здесь уютно, – ответила она. – А где вы храните бомбы?

– Бомбы? – переспросил Бартоломью, рассмеявшись. – Неплохо сказано. Бомбы! Ты слышал, Генри? Она желает знать, где тут у нас бомбы! Да, отлично сказано!

Эдит развернулась и уселась на край пустого стола, свесив ноги. Брат сел рядом с ней.

– Что же, – рассеянно спросил он, – как тебе нравится Нью-Йорк в этот раз?

– Неплохо. Я до субботы в «Билтморе», вместе с Хойтами. Может, позавтракаешь с нами завтра, а?

Он задумался.

– Я очень занят, – стал отказываться он, – да и женское общество в больших количествах я плохо переношу.

– Ладно, – спокойно согласилась она, – давай тогда позавтракаем без них, только ты и я?

– Отлично!

– Я позвоню тебе в полдень.

Бартоломью явно не терпелось вернуться за стол, но он, вероятно, считал невежливым покинуть их без какой-нибудь шутки на прощание.

– А знаете… – неуклюже начал он.

Оба повернулись к нему.

– Так вот, знаете ли, пришлось нам тут в начале вечера поволноваться!

Мужчины переглянулись.

– Пришли бы вы пораньше, – продолжил Бартоломью, приободрившись, – застали бы наш традиционный спектакль.

– Как, неужели у вас тут еще и театр?

– Консерватория, – сказал Генри. – Нам поют серенады! Внизу на улице собралась толпа солдат и хором орала на нашу вывеску.

– Зачем? – спросила она.

– Толпа, – рассеянно ответил Генри. – Любая толпа должна что-то горланить. У них не было зачинщиков и лидера, иначе они, наверное, вломились бы сюда и все бы тут разнесли.

– Да, – ответил Бартоломью, снова повернувшись к Элен, – жаль, что вас здесь не было.

Кажется, этого замечания ему показалось достаточно, чтобы достойно удалиться, поскольку он сейчас же развернулся и ушел обратно за свой стол.

– А что, все солдаты настроены против социалистов? – спросила Эдит у брата. – То есть я хотела спросить, они на вас специально нападают… и все такое?

Генри снова надел свой козырек и зевнул.

– Человечество прошло довольно долгий путь, – небрежно сказал он, – но большинство из нас не имеют никакого отношения к прогрессу; солдаты не знают, чего они хотят, или что они ненавидят, или что они любят. Они привыкли действовать большими стадами, и им кажется, что демонстрации необходимы. Так уж получилось, что направлены они против нас. Сегодня весь вечер по всему городу стычки. Первое мая ведь!

– А тут у вас что-то серьезное было?

– Да нет, – презрительно сказал он. – Часов в девять вечера собралось на улице человек двадцать пять, и давай выть на луну!

– Понятно. – Она сменила тему: – Ты рад меня видеть, Генри?

– Ну конечно!

– Что-то непохоже.

– Да нет, я рад.

– Мне кажется, что ты считаешь меня бездельницей. Чем-то вроде «самого глупого мотылька в мире»?

Генри рассмеялся:

– Вовсе нет. Веселись, пока молодой, да? А я что, похож на педантичного и прилежного юнца?

– Да нет… – Она помолчала. – Но я вдруг отчего-то подумала, как сильно отличается бал, на котором я только что была, от… от всего, к чему стремишься ты. Так… несообразно, да? … кажется то, что я хожу на вечеринки, а ты здесь работаешь ради того, чтобы таких вечеринок больше никогда не было – если твои идеи победят, конечно.

– Я никогда не думал об этом в таком ключе. Ты молода, и ты живешь точно так, как тебя научили жить, как тебя воспитали. Вперед – веселись, развлекайся, да?

Она тут же прекратила лениво качать ногой и тихо сказала:

– Мне бы так хотелось… Так бы хотелось, чтобы ты вернулся в Гаррисберг и пожил в свое удовольствие! Ты уверен, что ты на верной дороге, а?

– У тебя очень красивые чулки, – сменил он тему. – Какая красота!

– С вышивкой! – ответила она, опустив глаза. – Правда, прелестно? – Она приподняла юбку и продемонстрировала стройные, обтянутые шелком икры. – Но ты ведь не имеешь ничего против шелковых чулок?

Он слегка рассердился и пронзительно посмотрел на нее своими черными глазами:

– Тебе самой явно очень хочется, чтобы я тебя хоть в чем-нибудь осуждал!

– Да вовсе нет…

Она умолкла. В этот момент хмыкнул Бартоломью. Она обернулась и увидела, что он вышел из-за стола и теперь стоял у окна.

– Что такое? – спросил Генри.

– Там люди, – ответил Бартоломью и добавил через мгновение: – Целая толпа. Идут с Шестой авеню.

– Люди?

Толстяк прижался лицом к стеклу.

– О господи, да это же солдаты! – с особенным выражением произнес он. – Так я и думал, что они еще вернутся.

Эдит соскочила со стола и подбежала к окну, встав рядом с Бартоломью.

– Их там очень много! – взволнованно воскликнула она. – Иди сюда, Генри!

Генри поправил козырек, но остался на месте.

– Может, на всякий случай погасим свет? – предложил Бартоломью.

– Нет. Они через минуту уйдут.

– Нет! – сказала Эдит, выглянув в окно. – Они даже не собираются уходить. Их там все больше. Смотрите: вон еще целая толпа свернула с Шестой авеню!

В желтом свете фонаря и в синем мраке она разглядела, что люди заполнили весь тротуар. Большинство были в военной форме, некоторые были трезвые, некоторые – уже готовы на пьяные подвиги; над толпой повис бессвязный шум, доносились крики.

Генри встал и показался в окне: длинный силуэт на фоне прямоугольника света. Крики тут же превратились в равномерный вой, и в окно ударил грохочущий залп шрапнели из комков жевательного табака, сигаретных пачек и даже мелких монет. С лестницы донесся звук поднимающихся наверх грубых башмаков и звуки отодвигаемых раздвижных дверей.

– Они поднимаются! – воскликнул Бартоломью.

Эдит с тревогой повернулась к Генри:

– Они поднимаются, Генри.

Доносившиеся из холла первого этажа крики были уже хорошо различимы.

– Проклятые социалисты!

– Немецкие прихвостни! Бошелюбы!

– Второй этаж, в начале! Пошли!

– Мы этих сукиных…

Следующие пять минут были похожи на страшный сон. Эдит отчетливо осознавала, что их троих внезапно будто накрыло волной шума, затем послышался грохот множества ног на лестнице, затем Генри схватил ее за руку и потащил в дальнюю часть конторы. А затем отворилась дверь и в помещение хлынули люди – не вожаки, а просто те, кто случайно оказались впереди.

– Привет, фриц!

– Припозднился, а?

– Черт бы тебя побрал вместе с твоей девкой!

Она заметила, что двух очень пьяных солдат вытолкнули вперед, и они стояли, бессмысленно пошатываясь: один был низкорослый, с темными волосами, второй – высокий, с безвольным подбородком.

Генри сделал шаг вперед и поднял руку.

– Друзья! – произнес он.

Шум на мгновение стих; слышны были лишь невнятные звуки.

– Друзья, – повторил он; его мечтательный взгляд сфокусировался где-то над головами толпы, – ворвавшись сюда, вы не причините зла никому, кроме себя. Разве мы похожи на богачей? Разве мы похожи на немцев? Я прошу вас, во имя справедливости…

– Помалкивай!

– А то поможем!

– А кто же, по-твоему, твоя подружка, приятель?

Шаривший по столам человек в гражданском вдруг схватил и показал всем газету.

– Вот! – крикнул он. – Они хотели, чтобы немцы выиграли войну!

Под напором сзади внутрь с лестницы втиснулась новая порция негодующих, и неожиданно вся комната оказалась забита людьми, теснившими бледную троицу к дальней стене помещения. Эдит видела, что высокий солдат с безвольным подбородком был все еще в первых рядах. Темноволосый коротышка исчез.

Она потихоньку отступала назад и наконец оказалась рядом с открытым окном, из которого повеяло свежим и прохладным ночным воздухом.

Затем в комнате воцарился хаос. Она поняла, что солдаты хлынули вперед, мельком увидела, как толстяк замахнулся стулом над головой – и тут же погас свет, и она ощущала лишь толчки разгоряченных под грубым сукном тел, уши заложило от крика, топота ног и сдавленного дыхания.

Рядом с ней, откуда ни возьмись, вдруг возникла фигура, затем пошатнулась, получила толчок в бок и тут же беспомощно исчезла в открытом окне, издав испуганный прерывающийся крик, эхо которого угасло в шуме. При слабом свете, струившемся из соседнего здания, Эдит показалось, что это был высокий солдат с безвольным подбородком.

В ней вдруг проснулась ярость. Она, отчаянно толкаясь и ничего не видя, стала пробираться в гущу потасовки. До нее доносились крики, ругань, глухие удары кулаков.

– Генри! – неистово звала она. – Генри!

Спустя несколько минут она вдруг ощутила, что в комнате появились какие-то другие люди. Она услышала голос: низкий, пугающий, властный; она увидела, что в потасовке то тут, то там засверкали желтые лучи фонариков. Крики стали рассеиваться. Шум потасовки сначала усилился, а потом стих.

Вдруг включился свет, и в помещении оказалось полно полицейских, лупивших дубинками направо и налево. Прогремел низкий голос:

– Слушать меня! Слушать меня! Слушать меня!

А затем:

– Всем немедленно прекратить и разойтись! Немедленно!

Помещение опустело, будто из раковины вытащили пробку.

Полицейский, сцепившийся в углу с солдатом, отпустил противника и толкнул его в сторону двери. Низкий голос звучал по-прежнему. Эдит заметила, что вещал стоявший у двери капитан полиции с бычьей шеей.

– Слушать внимательно! Что за дела? Одного из ваших же вытолкнули из окна, и он разбился насмерть!

– Генри! – позвала Эдит. – Генри!

Она из всех сил стала колотить по спине стоявшего перед ней человека; протиснулась между двумя другими; кулаками и визгом проложила себе дорогу к сидевшей на полу у стола очень бледной фигуре.

– Генри, – неистово воскликнула она, – что с тобой? Что с тобой? Они тебя ранили?

Его глаза были закрыты. Он застонал и, посмотрев на нее снизу вверх, с отвращением произнес:

– Они сломали мне ногу! Боже, что за кретины!

– Слушать меня! – выкрикивал полицейский капитан. – Слушать меня! Слушать меня!

IX

В восемь утра ресторан «Чайльдс» на Пятьдесят девятой улице едва ли отличается от любого другого ресторана – ну разве что шириной мраморных столиков да степенью блеска противней… За столиками вы увидите толпу бедняков с заспанными глазами, старательно уставившихся на еду прямо пред собой – чтобы не видеть других бедняков. Но ресторан «Чайльдс» на Пятьдесят девятой четырьмя часами ранее совершенно не походит на любой другой ресторан «Чайльдс» – хоть в Портленде, который в штате Орегон, хоть в Портленде, что в штате Мэн. В его тускло освещенных – но при этом идеально чистых! – стенах вы обнаружите гремучую смесь из юных хористок, студентов, дебютанток, повес и проституток – весьма представительную мешанину блестящих типов не только с Бродвея, но даже и с самой Пятой авеню!

Ранним утром второго мая в ресторане было необычно много народу. Над мраморными столешницами склонялись оживленные лица эмансипе, чьи папаши единолично владели целыми поместьями. Девушки с удовольствием и смаком поглощали гречишные оладья и омлеты, и совершенно невозможно было даже представить, чтобы они отважились на такой подвиг в этом же месте, но четырьмя часами позже.

Почти все посетители переместились сюда с бала клуба «Гамма Пси» в «Дельмонико», не считая нескольких юных хористок из ночных клубов, сидевших за боковым столиком и очень жалевших о том, что они поленились как следует снять грим по окончании представления. Из разных углов на эмансипе с утомленным и смущенным любопытством уставились серенькие, как мыши, фигурки, казавшиеся здесь абсолютно лишними. Но эти серенькие фигурки были лишь исключением. Наступило утро, только что закончился первый день мая, и в воздухе все еще витало праздничное настроение.

Протрезвевший, но еще не совсем пришедший в себя Гас Роуз относился к классу этих самых «сереньких фигурок». О том, каким образом он выбрался из хаоса и добрался с Сорок четвертой до Пятьдесят девятой улицы, он помнил лишь в самых общих чертах. Он видел, как тело Кэрола Кея погрузили в санитарную машину и увезли, после чего Роуз двинулся в направлении жилых кварталов города, в компании еще двух или трех солдат. Где-то между Сорок четвертой и Пятьдесят девятой улицами солдаты встретили каких-то дамочек и испарились. Роуз добрел до площади Колумба и, дабы удалить свою жажду кофе и пончиков, избрал сияющий огнями ресторан «Чайльдс». Он вошел и сел за столик.

Вокруг него царила беззаботная атмосфера, слышались обычная болтовня и пронзительный смех. Поначалу он ничего не понял, но спустя пять минут до него дошло, что перед ним – завершение какой-то веселой вечеринки. Повсюду, как у себя дома, бродили исполненные братских чувств возбужденные молодые люди «навеселе», пожимая руки всем подряд и изредка задерживаясь у какого-нибудь столика, чтобы радостно поболтать; нервные официанты, разносившие на поднятых вверх подносах пирожные и омлеты, безмолвно чертыхались и норовили оттолкнуть их с дороги. Сидевшему за самым неприметным и пустым столиком Роузу все происходящее казалось ярким калейдоскопом красоты и буйной радости.

Через некоторое время он стал обращать все больше внимания на пару, сидевшую по диагонали от него спиной к остальным посетителям; кажется, там происходило что-то интересное. Мужчина был пьян. На нем был смокинг, галстук он развязал, а вся рубашка топорщилась от высохших пятен вина и воды. Его тусклые покрасневшие глаза неестественно блуждали из стороны в сторону. Он тяжело дышал, приоткрыв губы.

«Вот так погулял!» – подумал Роуз.

Женщина была почти – если не совсем – трезва. Она была симпатичная, с темными глазами и лихорадочно-ярким румянцем – и, как ястреб, не спускала своего внимательного взора со спутника. Время от времени она наклонялась и что-то напряженно ему говорила шепотом, а он отвечал, с трудом кивая головой или гнусно и мерзко подмигивая.

Роуз, не говоря ни слова, несколько минут их пристально изучал, пока женщина не бросила на него быстрый злой взгляд; после этого он тут же перевел глаза на двух наиболее подозрительно веселых гуляк, сидевших за несколькими сдвинутыми в кружок столами. К своему удивлению, он узнал одного из них: это был тот самый молодой человек, который оказал ему столь нелепое гостеприимство в «Дельмонико». Из-за него он вспомнил о Кее – с глухой сентиментальностью и не без благоговейного трепета. Кей погиб. Он упал с высоты тридцати пяти футов, и его череп раскололся, как кокос.

«Он был чертовски хорошим парнем, – со скорбью подумал Роуз. – Да, он был чертовски хорошим парнем! Ему просто ужасно не повезло».

Подошли двое гуляк и обосновались между столиком Роуза и соседним, с одинаковой непринужденной фамильярностью болтая как с друзьями, так и с незнакомцами. Вдруг Роуз увидел, что блондин с выступающими зубами остановился, неуверенно оглядел сидящих друг напротив друга мужчину с девушкой, а затем стал неодобрительно покачивать головой из стороны в сторону.

Мужчина с покрасневшими глазами посмотрел на него.

– Горди! – позвал гуляка с выдающимися зубами. – Горди!

– Привет, – заплетающимся языком произнес мужчина в заляпанной рубашке.

Зубастик пессимистично погрозил паре пальцем, бросив на женщину равнодушно-осуждающий взгляд:

– Что я говорил, а, Горди?

Гордон, не вставая, заерзал.

– Катись к черту! – сказал он.

Дин продолжал стоять, по-прежнему грозя пальцем. В женщине понемногу закипала ярость.

– Уйди отсюда! – свирепо закричала она. – Алкаш ты, вот ты кто!

– Тогда и он тоже, – парировал Дин, перестав размахивать пальцем и указав на Гордона.

Лениво подошел Питер Химмель, которого уже клонило в сон и тянуло на монологи.

– Так, – начал он, будто его призвали рассудить какой-то мелкий спор между детьми. – И что же тут у нас случилось?

– Забирай отсюда своего дружка, – ядовито сказала Джевел. – Он нас достал.

– Чем же?

– Ты слышал, что я сказала? – взвизгнула она. – Забирай своего пьяного дружка отсюда!

Ее визгливый голос возвысился над шумом ресторана, к ним устремился официант:

– Эй, вы, потише!

– Этот парень пьян! – воскликнула она. – Он нас оскорбил!

– Ага, Горди! – продолжал обвиняемый. – Что я тебе говорил? – Он обернулся к официанту: – Мы с Горди друзья. Я пытался ему помочь – не правда ли, Горди?

Горди посмотрел на него:

– Помочь мне?! Как же!

Джевел неожиданно встала, схватила Гордона за руку и помогла ему встать.

– Пойдем, Горди! – сказала она почти шепотом, прильнув к нему. – Давай уйдем отсюда. Этот парень нализался до потери сознания.

Гордон позволил поднять себя и увлечь по направлению к двери. Джевел на мгновение обернулась и обратилась к виновнику их бегства.

– Я про тебя все знаю! – яростно выпалила она. – Вот уж друг так друг, нечего сказать! Он все мне про тебя рассказал.

Затем она ухватила покрепче руку Гордона. Они вместе прошествовали сквозь любопытствующую толпу, заплатили по счету и вышли на улицу.

– Пожалуйста, сядьте, – сказал Питеру официант после того, как они ушли.

– В чем дело? Зачем мне садиться?

– Затем! Присаживайтесь или уходите.

Питер повернулся к Дину.

– Слушай, – предложил он. – Давай-ка отлупим этого официанта?

– Давай!

С неумолимыми лицами они пошли на него. Официант отступил.

Питер вдруг протянул руку к тарелке, стоявшей на соседнем столике, схватил с нее гуляш и швырнул мелко нарезанное мясо в воздух. Мясо, описав пологую параболу, хлопьями опустилось на головы стоявших поблизости.

– Эй, успокойся!

– Выгоните его!

– Сядь, Питер!

– Немедленно прекрати!

Питер рассмеялся и поклонился:

– Благодарю за ваши аплодисменты, дамы и господа! Если кто-нибудь передаст мне еще немного гуляша и цилиндр, мы сможем продолжить наше представление.

Засуетился ресторанный вышибала.

– А ну-ка, выходи отсюда! – сказал он Питеру.

– Еще чего!

– Это мой друг! – с негодованием вмешался Дин.

Вокруг стали собираться официанты.

– Выведите его!

– Нам лучше уйти, Питер.

Последовала короткая схватка, друзей схватили и стали подталкивать по направлению к двери.

– У меня там остались шляпа и пальто! – воскликнул Питер.

– Ладно, можешь сходить за ними, да поживее!

Вышибала отпустил Питера, который, изобразив на лице нелепое выражение крайнего коварства, тут же бросился к другому столику, где разразился ироническим хохотом и «показал нос» выведенным из себя официантам.

– Я, пожалуй, посижу тут еще немного, – объявил он.

И началась погоня. Четверых официантов отправили с одной стороны, четверых – с другой. Дин ухватил двоих за полы пиджаков, и, прежде чем возобновилось преследование Питера, произошла еще одна схватка; крылья ему удалось подрезать только после того, как он опрокинул сахарницу и несколько чашек кофе. Еще один спор разразился у кассы, где Питер попытался купить еще одну порцию гуляша с собой – побросать в полицейских.

Но возникший при их окончательном изгнании хаос тут же изгладился из памяти остальных посетителей, потому что их восхищенные взоры приковало другое явление, заставившее всех без исключения невольно издать дружное «Ах-х-х!».

Огромная стеклянная витрина ресторана окрасилась в насыщенный молочно-голубой цвет, подобный лунному свету на панно Максфильда Пэрриша, и этот голубоватый свет, казалось, плотно прижался к стеклу витрины, будто силясь заполнить весь ресторан. Над площадью Колумба всходило солнце, волшебное безмолвное солнце, очертившее силуэт громадной статуи бессмертного Христофора и странным и жутким образом растворившее собой свет потускневших электрических ламп в ресторане.

X

Мистер Вход и мистер Выход не значатся в списках избирателей. Напрасно вы будете искать их в справочнике «Кто есть кто»; их имена не указаны в книгах записи рождений, браков и смертей, не найдете вы их и в гроссбухе бакалейщика. Их поглотило забвение, а свидетельства самого факта их существования настолько смутны и неясны, что их не примут ни в одном суде. Однако у меня имеются самые достоверные сведения о том, что мистер Вход и мистер Выход пусть и непродолжительное время, но все же существовали, дышали, отзывались на свои имена и ярко демонстрировали свои неповторимые индивидуальности.

На протяжении краткого времени своего существования они прогуливались в присущих им костюмах по широкой улице великой страны; над ними смеялись, их ругали, преследовали, от них убегали. Затем они исчезли, и больше о них никто никогда не слыхал.

Они начали понемногу обретать физический облик в тот момент, когда по Бродвею с первыми лучами майского солнца промчался открытый таксомотор. В машине находились души мистера Входа и мистера Выхода, обсуждавшие с удивлением синий свет, в который столь внезапно окрасился небосвод за статуей Христофора Колумба, обсуждавшие с недоумением бледные старческие лица «жаворонков», проносившихся бледными тенями мимо них, будто гонимые ветром бумажные кораблики на серой озерной глади. Они соглашались друг с другом по всем вопросам, начиная с отсутствия здравого смысла у вышибал из ресторана «Чайлдс» и заканчивая нелепостью бытия как такового. У них кружились головы от абсолютного, до пьяных слез, счастья, которое проснулось в их хмельных душах с первыми лучами утреннего солнца. И действительно, они столь свежо и сильно почувствовали радость существования, что решили тут же выразить это громкими криками.

– Э-ге-гей! – заорал Питер, приставив к губам ладони рупором; его тут же поддержал Дин, издав столь же осмысленный и символичный вопль, черпавший свою силу из самой своей нечленораздельности:

– Йя-ха-ха! О-о-о! Йо-хо-хо! Йуба-буба!

Пятьдесят третья улица промелькнула в виде автобуса, на верхней площадке которого сидела сногсшибательная брюнетка с короткой стрижкой; Пятьдесят вторая запомнилась дворником, который увернулся, избежав столкновения, и тут же заорал: «Гляди, куда прешь!» – страдальческим и обиженным тоном. На Пятидесятой улице целая группа мужчин на ослепительно белом тротуаре у ослепительно-белого здания развернулась и стала смотреть им вслед, крича:

– Вечеринка удалась, ребята!

На Сорок девятой улице Питер повернулся к Дину.

– Чудесное утро! – с серьезным видом произнес он, прищурив осоловевшие глаза.

– Надо полагать.

– Зайдем куда-нибудь позавтракать?

Дин согласился – с небольшим уточнением:

– Позавтракать и выпить!

– Позавтракать и выпить, – повторил Питер, и они согласно покивали головами, поглядев друг на друга. – Вполне логично.

Затем оба захохотали.

– Завтрак и выпивка! Черт побери!

– Не бывает! – объявил Питер.

– Не подают? Неважно. Мы заставим их подать! Окажем давление.

– Задавим логикой!

Такси вдруг свернуло с Бродвея, проехало по поперечной улице и остановилось перед массивным, будто склеп, зданием на Пятой авеню.

– Что такое?

Водитель такси проинформировал их, что это «Дельмонико».

Это их слегка озадачило. Пришлось потратить несколько минут на полную концентрацию мыслей, поскольку такой приказ мог быть отдан только в силу каких-то причин.

– Что-то там такое про пальто, – напомнил таксист.

Точно! Пальто и шляпа Питера. Он забыл их в «Дельмонико».

Выяснив это, они вышли из такси и, держась под руки, двинулись к входу.

– Эй! – окликнул их таксист.

– Чего?

– А расплатиться?

Потрясенные до глубины души, они отрицательно покачали головами:

– Позже, не сейчас – мы приказываем тебе ждать!

Таксист был не согласен, он хотел сейчас же получить свои деньги. С презрительной снисходительностью людей, демонстрирующих чудеса самоконтроля, они заплатили.

Войдя внутрь, Питер тщетно попытался найти на ощупь в пустынной темной гардеробной пальто и котелок.

– Их нет, судя по всему. Кто-то слямзил.

– Наверное, кто-то из Йеля!

– Все может быть.

– Не огорчайся, – самоотверженно сказал Дин. – Я тоже оставлю здесь пальто и шляпу, и тогда мы оба будем одеты одинаково.

Он снял шляпу и пальто, повесил их – и тут его блуждающий взор застрял на двух огромных картонных прямоугольниках, пришпиленных к обеим дверям гардеробной. Знак на левой двери большими черными буквами гласил: «Вход», а на другом знаке, на правой двери, гордо сияло столь же выразительное слово «Выход».

– Посмотри! – радостно воскликнул он.

Взгляд Питера последовал за его указующим перстом.

– Что?

– Посмотри на эти знаки! Давай их заберем.

– Отличная идея.

– Должно быть, это пара очень редких и ценных знаков! Пригодятся.

Питер снял знак с левой двери и попробовал спрятать его на себе. Знак был немаленький, так что он испытал определенные трудности. Вдруг ему пришла в голову идея, и он отвернулся с видом величавым и таинственным. Спустя мгновение он театрально развернулся, развел руки в стороны и продемонстрировал себя пред восхищенным взором Дина. Знак он засунул себе за жилет, полностью прикрыв им рубашку. Выглядело это так, будто слово «Вход» было намалевано большими черными буквами прямо у него на груди.

– Йо-хо-хо! – воскликнул Дин. – Приветствую вас, мистер Вход!

И он таким же образом украсил себя другим знаком.

– Мистер Выход! – ликующе объявил он. – Позвольте представиться, мистер Вход, мистер Выход!

Они сошлись и обменялись рукопожатиями. И снова не удержались от хохота и затряслись в приступе веселья.

– Йо-хо-хо!

– Нам нужно очень плотно позавтракать!

– Идем! Идем в «Коммодор»!

Держась под руки, они неспешно вышли из дверей и пошли на восток по Сорок четвертой улице в направлении отеля «Коммодор».

Когда они выходили на улицу, на них обернулся и посмотрел солдат – очень бледный и усталый невысокий брюнет, до этого вяло шатавшийся по тротуару.

Он было дернулся, чтобы с ними заговорить, но по их испепеляющим взорам понял, что они его не узнали, так что он остановился и подождал, пока они не зашагали на неуверенных ногах по улице, а затем пошел вслед за ними, держась от них шагах в сорока, хихикая про себя и приговаривая шепотом «Мать честная!» снова и снова, с восхищением и в предвкушении развлечения.

Между тем мистер Вход и мистер Выход обменивались шутливыми замечаниями относительно своих планов на будущее.

– Нам нужно выпить, нам надо позавтракать. Одно не без другого. Единое и неделимое.

– Нам нужно и то и другое!

– И то и другое!

На улице было уже очень светло, и прохожие стали бросать на парочку любопытные взгляды. Они были явно увлечены разговором, который доставлял им обоим большое удовольствие, поскольку временами обоих захватывали столь сильные приступы смеха, что они умудрялись сгибаться от смеха пополам, продолжая при этом крепко держаться за руки.

Дойдя до «Коммодора», они обменялись остроумными сентенциями с сонным швейцаром, не без труда справились с вращающейся дверью и прошествовали через малолюдный, но все же застывший в изумлении вестибюль в зал ресторана, где озадаченный официант провел их к столику в темном углу. Они обреченно изучили меню, оторопелой скороговоркой зачитывая друг другу названия блюд.

– Но здесь нет выпивки! – с укором произнес Питер.

Официант что-то сказал.

– Повторяю, – настойчиво и упрямо продолжил Питер, – здесь, в этом меню, что совершенно необъяснимо и крайне прискорбно, совершенно отсутствует алкоголь!

– Эй, – уверенно сказал Дин, – дай-ка я. – Он повернулся к официанту: – Принеси-ка нам… Принеси-ка… – Он беспокойно пробежал взглядом меню. – Принеси нам бутылку шампанского и… и… Ну, и сэндвичи с ветчиной!

Официант явно колебался.

– Неси давай! – рявкнули хором мистер Вход и мистер Выход. Официант кашлянул и испарился. Последовало недолгое ожидание, во время которого посетители незаметным для них образом были тщательно осмотрены метрдотелем. Затем принесли шампанское, при виде которого мистер Вход и мистер Выход возликовали.

– Ты только подумай: неужели они могли отказать нам в шампанском за завтраком? Как же можно!

Оба тут же попытались представить эту ужасную ситуацию, но это оказалось выше их сил. Их объединившиеся в едином порыве воображения были не в силах представить себе мир, в котором можно было отказать в шампанском на завтрак. Официант с громким хлопком вытащил пробку, и в стаканах тут же запенился желтоватый напиток.

– Ваше здоровье, мистер Вход!

– И ваше, мистер Выход!

Официант удалился; минуты текли; шампанское в бутылке убывало.

– Это же… Это же оскорбительно! – вдруг сказал Дин.

– Что оскорбительно?

– Сама мысль о том, что кто-то мог отказать нам в шампанском на завтрак!

– Оскорбительно? – Питер задумался. – Точно, именно так: оскорбительно!

И они опять расхохотались; они выли и тряслись от смеха, качались на стульях, снова и снова повторяя друг другу слово «оскорбительно», и с каждым разом слово это, казалось, звучало все более и более смешно.

Спустя несколько восхитительных минут они решили выпить еще бутылочку. Обеспокоенный официант обратился к своему непосредственному начальнику, и осторожный муж отдал ясный приказ шампанского больше не подавать. Им принесли счет.

Через пять минут они под руки вышли из «Коммодора» и, под любопытными взглядами прохожих, пошли по Сорок второй улице до Вандербильд-авеню, к «Билтмору». Здесь они оказались на высоте положения и с нежданным коварством, быстрым шагом, держась неестественно прямо, миновали вестибюль.

Очутившись в зале ресторана, они повторили свой номер. Они то ударялись в накатывающий конвульсивный хохот, то вдруг неожиданно переходили к хаотическим дискуссиям на тему политики, образования и собственного радужного настроения. Часы подсказали им, что было уже девять утра, и обоим вдруг пришло в голову, что они только что побывали на замечательной вечеринке – одной из тех, которые запоминаются навсегда. Они сидели за второй бутылкой. Едва лишь кто-нибудь из них произносил слово «оскорбительно», как оба тут же начинали задыхаться от смеха. Ресторанный зал теперь шумел и плыл; тяжелый воздух разжижался вдруг распространившейся в нем удивительной легкостью.

Они заплатили по счету и вышли в вестибюль.

В этот момент вращающаяся дверь на улицу повернулась в тысячный раз за это утро, впустив в вестибюль гостиницы очень бледную юную красавицу с темными кругами под глазами, одетую в сильно помятое вечернее платье. Рядом с ней был некрасивый толстый мужчина – спутник для нее явно не подходящий.

На верхней площадке лестницы эта пара встретилась с мистером Входом и мистером Выходом.

– Дорогая Эдит! – начал мистер Вход, весело шагнув к ней и отвесив низкий поклон. – С добрым утром тебя!

Толстяк вопросительно посмотрел на Эдит, будто спрашивая у нее разрешения сейчас же устранить этого человека с ее пути.

– Простите за фамильярность, – добавил Питер в качестве запоздалого извинения. – Доброе утро, Эдит. – Он схватил Дина за локоть и потянул его вперед. – Позволь тебе представить, Эдит: мистер Выход. Мой лучший друг. Мы неразлучны. Мистер Вход и мистер Выход.

Мистер Выход выступил вперед и поклонился; он шагнул так широко и поклонился так низко, что чуть не опрокинулся вперед и смог удержать равновесие, лишь слегка ухватившись рукой за плечо Эдит.

– Менязовутмистервыход, Эдит, – вежливо промямлил он. – Мистервходимистервыход.

– Дамистервходимистервыход, – с гордостью сказал Питер.

Но взгляд Эдит скользнул мимо них – куда-то вдаль, на галерею наверху. Она чуть кивнула толстяку, который, словно медведь, пошел вперед и уверенным резким жестом развел мистеров в стороны. В образовавшийся проход проследовали он и Эдит.

Но, едва сделав десяток шагов, Эдит снова остановилась – остановилась и указала на низкорослого брюнета в солдатской форме, оглядывавшего толпу – и, в частности, живописных мистера Входа и мистера Выхода – несколько озадаченным и ошеломленным, исполненным благоговейного трепета взглядом.

– Вон он! – воскликнула Эдит. – Смотрите! – Она возвысила голос, почти взвизгнула. Указательный палец слегка дрожал. – Этот солдат сломал ногу моему брату!

Послышались крики; мужчина в пиджаке-визитке покинул свое место у стойки регистрации и проворно пошел вперед; тучная личность совершила молниеносный прыжок к низкорослому черноволосому солдату, и вестибюль сомкнулся вокруг образовавшейся маленькой группы людей, заслонив их от глаз мистера Входа и мистера Выхода.

Но для мистера Входа и мистера Выхода это происшествие было всего лишь пестрым переливающимся сегментом шумного и кружащегося мира.

Они слышали громкие голоса; они видели, как прыгнул толстяк; и вдруг картинка пошла полосами.

И вот они уже поднимаются в лифте наверх.

– Простите, на какой вам этаж? – спросил лифтер.

– На любой, – ответил мистер Вход.

– На последний, – сказал мистер Выход.

– Это и есть последний, – возразил лифтер.

– Так постройте еще один! – сказал мистер Выход.

– Еще выше, – сказал мистер Вход.

– На небо! – сказал мистер Выход.

XI

В спальне номера маленькой гостиницы рядом с Шестой авеню проснулся Гордон Стеррет; голова болела, особенно затылок, пульс был болезненным и учащенным. Он поглядел на серые рассветные тени по углам комнаты, на стоявшее в углу большое кресло, кожаная обивка которого протерлась от долгого использования. Увидел одежду – неопрятную, мятую, валявшуюся на полу, – почувствовал затхлый запах сигаретного дыма и спиртного. Окна были плотно закрыты. Снаружи яркое солнце отбрасывало луч на подоконник, и в этом луче кружились пылинки; он упирался в изголовье широкой деревянной кровати, на которой он провел ночь. Гордон лежал неподвижно, будто в коме, все еще под действием алкоголя, глаза его были широко открыты, в голове что-то громко щелкало, будто в несмазанной машине.

С того момента, как он заметил пылинки в солнечном луче и дырку в большом кожаном кресле, прошло почти полминуты, и он ощутил, что рядом с ним кто-то лежит; а еще полминуты спустя он вспомнил, что теперь он отныне и навеки женат на Джевел Хадсон.

Через полчаса он вышел на улицу и приобрел в магазине спортивных товаров револьвер. Затем на такси доехал до комнаты, которую снимал на Тридцать седьмой улице в восточной части города, лег ничком на стол, на котором лежали его рисунки, бумага и карандаши, и выстрелил себе почти точно в висок.

Фаянсовый и розовый

Комната на первом этаже загородного дома. Верхняя часть стены украшена фризом, изображающим рыбака с сетью и корабль в малиновом океане, рыбака с сетью и корабль в малиновом океане, рыбака с сетью и так далее. В одном месте фриз перекрывается, и мы видим половину рыбака с половиной сети, сдавленных половиной корабля в половине малинового океана. Фриз не имеет никакого отношения к сюжету, но, честно говоря, он меня завораживает. Я мог бы продолжать и дальше, если бы мое внимание не привлек один из двух находящихся в комнате объектов: голубая фаянсовая ванна. Эта ванна – с характером. Не одна из этих новых, напоминающих гоночные яхты, а приземистая, широкая, с высокими бортами; кажется, что она изготовилась к прыжку, но внезапно передумала, вспомнив о недостаточной длине своих ножек, свыклась с окружением и покорилась своей голубой фаянсовой судьбе. Но из сварливости она никогда никому не позволяет вытянуть ноги, лежа в ней, – и тут мы плавно переходим к описанию второго находящегося в комнате объекта.

Это девушка, выглядящая естественным придатком ванны – над бортиком видны только ее голова, лебединая шея (у красавиц шея всегда «лебединая») и совсем чуть-чуть – плечо. В течение первых десяти минут пьесы все внимание публики поглощено вопросом: следует ли режиссер системе Станиславского, то есть действительно ли актриса без одежды или же публику пытаются обмануть?

Девушку зовут Жюли Мерви. То, как она сидит в ванной, позволяет заключить, что она невысокого роста и привыкла за собой ухаживать. Ее верхняя губа в улыбке чуть обнажает зубы, что делает ее похожей на пасхального кролика. Пройдет совсем немного времени, и ей исполнится двадцать.

А, вот еще что: высоко, справа от ванны, находится окно. Оно узкое, с широким подоконником, пропускает внутрь много света, но при этом эффективно противодействует всем желающим заглянуть в ванную комнату снаружи. Начинаете догадываться, что будет дальше?

По традиции, мы начнем с песни, но, поскольку изумленные вздохи публики практически заглушили начало, придется удовольствоваться лишь концом.

Жюли (изящное «сопрано энтузастико»).

Изящный парниша, вошедший в Чикаго,

Был Цезарь – он всех покорил!

Святоши, конечно, плевались; весталки

Плясали, что было сил.

Когда начинал зажигать нервный Нервий

Свой консульский блюз, контрабас

Мог мертвых поднять на танцпол. Все плясали

Императорский римский джаз!

(Следует овация. Жюли скромно опускает глаза и пускает руками волны по поверхности воды, то есть мы можем догадаться, что она это делает. Расположенная слева дверь открывается, и входит одетая Лоис Мерви, с одеждой и полотенцем в руках. Лоис старше Жюли на год, они практически близнецы – даже голоса похожи, но стиль одежды и выражение лица выдают ее консерватизм. Ну да, вы угадали. Старая добрая комедия ошибок.)

Лоис (вздрагивая). Ой, прости. Думала, тут никого нет.

Жюли. Привет! А я тут решила дать небольшой концерт…

Лоис (перебивая). Почему ты не закрыла дверь?

Жюли. А я не закрыла?

Лоис. Конечно нет. Ты думаешь, я прошла сквозь нее?

Жюли. Я думала, что ты ее взломала, дорогая.

Лоис. Ты такая легкомысленная…

Жюли. Нет. Я просто счастлива, как беззаботная бабочка, и даю маленький концерт.

Лоис (строго). Когда ты повзрослеешь?!

Жюли (обводя розовой ручкой вокруг). Видишь ли, звук отражается от стен. Вот почему петь в ванной так здорово. Создается потрясающий эффект! Что-нибудь на ваш выбор?

Лоис. Пожалуй. Доставьте мне удовольствие и покиньте ванну побыстрее.

Жюли (задумчиво покачивая головой). Даже не проси. Ибо сейчас здесь царствую я – Мисс Чистота!

Лоис. Что за шуточки?

Жюли. Сама Чистота находится перед тобой! Пожалуйста, только ничем не бросайся!

Лоис. Сколько ты еще тут будешь сидеть?

Жюли (подумав). Не меньше пятнадцати, но не больше двадцати пяти минут.

Лоис. Может, тебе хватит и десяти?

Жюли (как бы погрузившись в воспоминания). О, Мисс Чистота, помнишь ли ты, как в один из морозных январских дней – когда вода нагревается так медленно! – в прошлом году некая Жюли, знаменитая своей улыбкой пасхального кролика, собираясь на свидание, наполнила ванну для себя, бедняжки, но тут как раз подоспела ее злая сестра и погрузилась в эту ванну, и юной Жюли не оставалось ничего, кроме как заменить свое омовение втиранием кольд-крема, что является непомерно дорогим и чертовски сложным способом поддержания тела в чистоте?

Лоис (раздраженно). Так ты не поторопишься?

Жюли. С чего бы это?

Лоис. У меня свидание.

Жюли. Дома?

Лоис. Не твое дело.

(Жюли пожимает плечами, что, наверное, создает рябь на воде.)

Жюли. Ну что ж…

Лоис. О господи, да! Свидание почти что дома.

Жюли. Почти?

Лоис. Он не зайдет. Встречаемся у дверей и идем гулять.

Жюли (подняв брови). Ситуация проясняется. Начитанный мистер Калкинс! Кажется, ты обещала маме не приглашать его.

Лоис (безнадежно). Идиотизм. Он внушает ей отвращение, потому что только что развелся. Конечно же у нее больше опыта, но…

Жюли (глубокомысленно). Не позволяй ей обращаться с тобой, как с ребенком! В мире нет ничего дешевле опыта. Его полно у всех стариков.

Лоис. Он мне нравится. Мы говорим о литературе.

Жюли. А, так вот почему последнее время по всему дому разбросаны эти тяжелые книги.

Лоис. Он дает их мне почитать.

Жюли. Да, тебе приходится играть по его правилам. С волками жить – по волчьи выть! А я завязала с книгами. Я и так образованна.

Лоис. Как ты непостоянна! Все прошлое лето ты читала каждый день.

Жюли. Если бы я была постоянна, я бы все еще питалась теплым молочком из бутылочки.

Лоис. Да, а бутылочка, скорее всего, была бы моя… А мне нравится мистер Калкинс!

Жюли. Я с ним не знакома.

Лоис. Ладно, так ты поторопишься?

Жюли. Да. (Пауза.) Когда вода остынет, я добавлю горячей.

Лоис (с сарказмом). Да что ты говоришь?

Жюли. Помнишь, как мы играли в «горки»?

Лоис. Да, в десять лет. До сих пор удивляюсь, что ты уже не играешь.

Жюли. Играю. Как раз решила начать.

Лоис. Глупая игра.

Жюли (с теплотой). Вовсе нет. Успокаивает нервы. Спорим, ты не помнишь правила?

Лоис (решительно). Нет, помню. Надо… Надо заполнить всю ванну мыльной пеной, а потом сесть на край и съехать!

Жюли (с презрением качая головой). Ха! И все? Съехать надо, не касаясь руками и ногами…

Лоис (раздраженно). О господи! Ну чем я провинилась?! Сделай так, чтобы мы перестали ездить сюда каждое лето, или сделай так, чтобы здесь был дом с двумя ваннами!

Жюли. Можешь купить себе тазик или воспользуйся шлангом…

Лоис. Замолчи!

Жюли (не реагируя на грубость). Оставь полотенце.

Лоис. Что?

Жюли. Оставь мне полотенце, когда будешь выходить.

Лоис. Это полотенце?

Жюли (сама невинность). Да, я забыла свое полотенце.

Лоис (впервые внимательно осмотревшись). Ты что, с ума сошла? Ты даже халат не взяла!

Жюли (также осмотревшись). Кажется, да…

Лоис (с подозрением). Как ты сюда попала?

Жюли (хихикая). Кажется, я… Кажется, я впорхнула. Представь себе, белое нечто вспорхнуло по лестнице, и…

Лоис (шокирована). Маленькая ведьма! Ни стыда ни совести!

Жюли. И того, и другого в избытке. Думаю, это понятно даже тебе. Я отлично выглядела. В своем естественном виде я весьма миловидна.

Лоис. Ты…

Жюли (думая вслух). Люди не должны носить одежду. Мне нужно было родиться среди язычников или каких-нибудь туземцев.

Лоис. Ты…

Жюли. Вчера мне приснилось, как какой-то ребенок принес на воскресную проповедь магнит, который притягивал одежду. И все конечно же остались без одежды; все почувствовали себя ужасно; люди плакали, бились в истерике и тому подобное, как будто впервые увидели свои шкуры. И только я не почувствовала ничего особенного – мне стало весело. И мне пришлось ходить с тарелкой для пожертвований, потому что больше было некому.

Лоис (притворившись, что ничего не слышала). Ты хочешь сказать, что, если бы я не пришла, ты побежала бы к себе в комнату го… неодетая?!

Жюли. «Au naturel» звучит более красиво.

Лоис. А если бы кто-то был в гостиной?

Жюли. Там никогда никого нет.

Лоис. Никогда?! Наказанье господне! Да сколько…

Жюли. Кстати, обычно на мне полотенце.

Лоис (совершенно пораженная). Боже! Надо было тебя почаще шлепать; хорошо бы, чтобы ты попалась! Хорошо бы, чтобы к твоему выходу в гостиной оказалась дюжина министров с женами и дочерьми!

Жюли. Они не поместятся в гостиной, отвечала Чистюля Кэт с Прачка-роуд.

Лоис. Отлично. Ты же сама решила… принять ванну; вот и лежи.

(Лоис поворачивается, чтобы уйти.)

Жюли (с тревогой). Эй! Эй! Халат мне не нужен, но полотенце необходимо. Я не умею вытираться куском мыла и мочалкой!

Лоис (твердо). Я не буду тебе потакать. Вытирайся как хочешь. Можешь поваляться на полу, как дикие животные, которые не носят одежду.

Жюли (вновь обретя уверенность). Хорошо. Ну и уходи!

Лоис (заносчиво). Ха!

(Жюли включает холодную воду и, зажав пальцем кран, направляет параболический фонтан воды на Лоис. Лоис спешно удаляется, хлопнув дверью. Жюли смеется и выключает воду.)

Жюли (поет).

Когда встречаются они

В вагоне трассы Санта-Фе,

В воротничке «Арроу» он,

Она – его мечта с обложки,

Ее улыбка «Пебеко»

И платье от «Люсиль»…

Ди-дам, да-ди-дум… это было…

(Она переходит на свист и вытягивается вперед, чтобы включить краны, но неожиданно слышатся три громких глухих удара по трубам. Пауза. Она говорит в кран, как будто это телефон.)

Жюли. Алло! (Нет ответа.) Вы водопроводчик? (Нет ответа.) Вы из водоснабжения? (Один громкий глухой удар.) Что вам угодно? (Нет ответа.) Вы, наверное, привидение, правда? (Нет ответа.) Тогда прекратите стучать. (Она вытягивает руку и поворачивает кран с горячей водой. Вода не течет. Она снова начинает говорить в кран.) Если вы водопроводчик, то это глупая шутка. Быстро включите обратно! (Два громких глухих удара.) Прекратите! Мне нужна вода! Вода, вы слышите, вода!

(В окне появляется голова Молодого человека – голова украшена тоненькими усиками и парой симпатичных глаз. Последние пытаются что-нибудь увидеть и, несмотря на то что не видят ничего, кроме рыбаков с сетями и малиновых океанов, заставляют своего обладателя заговорить.)

Молодой человек. Кому-то стало дурно?

Жюли (вздрагивая и немедленно навострив ушки). Кошка прыгнула!

Молодой человек (с участием). При обмороке вода – не лучший вариант.

Жюли. Обморок? Кто говорил про обморок?

Молодой человек. Вы сказали что-то про прыгающих кошек.

Жюли (уверенно). Я не говорила!

Молодой человек. Ладно, обсудим это позже. Вы готовы к выходу? Или все еще думаете, что, как только мы с вами выйдем на улицу, все тут же станут шептаться?

Жюли (улыбаясь). Шептаться! Как же! Если бы только «шептаться»… Это будет скандал!

Молодой человек. Ну, вы несколько преувеличиваете. Ваша родня, возможно, будет недовольна – не знающим жизни все кажется недостаточно чистым. Все остальные вряд ли даже обратят внимание, разве что какие-нибудь старухи. Выходите.

Жюли. Вы даже не знаете, о чем просите.

Молодой человек. Думаете, за нами сразу побежит толпа?

Жюли. Толпа? Да из Нью-Йорка пустят специальный поезд с вагоном-рестораном!

Молодой человек. Простите, в вашем доме, кажется, идет уборка?

Жюли. Почему?

Молодой человек. Я вижу, на стенах нет картин.

Жюли. А-а-а, в этой комнате мы не вешаем картины.

Молодой человек. Странно. Никогда не слышал о комнате без картин, или хотя бы гобеленов, или хоть каких-нибудь там украшений…

Жюли. Да здесь даже мебели нет.

Молодой человек. Какой странный дом!

Жюли. Все зависит от угла зрения.

Молодой человек (сентиментально). Мне нравится говорить с вами так, когда нет ничего, кроме голоса. Я даже рад, что не вижу вас.

Жюли (с признательностью). И я тоже.

Молодой человек. В чем вы?

Жюли (критически осмотрев свои плечи). Ну, скажем так, в светло-розовом.

Молодой человек. Он вам идет?

Жюли. Очень. Я уже привыкла. Давно ношу.

Молодой человек. Мне казалось, что вы не терпите старой одежды.

Жюли. Да, но это был подарок на день рождения, и я просто вынуждена его носить.

Молодой человек. Светло-розовый. Бьюсь об заклад, это божественно. Хорошо сидит?

Жюли. Весьма. Очень простая, стандартная модель.

Молодой человек. Какой у вас голос! Какое эхо! Иногда я закрываю глаза, и мне кажется, что вы – на далеком необитаемом острове, зовете меня. И я стремительно плыву к вам в волнах, слыша ваш зов, а вы стоите, и вода стекает с вашего тела…

(С края ванны соскальзывает мыло и плюхается в воду. Молодой человек моргает.)

Молодой человек. Что это было? Мне показалось?

Жюли. Да. Вы… Вы поэт, не правда ли?

Молодой человек (все еще во власти грез). Нет. Я пишу прозу. Стихи я пишу только если в душе у меня буря…

Жюли (в сторону). В стакане воды…

Молодой человек. Я люблю поэзию. Я до сих пор помню наизусть первое прочитанное мной стихотворение. Оно называлось «Евангелина».

Жюли. Вранье.

Молодой человек. Разве я сказал «Евангелина»? Я имел в виду «Скелет в доспехах».

Жюли. Хоть я и не интеллектуалка, но тоже помню свое первое стихотворение. В нем всего одно четверостишие:

Дэвид и Паркер

Пытались однажды

На зуб попробовать

Доллар бумажный.

Молодой человек (пылко). Вам всегда нравилась литература?

Жюли. Если она не слишком древняя, или не чересчур умная, или не чересчур мрачная. Так же, как и люди. Мне обычно все нравятся, если только они не древние, не чересчур умные и не нагоняют тоску.

Молодой человек. Конечно же я ведь тоже очень много читал. Вчера вы мне сказали, что вам нравится Вальтер Скотт.

Жюли (задумавшись). Скотт? Подождите… Да, я читала «Айвенго» и «Последнего из могикан».

Молодой человек. Это написал Купер.

Жюли (сердито). «Айвенго»? Вы с ума сошли! Уж наверное я знаю! Я ее читала!

Молодой человек. «Последнего из могикан» написал Купер.

Жюли. Какая разница! Мне нравится О. Генри. Не понимаю, как ему вообще удалось что-то написать. Ведь все рассказы он писал в тюрьме. «Балладу о Ридин Готе» он придумал в тюрьме.

Молодой человек (закусив губу). Да, литература. О, литература! Как много она для меня значила!

Жюли. Ну что ж, как сказала Гэби Дэслис мистеру Бергсону для нас – с моей внешностью и вашими мозгами – нет ничего невозможного.

Молодой человек (рассмеявшись). С вами трудно ладить. Сегодня вы прямо ужасно милая, а завтра вы будете нестерпимо капризны. Если бы я не понимал ваш характер так хорошо…

Жюли (раздраженно). А, так вы – один из этих психологов-любителей, да? Раскусываете людей за пять минут, а затем надеваете умную мину, как только о них заходит разговор. Ненавижу это.

Молодой человек. Я не хвастаюсь, что раскусил вас. Признаюсь, вы для меня – загадка.

Жюли. За всю историю в мире было лишь два настоящих человека-загадки.

Молодой человек. Кто же это?

Жюли. «Железная Маска» и тот, кто говорит «ту-ту-туу-туу-туу», когда телефонная станция занята.

Молодой человек. Вы загадочны. Я люблю вас. Вы прекрасны, умны и добродетельны, а это редчайшее сочетание.

Жюли. Вы историк? Расскажите мне, упоминаются ли в истории ванны? Мне кажется, что о них несправедливо умалчивают.

Молодой человек. Ванны? Постойте-ка. Да, Агамемнона утопили в ванне. И Шарлотта Корде заколола Марата в ванне.

Жюли (вздохнув). Седая старина! Ничто не ново на этом свете, правда? Наш дед-священник на прошлом журфиксе заявил, что оркестр «галимый», а потом выяснилось, что ему понравилось и это так в старину хвалили!

Молодой человек. Я презираю все эти модные танцы. О, Лоис, я жажду видеть тебя. Подойди к окну.

(Раздается громкий удар по водопроводной трубе, из открытых кранов неожиданно начинает течь вода. Жюли быстро закрывает краны.)

Молодой человек (озадаченно). Боже, что это?

Жюли (невинно). Мне тоже что-то послышалось.

Молодой человек. Похоже на звук воды.

Жюли. Правда? Как странно… Правда, тут есть аквариум с золотой рыбкой…

Молодой человек (все еще озадаченно). А что это был за шум?

Жюли. Одна из рыбок щелкнула своими золотыми зубками.

Молодой человек (с внезапной решимостью). Лоис, я люблю тебя. Я не светский человек, я привык сразу убивать…

Жюли (с интересом). Очаровательно.

Молодой человек. …убивать сомнения. Лоис, я хочу тебя.

Жюли (со скепсисом). Хм… Что ты действительно хочешь, так это чтобы все вокруг стали по стойке «смирно» до тех пор, пока ты не скажешь «Вольно!».

Молодой человек. Лоис, я… Я…

(Он замолкает, так как в это время открывается дверь и входит Лоис. Она хлопает дверью, сварливо глядя на Жюли, и вдруг замечает молодого человека в окне.)

Лоис (в ужасе). Мистер Калкинс!

Молодой человек (удивленно). Но ведь вы сказали, что на вас светло-розовый!

(С отчаянием во взгляде Лоис вскрикивает, всплескивает руками и оседает на пол.)

Молодой человек (потрясенно). О боже! Ей дурно! Подождите, я уже иду к вам!

(Взгляд Жюли останавливается на полотенце, выпавшем из бессильной руки Лоис.)

Жюли. Ну тогда и мне уже пора… куда-нибудь подальше от вас.

(Чтобы встать, она берется руками за бортики ванны; в публике поднимается легкий шум, слышатся судорожные вздохи и приглушенные вскрики.

Но на сцене, как у Беласко, мгновенно наступает тьма.)

ЗАНАВЕС

Огромный, как «Ритц», алмаз

Семья Джона Т. Ангера вот уже несколько поколений была хорошо известна в Аиде – небольшом городке на реке Миссисипи. Отец Джона в жарких состязаниях среди любителей много лет удерживал кубок чемпиона по гольфу; миссис Ангер, как говорили люди, была «широко известна в широких и узких кругах» благодаря своим политическим выступлениям; юный же Джон Т. Ангер, которому только что исполнилось шестнадцать, танцевал все новейшие нью-йоркские танцы задолго до того, как впервые надел свои первые «взрослые» брюки. И вот теперь ему предстояло на время покинуть дом. Его родители не смогли избежать воздействия типичной отравы, ежегодно уносящей из провинции самую перспективную молодежь: ими овладело известное почтение к школам Новой Англии. Для их обожаемого и талантливого сына Аид был слишком мал, и учиться ему подобало лишь в подготовительной школе имени Святого Мидаса, невдалеке от Бостона, – и только там!

Сегодня в Аиде – как вы уже, наверное, знаете, если бывали там, – названия самых модных подготовительных школ и колледжей уже никому ничего не говорят. Жители городка столь долго были оторваны от внешнего мира, что давным-давно питаются лишь слухами, хотя и стараются демонстрировать новейшие тенденции в одежде, манерах и выборе книг; так что любой прием, который в Аиде сочтут «оригинальным», какая-нибудь дочка чикагского «мясного короля», без сомнения, сочтет «типичным мещанством».

Джон Т. Ангер должен был вот-вот уехать. Миссис Ангер, с материнской глупостью, набила его чемоданы костюмами в полосочку и электрическими вентиляторами, а мистер Ангер преподнес сыну несгораемый бумажник, набитый деньгами.

– Помни: тебе здесь всегда будут рады, – сказал он. – Не сомневайся, мальчик мой, что наш очаг будет гореть всегда!

– Знаю, – хрипло ответил Джон.

– Не забывай, кто ты и откуда, – с гордостью продолжал отец, – и тогда, чтобы ты ни делал, ничто не сможет тебе повредить! Ведь ты – Ангер из Аида!

На этом старик и юноша пожали друг другу руки, и Джон удалился со слезами на глазах. Спустя десять минут он миновал городскую черту и остановился, чтобы напоследок оглянуться. Начертанный над вратами старомодный викторианский девиз вдруг показался ему таким милым! Отец не раз пытался сменить вывеску на что-то более энергичное и зажигательное, вроде «Аид – это твой шанс!», или же на банальное «Добро пожаловать!», которое можно было бы начертать на фоне сердечного рукопожатия и подсветить электричеством. Старая надпись была немного мрачновата, всегда считал мистер Ангер, но сейчас…

Тут Джон взял себя в руки и решительно обратил свой взор навстречу судьбе. Когда он развернулся, огни Аида на фоне неба стали казаться исполненными горячей и неистовой красоты.

* * *

Школа имени Святого Мидаса находится в получасе езды на авто «роллс-пирс» от Бостона. Расстояние в других единицах так и останется неизвестным, поскольку никто, кроме Джона Т. Ангера, не прибывал туда иначе, чем в авто «роллс-пирс», а теперь уже, наверное, и не прибудет. Школа имени Святого Мидаса – это самая дорогая и самая эксклюзивная в мире подготовительная школа для мальчиков.

Первые два года в школе прошли для Джона приятно. Отцы всех мальчиков были богачами, так что летние каникулы Джон проводил в гостях на модных курортах. И хотя ему нравились все ребята, приглашавшие его в гости, их отцы поражали его тем, что все были слеплены будто из одного теста, и он по-детски удивлялся такой поразительной схожести. Когда он рассказывал, откуда он родом, они всегда весело спрашивали: «Жарковато там, внизу, а?», и Джону приходилось выдавливать из себя улыбку и отвечать: «Да, точно». Его ответ звучал бы более сердечно, если бы эту шутку повторяли не все поголовно, лишь иногда варьируя ее, например, с «Не холодно там, у вас внизу?», что он точно так же ненавидел.

В середине второго школьного года в классе Джона появился тихий симпатичный мальчик по имени Перси Вашингтон. Новичок отличался приятными манерами и исключительно хорошо – даже для школы Святого Мидаса! – одевался, однако по каким-то причинам держался в стороне от остальных ребят. Единственным, с кем он близко сошелся, был Джон Т. Ангер, но даже с Джоном он никогда не разговаривал о своем доме и семье. То, что он был богат, было понятно и так, однако, за исключением нескольких подобных умозаключений, Джон очень мало знал о своем друге, так что его любопытство сильно разыгралось, когда Перси пригласил его провести лето у него дома, «на Западе». Он, не колеблясь, принял приглашение.

Лишь в поезде Перси впервые разговорился. Как-то раз они сидели за завтраком в вагоне-ресторане и обсуждали несовершенства характеров некоторых мальчиков из школы, и вдруг Перси сменил тон и уверенно произнес:

– Мой отец – самый богатый человек в мире.

– М-м-м, да, – вежливо промычал Джон.

Он не знал, что можно сказать в ответ на такое признание.

Он хотел было сказать: «Прекрасно!», но это прозвучало бы несерьезно, и он уже почти сказал: «Неужели?», но сдержался, поскольку Перси мог бы подумать, что его слова вызывают сомнения. Такое поразительное утверждение едва ли можно было подвергать сомнению!

– Самый богатый, – повторил Перси.

– Я читал в альманахе «Кто есть кто», – начал Джон, – что в Америке есть один человек с доходом более пяти миллионов долларов в год, еще четверо получают более трех миллионов за год, а…

– Да, ничего особенного… – Перси презрительно скривил губы. – Прижимистые капиталистики, финансовая мелкота, мелкие лавочники и ростовщики! Мой папа может их всех скупить, не заметив.

– Но каким образом он…

– Почему о его доходах никто не пишет? Да потому, что он не платит налогов! Точнее, платит, но немного – никто не знает о его настоящем доходе.

– Он, должно быть, очень богат, – просто сказал Джон. – Это хорошо. Мне нравятся очень богатые люди. Чем человек богаче, тем больше он мне нравится. – На его смуглом лице можно было прочесть, что он говорит чистую правду. – На пасхальных каникулах я был в гостях у Шницель-Мерфи. У Вивиан Шницель-Мерфи есть бриллианты размером с куриное яйцо и сапфиры, похожие на шары с огоньками внутри…

– Я люблю драгоценные камни, – с энтузиазмом откликнулся Перси. – Само собой, мне бы не хотелось, чтобы в школе об этом кто-нибудь знал, но у меня есть очень хорошая коллекция. Я собирал их вместо марок.

– А бриллианты! – нетерпеливо продолжил Джон. – У Шницель-Мерфи есть бриллианты размером с каштан…

– Подумаешь! – Перси подался вперед и сказал очень тихо, почти шепотом: – Это ерунда. У моего отца есть бриллиант огромный, как отель «Ритц-Карлтон»!

II

В Монтане солнце садилось между двумя горными пиками, напоминая гигантский синяк, от которого по отравленному небу расходились наполненные кровью артерии. На громадном расстоянии от этого неба прижалась к земле маленькая, унылая и всеми забытая деревушка Фиш. И жили в деревушке Фиш, как говорят, двенадцать человек – двенадцать унылых и непостижимых душ, вскормленных постным молоком с практически голых, в буквальном смысле, камней, на которых таинственная плодотворная сила их породила. И стали они особой расой, эти двенадцать жителей деревушки Фиш, подобно тем видам, которые появились на заре истории по капризу природы, затем передумавшей и оставившей их самих по себе бороться и вымирать. Из далекого сине-черного синяка на скорбную землю протянулась длинная цепочка движущихся огней, и двенадцать жителей деревушки Фиш, подобно духам, собрались возле похожего на лачугу здания станции, чтобы поглядеть на проходящий семичасовой трансконтинентальный экспресс из Чикаго. Раз шесть за год трансконтинентальный экспресс, подчиняясь какому-то неведомому закону, останавливался в деревушке Фиш. Когда это случалось, из поезда возникала одна или несколько фигур, которые усаживались в легкую коляску, всегда появлявшуюся невесть откуда на закате, и отбывали в сторону багрового заходящего солнца. Наблюдение данного непонятного и нелепого явления стало для жителей деревушки Фиш чем-то вроде культа. Они могли лишь наблюдать – в них не осталось никаких человечьих иллюзий, которые позволили бы им удивиться или помечтать, иначе таинственные посещения могли бы породить религию. Но людям деревни Фиш религия была неведома: даже самые примитивные и дикие догматы христианства не смогли бы найти опоры на этих бесплодных скалах. Поэтому здесь не было ни алтаря, ни священника, ни жертвы, лишь каждый вечер в семь часов молчаливая паства собиралась у похожего на лачугу здания станции и с бесцветным, малокровным трепетом возносила молитву.

В этот июньский вечер Великий Кондуктор – которого, если бы они могли кого-нибудь обожествлять, они бы точно выбрали в качестве своего небесного патрона – предопределил, что семичасовой поезд оставит свой человеческий (или нечеловеческий) груз в деревушке Фиш. В две минуты восьмого Перси Вашингтон и Джон Т. Ангер сошли на платформу, торопливо миновали двенадцать разинувших рты, ошеломленных и робких жителей деревушки Фиш, уселись в невесть откуда появившуюся легкую коляску и уехали.

Через полчаса, когда сумерки сгустились до темноты, молчаливый негр, правивший коляской, окликнул что-то большое и темное где-то впереди, во мраке. В ответ на его окрик на них из непроницаемой ночи уставился светящийся диск, похожий на зловещий глаз. Подъехав поближе, Джон разглядел, что это была задняя фара громадного автомобиля – гораздо больше и великолепнее, чем все другие автомобили, виденные им до сих пор. Кузов был из какого-то отражающего свет металла, темнее никеля и светлее серебра, а ступицы колес усеивали переливающиеся зеленые и желтые геометрические фигурки – Джон даже не стал гадать, были ли то стекляшки или же драгоценные камни.

Двое негров в сверкающих ливреях вроде тех, которые обычно изображают на английских картинках с королевскими процессиями, застыли по стойке «смирно» у машины. Когда двое ребят вышли из коляски, раздалось приветствие; язык гостю был непонятен, но чем-то напоминал самые причудливые формы негритянских диалектов южных штатов.

– Залезай, – сказал Перси другу, пока их чемоданы перебрасывали на черную, как смоль, крышу лимузина. – Прошу прощения, что пришлось ехать так далеко в этой коляске, но людям в поезде и этим бедолагам из деревушки совсем не нужно видеть этот автомобиль.

– Черт возьми! Вот это машина! – Восклицание было вызвано видом внутренней отделки.

Джон разглядел, что обивка состояла из тысяч маленьких и изысканных шелковых гобеленчиков, перемежавшихся бриллиантами и украшениями, и все это располагалось на подложке из золотой парчи. Два глубоких кресла, в которых с удобством расположились ребята, были отделаны какой-то материей, напоминавшей блестящий бархат, но с вплетенными в него кончиками страусиных перьев бесчисленных расцветок.

– Вот это машина! – снова воскликнул изумленный Джон.

– Вот эта? – рассмеялся Перси. – Да это же просто старый рыдван, на котором мы ездим до станции!

К этому моменту они уже плавно двигались в темноте, в направлении просвета между двумя горами.

– Мы будем на месте часа через полтора, – сказал Перси, взглянув на часы. – Могу тебе также сказать, что ничего подобного ты еще в жизни не видел!

Если по машине можно было судить о том, что ему предстояло увидеть, Джон действительно был готов изумиться по-настоящему. Простые добродетели, господствующие в Аиде, включают искреннее поклонение богатству и должное уважение к богачам в качестве первой заповеди Символа веры, и, если бы Джон чувствовал по отношению к ним что-либо, кроме всепоглощающего почтения, даже его родители отвернулись бы в ужасе от святотатца.

Они достигли цели и теперь въезжали в просвет между двумя горами; дорога утратила ровность.

– Если бы сюда светила луна, ты бы заметил, что мы в глубоком ущелье, – сказал Перси, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за окном.

Он произнес несколько слов в переговорную трубку, и лакей тут же включил прожектор, выхвативший из мрака мощным лучом склоны гор.

– Видишь? Сплошные камни. Обычная машина развалилась бы здесь за полчаса. Здесь только на танке можно проехать, если не знаешь дороги. Как видишь, теперь мы направляемся к вершине.

Они действительно поднимались все выше и выше, и через несколько минут машина миновала высокий перевал, где на мгновение показалась взошедшая вдали тусклая луна. Машина неожиданно остановилась, из окружающей темноты появилось несколько фигур – тоже негры. Юношей снова поприветствовали на том же едва понятном диалекте; затем негры принялись за работу, и четыре огромных троса, свисавших сверху, были зацеплены с помощью крюков к ступицам огромных драгоценных колес. Эхом отдалось «И-и-и р-раз!», и Джон почувствовал, как машина медленно отрывается от земли, поднимаясь все выше и выше – вот она уже над вершинами скал, затем еще выше, – и вот уже перед ним расстилается холмистая долина, залитая лунным светом и резко контрастирующая с только что пройденной каменистой трясиной. Скала была теперь лишь с одной стороны, а затем вдруг скалы вовсе кончились, их не было ни рядом с ними, ни вообще нигде.

Стало понятно, что они перевалили через огромный скалистый утес, отвесно вытянувшийся вверх. Через мгновение они уже снова опускались вниз и наконец с мягким глухим ударом вновь оказались на ровной земле.

– Самое худшее позади, – сказал Перси, покосившись в окно. – Нам осталось всего лишь пять миль, а поедем мы по нашей собственной дороге – сплошной первосортный кирпич! Тут уже все наше. Здесь уже не Соединенные Штаты, как говорит отец.

– Мы в Канаде?

– Нет. Мы посреди Скалистых гор. Но ты сейчас находишься на единственных пяти квадратных милях земли, которых никогда не было на картах.

– А почему не было? Забыли?

– Да нет, – широко улыбнулся Перси, – три раза пытались нас замежевать. В первый раз мой дедушка подкупил целый департамент Государственной топографической службы; во второй раз он заставил их подправить все официальные карты Соединенных Штатов – это удержало их еще на пятнадцать лет. В последний раз было сложнее. Отец устроил так, что их компасы попали в сильнейшее магнитное поле – самое сильное искусственное поле в мире. Он приказал изготовить полный набор топографических инструментов с небольшим дефектом, который позволил этому участку земли остаться необнаруженным, и подменил ими все инструменты, которые должны были использоваться. Затем он повернул реку и выстроил на ее берегах целую деревню, – они ее увидели и подумали, что это городок в десяти милях дальше по долине. Есть лишь одно, чего боится мой отец, – закончил он, – лишь одна вещь во всем мире могла бы помочь нас найти!

– И что же это?

Перси ответил шепотом.

– Аэропланы, – едва слышно произнес он. – У нас есть полдюжины зенитных пушек, и до сих пор мы справлялись – было, правда, нескольких смертей и еще больше пленных. Видишь ли, не то чтобы мы с отцом сильно переживаем, но это портит настроение маме и сестрам, и к тому же всегда есть риск, что однажды мы не справимся.

Шиншилловые лоскутки и клочки – облака лишь по названию – проплывали по небесам мимо молодой луны, подобно драгоценным восточным тканям, выкладываемым перед взором некоего татарского хана. Джону казалось, что наступил день, и он видит, как в воздухе над ним проплывают юноши, разбрасывая рекламные брошюрки и проспекты какого-то патентованного средства, несущие весть надежды отчаявшимся жителям селений, зажатых между скал. Ему казалось, что он видит, как они выглядывают из-за облаков и смотрят вниз, просто смотрят на то, что находится там, куда направляется он… И что же? Заставит ли их опуститься на землю некий хитроумный аппарат, чтобы замуровать их там до самого Судного дня, вдали от патентованных средств и брошюр? Или же, не попади они в ловушку, появится облачко дыма, раздастся отрывистая очередь оглушительных выстрелов, и падут они на землю, и «испортят настроение» матери и сестрам Перси? Джон покачал головой, и с его приоткрытых губ слетел едва слышный глуповатый смешок. Что за безумная сделка таилась в этом ущелье? Какое средство позволило безумному Крезу договориться с моралью? Что за ужасная, сияющая золотом тайна?

Шиншилловые облака уплыли, и в окутанных ночью горах Монтаны стало светло как днем. Они огибали спокойное, залитое лунным светом озеро, и поступь огромных шин по вымощенной кирпичом дороге была гладкой; на мгновение, когда они попали под сень ароматной и прохладной сосновой рощи, вновь воцарилась тьма, а затем они выехали на широкую лужайку, и радостное восклицание Джона раздалось одновременно с коротким «Вот мы и дома!» Перси.

На берегу озера, в свете звезд, возвышалась роскошная вилла; ее мраморное великолепие поднималось до половины примыкающей горы, а затем, в совершенной симметрии, грациозно, с едва заметной дамской робостью, растворялось в густой тьме соснового леса. Душа Джона, как камертон, зазвучала при виде множества башен, ажурного каменного узора покатых балюстрад, точеного чуда тысяч золотистых светящихся прямоугольников, шестигранников и треугольников желтых окон, рассеянной мягкости перемежающихся плоскостей, голубых и сияющих, как звезды. На верхушке одной из башен – самой высокой, самой темной у основания – была установлена подсветка, отчего здание казалось плывущим в волшебной стране, и, глядя вверх, зачарованный Джон услышал ни на что не похожий тихий звук скрипичных мелизмов, спускавшийся вниз в вычурной гармонии. Через мгновение машина остановилась перед широкими высокими мраморными ступенями, и с лужайки донеслось благоухание множества цветов. На верхней площадке лестницы тихо открылись две огромные двери, и янтарный свет выплеснулся во мрак, очертив изысканный дамский силуэт; леди с темными волосами, уложенными в высокую прическу, протянула к ним руки.

– Мама, – сказал Перси, – это мой друг Джон Ангер, он из Аида.

Этот первый вечер остался в памяти Джона вихрем из множества красок, быстро сменяющих друг друга ощущений, тихой, будто любовный шепот, музыки и прекрасных вещей, света и теней, движений и лиц. Седовласый мужчина, пивший стоя многоцветный ликер из хрустальной рюмки с золотой ножкой. Девушка с лицом, будто цветок, одетая, как Титания, с вплетенными в волосы сапфирами. Комната, в которой цельное мягкое золото стен подавалось под нажимом его руки, и комната, воплощавшая идеальное представление абсолютной призмы: потолок, пол и все остальное, все было покрыто непрерывной массой алмазов, подсвеченных высокими фиолетовыми торшерами по углам, алмазов всех возможных размеров и форм, белизна которых ослепляла и могла сравниться лишь с самой собой, поскольку находилась за пределами человеческих желаний или грез.

Сквозь лабиринт этих комнат и прошли двое ребят. Иногда подсвеченный снизу, у них под ногами, пол вспыхивал бриллиантовыми узорами – то варварски дисгармоничными цветами, то пастельной нежностью, то абсолютной белизной, а то и искусной утонченной мозаикой, подобной тем, что лежат в мечетях у берегов Адриатики. Иногда под слоем толстого стекла виднелась бурлящая голубая или зеленая вода, в которой плавали проворные рыбки и водоросли с радужными листьями. А затем они шествовали по мехам всевозможных видов и оттенков или же по коридорам, отделанным бледной слоновой костью, сплошной, будто вся отделка была вырезана из цельного гигантского мастодонта, вымершего задолго до появления человека…

Затем – едва оставшийся в памяти переход, и вот они уже за ужином. Каждая тарелка состояла из двух почти незаметных слоев цельного алмаза, между которыми находилась искусно выполненная изумрудная филигрань, будто шитая зелеными нитями прямо из воздуха. Из далеких коридоров доносилась музыка, протяжная и ненавязчивая; его мягчайшее кресло точно повторяло форму его спины, и когда он выпил первый стакан портвейна, это кресло, казалось, поглотило и убаюкало его. Пытаясь перебороть сонливость, он ответил на заданный ему вопрос, но медовая нега, овладевшая его телом, лишь усиливала иллюзию, будто все это происходит не наяву: драгоценные камни, ткани, вина и металлы смешались в его сознании в сладкий туман.

– Да, – вежливо пересилив себя, ответил он, – у нас там внизу действительно жарко.

Он даже смог негромко рассмеяться; затем, без какого-либо движения, не чувствуя никакого сопротивления, он, как ему показалось, взмыл вверх и поплыл, оставив недоеденным мороженое, розовое, как мечта… Он уснул.

Проснувшись, он осознал, что прошло несколько часов. Стояла тишина; он находился в обширной комнате с черными, как смоль, стенами и приглушенным освещением – столь слабым и едва уловимым, что его никак нельзя было назвать светом. Над ним возвышался юный хозяин.

– Ты уснул за ужином, – сказал Перси. – Я тоже чуть не уснул – так приятно было после года в школе вновь почувствовать комфорт. Пока ты спал, слуги раздели и искупали тебя.

– Я на кровати – или это облако? – чуть слышно пробормотал Джон. – Перси, Перси! Подожди секунду. Я хотел бы извиниться.

– За что?

– За то, что не поверил тебе, когда ты сказал, что у тебя есть алмаз – огромный, как отель «Ритц-Карлтон».

Перси улыбнулся:

– Я знаю, что ты мне не поверил. Это ведь гора, понимаешь?

– Какая гора?

– Гора, на которой стоит вилла. Для горы она не так уж и велика. Однако, не считая пятидесяти футов земли и гравия на поверхности, она вся – сплошной алмаз. Цельный алмаз, одна кубическая миля, без изъянов. Да ты меня слушаешь? Эй!

Но Джон Т. Ангер уже снова спал.

III

Настало утро. Проснувшись, он сонно отметил, что комнату тут же залил плотный солнечный свет. Черные панели на одной из стен сдвинулись по невидимым рельсам, впуская в комнату день. Рядом с кроватью застыл высокий негр в белой форме.

– Добрый вечер, – пробормотал Джон, собирая вместе разбежавшиеся мысли.

– Доброе утро, сэр! Готовы принять ванну, сэр? Не нужно вставать – я перенесу вас, только расстегните пижаму, вот так. Благодарю вас, сэр.

Джон лежал, не двигаясь, пока с него снимали пижаму – это было забавно и приятно. Он подумал, что прислуживавший ему черный Гаргантюа сейчас поднимет его, как ребенка, однако ничего подобного не произошло; вместо этого кровать медленно накренилась набок, и он покатился, немного испугавшись, к стене. Однако, когда он достиг стены, драпировка на ней раздвинулась, и, проскользнув вниз по пушистому скату еще пару ярдов, он мягко шлепнулся в теплую воду.

Он посмотрел вокруг. Дорожка или скат, по которому он прибыл, медленно свернулась обратно на место. Вытолкнули его в другое помещение, и он оказался в римской ванне, и лишь голова его торчала над уровнем пола. Все стены вокруг, а также стенки и дно самой ванны, представляли собой голубой аквариум, а через хрустальную поверхность, на которой он сидел, можно было видеть отделенных от него лишь слоем стекла рыбок, плававших среди янтарных огней и даже скользящих вблизи его вытянутых пальцев, будто не замечая их. Сверху, через стекло цвета морской волны, падал солнечный свет.

– Мне показалось, сэр, что вам сегодня подойдет теплая розовая вода с мыльной пеной, сэр. А после – прохладная морская вода.

Негр стоял рядом.

– Хорошо, – согласился Джон, глуповато улыбаясь, – как скажете.

Заказывать ванну в соответствии с его собственными скудными жизненными стандартами показалось ему верхом самодовольства и ничуть не отличной идеей.

Негр нажал кнопку, пошел теплый дождь – вроде бы сверху, но на самом деле, как обнаружил Джон чуть погодя, из установленного рядом фонтанчика. Вода приобрела бледно-розовый оттенок, и из четырех миниатюрных моржовых голов, стоявших по углам ванны, в нее хлынули струи жидкого мыла. Через мгновение дюжина маленьких лопастных колес, укрепленных по бокам, вспенили смесь в лучистую радугу розовой пены, мягко окутавшей его своей приятной легкостью, то тут, то там взрываясь сияющими розовыми пузырями.

– Не включить ли кинопроектор, сэр? – почтительно предложил негр. – Сегодня можно посмотреть комедийную фильму или, если прикажете, можно заменить на что-нибудь серьезное.

– Нет, благодарю вас, – вежливо, но твердо отказался Джон.

Он наслаждался ванной и не желал, чтобы его отвлекали. Но отвлечься пришлось. Мгновение спустя он уже напряженно вслушивался в доносившиеся снаружи звуки флейты, складывавшиеся в мелодию, подобную водопаду, прохладному и зеленому, как сама комната; затем вступила звонкая флейта-пикколо, и музыка стала хрупкой, будто кружево мыльной пены, укрывавшей и нежившей его тело.

После живительно прохладной соленой и завершившей омовение пресной воды он вышел из ванны и вошел в пушистый халат; на покрытой таким же материалом кушетке в него втирали масло, спирт и травы. Потом он уселся в роскошное кресло, где его побрили и чуть подровняли ему челку.

– Мистер Перси ждет вас в гостиной, – произнес негр, когда все эти операции были закончены. – Мое имя Гигсум, сэр. Я буду прислуживать вам по утрам, мистер Ангер.

Джон вышел в залитую бодрящим солнечным светом гостиную, где его ждали завтрак и куривший в кресле Перси, которому очень шли белые домашние свободные брюки.

IV

Вот история семьи Вашингтонов, рассказанная Перси за завтраком.

Отец нынешнего мистера Вашингтона был родом из Вирджинии и происходил по прямой линии от Джорджа Вашингтона и лорда Балтимора. К концу Гражданской войны ему исполнилось двадцать пять, он дослужился до полковника, у него имелись разоренная плантация и около тысячи долларов золотом.

Фитц-Норман Калпеппер Вашингтон – именно так звали юного полковника – решил подарить поместье в Вирджинии своему младшему брату и податься на Запад. Он выбрал пару дюжин самых преданных чернокожих – которые, разумеется, боготворили его – и купил двадцать пять билетов на Запад, где он намеревался оформить на негров земельные участки и основать скотоводческое ранчо.

Он не провел в Монтане и месяца – а дело, разумеется, не ладилось – и вдруг совершил свое великое открытие. Выехав погулять, он заблудился среди холмов и, проведя день без пищи, сильно проголодался. Ружья у него с собой не оказалось, так что пришлось ему бежать за белкой, и в процессе погони он заметил, что зверек держит в пасти что-то блестящее. У входа в нору – а эта белка не была назначена судьбой утолить его голод – зверек уронил свою ношу. Присев, чтобы решить, что же теперь делать, Фитц-Норман заметил что-то сверкающее в траве рядом с ним. Спустя десять секунд он потерял аппетит и приобрел сто тысяч долларов. Белка, отказавшись удовлетворить его настойчивое желание употребить ее в пищу, подарила ему крупный и чистый алмаз.

Поздно вечером он все-таки нашел обратную дорогу в лагерь, а спустя двенадцать часов все мужчины из числа его негров уже лихорадочно раскапывали горный склон у беличьей норы. Он сказал им, что нашел жилу прозрачного кварца, и, поскольку даже малюсенькие алмазы раньше доводилось видеть лишь одному-двум из всех, ему поверили безо всяких сомнений. Когда ему стал ясен масштаб открытия, он оказался в затруднительном положении. Гора была алмазом – она вся представляла собой цельный алмаз. Он набил четыре седельные сумки блестящими образцами и на лошади отправился в Сент-Пол. Там ему удалось сбыть полдюжины самых маленьких камней; когда он показал камень побольше, ювелир упал в обморок, а Фитц-Нормана арестовали за нарушение общественного порядка. Из полицейского участка он сбежал и на поезде добрался до Нью-Йорка, где продал несколько алмазов средних размеров, получив за них около двухсот тысяч долларов золотом. Но самые большие камни он не осмелился даже показать, – Нью-Йорк он покинул, по правде говоря, очень вовремя. Среди ювелиров начался ужасный ажиотаж – не столько из-за размеров его камней, сколько из-за их появления в городе из какого-то неизвестного источника. Разошлись самые дикие слухи: говорили, что алмазные шахты открыли в горах Катскил, на побережье Нью-Джерси, на Лонг-Айленде, под площадью Вашингтона. Пригородные поезда, забитые мужчинами с кирками и лопатами, ежечасно покидали Нью-Йорк, направляясь в различные близлежащие Эльдорадо. Но к этому времени Фитц-Норман уже направлялся обратно, в Монтану.

Спустя пару недель он уже знал, что спрятанный в горе алмаз был равен по массе всем остальным известным на земле запасам алмазов. Однако его нельзя было оценить обычным способом, потому что это был один цельный алмаз, и выставление его на продажу привело бы не только к обвалу мирового рынка, но и к тому, что во всем мире не хватило бы золота, чтобы купить хотя бы десятую часть камня, ведь стоимость обычно зависит от величины и растет в арифметической прогрессии. Да и кому нужен алмаз такого размера?

Ситуация была неслыханной и тяжелой. С одной стороны, он был богатейшим человеком из всех, когда-либо живших, а с другой – да было ли у него хоть что-нибудь? Как только его секрет перестанет быть тайной, правительство пойдет на любые меры для предотвращения паники – не только на рынке золота, но и на рынке алмазов. Заявка на земельный участок будет немедленно аннулирована и будет учреждена специальная монополия.

Выбора не было: свою гору ему придется продавать в полной тайне. Он послал на Юг за своим младшим братом и поставил его во главе своих цветных последователей, – негры так никогда и не осознали, что рабство отменили. Чтобы у них не было никаких сомнений, он зачитал им собственноручно составленную прокламацию, в которой объявлялось, что генерал Форрест собрал воедино остатки разгромленных войск южан и одержал верх над северянами в генеральном сражении. Негры слепо ему поверили. Голосованием они одобрили победу и тут же устроили молитвенное собрание с песнями и танцами.

Сам же Фитц-Норман отправился за рубеж с сотней тысяч долларов и двумя чемоданами, набитыми необработанными алмазами различных размеров. Он отплыл в Россию в китайской джонке и спустя шесть месяцев после отъезда из Монтаны добрался до Санкт-Петербурга. Он снял неприметную квартирку и немедленно явился к царскому ювелиру, объявив, что у него есть алмаз, достойный лишь царя. В Санкт-Петербурге он прожил две недели, скрываясь от убийц, меняя квартиру за квартирой; из осторожности за две недели он навестил свои чемоданы лишь три-четыре раза.

Лишь ценой обещания вернуться через год с алмазами еще крупнее и чище ему удалось получить разрешение отбыть в Индию. А перед отъездом царское казначейство разместило в качестве задатка в американских банках сумму в пятнадцать миллионов долларов – на разные имена.

В Америку он вернулся в 1868 году, проведя за границей чуть более двух лет. Он посетил столицы двадцати двух стран и побывал у пяти императоров, одиннадцати королей, трех принцев, у шаха, у хана и у султана. К тому времени Фитц-Норман оценивал свое богатство в миллиард долларов. Его тайна сохранялась лишь благодаря одному обстоятельству: не проходило и недели с момента появления на публике любого из его крупных алмазов, а камень уже обрастал целым сонмом смертей, романов, революций и войн, которым он якобы служил причиной еще со времен первого царства Вавилонского.

С 1870-го и вплоть до смерти в 1900 году жизнь Фитц-Нормана Вашингтона представляла собой сплошную золотую сказку. Конечно, у сюжета были и ответвления: приходилось ускользать от топографической съемки; он женился на леди из Вирджинии, родившей ему единственного сына; в силу серии сложившихся обстоятельств ему пришлось организовать убийство брата, чья нехорошая привычка напиваться до состояния бессознательного отупения и болтать с первыми встречными неоднократно ставила под угрозу их безопасность. Но не так уж и много других убийств омрачило эти счастливые годы прогресса и развития.

Незадолго перед смертью он сменил свою деловую стратегию и накупил оптом на все деньги, за исключением нескольких миллионов долларов, редкие минералы, которые разместил в банковских ячейках по всему миру под видом антиквариата. Его сын, Брэддок Тарльтон Вашингтон, также продолжил следовать этой стратегии и даже увеличил ее масштаб. Минералы он перевел в самый редкий элемент, радий, и эквивалент миллиарда долларов в золоте стал умещаться в хранилище размером с коробку для сигар.

Спустя три года после смерти Фитц-Нормана его сын Брэддок решил, что дело пора закрывать. Сумма богатств, которые он и его отец смогли извлечь из горы, уже не поддавалась никакой оценке. Он вел зашифрованный гроссбух, в который заносил приблизительное количество радия в каждом из тысячи банков, куда он обращался, и псевдонимы, под которыми он был в этих банках известен. И он поступил очень просто: он закрыл шахту.

Он закрыл шахту. Того, что было из нее уже добыто, хватило бы на невероятно роскошную жизнь нескольким грядущим поколениям Вашингтонов. Теперь его единственной заботой стала защита секрета, поскольку если секрет раскроется, то в сопутствующей этому панике он тоже будет низринут в пучину отчаянной бедности, как и весь остальной мир частных собственников.

Вот в какую семью приехал погостить Джон Т. Ангер, и вот какую историю он услышал в первое же утро по прибытии в гостиной с серебряными стенами.

V

После завтрака из огромного мраморного холла Джон вышел на улицу и с любопытством осмотрел открывшийся перед ним пейзаж. Над всей долиной, над открытым простором лужаек, озер и садов, от алмазной горы и до крутого гранитного утеса милях в пяти, еще нависала неподвижная дымка золотистого тумана. То здесь, то там купы вязов создавали ажурные тенистые рощицы, непривычно контрастируя с зелеными массивами сосновых лесов, до синевы крепко обхватывавших холмы. Едва бросив взгляд, Джон увидел, как в полумиле от него три олененка друг за другом протопали от одной изолированной группы деревьев к другой, исчезнув с неуклюжей веселостью в окантованном сумраком полумраке. Джон не удивился бы, увидев между деревьев козлоногого фавна со свирелью или заметив среди густой зеленой листвы мелькнувшее розовое тело и светлые волосы нимфы.

В ожидании чего-то необычного он спустился по мраморной лестнице, едва не разбудив пару дремавших у подножия шелковистых русских волкодавов, и отправился по неведомо куда ведущей дорожке, вымощенной белым и голубым кирпичом.

Он наслаждался жизнью на полную катушку. Счастье и одновременно несчастье молодости в том, что она никогда не живет настоящим, а всегда оценивает день, сравнивая его с собственным лучезарным воображаемым будущим: цветы и золото, женщины и звезды – все это лишь прообразы и пророчества той несравненной и недостижимой юной мечты.

Джон обогнул рыхлую клумбу с густыми кустами роз, наполнявшими воздух тяжелым ароматом, и пошел напрямик через парк туда, где под деревьями виднелись пятна мха. Ему еще никогда не доводилось лежать на мху, и он захотел проверить, действительно ли это так приятно, как об этом рассказывают? И тут он увидел, что к нему по траве идет девушка. Он никогда не видел никого красивее!

На ней было короткое белое платье чуть ниже колен, а ее волосы украшал венок из резеды, в котором сверкали голубые круглые сапфиры. Ее босые розовые ножки на ходу разбрасывали росинки. Она была младше Джона: ей было не больше шестнадцати.

– Привет, – негромко воскликнула она, – меня зовут Любочка!

Для Джона она уже значила гораздо больше. Он устремился к ней, а приблизившись, едва успел остановиться, чтобы не наступить на ее босые ножки.

– Мы с вами еще не знакомы, – проворковал ее тихий голос. А голубые глазки добавили: «И вы очень много потеряли…» – А с моей сестрой Жасмин вы познакомились вчера вечером. Я вчера отравилась латуком, – продолжал ее тихий голос, а глазки опять добавили: «… а когда я больна, я очень милая – и когда здорова, тоже».

«Вы поразили меня в самое сердце, – отвечали глаза Джона, – но и я не такой уж увалень».

– Здравствуйте, – произнес он вслух. – Надеюсь, сегодня вам лучше?

А глаза его робко добавили: «Вы очаровательны!»

Джон заметил, что они уже какое-то время идут по тропинке. Она предложила отдохнуть, и они вместе присели на мох, мягкость которого ему оценить так и не удалось.

Он относился к женщинам критически. Одного-единственного дефекта – жирных коленок, хриплого голоса или стеклянного глаза – было достаточно, чтобы вызвать у него полнейшее равнодушие. И вот, впервые в жизни рядом с ним находилась девушка, казавшаяся воплощением телесного совершенства.

– Вы из восточных штатов? – спросила Любочка с очаровательным любопытством.

– Нет, – коротко ответил Джон. – Я из Аида.

То ли она никогда раньше не слышала об Аиде, то ли не смогла придумать, чтобы такого приятного на это сказать, но дальше эту тему она развивать не стала.

– А я этой осенью поеду на восток учиться, – сказала она. – Как вы думаете, мне там понравится? Я еду в Нью-Йорк, в пансион мисс Балдж. Там очень строгие нравы, но в выходные я буду жить дома, с семьей, в нашем нью-йоркском особняке, потому что папа слышал, что девушки в пансионе должны ходить парами.

– Отец хочет, чтобы вы были гордыми, – заметил Джон.

– Да, это так, – ответила она, и ее глаза гордо блеснули. – Никого из нас никогда не наказывали. Отец сказал, что этому не бывать! Когда моя сестра Жасмин была маленькой, она однажды столкнула папу с лестницы, а он просто встал и пошел, прихрамывая. Мама несколько… изумилась, – продолжила Любочка, – когда услышала, что вы из… ну, откуда вы родом… Она сказала, что когда она была девочкой… Ну, видите ли, она ведь испанка и несколько старомодна.

– Вы часто здесь бываете? – спросил Джон, только чтобы не показать, что его слегка задело ее последнее замечание. Оно показалось ему невежливым намеком на его провинциализм.

– Мы с Перси и Жасмин живем здесь летом, но следующим летом Жасмин поедет в Ньюпорт. Через год, осенью, она выйдет в свет в Лондоне, ее представят королю.

– Знаете, – нерешительно сказал Джон, – а ведь вы не такая уж неопытная, как я подумал, когда вас впервые увидел!

– Нет-нет, я вовсе не такая, – поспешно воскликнула она. – Даже представить себе не могу, что я такая! Я считаю, что девушки и юноши с опытом – это ужасно пошло, правда? И я совсем не такая, честное слово! Если вы меня такой считаете, то я сейчас расплачусь!

От огорчения у нее задрожали губы.

Джон тут же нашелся:

– Я не серьезно; я хотел лишь вас подразнить.

– И я бы ничего не почувствовала, если бы была такой, – не успокоилась она, – но я ведь не такая! Я очень наивная девочка. Я не курю, не пью и читаю только стихи. Не знаю ни математики, ни химии. Я очень просто одеваюсь – точнее, я почти не ношу одежды. Думаю, что «опытной» меня назвать не может никто! Я считаю, что девушка должна наслаждаться своей юностью в нравственной чистоте.

– И я с вами согласен, – искренне сказал Джон.

Любочка снова повеселела. Она улыбнулась ему, и единственная забытая слезинка скатилась вниз из самого уголка голубого глаза.

– Вы мне нравитесь, – шепнула она ему на ушко. – Вы, наверное, собираетесь проводить все время с Перси, но не могли бы вы немного побыть и со мной, пока вы здесь? Подумайте, ведь я же просто непаханая целина! В меня еще никто никогда не влюблялся. И мне никогда не разрешали оставаться с мальчиком без взрослых – ну, Перси не считается. Я пришла в эту рощу лишь в надежде, что найду здесь вас и рядом не будет никого из семьи.

Польщенный до глубины души, Джон глубоко поклонился, как учили в танцевальной школе в Аиде.

– А сейчас нам пора идти, – нежно сказала Любочка. – В одиннадцать меня ждет мама. Ты ни разу не попытался меня поцеловать! А я думала, что сейчас все мальчики только и ждут случая.

Джон гордо выпрямился.

– Да, некоторые, – ответил он, – но не я! У нас, в Аиде, с девушками так не принято.

Бок о бок они пошли обратно к дому.

VI

Джон стоял лицом к лицу с залитым лучами солнца мистером Брэддоком Вашингтоном. Это был мужчина лет сорока с гордым и пустым выражением лица, умным взглядом и подтянутой фигурой. По утрам от него пахло лошадьми – дорогими лошадьми. В руках у него была простая серая березовая трость, рукояткой которой служил один большой опал. Вместе с Перси он показывал Джону окрестности.

– А там у нас живут рабы. – Он указал тростью влево на изящную готическую крытую галерею из мрамора, протянувшуюся вдоль склона горы. – Когда-то в молодости я сбился с нормального жизненного курса и пережил период абсурдного идеализма. В те дни они жили в роскоши: например, я оборудовал каждую комнату керамической ванной.

– Вероятно, – обаятельно рассмеялся Джон, – они в этих ваннах уголь складывали? Мистер Шницель-Мерфи однажды мне рассказывал, как он…

– Осмелюсь заметить, что мнение мистера Шницель-Мерфи не стоит ставить во главу угла, – холодно перебил Брэддок Вашингтон. – Мои рабы не складывали уголь в своих ванных. Им было приказано мыться каждый день, и они мылись. Если бы они этого не делали, с меня сталось бы помыть их серной кислотой вместо шампуня. Ванные пришлось отменить по другой причине: они стали простужаться и околевать. Отдельным расам вода не приносит пользы – для них она годится лишь как питье.

Джон рассмеялся, а затем еще и покивал головой в знак согласия. В присутствии Брэддока Вашингтона он чувствовал себя неуютно.

– Все эти негры – потомки тех, кого мой отец увез с собой на север. Их около двухсот пятидесяти. Вы, думаю, заметили, что они так долго жили вне обычного мира, что их изначальный диалект превратился в едва понятное наречие. Нескольких из них – моего секретаря и пару-тройку слуг – мы обучили говорить на английском…

– А здесь у нас лужайка для гольфа, – продолжил он, когда они вышли на бархатную вечнозеленую траву. – Только зелень, смотрите: ни начальной дорожки, ни неровностей, никаких препятствий!

Он вежливо улыбнулся Джону.

– Много народу в клетке, папа? – вдруг спросил Перси.

Брэддок Вашингтон тут же остановился и непроизвольно выругался.

– На одного меньше, чем должно быть, – мрачно произнес он и чуть погодя добавил: – У нас случилась история…

– Мама мне рассказала, что учитель-итальянец… – начал было Перси.

– Это была чудовищная ошибка! – в сердцах произнес Брэддок Вашингтон. – Но, само собой, все шансы в нашу пользу. Он мог сгинуть в лесах или упасть с утеса… Да даже если он и сбежал, скорее всего, ему никто не поверит! Как бы там ни было, я разослал по соседним городкам на его поиски две дюжины людей.

– И как успехи?

– Ну, как сказать… Четырнадцать уже доложили моему агенту, что прикончили человека, подходящего под описание, хотя, конечно, их всех интересует только награда…

Он умолк. Они приблизились к большой, размером с карусель, круглой яме в земле, накрытой крепкой железной решеткой. Брэддок Вашингтон кивнул Джону и указал тростью вниз, сквозь прутья. Джон подошел к краю, посмотрел вниз. И тут же чуть не оглох от раздавшихся снизу беспорядочных криков.

– Давай спускайся к нам, в Ад!

– Эй, парнишка, как там у вас погодка?

– Эй! Брось нам веревку!

– Эй, приятель, у тебя там не завалялся черствый пончик или пара тухлых сэндвичей?

– Браток, подтолкни-ка вниз того парня, рядом с тобой, – увидишь фокус с мгновенным исчезновением!

– Влепи ему от меня, лады?

В яме было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть, но по грубоватому оптимизму и энергичному напору фраз и голосов он узнал американцев – явно небогатых, из «среднего класса», и с авантюрной жилкой. Затем мистер Вашингтон вытащил трость из решетки и коснулся ею кнопки в траве: внизу включился свет.

– А тут у нас смелые мореходы, имевшие несчастье открыть Эльдорадо, – пояснил он.

Прямо перед ними, в земле, располагалась большая яма в форме вогнутого бокала. Стенки были отвесными, из полированного стекла, а на слегка вогнутой поверхности донышка находилось дюжины две мужчин, одетых как авиаторы – не то в костюмы, не то в униформу. На обращенных вверх заросших бородами лицах читались гнев, злоба, отчаяние и циничное веселье, но – за исключением некоторых, ударившихся в тоску, – все выглядели вполне здоровыми и сытыми.

Брэддок Вашингтон подтащил садовый стул к краю ямы и уселся на него.

– Ну, как дела, ребята? – добродушно спросил он.

В прогретый солнцем воздух устремился хор проклятий – участвовали все, кроме тех, кто был слишком подавлен, чтобы кричать, но Брэддок Вашингтон выслушал вопли с хладнокровным самообладанием. Он снова заговорил, когда умолк последний голос.

– Придумали, как решить вашу проблему?

В ответ из разных мест стало раздаваться:

– Мы решили просто остаться здесь!

– Поднимай нас наверх, а мы уж найдем решение!

Брэддок Вашингтон дождался, пока они снова умолкнут. Затем он произнес:

– Я обрисовал вам ситуацию. Вы мне здесь не нужны. Я молил Бога о том, чтобы никогда вас здесь не увидеть. Вас сюда привело ваше собственное любопытство, и я буду рад выслушать любую вашу идею о том, как мне вас освободить, но чтобы при этом не пострадал ни я, ни мои интересы. Но до тех пор, пока вы будете тратить свои силы на рытье подкопов – да, я уже знаю про новый! – вы ничего не достигнете. Здесь вам не так уж плохо, как вы рассказываете, и напрасно вы воете о любимых, ждущих вас дома. Были бы вы из тех, что и правда беспокоятся о тех, кто ждет их дома, вы бы никогда не стали авиаторами.

Один рослый мужчина отделился от толпы и вытянул руку вверх, чтобы привлечь внимание своего тюремщика к тому, что он собирался сказать.

– Позвольте задать вам несколько вопросов! – крикнул он. – Вы ведь рассуждаете беспристрастно, правда?

– Что за глупость! Как может человек в моем положении быть беспристрастным по отношению к вам? С таким же успехом вы можете просить испанца беспристрастно смотреть на хамон!

При этом резком замечании лица двух дюжин «ломтиков хамона» вытянулись, однако высокий продолжал.

– Ладно! – крикнул он. – Мы уже об этом спорили. Вы не гуманист, и вы не беспристрастны, но вы же человек? По крайней мере, вы так утверждаете, и у вас было достаточно времени, чтобы поставить себя на наше место и понять, как… как…

– Как что? – холодно осведомился Вашингтон.

– …как неоправданно…

– Но не в моем случае.

– Ну, тогда… Как жестоко…

– Это мы уже обсуждали. О жестокости не может быть и речи, когда дело касается самосохранения. Вы же были на войне, и вы это знаете. Придумайте что-нибудь еще.

– Ну что ж, тогда: как это глупо!

– Точно! – согласился Вашингтон. – Это верно подмечено. Но вы попробуйте придумать что-нибудь другое! Я уже предлагал вам всем и каждому в отдельности безболезненную смерть. Я предлагал вам похитить и привезти сюда ваших жен, любовниц, детей и матерей. Я готов предоставить вам сколько угодно места внизу, готов кормить и одевать вас до скончания ваших дней. Если бы существовал какой-либо хирургический метод, обеспечивающий стойкую амнезию, вас всех немедленно оперировали бы и выпустили бы куда-нибудь подальше от моего заповедника. Но больше мне ничего не приходит в голову.

– А как насчет поверить, что мы на вас не донесем? – выкрикнул кто-то.

– Вы это серьезно? – презрительно улыбнувшись, ответил Вашингтон. – Я взял одного из вас учить мою дочь итальянскому. Неделю назад он сбежал.

Из двух дюжин глоток одновременно раздался дикий вопль радости, затем разразилось адское веселье. Узники заплясали, затопали ногами, крича и вопя, хватали друг друга за руки и пытались повалить в неожиданном приливе животной радости. Они даже пытались вскарабкаться с разбегу по стеклянной стенке ямы, но скатывались вниз, на дно, и приземлялись на свои естественные амортизаторы. Высокий затянул песню, которую подхватили все:

Эх, кайзера повесим

На яблоньке кривой…

Брэддок Вашингтон всю песню просидел в загадочном молчании.

– Как видите, – произнес он, как только на него стали обращать внимание, – я не желаю вам зла. Мне нравится на вас смотреть, когда вам хорошо. Вот почему я не стал сразу рассказывать вам историю до конца. Того человека – как его звали? Критчтичьело? – мои агенты подстрелили в четырнадцати местах.

Им было невдомек, что под «местами» имелись в виду различные города, поэтому радостный шум тут же стих.

– И тем не менее, – с гневом воскликнул Вашингтон, – он попытался убежать! Вы и правда думаете, что после этого я дам кому-нибудь из вас еще один шанс?

И снова вверх понеслись выкрики.

– Конечно!

– Ваша дочка хочет поучить китайский?

– Эй, я умею по-итальянски! У меня мамаша была «макаронница»!

– А может, она желает балакать, как в столице? Я из Нью-Йорка!

– Если это та, голубоглазая, так я ее научу кое-чему поинтереснее, чем итальянский!

– Я знаю ирландские песенки, а еще я чеканкой в кружке занимался!

Мистер Вашингтон неожиданно вытянул вперед свою трость и нажал на кнопку в траве. Внизу тут же стало темно, а перед глазами осталась лишь огромная темная пасть со зловещими черными зубами решетки.

– Эй! – донесся снизу единственный голос. – Что, так и уйдешь? А благословить нас?

Но мистер Вашингтон, а за ним и двое ребят уже шли к девятой лунке лужайки для гольфа – как будто яма и ее содержимое были всего лишь небольшим препятствием, над которым его невесомая железная клюшка одержала легкую победу.

VII

Июль под сенью алмазной горы был месяцем прохладных ночей и теплых солнечных дней. Джон и Любочка любили друг друга. Он не знал, что маленький золотой мячик с надписью «За Бога, отечество и св. Мидаса!», который он ей подарил, покоился на платиновой цепочке у нее на груди. Но так и было. А она, со своей стороны, не ведала, что большой сапфир, который однажды выпал из ее волос, Джон с любовью припрятал в свою шкатулку.

Однажды вечером в рубиново-горностаевой музыкальной гостиной было тихо; они провели там наедине целый час. Он держал ее за руку, и она так смотрела на него, что он вслух шепнул ее имя. Она наклонилась к нему, но тут же смутилась.

– Ты сказал «Любочка»? – тихо спросила она. – Или «любл…»?

Она желала знать точно. Она подумала, что могла ошибиться.

Никто из них никогда раньше не целовался, но час спустя это уже никому не мешало.

Вечер кончился. В ту ночь, когда последний мелодичный вздох сошел вниз с самой высокой башни, они оба не могли уснуть, перебирая в памяти одну за другой каждую минуту этого счастливого дня. Они решили пожениться как можно скорее.

VIII

Каждый день мистер Вашингтон и двое молодых людей охотились или рыбачили в лесах, или играли в гольф на сонной лужайке – в этих играх дипломатичный Джон всегда позволял хозяину выигрывать, – или же ходили плавать в исполненном горной свежести озере. Джон находил мистера Вашингтона довольно сложным человеком – того совершенно не интересовали любые идеи или мнения, за исключением собственных. Миссис Вашингтон всегда держалась отчужденно и замкнуто. Она явно равнодушно относилась к своим дочерям, но души не чаяла в сыне Перси, с которым непрерывно разговаривала на беглом испанском за обедом.

Старшая дочь, Жасмин, была похожа на Любочку внешне, хотя у нее были слегка искривленные ноги, увенчивавшиеся крупными стопами, и такие же большие руки – и абсолютно противоположный характер. В ее любимых книгах бедные девушки всегда исполняли роль хозяек в домах своих вдовых отцов. От Любочки Джон узнал, что Жасмин так никогда и не смогла оправиться от шока и разочарования из-за окончания мировой войны, которая кончилась как раз тогда, когда она собралась в Европу в качестве инспектора солдатских столовых. После этого она какое-то время сильно тосковала, и Брэддок Вашингтон даже предпринял кое-какие шаги, чтобы развязать новую войну на Балканах, однако, увидев на фотографии настоящих раненых сербских солдат, она тут же потеряла к войне интерес. А Перси и Любочка унаследовали от отца высокомерие во всем его резком великолепии. Во всех их мыслях и поступках сквозил незамутненный и последовательный эгоизм.

Джон был очарован чудесной виллой и долиной. Перси рассказал ему, что Брэддок Вашингтон организовал похищения зодчего, ландшафтного архитектора, мастера театральных декораций и одного французского поэта-декадента, пережившего рубеж веков. Он предоставил в их распоряжение всех своих негров, обещал снабдить их любыми имеющимися в мире материалами и позволил им воплощать в жизнь любые идеи. Но, один за другим, они показали свою полную непригодность. Поэт-декадент тут же бросился оплакивать свою разлуку с весенними бульварами, сделал несколько туманных замечаний о пряностях, мартышках и слоновой кости, но так и не придумал ничего, имеющего практическую ценность. Мастер театральных декораций, со своей стороны, пожелал наполнить долину всякими хитроумными штуками и сногсшибательными эффектами, но это быстро наскучило бы Вашингтонам. А зодчий и ландшафтный архитектор мыслили исключительно шаблонно. Они умели делать только так и вот этак.

Но одну проблему они все-таки смогли решить. Не нужно было думать, что с ними со всеми потом делать. Все они сошли с ума в одно утро, после того как ночь напролет пытались прийти к соглашению относительно места установки фонтана, и теперь они все находились в закрытом комфортабельном сумасшедшем доме в Уэстпорте, в штате Коннектикут.

– Но, – с интересом спросил Джон, – кто же придумал все эти чудесные гостиные и залы, подъезды и ванные?

– Стыдно признаться, – сказал Перси, – но это был один парень с киностудии. Нам удалось найти единственного человека, который умел играючи обращаться с неограниченным количеством денег, несмотря на то что, садясь за стол, он совал платок за воротничок и не умел ни читать, ни писать.

Август подходил к концу, и Джон начал сожалеть, что скоро ему придется вернуться обратно в школу. Они с Любочкой решили сбежать на следующий год, в июле.

– Конечно, было бы хорошо пожениться здесь, – призналась Любочка, – но мне, разумеется, никогда не удастся добиться согласия отца на свадьбу. Мне проще будет сбежать. Сегодня в Америке богатым людям жениться – настоящий кошмар! Все всегда рассылают в газеты сообщения, что они собираются жениться в семейных реликвиях, хотя на поверку выходит, что имелась в виду кучка старых подержанных жемчугов и поношенные кружева, которые однажды надевала императрица Евгения!

– Да, знаю, – с готовностью поддержал Джон. – Когда я гостил у Шницель-Мерфи, их старшая дочь Гвендолин вышла замуж за сына человека, который владеет половиной Западной Вирджинии. Она писала домой, какую отчаянную борьбу за существование ей приходится вести, сводя концы с концами на его жалованье банковского клерка, а в конце письма добавила: «Слава богу, у меня есть хотя бы четыре хорошие горничные – хоть какое-то облегчение!»

– Какая нелепость! – отозвалась Любочка. – Только подумай: миллионам людей в мире – всяким там рабочим и остальным – приходится обходиться какой-нибудь парой горничных!

Случайное замечание Любочки в один из долгих августовских вечеров перевернуло все с ног на голову и повергло Джона в ужас.

Они были в своей любимой роще, и между поцелуями Джон поддался романтическому порыву и стал высказывать мрачные пророчества, что, как он вообразил, должно было добавить остроты в их отношения.

– Иногда мне кажется, – с печалью произнес он, – что мы никогда не поженимся. Ты слишком богата, слишком могущественна. Столь богатая девушка, как ты, не может быть похожей на других девушек. Мне подобает жениться на дочке какого-нибудь зажиточного оптовика из Омахи или Су-Сити и быть счастливым с ее полумиллионом приданого.

– А я знала одну дочку оптовика, – заметила Любочка. – Не думаю, что с ней ты был бы счастлив. Она была подругой моей сестры; приезжала сюда в гости.

– Так у вас здесь бывали и другие гости? – с удивлением воскликнул Джон.

Было заметно, что Любочка пожалела о том, что сказала.

– Ну да, – скороговоркой ответила она, – у нас бывали гости.

– Но как… Неужели твой отец не испугался, что они могут кому-то рассказать?

– Да, до некоторой степени, конечно… – ответила она. – Давай поговорим о чем-нибудь более приятном.

Но в Джоне проснулось любопытство.

– О более приятном? – переспросил он. – А что же здесь неприятного? Девушки были невоспитанные?

К его великому удивлению, Любочка вдруг расплакалась:

– Ну… Ведь в этом… В этом-то и была… проблема. Я к ним… к некоторым… так сильно привязывалась… И Жасмин тоже, но она все равно продолжала их приглашать… Я ее никогда не могла понять…

В сердце Джона вдруг родилось мрачное подозрение.

– Ты хочешь сказать, что они рассказали – и твой отец их… устранил?

– Хуже, гораздо хуже… – судорожно вымолвила она. – Отец никогда не рискует. А Жасмин продолжала писать им приглашения, и с ними было так хорошо!

Печаль захватила ее целиком.

Ошеломленный ужасным признанием, Джон так и остался сидеть с разинутым ртом, чувствуя, как все нервы у него внутри трепещут, будто на позвоночном столбе уселась целая стая маленьких воробьев.

– Ну вот, я тебе сказала, а не должна была говорить… – произнесла Любочка, неожиданно успокоившись и вытирая свои голубые глаза.

– То есть ты хотела сказать, что твой отец убивал их до отъезда? Она кивнула:

– Как правило, в августе или же в начале сентября. Мы, естественно, должны были сначала получить от них максимум удовольствия.

– Отвратительно! Да как… Нет, я, наверное, схожу с ума! Ты что, правда признаешься мне, что…

– Да, – перебила его Любочка, пожав плечами. – Не могли же мы навсегда заточить их здесь, как этих авиаторов? Они бы стали для нас вечным укором. И нас с Жасмин всегда жалели, потому что папа всегда делал это раньше, чем мы ожидали. Так можно обойтись без прощальных сцен.

– Так вы их убивали! Фу! – воскликнул Джон.

– Все было очень деликатно! Им вводили яд во сне, а семьям всегда сообщали, что они скончались от скарлатины в Бьютте.

– Но… Я никак не могу понять, зачем же вы продолжали их приглашать?

– Я не приглашала! – выпалила Любочка. – Я никогда никого не приглашала. Это Жасмин. И им всегда было у нас очень хорошо. Ближе к концу она всегда дарила им самые лучшие подарки. Я, наверное, тоже буду приглашать гостей – я смогу себя перебороть. Не можем же мы позволить такой неизбежной вещи, как смерть, стоять у нас на пути, пока мы живы и хотим получать от жизни удовольствие! Подумай, как же здесь было бы тоскливо, если бы у нас никогда не было гостей. И папа, и мама пожертвовали своими лучшими друзьями, как и мы!

– И ты, – громко обвинил ее Джон, – и ты позволила мне любить тебя, и притворялась, что тоже любишь меня, и говорила о свадьбе, и все это время ты совершенно точно знала, что мне никогда не уйти отсюда живым!

– Нет! – горячо возразила она. – Уже давно нет. Поначалу – да. Ты ведь был здесь. Я ничего не могла с этим поделать, и я подумала: пусть твои последние дни пройдут приятно для нас обоих. Но затем я в тебя влюбилась, и я… Мне действительно жаль, что тебя придется… Тебя придется похоронить, хотя уж лучше тебе лежать в могиле, чем целовать какую-нибудь другую девушку!

– Да что ты, правда? Неужели лучше?! – яростно воскликнул Джон.

– Гораздо лучше. Кроме того, я слышала, что девушке гораздо приятнее быть с парнем, за которого она никогда не сможет выйти замуж. Ах, зачем же я тебе все рассказала? Я, наверное, испортила тебе весь твой отдых, а нам с тобой было так хорошо, пока ты ничего не знал. Я так и знала, что все это тебя сильно огорчит!

– Да что ты! Неужели?! – Голос Джона дрожал от гнева. – Хватит уже, я слышал достаточно. Если у тебя гордости и приличия ровно столько, чтобы закрутить романчик с парнем, который для тебя все равно что живой труп, то я тебя больше знать не хочу!

– Ты не труп! – в ужасе возразила она. – Ты никакой не труп! Не говори мне, что я целовалась с трупом!

– Я ничего подобного не говорил!

– Говорил! Ты сказал, что я целовалась с трупом!

– Не говорил!

Они разговаривали на высоких тонах, но неожиданная помеха заставила их немедленно умолкнуть. Кто-то шел по тропинке по направлению к ним, и мгновение спустя розовые кусты раздвинулись, и перед ними возникло красивое пустое лицо Брэддока Вашингтона, посмотревшего на них своими умными глазами.

– Кто это целовал труп? – с явным неодобрением спросил он.

– Никто, – быстро ответила Любочка. – Мы просто шутили!

– А что это вы вообще тут вдвоем делаете? – резко спросил он. – Люба, ты должна… Должна читать книгу или играть в гольф с сестрой! Так иди читай! Или играй в гольф! И не вздумай попасться мне здесь на обратном пути!

Затем он поклонился Джону и пошел дальше.

– Видишь? – сердито сказала Любочка, когда утихли его шаги. – Ты все испортил. Мы больше не сможем встречаться. Он не позволит мне больше с тобой встречаться. Он бы тебя отравил, если бы знал, что мы любим друг друга.

– А мы уже не любим! – отчаянно воскликнул Джон. – Так что он может больше об этом не беспокоиться. Мало того, ты себя не обманывай и не думай, что я здесь останусь. Через шесть часов я уже буду за этими горами на пути домой, даже если мне придется прогрызть туннель сквозь скалы!

Они оба встали, и, когда он это произнес, Любочка подошла к нему ближе и взяла его под руку:

– Я тоже иду!

– Да ты с ума сошла…

– Я пойду, не сомневайся, – не терпящим возражения тоном перебила она.

– Ты совершенно точно никуда не пойдешь. Ты…

– Очень хорошо, – тихо промолвила она. – Тогда я сейчас догоню отца и все ему расскажу.

Побежденный Джон собрался с силами и выдавил из себя слащавую улыбку.

– Очень хорошо, милая, – безуспешно пытаясь вложить в непослушный голос чувство, согласился он, – мы пойдем вместе.

Любовь вновь вернулась и безмятежно поселилась в его сердце. Она принадлежала ему – она пойдет с ним и разделит с ним все опасности. Он обнял ее и страстно поцеловал. В конце концов, она его любила, и она действительно его спасла!

Обсуждая детали, они медленно пошли обратно к вилле. Они решили, что, поскольку Брэддок Вашингтон видел их вместе, лучше всего будет бежать следующей ночью. Тем не менее за ужином губы Джона были необычайно сухи, и от волнения он опрокинул большую ложку павлиньего супа «не в то горло». Одному из помощников дворецкого пришлось его унести в комнату, отделанную бирюзой и соболями, и там стучать по спине, что очень рассмешило Перси.

IX

Далеко за полночь тело Джона судорожно дернулось, и он вдруг сел прямо, уставившись в навевавшие дремоту завесы, которыми были задрапированы стены спальни. Со стороны квадратов синей тьмы, которыми казались открытые окна, до него донесся слабый далекий звук, поглощенный порывом ветра до того, как в его памяти, покрытой тучами неспокойных снов, возник хоть какой-нибудь отголосок. Однако резкий шум, последовавший за ним, прозвучал ближе; его источник находился прямо за стеной комнаты: щелчок поворачиваемой ручки двери, шаг, шепот, – он не был уверен. Внизу живота возник тяжелый комок, все тело сразу же заболело – так сильно он напрягся, стараясь расслышать. Затем одна из завес будто бы растворилась в воздухе, и он увидел замерший у двери нечеткий силуэт: едва очерченную и слабо видневшуюся во тьме фигуру, сливавшуюся со складками драпировки так, что казалось, будто она сильно искривлена, как отражение в грязном стекле.

Резким от испуга или решимости движением Джон нажал на кнопку у кровати и через мгновение уже сидел в зеленой римской ванне в примыкающей комнате, полностью проснувшись от внезапного погружения в прохладную воду, до половины заполнявшую ванну.

Он выскочил из нее и, оставляя за собой тяжелые струи воды с мокрой пижамы, побежал к двери цвета морской волны, которая, как он знал, вела на бледно-белую лестницу на второй этаж. Дверь отворилась бесшумно. Одна-единственная малиновая лампа горела в огромном куполе наверху, резко подсвечивая красу пышных изгибов резных ступеней. Джон на мгновение замешкался, потрясенный сгустившимся вокруг молчаливым великолепием, которое, казалось, обволакивало своими гигантскими складками и очертаниями одинокую промокшую фигурку, дрожавшую на бледно-белой лестничной площадке. Затем одновременно произошло два события. Дверь его собственной гостиной широко раскрылась, низвергнув в холл трех обнаженных негров; когда Джон в ужасе бросился к ступеням, в стене на противоположной стороне коридора скользнула вбок, раскрывшись, другая дверь, и Джон увидел Брэддока Вашингтона, стоявшего в освещенном лифте, одетого в меховую шубу и сапоги до колен, выше которых виднелась во всем своем розовом великолепии его пижама.

Три негра – Джон раньше их никогда не видел, и у него тут же промелькнула мысль, что это, должно быть, профессиональные палачи, – сейчас же остановились, прекратив преследовать Джона, и, ожидая приказаний, повернулись к человеку в лифте, который повелительно скомандовал:

– Сюда! Все трое! Мигом!

Мгновение – и негры уже вскочили в кабину, прямоугольник света исчез, когда закрылась дверь лифта, и Джон снова остался один в холле. Он неуклюже присел отдохнуть на бледно-белые ступени.

Несомненно, произошло что-то зловещее; что-то, что – по крайней мере, на какое-то время – затмило его личную мелкую катастрофу. Что же это было? Может быть, негры взбунтовались? Или авиаторы сломали железные засовы решетки? Или же люди из деревни Фиш случайно перевалили через горный хребет и их подслеповатые печальные глаза узрели веселую долину? Джон не знал. Он услышал слабый шум от движения воздуха, когда лифт опять быстро пошел вверх, а затем, через мгновение, стал опускаться. Наверное, это Перси поспешил на помощь отцу, и Джону пришло в голову, что и у него сейчас появилась возможность: нужно было, не откладывая, хватать Любочку и бежать! Он выждал несколько минут после того, как лифт окончательно затих; чуть дрожа от ночной прохлады, проникавшей внутрь сквозь его мокрую пижаму, он вернулся в свою комнату и быстро оделся. Затем он поднялся по длинной лестнице и свернул в коридор, отделанный русскими соболями и ведший в покои Любочки.

Дверь ее гостиной была открыта, в комнате горел свет. Любочка в шерстяном халате стояла у окна, внимательно прислушиваясь, и хотя Джон вошел бесшумно, она обернулась.

– Ах, это ты! – прошептала она, идя к нему через комнату. – Ты их слышал?

– Я услышал рабов твоего отца у себя в…

– Нет-нет! – возбужденно перебила она. – Аэропланы!

– Аэропланы?! Похоже, что именно это меня и разбудило!

– Не меньше дюжины. Я только что видела один на фоне луны. Часовой за скалой выстрелил и разбудил отца. Мы сейчас откроем по ним огонь.

– Они прилетели не случайно?

– Да. Это все тот итальянец, который сбежал…

Одновременно с последним произнесенным словом из открытого окна донеслась серия резких звуков. Любочка негромко вскрикнула, дрожащими пальцами извлекла из шкатулки на трюмо медный цент и помчалась к электрическому светильнику. Через мгновение вся вилла погрузилась во мрак: она сожгла плавкий предохранитель.

– Пойдем! – крикнула она Джону. – Мы поднимемся в сад на крыше и будем смотреть оттуда!

Накинув плащ, она взяла его за руку, и они вышли за дверь. Лифт в башню находился от них в двух шагах, и, когда она нажала кнопку, чтобы кабина отвезла их наверх, он в темноте обнял ее и поцеловал. Наконец-то Джон Ангер почувствовал романтику! Спустя минуту они вышли на залитую бледным светом звезд площадку. Над ними, то скрываясь, то снова выскальзывая из клубившихся под мглистой луной обрывков туч, без остановки кружила дюжина темнокрылых фюзеляжей. Из разных мест в долине к ним устремлялись вспышки света, за которыми следовали громкие взрывы. Любочка радостно захлопала в ладоши, но через мгновение радость сменилась испугом: аэропланы, повинуясь какому-то сигналу, стали сбрасывать бомбы, и вся панорама долины вдруг запылала, зазвучав низким эхом.

Практически сразу атакующие сконцентрировали усилия на точках, где были размещены зенитные пушки, и одна из них тут же превратилась в гигантский костер, затлевший посреди розовых кустов.

– Любочка, – взмолился Джон, – тебе, должно быть, будет приятно услышать, что это нападение произошло как раз в день моего убийства. Если бы я не услыхал, как часовой выстрелил с поста за горой, я был бы уже мертв…

– Ничего не слышно! – крикнула Любочка, полностью поглощенная разворачивавшейся перед ней сценой. – Говори громче!

– Я просто сказал, – прокричал Джон, – что лучше нам отсюда убираться, пока они не начали обстреливать виллу!

Неожиданно сразу весь портик негритянских квартир стал разваливаться на куски, из-под колоннады выстрелил огненный гейзер, а огромные неровные куски мрамора разбросало аж до самых берегов озера.

– Там же рабов на пятьдесят тысяч по довоенным ценам! – воскликнула Любочка. – Американцы совершенно разучились уважать право собственности!

Джон снова начал уговаривать ее уйти. Аэропланы бросали бомбы все точнее, и теперь им отвечали лишь две зенитки. Стало ясно, что окруженный огнем гарнизон долго не продержится.

– Пойдем! – крикнул Джон, потянув Любочку за руку. – Нам нужно уходить! Ты понимаешь, что авиаторы убьют тебя сразу же, как только найдут?

Она неохотно подчинилась.

– Нужно разбудить Жасмин! – сказала она, когда они побежали к лифту. И добавила с наивной радостью ребенка: – Мы ведь будем бедняками, правда? Как в тех книжках. Я буду сироткой, и я стану абсолютно свободной! Свободна и бедна! Как здорово! – Она остановилась и запечатлела на его губах радостный поцелуй.

– И то и другое вместе невозможно, – мрачно отозвался Джон. – Многие пытались, да ни у кого не вышло… Лично я выбираю свободу, а не бедность. На всякий случай ты лучше сунь в карманы побольше драгоценностей из шкатулки!

Через десять минут обе девушки вышли в темный коридор к Джону, и все спустились на первый этаж виллы. Пройдя в последний раз среди великолепия прекрасных залов, они на мгновение задержались на террасе, глядя на горящие негритянские квартиры и на пылающие обломки двух аэропланов, упавших на другой стороне озера. Одинокая пушка все еще продолжала стрелять, так что атакующие пока не решались снижаться и запускали громыхающие фейерверки вокруг нее, выжидая, пока случайное попадание не уничтожит последний эфиопский расчет.

Джон и сестры спустились по мраморным ступеням, свернули налево и стали подниматься по узкой тропинке, опоясывавшей, будто подвязка, алмазную гору. Любочка знала одно заросшее густым лесом местечко на полпути к вершине, где можно было спрятаться и при этом не терять из виду ночную долину, а при необходимости оттуда можно было и бежать по тайной тропке в скалах.

X

К трем часам они достигли цели. Вежливая и флегматичная Жасмин тут же уснула, прислонившись к стволу высокого дерева, а Джон и Любочка сели, взявшись за руки, и стали смотреть на медленное угасание отчаянного сопротивления и окончание битвы среди руин на открытом пространстве, которое еще вчера представляло собой прекрасный сад. Около четырех утра последняя оставшаяся пушка издала бряцающий лязг и вышла из боя, испустив язык красного дыма. Луна уже зашла, но они увидели, что летающие машины закружили ближе к земле. Когда аэропланы убедятся, что осажденные больше не сопротивляются, они сядут – и с мрачным роскошным царством Вашингтонов будет покончено.

С окончанием стрельбы в долине наступила тишина. Два сбитых аэроплана догорали, будто глаза ужасного монстра, спрятавшегося в траве. Виллу окутали мрак и безмолвие. Без света она выглядела так же прекрасно, как днем, а в воздухе над ней звучали деревянные трещотки Немезиды, и жалобный звук то удалялся, то приближался. Затем Джон заметил, что Любочка тоже, как и сестра, уснула.

Ближе к пяти с тропинки, по которой они только что шли, до него донеслись звуки шагов, и он, затаив дыхание, стал ждать, пока идущие не минуют господствующую высоту, на которой он находился. В воздухе теперь чувствовалось легкое колебание нечеловеческой природы, роса стала холодной; он знал, что вот-вот наступит рассвет. Джон дождался, пока шаги не удалились на безопасное расстояние вверх по горе и не перестали быть слышны совсем. Тогда он пошел вслед. На половине пути к крутой вершине деревья пропадали, и над алмазной основой распростерлась суровая скалистая седловина. Невдалеке от этого места он замедлил шаг, инстинктивно почуяв, что впереди кто-то есть. Подойдя к высокому валуну, он осторожно высунул из-за него голову. Его любопытство было вознаграждено; вот что он увидел.

Перед ним четким силуэтом на фоне серого неба, в полнейшей тишине и без всяких признаков жизни, неподвижно застыл Брэддок Вашингтон. Заря занималась на востоке, окрашивая холодным зеленым отсветом землю и подчеркивая ничтожность контраста одинокой фигурки и наступающего дня.

Джон смотрел, а его гостеприимный хозяин несколько мгновений был полностью поглощен загадочными размышлениями; затем он жестом приказал двум припавшим к земле у его ног неграм поднять лежавшую между ними ношу. Они с трудом установили ее вертикально, и первые желтые лучи солнца пролетели сквозь бессчетное количество призм колоссального, изысканно ограненного алмаза, породив белое сияние; в воздухе, казалось, застыл обломок утренней звезды. Носильщики на мгновение пошатнулись под ее тяжестью, но затем по их мускулам прошла судорога, они вздулись и окаменели под блестевшей от пота кожей, и все три фигуры снова неподвижно застыли в дерзком бессилии перед небесами.

Через некоторое время белый человек поднял голову и медленно воздел руки, требуя внимания, будто оратор, взывающий к огромной толпе, но никакой толпы не было, была лишь безбрежная тишина гор и неба, изредка нарушаемая негромкими птичьими трелями из крон деревьев. Фигура на скалистой седловине начала напыщенно и неукротимо гордо говорить.

– Эй ты, там! – воскликнул он дрожащим голосом. – Да, ты!

Он умолк, все еще воздевая руки, голова его чуть наклонилась, будто он ждал ответа. Джон изо всех сил смотрел, не спускается ли кто с горы, – но на горе не было ни души. Были только небо и насмешливая мелодия ветра в вершинах деревьев. Неужели Вашингтон молился? Джон даже удивился. Но затем иллюзия исчезла – даже в позе человека чувствовалось нечто прямо противоположное молитве.

– Эй ты, наверху!

Голос стал сильным и уверенным. Это была не жалкая мольба. Больше всего это походило на какую-то невероятную снисходительность.

– Да, ты, там!

Слова, произносимые слишком быстро, чтобы их можно было разобрать, потекли одно за другим. Джон слушал, затаив дыхание, периодически разбирая отдельные фразы, а голос то умолкал, то снова возвышался, то опять умолкал – то сильный и вызывающий, то окрашивавшийся тонами вялого, недоуменного нетерпения. Затем на единственного слушателя понемногу стало снисходить понимание, и как только оно окрепло, он ощутил, как кровь побежала быстрее в его жилах. Брэддок Вашингтон предлагал взятку Богу!

Именно так, без всяких сомнений. Алмаз в руках его рабов был всего лишь задатком, пробным образцом.

Как Джон заметил через некоторое время, это и было основной темой его предложений. Прометей Обогащенный приводил примеры забытых жертв, забытых ритуалов и молитв, вышедших из употреблений еще до рождения Христа. Некоторое время речь велась в форме напоминаний Богу о том или ином даре, которые Он соблаговолил принять от людей: огромные соборы за то, что Он спасал города от чумы; мирра и золото, человеческие жертвы – прекрасные девушки и захваченные в битвах пленники, дети и царевны; звери лесные и скот – овцы и козы, плоды и города, целые завоеванные земли – все на свете, вожделенное либо живое, предлагалось для Его умиротворения, дабы откупиться воздаянием от Божественного гнева; а теперь он, Брэддок Вашингтон, повелитель алмазов, король и жрец золотого века, властитель пышности и роскоши, предлагает сокровище, о котором даже не мечтали все прежние владыки, и предлагает он его без мольбы, но гордо!

Он передает Богу, продолжал он, перейдя к деталям сделки, величайший в мире алмаз. У этого алмаза будет граней больше, чем листьев на дереве, и при этом весь алмаз будет огранен столь же совершенно, сколь гранят алмазы размером с муху. Множество людей будут работать над ним долгие годы. Он будет водружен под огромным куполом чеканного золота, покрытым дивной резьбой, с опаловыми воротами, инкрустированными сапфирами. В середине будет выдолблена часовня, в центре которой будет алтарь из флуоресцирующего, распадающегося и вечно изменяющегося радия, который выжжет глаза любому, кто вздумает поднять голову и отвлечься от молитвы; на этом алтаре для увеселения Божественного Благодетеля будет заклана любая жертва по Его выбору, пусть это даже будет величайший и могущественнейший из ныне живущих людей.

Взамен он просит совсем пустяк – нечто, до смешного простое для Бога: пусть все станет таким, каким оно было вчера в этот же час, и пусть все таким и остается. Так просто! Пусть разверзнутся небеса и поглотят всех этих людей и их аэропланы, а затем пусть снова сомкнутся. Пусть у него снова будут его рабы, живые и здоровые.

Ему еще никогда ни с кем не приходилось считаться или договариваться.

Он сомневался лишь в одном: достаточную ли цену он предложил? Конечно же и у Бога есть цена. Бог был создан по образу и подобию человека, и было сказано: пусть Он получит Свою цену. И цена должна была быть исключительной: ни один собор, постройка которого длилась долгие годы, ни одна пирамида, которую строили десятки тысяч рабочих, не сравнится с этим собором, с этой пирамидой.

Он сделал паузу. Таково было его предложение. Все будет выполнено в полном соответствии с договором, и да не будет сочтено дерзостью его утверждение о том, что цена не слишком велика. Он намекал Провидению, что торговаться он не намерен.

Ближе к концу он стал говорить отрывисто, коротко и неуверенно; тело его сжалось пружиной, – казалось, он силился уловить малейшее движение, какое-либо проявление воли в окружающем его пространстве. Его волосы седели, пока он произносил речь, и теперь он высоко поднял голову к небесам, будто ветхозаветный пророк – в божественном безумии.

У Джона уже кружилась голова, но он продолжал смотреть, и невдалеке от него произошло какое-то странное, необычайное явление. Небо на мгновение потемнело, в порыве ветра будто послышался какой-то шепот, далекий звук труб, негромкий шорох громадной шелковой рясы, и на какое-то время вся природа вокруг сникла перед этой тьмой; птицы умолкли; деревья не шевелились, а вдали, над горами, раздались глухие, зловещие раскаты грома.

Миг – и все. Ветер перестал колыхать высокие травы в долине. Рассвет и день снова заняли подобающее им место, а встающее солнце принялось рассылать горячие волны желтого тумана, ярко освещавшие все на своем пути. Листья улыбнулись солнцу, и их смех сотряс деревья – и каждый сук вдруг стал напоминать школьную переменку в волшебной стране. Бог отказался от взятки.

Еще мгновение Джон смотрел на торжество дня. Затем он обернулся и увидел волнение на коричневой поверхности озера, затем еще волны, и еще – будто танец золотых ангелов, спустившихся с туч. Аэропланы садились на землю.

Джон сполз с валуна и побежал по склону горы к купам деревьев, где его уже ждали проснувшиеся девушки. Любочка вскочила, в ее карманах звякнули драгоценные камни, с губ вот-вот готов был сорваться вопрос, однако Джон чувствовал, что сейчас было не до разговоров. Нужно было, не теряя ни минуты, бежать с горы. Он схватил обеих девушек за руки, и в тишине они стали пробираться через лес, омытый светом и росой. Из долины у них за спиной не доносилось ни звука, если не считать далеких жалобных криков павлинов и обычного приятного утреннего шума.

Пройдя с полмили, они обогнули парк и пошли по узенькой тропке, которая вела на следующую возвышенность. Достигнув вершины, они остановились и обернулись. Их взгляды, под воздействием нахлынувшего мрачного чувства трагической неизбежности, остановились на склоне горы, который они только что миновали.

На фоне неба четко вырисовывалась согбенная фигура седого человека, медленно спускавшегося по крутому склону; за ним следовали два огромных и бесстрастных негра, тащивших груз, все еще сверкавший и сиявший на солнце. На полпути вниз к ним присоединились еще две фигуры: Джон узнал миссис Вашингтон и ее сына, на руку которого она опиралась. Авиаторы слезали со своих машин на широкую лужайку перед виллой и с винтовками в руках шли цепью вверх по склону алмазной горы.

А маленькая группа из пяти человек, находившаяся выше и сконцентрировавшая на себе все внимание наблюдателей, остановилась на выступе скалы. Негры нагнулись и отворили что-то вроде крышки люка в горе. В нем все и исчезли: первым – седовласый мужчина, за ним – его жена и сын, а потом и оба негра; сверкающие кончики их украшенных драгоценными камнями головных уборов слали напоследок солнечных зайчиков, пока не опустилась крышка поглотившего их люка.

Любочка стиснула руку Джона.

– Ах! – не сдерживаясь, воскликнула она. – Куда же они? Что они собрались сделать?

– Наверное, убегают по подземному ходу…

Девушки издали приглушенный вскрик, перебив его.

– Ты не догадался? – истерично всхлипнула Любочка. – Гора заминирована!

Она еще не закончила говорить, а Джону уже пришлось руками прикрыть глаза. Вся поверхность горы в этот миг ослепительно вспыхнула желтым светом, проникавшим сквозь поверхностный грунт, будто яркий свет сквозь ладонь. Невыносимое зарево продолжалось мгновение, а затем – как будто перегорела нить накаливания – исчезло, оставив лишь черную пустыню, от которой медленно поднимался синий дымок, унося с собою остатки растительности и человеческой плоти. От авиаторов не осталось ни крови, ни костей – они были уничтожены столь же полно, сколь и пять душ, укрывшихся внутри горы.

Одновременно, под действием невероятного толчка, вилла в буквальном смысле взлетела в воздух, тут же разваливаясь на пылающие куски, обрушивавшиеся на землю дымящимися кучами и падавшие в озеро. Огня не было, а дым, смешавшийся с солнечным светом, отнесло ветром, и еще несколько минут в воздухе держалась мраморная пыль с огромной бесформенной кучи, которая когда-то была драгоценным дворцом. Больше не последовало ни звука, и в долине остались лишь трое.

XI

На закате Джон и его спутницы достигли высокого утеса, отмечавшего границы владений Вашингтонов, и оглянулись на долину – мирную и прекрасную в вечерний час. Они присели, чтобы доесть остатки припасов, которые Жасмин захватила с собой в корзинке.

– Прошу! – сказала она, расстелив скатерть и выложив на нее аккуратной горкой бутерброды. – Не правда ли, выглядит аппетитно? Я считаю, что на открытом воздухе еда всегда вкуснее!

– Одно лишь замечание, и Жасмин деградирует до «среднего класса»! – сказала Любочка.

– А теперь, – алчно сказал Джон, – давай посмотрим, что за камни ты положила в карманы? Если ты выбрала удачно, то мы втроем проживем в комфорте до конца наших дней.

Любочка послушно сунула руки в карманы и выложила перед ним две пригоршни блестящих камней.

– Неплохо, – с воодушевлением воскликнул Джон. – Они невелики, но… Постой-ка! – Он взял один из них, чтобы получше рассмотреть в лучах заходящего солнца, и выражение его лица тут же изменилось. – Это же не алмазы! Что-то с ними не так!

– Вот это да! – изумленно воскликнула Любочка. – Какая же я глупая!

– Это стразы! – воскликнул Джон.

– Я знаю. – Она рассмеялась. – Я не тот ящик открыла. Они были на платье одной девушки, которую приглашала Жасмин. Она поменялась со мной на алмазы. Я ведь раньше никогда не видела ничего, кроме настоящих камней!

– И ты взяла их с собой?

– Боюсь, что так. – Она задумчиво погладила пальцами стекляшки. – Они мне очень нравятся. Я немного устала от алмазов.

– Очень хорошо, – угрюмо сказал Джон. – Мы будем жить в Аиде. И ты до глубокой старости будешь рассказывать недоверчивым дамам, как открыла не тот ящик! К сожалению, все банковские книги твоего отца исчезли вместе с ним.

– Ну а что такого плохого в Аиде?

– Если в этом возрасте я привезу домой жену, то отец будет только прав, если выставит нас за дверь и «уголька горелого не даст» – так у нас говорят.

В разговор вступила Жасмин.

– Я люблю стирать, – тихо промолвила она. – Я всегда сама стирала свои платки. Я стану прачкой и буду вам помогать.

– А в Аиде есть прачки? – наивно спросила Любочка.

– Конечно, – ответил Джон. – Там все, как везде.

– А я подумала… вдруг там так жарко, что никто и одежду не носит?

Джон рассмеялся.

– Попробуй только! – сказал он. – Едва начнешь что-нибудь снимать, так тебя тут же выгонят из города!

– А отец уже там? – спросила она.

Джон изумленно на нее посмотрел.

– Твой отец мертв, – хмуро ответил он. – Как же он может быть в Аиде? Ты что-то спутала: то место, которое ты имела в виду, уже давным-давно упразднили.

Поужинав, они сложили скатерть и расстелили одеяла.

– Какой это был чудесный сон! – вздохнула Любочка, глядя на звезды. – Как странно очутиться здесь и знать, что у тебя нет ничего, кроме единственного платья и жениха без гроша за душой! Под звездами… – повторила она. – Я никогда раньше не видела звезд. Я думала, что это просто чьи-то огромные далекие алмазы. Теперь они меня пугают. Они заставляют меня думать, что все было сном – вся моя юность!

– Это и был сон, – тихо ответил Джон. – Юность ведь всегда сон, что-то вроде временного помешательства…

– Тогда как же это здорово – быть помешанной!

– Так мне говорили, – хмуро сказал Джон. – Но я уже не знаю… Так или иначе, но давай мы будем друг друга любить – год… или сколько получится… Эта форма божественного опьянения годится для всех. Из всего сущего имеют ценность лишь алмазы – алмазы да еще, может быть, убогий дар разочарования. Ну что ж, последнего у меня теперь в избытке, и я, как и всегда, превращу его в обыкновенное ничто. – Он вздрогнул. – Подними воротник, девочка, ночь холодна, и ты можешь схватить воспаление легких! Великий грех совершил тот, кто первым придумал сознание. Давай-ка отключим его на пару часов.

И, завернувшись в одеяло, он уснул.

Странная история Бенджамина Баттона

В 1860 году правильным считалось появляться на свет в домашней обстановке. Ныне, по предписаниям высоко вознесшихся эскулапов, первые крики младенцев должны раздаваться непременно в анестезированной – и желательно с духом последних веяний! – больничной атмосфере. Так что мистер и миссис Роджер Баттон опередили моду на полвека, когда в один из летних дней 1860 года решили, что их первый ребенок должен появиться на свет в больнице. Мы уже никогда не узнаем, имел ли влияние данный анахронизм на удивительную историю, которую я решил записать.

Я просто расскажу вам, что случилось, а вы уж судите сами.

Семья Роджера Баттона занимала завидное общественное и финансовое положение в довоенном Балтиморе. Они были родней Этой Семье и Той Семье, что – как известно любому южанину – гарантировало им членство в среде многочисленной высшей знати, из которой и состояла основная масса населения Конфедерации. Очаровательный древний обычай обзаведения детьми им довелось испытать на себе впервые, так что мистер Баттон, естественно, нервничал. Он надеялся, что будет мальчик, и тогда его можно будет отправить в Коннектикут, в Йельский университет, ведь в этом заведении сам мистер Баттон на протяжении четырех лет был известен под довольно-таки ожидаемой кличкой Пуговка.

В тот сентябрьский день, когда ожидалось величайшее событие, он вскочил с постели в шесть утра, оделся, поправил и без того безупречный галстук и вышел на балтиморскую улицу, спеша в больницу, чтобы поскорее узнать, не явилась ли из тьмы ночной в лоно его новая жизнь.

Не дойдя сотни ярдов до Мэрилендского частного госпиталя для леди и джентльменов, он увидел их семейного врача, доктора Кини, который как раз спускался по ступеням, потирая руки – как бы умывая их, – как того и требует от доктора неписаная профессиональная этика.

Президент оптовой торговой фирмы «Роджер Баттон и Компания» мистер Роджер Баттон, забыв об условностях, вдруг побежал к доктору Кини, чего никак нельзя было ожидать от джентльмена-южанина тех живописных времен.

– Доктор Кини! – крикнул он. – Эй, доктор Кини!

Доктор услышал его, обернулся и остановился, поджидая. На его медицински-суровом лице по мере приближения мистера Баттона все четче проступало какое-то странное выражение.

– Ну, как? – потребовал ответа мистер Баттон, даже не переведя дыхания. – Что там? Как она? Мальчик? Нет? Что…

– Выражайтесь яснее, – резко оборвал его доктор Кини и посмотрел на него с непонятным раздражением.

– Скажите же, родился ли ребенок? – взмолился мистер Баттон.

Доктор Кини нахмурился:

– Ну да, можно сказать и так, до некоторой степени… – И снова бросил на мистера Баттона странный взгляд.

– С моей женой все в порядке?

– Да.

– Мальчик или девочка?

– Ну вот что! – воскликнул доктор Кини с неприкрытым раздражением. – Идите и смотрите сами! Воз-му-ти-тель-но! – Он выпалил последнее слово по слогам, затем отвернулся, пробормотав: – И как же, позвольте узнать, может такой случай отразиться на моей репутации, а? Еще один такой – и я погиб! Такое кого хочешь уничтожит!

– Да что случилось? – ничего не понимая, спросил мистер Баттон. – Тройня?

– Нет, не тройня! – оборвал его доктор. – Что говорить? Можете сами пойти и посмотреть. И ищите себе другого врача. Я был у постели вашей матушки, когда вы явились на свет, молодой человек, я уже сорок лет с вашей семьей, но теперь я умываю руки! Я больше никогда не хочу видеть ни вас, ни вашу родню! Прощайте!

Он резко развернулся, молча забрался в свой стоявший у тротуара фаэтон и уехал прочь, даже не обернувшись.

Ошеломленный мистер Баттон так и остался стоять на тротуаре, дрожа от головы до пят. Что за несчастье приключилось? У него вдруг совсем пропало желание идти в Мэрилендский частный госпиталь для леди и джентльменов, и лишь некоторое время спустя он с огромным усилием заставил себя подняться по лестнице и войти в здание.

В слабо освещенном холле за столом сидела медсестра. Поборов робость, мистер Баттон подошел поближе.

– Доброе утро! – поздоровалась она, с улыбкой глядя на него снизу вверх.

– Доброе утро… Я… Меня зовут Баттон.

Услышав это, девушка изменилась в лице. Она в неподдельном ужасе вскочила и чуть не бросилась бежать, сдержавшись лишь ценой огромного усилия.

– Покажите моего ребенка, – сказал мистер Баттон.

Медсестра охнула.

– Да-да, конечно! – вскрикнула она. – Наверх. Прямо наверх! Вам вот туда!

Она показала, куда идти, и мистер Баттон, в холодном поту, неуверенно повернулся и пошел на второй этаж. В верхнем холле он обратился к другой медсестре, несшей куда-то таз.

– Меня зовут Баттон, – с трудом выговорил он. – Покажите мне…

Бац! Таз грохнулся на пол и покатился к лестнице. Бац! Бац! Таз поскакал по лестнице вниз, будто поддавшись всеобщему ужасу, внушаемому этим господином.

– Покажите моего ребенка! – Мистер Баттон уже почти кричал; еще немного – и он упадет в обморок.

Бах! Таз достиг первого этажа. Акушерке удалось взять себя в руки, и она одарила мистера Баттона холодным, презрительным взглядом.

– Хорошо, мистер Баттон, – глухо сказала она. – Хорошо же! Но неужели вы не понимаете, во что вы нас тут всех превратили и что с нами теперь будет? Это совершенно возмутительно! От репутации нашего госпиталя не останется и камня на камне после…

– Короче! – хрипло воскликнул он. – Я больше не в силах все это выслушивать!

– Пожалуйста, за мной, мистер Баттон.

Он поплелся за ней. Пройдя по длинному коридору, они подошли к помещению, из которого доносились крики и вопли разной степени громкости – да-да, позднее такие палаты прозовут музыкальными. Они вошли.

Рядами вдоль стен стояло с полдюжины белых эмалированных колыбелек на колесах, на изголовье каждой был прицеплен ярлычок.

– И где же мой? – судорожно сглотнул мистер Баттон.

– Вон там! – ответила акушерка.

Мистер Баттон взглянул в направлении, указанном ее пальцем, и вот что он увидел: в одну из колыбелек был, на сколько можно, втиснут завернутый в толстое белое одеяльце старик лет семидесяти. Его редкие волосы были почти совсем седыми, а с подбородка свисала длинная серая борода, нелепо раскачиваясь взад-вперед от теребившего ее ветерка из окошка. Он посмотрел на мистера Баттона тусклыми, поблекшими глазами, в которых читался один огромный вопрос.

– Я что, сошел с ума? – разразился мистер Баттон; его страх сменился яростью. – Что это за отвратительные медицинские шутки?

– Нам тут не до шуток, – строго ответила акушерка. – И я понятия не имею, в своем ли вы уме, но могу вас уверить, что это именно ваш ребенок!

На лбу мистера Баттона опять выступила испарина. Он закрыл глаза, затем открыл и снова посмотрел туда. Ошибки не было: он видел перед собой мужчину семидесяти лет, то есть ребенка семидесяти лет, ребенка, чьи ножищи не помещались в колыбель и свисали по бокам!

Старик некоторое время безмятежно смотрел то на него, то на акушерку, а затем вдруг заговорил надтреснутым старческим голосом.

– Ты мой отец? – спросил он.

Мистер Баттон и акушерка резко вздрогнули.

– Если да, – ворчливо продолжал старик, – то будь так добр, забери меня отсюда. Или хотя бы сделай так, чтобы они сюда принесли кресло-качалку, да поудобнее!

– Во имя Господа, откуда ты взялся? Кто ты такой? – в бешенстве воскликнул мистер Баттон.

– Точно тебе не скажу, – проворчал нытик, – потому что я только что родился, точно знаю только, что фамилия моя Баттон.

– Ты лжешь! Ты обманщик!

Старик устало повернулся к акушерке.

– Вот как он рад новорожденному, – слабым голосом посетовал он. – Скажите же ему, что он ошибается, давайте же!

– Вы ошибаетесь, мистер Баттон, – строго сказала акушерка. – Это ваш ребенок, и вам придется с этим смириться. Мы вынуждены просить вас забрать его домой как можно скорее – лучше прямо сегодня.

– Домой?! – не веря, переспросил мистер Баттон.

– Да, мы не можем держать его здесь. Понимаете, мы действительно не можем!

– Я этому крайне рад, – опять заныл старик. – Что за место для карапуза, обожающего тишину! Из-за этого воя и воплей я ни минуты не спал! Я просил чего-нибудь поесть, – тут в его голосе послышалось пронзительное негодование, – а они принесли мне бутылочку молока!

Мистер Баттон рухнул на стул рядом с сыном и закрыл руками лицо.

– Боже мой! – пробормотал он в полнейшем ужасе. – Что люди скажут? И что мне теперь делать?

– Вы должны забрать его домой, – настойчиво повторила акушерка. – Немедленно!

Перед глазами мученика со всей ужасающей ясностью возникла гротескная картина: вот он идет по людным городским улицам, а рядом с ним шагает это внушающее ужас явление…

– Не могу… Я не могу, – простонал он.

Люди станут останавливаться, чтобы поговорить, и что он будет говорить? Он будет вынужден представлять его, этого древнего старца: «Это мой сын, родился сегодня под утро». А затем старик подоткнет свое одеяльце, и они побредут дальше, мимо суетливых лавок, мимо невольничьего рынка – на одно жуткое мгновение мистер Баттон страстно пожелал, чтобы его сын родился черным! – мимо роскошных домов фешенебельного квартала, мимо дома престарелых…

– Ну-ка, сейчас же возьмите себя в руки! – скомандовала акушерка.

– Послушайте-ка, – вдруг заговорил старик, – если вы вдруг подумали, что я пойду домой в этом одеяльце, то вы решительно заблуждаетесь!

– Дети всегда в одеяльцах!

Злобно крякнув, старик взмахнул маленькой белой пеленкой.

– Смотри! – дрожащим голосом сказал он. – Вот что они мне дали!

– Все дети такие носят, – натянуто сказала акушерка.

– Ну что ж, – сказал старик, – сейчас увидите, что на этом ребенке ровно через две минуты не будет вообще ничего! Одеяло колется. Дали бы хоть простыню, что ли.

– Нет, только не снимай! – быстро сказал мистер Баттон и повернулся к акушерке: – Что посоветуете?

– Сходите в магазин и купите сыну одежду.

Уже в нижнем холле до мистера Баттона донесся голос сына:

– И трость, папаша! Мне нужна трость…

Выйдя на улицу, мистер Баттон в ярости хлопнул дверью.

II

– Доброе утро, – нервно поздоровался мистер Баттон с приказчиком универмага «Чезапик Драй Гудс». – Мне нужна одежда для моего ребенка.

– Сколько лет вашему ребенку?

– Ну, где-то шесть часов, – не подумав, ответил мистер Баттон.

– Отдел для младенцев с другой стороны.

– Ох, даже не знаю… Не думаю, что мне это подойдет. У меня… Он очень крупный ребенок, необычный. На редкость… крупный.

– Там есть самые большие детские размеры.

– А где отдел для подростков? – спросил мистер Баттон в отчаянной попытке сменить тему. Ему показалось, что приказчик уже догадался о его позорной тайне.

– Здесь.

– Ну… – Он замешкался.

Сама мысль о том, чтобы одеть сына во взрослую одежду, казалась невыносимой. Вот если бы только удалось найти очень большой подростковый костюмчик… Тогда можно будет отрезать эту длинную ужасную бороду, покрасить волосы в темный цвет, и худшее будет надежно спрятано, а ему удастся сохранить хотя бы толику своей пошатнувшейся самооценки, не говоря уже о положении в балтиморском обществе…

Однако энергичное исследование подросткового отдела показало, что здесь нет подходящего костюмчика для новорожденного Баттона. Само собой, виноват был магазин, ведь в таких случаях всегда виноват магазин!

– Простите, сколько, вы сказали, вашему мальчику? – с любопытством осведомился приказчик.

– Ему? Шестнадцать…

– Ах, прошу прощения! Мне послышалось, будто вы сказали «шесть часов». Отдел для юношей в следующем крыле.

Мистер Баттон в печали пошел прочь. Но вдруг остановился, просиял и показал пальцем на манекен в витрине.

– Вот! – воскликнул он. – Я возьму этот костюмчик! Вон тот, что на манекене!

Приказчик посмотрел на витрину.

– Но, – возразил он, – это же не детский костюм… Ну, то есть детский, но это ведь для маскарада! Он же вам будет впору!

– Заверните! – нервно, но твердо заявил покупатель. – Это то, что нужно!

Изумленный приказчик повиновался.

Вернувшись в госпиталь, мистер Баттон вошел в палату и почти швырнул сверток сыну.

– Вот тебе одежда! – выпалил он.

Старик развязал веревку и стал недоуменно рассматривать покупку.

– Выглядит как-то странно, – пожаловался он. – Я не желаю, чтобы меня наряжали как клоуна…

– А я не желаю, чтобы клоуна делали из меня! – яростно перебил его мистер Баттон. – Как ты выглядишь – не твое дело! Сейчас же надевай, а не то… А не то я тебя отшлепаю! – Он неуверенно сглотнул на последнем слове, чувствуя, тем не менее, что сказал именно то, что нужно было сказать.

– Хорошо, отец, – последовал ответ в тоне гротескно преувеличенной сыновней почтительности, – ты ведь уже жизнь прожил, так что знаешь лучше… Как скажешь.

Как и ранее, при слове «отец» мистер Баттон резко вздрогнул.

– И поторапливайся!

– Да-да, уже иду, отец.

Когда сын оделся, мистер Баттон с тоской его оглядел. Костюм состоял из носков в горошек, розовых штанишек и приталенной ремешком блузы с широким белым воротником. Надо всем этим колыхалась длинная седая борода, свисая почти до пояса. Смотрелось ужасно.

– Погоди-ка…

Мистер Баттон схватил больничные ножницы и тремя быстрыми движениями ампутировал большой кусок бороды. Но даже после этой модернизации ансамбль смотрелся далеко не идеально. Оставшаяся кисточка чахлых волос, водянистый взгляд, старческие зубы никак не соответствовали веселому костюмчику. Но мистер Баттон отличался упрямством – он протянул сыну руку.

– Пошли! – нехотя позвал он.

Сын доверчиво взял его за руку.

– Папа, а как ты меня будешь звать? – дрожащим голосом спросил он, когда они выходили из палаты. – Просто «сынок», наверное? Пока не придумаешь мне имя?

Мистер Баттон хмыкнул.

– Не знаю пока, – грубовато ответил он. – Может, назовем тебя Мафусаилом?

III

Даже после того, как нового члена семьи Баттонов коротко постригли и покрасили в неестественный бледно-черный цвет, растительность на лице выбрили до блеска, а затем приодели в детский костюмчик, пошитый на заказ озадаченным портным, Баттонам так и не удалось скрыть тот факт, что их сын слабо подходил на роль первенца. Рост Бенджамина – так его назвали, хотя оскорбительное «Мафусаил» подошло бы больше, – составлял пять футов восемь дюймов, невзирая на старческую сутулость. Одеждой этого было не скрыть, и никакая стрижка и подкрашенные брови не маскировали глядевших из-под них поблекших, водянистых и усталых глаз. Нанятая заблаговременно нянька с негодованием покинула дом, как только увидела младенца.

Но мистер Баттон твердо стоял на своем. Бенджамин был младенцем, и младенцем он и будет считаться! Поначалу он объявил, что, если Бенджамину не нравится теплое молочко, он может не есть вообще, но в конце концов его уговорили позволить сыну употреблять хлеб и масло, а также иногда, в порядке компромисса, и овсяную кашу. Однажды он принес домой погремушку, дал ее Бенджамину и недвусмысленно приказал «играть», на что старик устало согласился и весь день послушно гремел игрушкой на весь дом.

Без всяких сомнений, погремушка его раздражала, и он находил себе иные, более спокойные развлечения, когда его оставляли в покое. Однажды, например, мистер Баттон обнаружил, что за неделю выкурил гораздо больше сигар, чем обычно, – феномен разъяснился через несколько дней, когда он невзначай зашел в детскую: вся комната была в голубоватом дыму, а Бенджамин с виноватым выражением пытался куда-нибудь спрятать окурок черной «гаваны». Здесь требовалась хорошая трепка, но мистер Баттон обнаружил, что не в силах этого сделать. Пришлось всего лишь предупредить сына, что от курения дети перестают расти.

И все же он продолжал упорствовать. Он приносил домой оловянных солдатиков, игрушечную железную дорогу, больших мягких, набитых ватой зверей; для полноты создаваемой им – а хотя бы и только для себя! – иллюзии он даже требовал от приказчиков в лавке игрушек уверений, что краска с розового утенка не слезет, если малыш засунет игрушку в рот! Но, несмотря на все отцовские усилия, Бенджамин не проявлял к игрушкам никакого интереса. Он тайком спускался вниз по черной лестнице и возвращался в детскую с томом Британской энциклопедии, над которым и корпел весь вечер, а плюшевая буренка и Ноев ковчег так и валялись забытыми на полу. Мистер Баттон был бессилен против такого упрямства.

Поначалу в Балтиморе поднялась грандиозная шумиха. Во что этот казус с социальной точки зрения мог бы обойтись Баттонам и их родне, теперь уже не определить – внимание города отвлекла разразившаяся Гражданская война. Неизменно вежливое меньшинство поломало голову, подбирая слова поздравлений родителям, и в конце концов остановилось на остроумном замечании о том, что дитя – ну прямо точь-в-точь дедушка; этот факт не подлежал сомнению благодаря общему для всех семидесятилетних состоянию увядания. Мистер и миссис Баттон были этому вовсе не рады, а дедушка Бенджамина – чрезвычайно оскорблен.

Покинув родильное отделение больницы, Бенджамин сразу же принял жизнь такой, какая она есть. Однажды к нему в гости привели нескольких мальчишек, и он провел малоприятный вечер, пытаясь пробудить у себя интерес к волчкам и мраморным шарикам; он даже совершенно случайно умудрился разбить камнем из рогатки кухонное окно, что стало предметом тайной гордости отца.

После этого Бенджамин каждый день стал нарочно что-нибудь разбивать; но занимался он этим лишь потому, что этого от него ждали, а по натуре он был очень послушным.

Как только первоначальная дедушкина враждебность угасла, Бенджамин и этот джентльмен стали получать громадное обоюдное удовольствие от общения. Эти двое, столь разные по возрасту и жизненному опыту, могли сидеть вдвоем часами, как старики, монотонно и без устали обсуждая мелочи дня. Бенджамин чувствовал себя гораздо лучше в компании деда, нежели с родителями – те относились к нему с явным благоговейным страхом и, несмотря на свою безграничную власть над ним, часто обращались к нему на «вы».

Как и все остальные, он был озадачен несомненно взрослым состоянием своего ума и тела при рождении. Он взялся за медицинские журналы, но обнаружил, что такие случаи никогда еще не описывались. По настоянию отца он честно пытался играть с другими детьми и часто принимал участие в спокойных играх, – футбол его чрезмерно утомлял, а еще он опасался, что при переломе его старые кости не срастутся.

Когда ему исполнилось пять лет, его отправили в детский сад, где посвящали в искусство наклеивания зеленых бумажек на оранжевые, плетения цветных орнаментов и производства бесконечных картонных цепочек. Он периодически засыпал прямо посреди занятий, и эта привычка раздражала и одновременно пугала его юную воспитательницу. К его счастью, она пожаловалась родителям, и из детского сада его забрали. Друзьям Баттоны заявили, что, по их мнению, он еще слишком мал.

К тому времени, когда ему исполнилось двенадцать, родители к нему привыкли. Привычка, безусловно, имеет огромную силу: они больше не считали, что он отличается от любого другого ребенка, – этот факт вспоминался лишь тогда, когда о нем напоминала какая-нибудь странная аномалия. Но однажды, спустя несколько недель после двенадцатого дня рождения, Бенджамин взглянул в зеркало и сделал – или подумал, что сделал, – изумительное открытие. Кажется, за дюжину лет – да неужели это правда?! – его крашеные волосы стали отливать сталью, утратив белизну. И морщины на лице стали менее заметными. Да и кожа стала выглядеть моложе и здоровее, и даже появился легкий румянец. Он не был уверен… Но точно знал, что больше не сутулится и чувствует он себя гораздо лучше, чем в первые дни своей жизни.

«Да неужели?» – думал он, точнее, едва осмеливался думать!

Он пошел к отцу.

– Я вырос, – решительно заявил он. – Я буду носить длинные брюки.

Отец колебался.

– Ну, не знаю… – сказал он, подумав. – Длинные брюки обычно надевают в четырнадцать лет, а тебе всего двенадцать.

– Но ты же видишь, что я очень рослый для своего возраста! – возразил Бенджамин.

Отец задумчиво на него посмотрел.

– Вряд ли, – сказал он. – Когда мне было двенадцать, я был таким же.

Это была неправда, но Роджер Баттон был связан молчаливым соглашением с самим собой, обязывавшим его верить в нормальность своего сына.

В результате был достигнут компромисс. Бенджамин должен был и дальше подкрашивать голову. Он должен был стараться больше играть с детьми своего возраста. Он не должен был носить очки и не должен был появляться на улице с тростью. Взамен всех этих уступок ему купили первый костюм с длинными взрослыми брюками.

IV

О том, что происходило в жизни Бенджамина Баттона между двенадцатью и двадцатью одним годом, я рассказывать не буду. Достаточно сказать, что это были годы обычного взросления. В восемнадцать Бенджамин выглядел на пятьдесят: волосы стали гуще, седина – темнее; походка стала уверенной, из голоса ушла надтреснутая дрожь, тембр опустился до здорового баритона. Таким его и отправили в Коннектикут на вступительные экзамены в Йельский университет. Бенджамин успешно сдал экзамены и поступил на первый курс.

На третий день после зачисления он получил уведомление от секретаря колледжа мистера Гарта, в котором тот приглашал его прибыть к нему в кабинет для составления расписания занятий. Взглянув в зеркало, Бенджамин решил, что нужно немного подкрасить посветлевшие волосы. Он торопливо пошарил в ящике стола, однако пузырька с краской там не нашлось. Он тут же вспомнил, что выбросил его позавчера, когда краска кончилась.

Положение было безвыходным. Через пять минут он должен был предстать перед секретарем. Делать было нечего – пришлось идти как есть.

– Доброе утро! – вежливо поздоровался секретарь. – Вы, наверное, пришли поговорить о вашем сыне?

– Ну, собственно говоря, меня зовут Баттон… – начал было Бенджамин, но мистер Гарт его перебил:

– Очень приятно, мистер Баттон. Я как раз жду вашего сына – он должен подойти с минуты на минуту.

– Да это же я! – выпалил Бенджамин. – Я первокурсник.

– Что?!

– Я первокурсник.

– Вы, вероятно, шутите?

– Вовсе нет.

Секретарь нахмурился и посмотрел на лежавший перед ним формуляр:

– Но у меня здесь указано, что мистеру Бенджамину Баттону восемнадцать лет.

– Да, мне восемнадцать, – подтвердил Бенджамин, слегка покраснев.

Секретарь бросил на него утомленный взгляд:

– Разумеется, мистер Баттон, я никак не могу в это поверить.

Бенджамин устало улыбнулся.

– Мне восемнадцать лет, – повторил он.

Секретарь сурово указал на дверь.

– Убирайтесь! – сказал он. – Убирайтесь из университета и выметайтесь из этого города! Вы явно опасны для общества!

– Мне восемнадцать лет.

Мистер Гарт распахнул дверь.

– Ну и ну! – воскликнул он. – Мужчина в таком возрасте и пытается сойти за первокурсника! Так вам, говорите, восемнадцать? Ну что ж, даю вам восемнадцать минут, чтобы убраться вон из этого города.

Бенджамин Баттон вышел из комнаты с гордо поднятой головой, и полдюжины первокурсников, ждавших своей очереди в холле, с любопытством посмотрели ему вслед. Сделав несколько шагов, он обернулся, посмотрел в глаза разъяренному секретарю, все еще стоявшему в дверях, и твердо повторил:

– Мне восемнадцать лет!

Группа первокурсников захихикала, и Бенджамин удалился.

Но ему не суждено было так просто уйти. Печально побрел он к железнодорожной станции – и вдруг обнаружил, что его преследуют первокурсники: сначала группа была небольшой, затем побольше, и вот уже за ним шла плотная толпа. Все уже слышали, как душевнобольной сдал вступительные экзамены в Йель и попытался прикинуться юношей восемнадцати лет. По колледжу прошла волна лихорадочного волнения. Из аудиторий выбегали студенты без шляп, футбольная команда в полном составе бросила тренировку и смешалась с простыми смертными, профессорские жены в шляпках и турнюрах набекрень бежали, вопя, вслед за процессией, непрерывно извергавшей замечания прямо в самые больные места Бенджамина Баттона.

– Да это же Вечный Жид!

– В его возрасте надо поступать в детский сад!

– Вы только посмотрите на юного гения!

– Он, видно, думал, что тут дом престарелых!

– Поезжай в Гарвард!

Бенджамин шел все быстрее, и вскоре он уже бежал. Ну, он им еще покажет! Он действительно поступит в Гарвард, и тогда они еще пожалеют обо всех своих обидных насмешках!

Очутившись в безопасном купе балтиморского поезда, он высунулся в окно.

– Вы еще пожалеете! – крикнул он.

– Ха-ха-ха! – покатывались со смеху первокурсники. – Ха-ха-ха!

Никогда еще Йельский колледж не допускал столь роковой ошибки…

V

В 1880 году Бенджамину Баттону исполнилось двадцать, и свой день рождения он отметил тем, что поступил на работу в отцовскую торговую фирму «Роджер Баттон и Компания». В тот же год он начал «вращаться в обществе», то есть, по настоянию отца, стал появляться вместе с ним на модных танцевальных вечерах. Роджеру Баттону было пятьдесят, и с сыном он общался все больше и больше, ведь с тех пор, как Бенджамин перестал красить волосы (которые все еще отливали сединой), сын с отцом на вид были почти одного возраста, и их легко можно было принять за братьев.

В один из августовских вечеров, облачившись во фраки и белые галстуки, они уселись в фаэтон и поехали на танцевальный вечер в загородный дом Шевлинов, располагавшийся невдалеке от Балтимора. Вечер выдался чудесный. Залитая светом полной луны дорога отливала матовой платиной, а ночные цветы ранней осени наполняли неподвижный воздух ароматами, похожими на тихий, едва слышный смех. Просторную равнину, устланную пшеничной соломой, словно розгами, было видно, как днем. Простая красота небосклона никого не могла бы оставить равнодушным – почти никого.

– В оптовом бизнесе сейчас очень хорошие перспективы, – произнес Роджер Баттон. Он не был чувствительным человеком – его эстетическое чувство было рудиментарным. – Старички вроде меня уже никогда не смогут придумать ничего нового, – серьезно заметил он. – Это для вас, карапузов, с вашей энергией и жизненной силой, открывается блестящее будущее!

Вдалеке, где кончалась дорога, показались огни загородного дома Шевлинов, и тут же издалека до них стали доноситься ритмичные звуки, похожие на вздохи, – быть может, то был высокий плач скрипок, а может, серебряный шелест пшеницы под луной.

Перед ними медленно двигался красивый экипаж, пассажиры которого подъехали раньше них и стали высаживаться у дверей. Сначала вышла дама, затем пожилой джентльмен, а затем еще одна юная дама – прекрасная, как грех. Бенджамин вздрогнул; по его телу будто разлилось некое вещество, рассеявшее и тут же собравшее заново все составлявшие его атомы. Он выпрямился; щеки и лоб покраснели от прилива крови, а в ушах застучало. Пришла первая любовь!

Девушка была стройной и хрупкой, ее волосы при свете луны казались пепельными, а на крыльце, в свете шипящих газовых фонарей, оттенок становился медовым. На ее плечи была наброшена легкая желтая, в черных бабочках, испанская мантилья; из-под каймы платья с турнюром блестели пуговички ботинок.

Роджер Баттон придвинулся к сыну поближе.

– Это юная Хильдегарда Монкриф, дочь генерала Монкрифа, – сказал он.

Бенджамин нарочито равнодушно кивнул.

– Весьма мила, – безразлично ответил он. Но когда негритенок сел на козлы, чтобы отогнать экипаж, Бенджамин добавил: – Отец! Пожалуй, ты можешь меня ей представить.

Они приблизились к группе гостей, в центре которой находилась мисс Монкриф. Воспитанная в старинных традициях, в ответ на обращение Бенджамина она сделала глубокий реверанс. Да, он может рассчитывать на танец. Он поблагодарил ее и отошел, его слегка пошатывало.

Как невыносимо долго тянулось время до того момента, когда должна была наступить его очередь пригласить ее на танец! Бенджамин стоял у стены, не проронив ни слова, абсолютно непроницаемый, убийственным взглядом следя за водоворотом отпрысков лучших семей Балтимора, клубившихся со страстным обожанием во взорах вокруг Хильдегарды Монкриф. Бенджамину они все казались отвратительными; что за невыносимый румянец! Их завитые темные усики вызывали у него чувство, похожее на несварение.

Но когда настал его черед и он поплыл вместе с ней по ставшему вдруг ненадежной опорой полу под музыку последнего парижского вальса, вся ревность и беспокойство вдруг растаяли, словно снежинки на плаще. Ничего не замечая во власти очарования, он почувствовал, что жизнь для него только начинается.

– Вы с братом ехали той же дорогой, что и мы? – спросила Хильдегарда, и ее глаза блеснули, как ярко-голубая эмаль.

Бенджамин замялся. Если она приняла их с отцом за братьев, стоило ли ее разубеждать? Он вспомнил, что с ним случилось в Йеле, и решил этого не делать. Невежливо спорить с дамой; было бы преступлением испортить столь чудесный момент гротескной историей своего происхождения. Может быть, позже. Поэтому он кивнул, заулыбался, внимательно слушал – и был счастлив.

– Мне нравятся мужчины в вашем возрасте, – сказала ему Хильдегарда. – Молодые ребята всегда ведут себя по-идиотски. Они вечно рассказывают, как много шампанского выпили в колледже и как много денег проиграли в карты. А мужчины в вашем возрасте ценят женщин!

Бенджамин почувствовал, что вот-вот сделает предложение – лишь с большим трудом ему удалось подавить этот импульс.

– Ваш возраст – это возраст романтики, – продолжила она. – Пятьдесят лет. В двадцать пять мужчины чрезмерно искушены; в тридцать – бледны от постоянной работы; в сорок наступает время длинных историй, которые рассказывают, закурив сигару, и заканчивают, когда сигара докурена до конца; шестьдесят – ну, это уже почти семьдесят… А пятьдесят – это самый спелый возраст. Мне нравится пятьдесят!

И Бенджамину пятьдесят казались великолепным возрастом. Как бы он хотел, чтобы ему было пятьдесят!

– Я всегда говорила, – продолжала Хильдегарда, – что лучше уж выйти замуж за пятидесятилетнего, чтобы обо мне заботились, чем за тридцатилетнего, чтобы заботиться о нем!

Остаток вечера Бенджамин провел в медовом тумане. Хильдегарда танцевала с ним еще два раза, и они обнаружили, что их мнения по всем вопросам дня удивительным образом совпадают. Она согласилась поехать с ним на прогулку в следующее воскресенье, чтобы более подробно все обсудить.

В фаэтоне на пути домой, когда вот-вот должны были показаться первые лучи солнца и наступил час пробуждения первых пчел, а заходящая луна тускло мерцала в каплях прохладной росы, Бенджамин совсем не слушал рассуждения отца об оптовой торговле.

– И как ты считаешь, чему нам стоит уделить наибольшее внимание, если не считать молотков и гвоздей? – говорил старший Баттон.

– Любви, – рассеянно ответил Бенджамин.

– Кровлям? – воскликнул Роджер Баттон. – Да я же только что все тебе рассказал о кровлях!

Бенджамин посмотрел на него туманным взором, и тут же в небе на востоке показались первые лучи солнца, а в кроне пробуждающегося дерева пронзительно зевнула иволга.

VI

Когда шесть месяцев спустя о помолвке мисс Хильдегарды Монкриф и Бенджамина Баттона стало известно (именно «стало известно», поскольку генерал Монкриф объявил, что лучше пронзит свое сердце собственной шпагой, нежели объявит о ней), событие чрезвычайно взбудоражило балтиморское общество. Почти забытая история рождения Бенджамина была снова извлечена на свет божий и разлетелась на крыльях скандала, приобретая по пути самые невероятные и плутовские формы. Говорили, что на самом деле Бенджамин был отцом Роджера Баттона, что он был его братом, отсидевшим сорок лет в тюрьме, что он был не кто иной, как сам Джон Уилкс Бут в бегах, и, наконец, что у него на голове есть пара небольших остреньких рожек.

Воскресные приложения нью-йоркских газет откликнулись на происшествие очаровательными карикатурами, на которых лицо Бенджамина Баттона было приставлено к туловищу рыбы, змеи и, наконец, медного идола. Среди журналистов он стал известен под именем «Таинственный человек из Мэриленда». Несмотря на все это, правдой – как это обычно и бывает – практически никто не интересовался.

Тем не менее все соглашались с генералом Монкрифом в том, что прекрасная девушка, которая могла бы выйти за любого балтиморского холостяка, «совершила преступление», отдав свое сердце мужчине под пятьдесят. Тщетно старался мистер Роджер Баттон, публикуя свидетельство о рождении своего сына аршинными буквами в балтиморской газете «Блейз». Никто не поверил. Ведь достаточно было просто взглянуть на Бенджамина – и все становилось ясно!

Но никаких колебаний не было у тех двоих, которых эта история касалась непосредственно. О ее женихе распространялось так много лживых слухов, что Хильдегарда упрямо отказывалась верить даже в правду. Тщетно генерал Монкриф обращал ее особое внимание на высокую смертность среди пятидесятилетних мужчин – или же мужчин, лишь выглядевших на пятьдесят; тщетно пытался он убедить ее в нестабильности оптовой торговли. Хильдегарда решила выйти замуж за «спелые» пятьдесят – и она вышла замуж!

VII

По крайней мере в одном друзья Хильдегарды Монкриф точно ошибались. Оптовая торговля процветала самым изумительным образом. За пятнадцать лет, прошедших между женитьбой Бенджамина Баттона в 1880-м и уходом на пенсию его отца в 1895 году, семейное состояние удвоилось, и основная в том заслуга принадлежала младшему владельцу предприятия.

Не стоит и говорить, что пара со временем была принята в круг балтиморского общества. Даже старый генерал Монкриф примирился с зятем после того, как Бенджамин вручил ему деньги на издание его двадцатитомной «Истории Гражданской войны», которую до того отклонили девять крупных издательств.

Сам Бенджамин за пятнадцать лет сильно изменился. Теперь он чувствовал, что кровь в его венах стала двигаться гораздо быстрее. Он с радостью вставал по утрам, с радостью шел пружинящим шагом по залитой солнцем оживленной улице на работу, где без устали занимался поставками партий молотков и гвоздей. В 1890-м он придумал сделавший его знаменитым в деловом мире ход: в договоры поставок было включено положение о том, что «все гвозди, использованные для упаковочных ящиков, в которых поставляется партия товара, являются собственностью грузополучателя»; положение было одобрено и узаконено председателем Верховного суда Динозауросом, что обеспечило оптовой торговой фирме «Роджер Баттон и Компания» ежегодную экономию в размере шести сотен гвоздей!

Кроме того, Бенджамин обнаружил, что его все больше влекла к себе веселая сторона жизни. Погоня за удовольствиями набирала темп – в пример можно привести тот факт, что он был первым в Балтиморе, кто купил и научился водить автомобиль. Встречаясь с ним на улице, сверстники всегда с завистью смотрели на него: здоровье и сила прямо-таки бросались в глаза.

«Кажется, он молодеет с каждым годом», – говорили все. И если поначалу Роджер Баттон, которому теперь было шестьдесят пять, не оказал своему сыну достойного приема, то теперь он загладил свою вину, ударившись в самое настоящее низкопоклонство.

И вот тут-то мы и подошли вплотную к неприятной теме, которую лучше было бы побыстрее миновать. Бенджамина Баттона беспокоило лишь одно: он перестал чувствовать влечение к жене.

К тому времени Хильдегарде исполнилось тридцать пять; у нее был четырнадцатилетний сын Роско. Сразу после свадьбы Бенджамин ее боготворил. Годы шли, медовый оттенок волос утратил яркость и стал обычным темным, ярко-голубая эмаль глаз поблекла и стала походить на дешевый фаянс, но главным было не это, а то, что в ее характере проявились степенность, спокойствие, она стала ровной и равнодушной ко всему, отличаясь трезвостью вкусов. В первые годы после свадьбы именно она таскала Банджамина по балам и обедам, а теперь все стало наоборот. Она, конечно, наносила визиты, но уже без всякого энтузиазма, отдавшись во власть бесконечной инерции, которая в один прекрасный день появляется в жизни любого из нас и остается с нами уже до самого конца.

Недовольство Бенджамина росло. К 1898 году, когда разразилась война с Испанией, его семейная жизнь стала для него настолько пустой, что он решил послужить в армии. Используя свои деловые связи, он выхлопотал себе звание капитана и вскоре показал себя столь способным на новом поприще, что его повысили сначала до майора, а затем и до подполковника, – и в этом звании он принял участие в знаменитой битве за Сан-Хуан. Он был легко ранен и награжден медалью.

Бенджамин так сильно привязался к бодрой и нервной жизни армейского лагеря, что очень жалел, когда ему пришлось уволиться в запас и вернуться домой, – увы, бизнес требовал внимания. На станции его встретили с духовым оркестром и с почетом препроводили до дому.

VIII

Хильдегарда, размахивая большим шелковым флагом, встречала его на крыльце, – едва поцеловав ее, он уже с замиранием сердца осознал, что прошедшие три года взяли-таки свое. Перед ним стояла женщина под сорок, с легкой сединой в волосах. Он приуныл.

Поднявшись в комнату, он случайно взглянул в старое знакомое зеркало – и в беспокойстве подошел поближе, чтобы рассмотреть себя получше и сравнить с собственной фотографией в форме, сделанной прямо перед войной.

– Господи помилуй! – громко воскликнул он. Процесс продолжался. Не было никаких сомнений: теперь он выглядел на тридцать лет.

Он не обрадовался, а почувствовал беспокойство – он молодел. До сих пор он надеялся, что, как только видимый облик его тела и настоящий возраст сравняются, гротескный феномен, отметивший его рождение, исчезнет сам по себе. Он поежился. Судьба его была ужасна и невероятна.

Внизу его ждала Хильдегарда. Вид у нее был разгневанный, и он подумал о том, что она наконец-то поняла, что что-то было неладно. С трудом ему удалось ослабить возникшее между ними напряжение, и за обедом он как можно деликатнее приступил к обсуждению дела.

– Н-да, – как бы между прочим произнес он, – все говорят, что я стал выглядеть моложе.

Хильдегарда презрительно на него посмотрела и фыркнула:

– Думаешь, есть чем гордиться?

– Да я не горжусь… – поспешно ответил он.

Она опять фыркнула.

– Подумать только! – произнесла она, и затем: – Мне всегда казалось, что тебе должно хватить приличия, чтобы это прекратить!

– Да при чем тут я? – спросил он.

– Я не собираюсь с тобой спорить, – заметила она. – Но все можно делать либо как положено, либо неправильно. Уж если тебе взбрело в голову отличаться ото всех остальных людей, не думаю, что у меня получится тебя остановить, но и разумным я это считать не могу ни в коем случае!

– Но, Хильдегарда… Ведь я ничего не могу поделать.

– Можешь! Ты просто упрямый. Ты вбил себе в голову, что не хочешь быть, как все. Ты всегда был таким, таким ты и останешься. Но задумайся, на что был бы похож мир, если бы все вокруг вели себя так же, как и ты, а?

Поскольку спор был напрасным и спорить было не о чем, Бенджамин промолчал, и с этих пор между ними пролегла глубочайшая бездна. Он думал, как же это ей удалось когда-то его приворожить?

Бездна расширялась – он обнаружил, что чем ближе был конец века, тем сильнее бурлила в нем жажда развлечений. Ни одна вечеринка в Балтиморе не проходила без него: он танцевал с самыми красивыми и молоденькими чужими женами, обменивался любезностями с самыми популярными дебютантками и находил их всех очаровательными, а его жена, подобно мрачной вдовствующей королеве, восседала среди матрон, то выражая собою надменный гнев, то следя за ним презрительным, изумленным и укоризненным взором.

– Вы только посмотрите! – говорили люди. – Какая жалость! Молодой парень, в таком возрасте, и связался с женщиной сорока пяти лет. Он же, наверное, лет на двадцать моложе ее!

Они, конечно, забыли – как это свойственно людям, – что об этой же, столь не подходящей друг другу паре их мамы и папы судачили еще в 1880 году.

Несчастье в семейной жизни Бенджамина компенсировалось пробуждением все новых и новых интересов. Он увлекся гольфом и добился в нем больших успехов. Он увлекался танцами: в 1906-м он был мастером по «бостону», в 1908-м – в совершенстве овладел «матчишем», а в 1909-м все юноши города мечтали научиться танцевать «кастлуолк», как он.

Его общественная активность до некоторой степени мешала деловой, но он и так уже честно отдал двадцать пять лет оптовой торговле, так что теперь мог с чистой совестью передать дело в руки сына Роско, который недавно окончил Гарвард.

Их с сыном теперь часто принимали друг за друга. И это нравилось Бенджамину, – он стал самым наивным образом любить себя и быстро забыл незаметно подкравшийся страх, овладевший им после возвращения с испанской войны. В бочке меда была лишь одна ложка дегтя: он терпеть не мог появляться в обществе с женой. Хильдегарде было почти пятьдесят, и рядом с ней он чувствовал себя нелепо.

IX

В сентябре 1910 года – спустя несколько лет после того, как оптовая торговая фирма «Роджер Баттон и Компания» перешла в руки молодого Роско Баттона, – мужчина, на вид лет двадцати, приехал поступать на первый курс Гарвардского университета в Кембридж. Он не совершил ошибку, объявляя, что ему уже никогда опять не исполнится пятьдесят; не стал он и упоминать о том, что его собственный сын окончил этот же университет десять лет назад.

Его приняли, и практически сразу же он смог занять особое положение в классе – отчасти благодаря тому, что выглядел немного старше остальных первокурсников, которым было в среднем по восемнадцать лет.

Но главной составляющей его успеха было то, что в футбольной игре против команды Йеля он сыграл просто фантастически, с таким натиском и такой хладнокровной, беспощадной яростью, что Гарварду было засчитано семь тачдаунов и четырнадцать голов в поле, а одиннадцать игроков команды Йеля в разные моменты игры было унесено с поля в бессознательном состоянии. Он прославился на весь колледж.

Как ни странно, но на предпоследнем курсе он едва-едва попал в команду. Тренеры говорили, что он сбросил в весе, а самые наблюдательные из них заметили, что и ростом он стал пониже. Тачдауны у него больше не получались, да и в команде его оставили лишь в расчете на то, что его потрясающая репутация посеет ужас и панику в команде Йеля.

На последнем курсе в команду он уже не прошел. Он стал столь изящным и хрупким с виду, что какие-то второкурсники однажды приняли его за первокурсника, что ужасно его унизило. Для всех он был чем-то вроде вундеркинда: старшекурсник, которому никак не больше шестнадцати лет. Его же самого все чаще стало изумлять полное отсутствие духовных интересов у его одноклассников. Учиться становилось все тяжелее – предметы казались слишком сложными. Он слышал разговоры одноклассников о знаменитой подготовительной школе Святого Мидаса, где многие учились до колледжа, так что после окончания университета он решил поступать к Святому Мидасу, где можно будет вести уединенную жизнь среди подобных ему мальчишек.

По окончании университета в 1914 году он отправился домой, в Балтимор, с гарвардским дипломом в кармане. Хильдегарда жила теперь в Италии, поэтому Бенджамин жил со своим сыном Роско. Но, несмотря на хорошие, в общем и целом, отношения, со стороны Роско в адрес отца явно не хватало сердечности; сын даже демонстрировал тенденцию, позволявшую считать, что отцовские бесцельные блуждания по дому в юношеской тоске чем-то сыну мешали. Роско был уже женат и занимал подобающее положение в балтиморском обществе, поэтому даже намек на скандал, связанный с его семьей, был для него немыслим.

Бенджамин, более не принимаемый в обществе дебютанток и студентов, все чаще проводил время в одиночестве; иногда компанию ему составляли трое-четверо четырнадцатилетних соседских мальчишек. Он все чаще задумывался о школе Святого Мидаса.

– Послушай, – сказал он однажды Роско, – я тебе уже не раз говорил, что хочу в подготовительную школу.

– Ладно, поезжай, – коротко ответил Роско. Этот разговор был ему неприятен, ему вовсе не хотелось разговаривать на эту тему.

– Но я же не могу поехать сам! – беспомощно сказал Бенджамин. – Ты должен записать меня туда и отвезти.

– У меня нет на это времени! – грубо оборвал его Роско. Он прищурился и смущенно посмотрел на отца. – Я считаю, – добавил он, – что хватит тебе уже и дальше продолжать в том же духе. Остановись, и побыстрее! Лучше уж… – он запнулся и покраснел, подыскивая слова, – лучше уж разворачивайся обратно и начинай двигаться в другую сторону. Шутка чрезмерно затянулась, это уже не смешно! Веди… Веди себя прилично, наконец!

Бенджамин смотрел на него, чуть не плача.

– И вот еще что, – продолжал Роско. – Когда у нас в доме гости, я хочу, чтобы ты звал меня дядей – не «Роско», а «дядя», понятно? Смешно смотрится, когда пятнадцатилетний мальчишка зовет меня по имени! Можешь даже называть меня «дядя» всегда, так ты быстрее привыкнешь.

Сурово посмотрев на отца, Роско развернулся и ушел.

X

По окончании этого разговора Бенджамин печально побрел наверх и остановился у зеркала. Он не брился уже три месяца, но на лице у него не появилось ничего, кроме легкого белого пушка, с которым не стоило и бороться. Когда он вернулся домой из Гарварда, Роско сразу же предложил ему начать носить очки, накладные усы и бакенбарды, так что показалось, что вот-вот повторится фарс первых лет его жизни. Но под усами чесалось, из-за этого он почувствовал себя униженным, расплакался, и Роско неохотно отступил.

Бенджамин взял книгу рассказов для мальчиков «Юные скауты в Бимини-бэй» и стал читать. Но в голове у него почему-то была одна война. Месяц назад Америка присоединилась к Альянсу союзников, и Бенджамин хотел было отправиться служить – но, увы, в армию брали только с шестнадцати, а он выглядел гораздо младше. Да и его настоящий возраст, пятьдесят семь лет, тоже не позволил бы ему отправиться на войну.

Раздался стук в дверь, после чего появился дворецкий с письмом; оно было адресовано мистеру Бенджамину Баттону, а в углу конверта стоял жирный официальный штамп. Бенджамин в нетерпении разорвал конверт и с чувством глубокого удовлетворения прочитал письмо. В нем было сказано, что многих офицеров запаса, принимавших участие в испанской войне, страна опять призывает на службу – с повышением в чине, – поэтому к письму прилагается официальный приказ о назначении его бригадным генералом армии Соединенных Штатов с указанием явиться немедленно в расположение части.

Бенджамин вскочил, слегка дрожа от переполнявших его чувств. Именно то, чего он хотел! Он схватил кепку и десять минут спустя уже входил в большое ателье на Чарлз-стрит, где ломающимся дискантом осведомился, когда можно будет снять мерку на форму.

– Хочешь поиграть в войну, сынок? – рассеянно спросил портной.

Бенджамин вспыхнул.

– Эй, ты! Не лезь не в свое дело! – в гневе ответил он. – Меня зовут Баттон, я живу на Маунт-Вермон – так что знай, что я имею на это право!

– Да-да, конечно, – смущенно согласился портной. – Не ты, так твой отец, так что все в порядке…

С Бенджамина сняли мерку, и через неделю его форма была готова. Небольшие трудности возникли при приобретении генеральских знаков различия, поскольку торговец упорно настаивал на том, что красивый значок Общества молодых христиан будет выглядеть ничуть не хуже, а играть с ним будет гораздо веселей.

Ничего не сказав Роско, Бенджамин ушел из дому вечером и на поезде добрался до военного лагеря «Мосби» в Южной Каролине, где ему предстояло принять командование пехотной бригадой. Знойным апрельским днем он подъехал ко входу в лагерь, расплатился с таксистом, доставившим его с железнодорожной станции, и повернулся лицом к часовому.

– Вызови кого-нибудь донести мой багаж! – бодро скомандовал он.

Часовой посмотрел на него с укоризной.

– Вот это да! – произнес он. – Ай да генеральчик! И куда же ты собрался, сынок?

Бенджамин, ветеран испанской войны, чуть не испепелил его взглядом, но, увы, с ломким дискантом поделать было ничего нельзя.

– Сми-и-и-рна! – попытался было он оглушить его; умолк, набирая воздуху, – тут часовой неожиданно щелкнул каблуками и отсалютовал винтовкой.

Бенджамин, пряча удовлетворенную улыбку, отвернулся, и тут же улыбка сползла с его лица. Команда была выполнена лишь потому, что к посту приближался внушительный артиллерийский полковник на лошади.

– Полковник! – пронзительно выкрикнул Бенджамин.

Полковник подъехал поближе, опустил поводья и внимательно, с искоркой в глазах, посмотрел на него.

– И чей же тут у нас малыш, а? – ласково спросил он.

– Я, черт тебя дери, сейчас покажу тебе, кто тут у нас малыш! – свирепо возопил Бенджамин. – А ну, слезай с лошади!

Полковник громко расхохотался:

– Желаете коня, генерал?

– Вот! – в отчаянии выкрикнул Бенджамин. – Читай! – И он протянул приказ полковнику.

Полковник прочитал приказ и от удивления вытаращил глаза.

– Где ты это взял? – спросил он, сунув документ себе в карман.

– Получил от правительства, и ты скоро об этом узнаешь!

– Следуй за мной, – сказал полковник и посмотрел на него с недоумением. – Поговорим в штабе. За мной!

Полковник развернулся и направил лошадь шагом к штабу. Делать было нечего – пришлось Бенджамину пойти за ним, сохраняя по возможности достоинство и строя планы суровой мести.

Но этим планам не суждено было воплотиться в жизнь. Взамен через два дня из Балтимора материализовался его сын Роско, сердитый и злой из-за непредвиденной поездки, и препроводил хнычущего генерала – уже без формы – обратно домой.

XI

В 1920 году у Роско Баттона родился первый ребенок. Во время полагающихся по такому случаю торжеств никто, однако, не счел подобающим даже упомянуть, что неряшливый мальчишка лет десяти, игравший где-то в доме в оловянных солдатиков и миниатюрный цирк, приходился новорожденному родным дедушкой. Никто не относился плохо к румяному и веселому мальчику, пусть его лицо иногда слегка омрачалось печалью, но для Роско Баттона само его присутствие в доме стало пыткой. Используя расхожее выражение его поколения, Роско не считал все это дело стоящим. Он думал, что отец, отказываясь выглядеть на свои шестьдесят, вел себя не так, как это было положено «настоящему мужику» – так любил говорить Роско, – а странно и превратно. Задуматься об этом деле хотя бы на полчаса означало для него подойти вплотную к грани безумия. Роско соглашался, что те, у кого «еще есть порох в пороховницах», могут выглядеть молодо, однако столь буквальное выполнение этого правила, как бы это сказать… «не стоило того». И на этом мысль Роско иссякала.

Через пять лет сын Роско подрос и уже мог играть вместе с маленьким Бенджамином под присмотром той же няни. Роско в один и тот же день отвел обоих детей в детский сад, и Бенджамин обнаружил, что игра с маленькими полосками цветной бумаги, из которой можно создавать орнаменты и цепочки, а также забавные и красивые аппликации, – самая чудесная игра в мире! Однажды он расшалился, его поставили в угол, и он расплакался, но в основном время проходило весело, в светлой комнате, в окна которой светило солнышко, а еще добрая мисс Бэйли часто гладила его по взъерошенной голове.

Сын Роско через год перешел в первый класс, а Бенджамин остался в детском саду. Ему там было очень хорошо. Иногда, когда другие малыши говорили о том, кем они станут, когда вырастут, его детское личико чуть мрачнело, будто в его детских неясных мыслях появлялось четкое понимание того, что для него все это было уже невозможно.

Дни текли сплошным монотонным потоком. Он третий год подряд ходил в детский сад, но теперь он был слишком мал для того, чтобы понять, зачем нужны яркие блестящие полоски бумаги. Он плакал, потому что другие мальчишки были больше его и он их боялся. Воспитательница что-то говорила ему, но он совершенно ничего не понимал, хотя и очень старался.

Его забрали из детского сада. Няня – он звал ее «Нана» – в накрахмаленном полосатом платье стала центром его маленького мира. В солнечные дни они гуляли в парке; Нана показала на огромное серое чудовище и сказала «слон», а Бенджамин повторил за ней, и вечером, ложась спать, он несколько раз повторил: «Слон, слон, слон!» Иногда Нана разрешала ему попрыгать на кровати, и это было весело, потому что, если приземлиться и сесть прямо, кровать спружинит и подбросит тебя вверх, а если говорить «А-а-а!», когда прыгаешь, то получается очень смешной звук.

Ему очень нравилась большая трость из прихожей – с ней можно было бегать, воюя с ножками стульев и столов, крича: «На тебе! На тебе!» Иногда вокруг были люди, и старушки всегда начинали сюсюкать, что было интересно, а девушки всегда пытались его поцеловать, что было неинтересно, но он не сопротивлялся. А когда в пять часов вечера долгий день подходил к концу, он поднимался наверх вместе с няней, где его с ложечки кормили геркулесовой кашей и вкусным протертым пюре.

В его детских снах не было никаких мучительных воспоминаний; ничто не напоминало ему об атлетических успехах в колледже или о том блестящем времени, когда он волновал девичьи сердца. Для него существовали лишь белые и надежные стенки кроватки, Нана и какой-то человек, приходивший на него иногда посмотреть, и еще огромный далекий оранжевый шар, на который Нана показывала пальцем, когда наступала пора спать, и который она называла «солнышко». Когда солнышко закатывалось, его глазки уже сами собой закрывались – и не было никаких снов, никаких беспокойных снов…

Прошлое – смелая атака у Сан-Хуана во главе подразделения; первые годы после свадьбы, когда он летними вечерами засиживался допоздна на работе ради юной Хильдегарды, которую любил; время до свадьбы, когда, покуривая трубку, он вместе с дедом сидел ночи напролет на крылечке старого мрачного дома Баттонов на Монро-стрит, – все это исчезло из его сознания, точно пустые грезы, как будто этого всего никогда и не было. Он не помнил!

Он не помнил, было ли молочко, которым его поили, теплым или прохладным, не помнил, как проходили дни, – для него существовала лишь кроватка и рядом с ней его няня. А затем он не помнил уже ничего. Когда ему хотелось есть, он плакал – вот и все. Днем и ночью он дышал, а над ним раздавались негромкие звуки и бормотание, которые он едва слышал, еще были едва различимые запахи, а еще свет и темнота.

А затем осталась только темнота: белая кроватка, и размытые лица над ним, и теплый сладковатый аромат молока – все исчезло из его сознания.

Тарквиний из Чипсайда

Шум бегущих шагов: темп задают мягкие подошвы легких туфель из дорогой цейлонской кожи; за ними, на расстоянии броска камня, следуют высокие ботинки на прочной толстой подошве, две пары, темно-синие, с забрызганной грязью позолотой, отражающей неясными отблесками лунный свет.

Легкие туфли молнией проскочили залитый лунным светом открытый участок и устремились в темный лабиринт аллей, оставляя за собой все более удаляющийся неясный шум шагов, исчезнувший где-то в кромешной тьме впереди. Появляются высокие ботинки с криво накинутыми плюмажами, над ними – обнаженные короткие клинки; слышно, как на бегу они чертыхаются и проклинают лондонские закоулки.

Легкие туфли подбегают к утонувшим в темноте воротам и продираются сквозь живую изгородь. Высокие ботинки тоже подбегают к воротам и продираются сквозь живую изгородь, – впереди вдруг неожиданно возникает ночной дозор: двое солдат с пиками, свирепые с виду, как и положено ветеранам голландских и испанских походов.

Но никто не зовет на помощь. Преследуемый, задыхаясь, не падает ниц пред стражами, судорожно хватаясь за кошель; преследователи тоже не поднимают шум, не кричат: «Держи! Хватай!» Легкие туфли, как порыв ветра, проносятся дальше. Стражники чертыхаются, останавливаются и недоуменно глядят вслед беглецу, затем зловеще скрещивают пики над дорогой, поджидая высокие ботинки. Как огромная рука, тьма скрывает луну.

Когда снова выходит луна, в бледном свете вновь проявляются карнизы, окна – и стражники, израненные и валяющиеся в придорожной пыли. Высокие ботинки бегут дальше, вдоль по дороге; один из них оставляет за собой цепочку темных пятен и не уклюже, на бегу, перевязывает рану дорогим кружевом, сорванным с шеи.

Стражникам сегодня не повезло: сегодня был день Сатаны, и, кажется, тот, кто был еле виден впереди, тот, кто перескочил через забор у калитки, и был самим чертом. Больше того, противник явно чувствовал себя как дома в этой части Лондона, которая, казалось, специально создавалась для его низких целей, поскольку дорога, как на картинке, все более сужалась, а дома становились все ниже и ниже, устраивая идеальные закоулки для засад, убийств и их театральных сестер – внезапных смертей.

Все дальше по длинным извилистым тропинкам продвигались жертва и гончие, то исчезая, то появляясь в лунном свете, как фигуры на бесконечной неровной шахматной доске. Преследуемый беглец, уже потерявший по дороге свою короткую кожаную куртку и почти ослепленный падающими со лба каплями пота, стал в отчаянии осматриваться вокруг. И тотчас же он внезапно замедлил бег, пробежал немного назад и нырнул в боковую аллею, такую темную, что, казалось, и луна, и солнце не заглядывали туда с тех самых пор, как с этого места со скрежетом сполз последний ледник. Через пару сотен ярдов он остановился и втиснулся в нишу в стене, съежившись и затаив дыхание, как гротескное изваяние, бесплотное и незаметное в темноте.

Высокие ботинки, две пары, приблизились, поравнялись с ним, пробежали мимо, а через двадцать ярдов остановились; их обладатели шепотом обменялись глухими фразами:

– Я все время слышал его: он остановился.

– Шагов двадцать назад.

– Он спрятался!

– Будем держаться вместе, и мы его прирежем.

Голоса смолкли; слышался только шорох шагов, но обладатель легких туфель не стал ждать продолжения беседы – в три прыжка он пересек аллею, подпрыгнул, на мгновение задержавшись на вершине стены, как огромная птица, и исчез, будто проглоченный в одно мгновение голодной ночью.

II

Читал в постели, за обедом,

Читал везде – живых не ведал

И жил, лишь мертвецов любя.

До смерти зачитал себя!

Любой посетитель старинного кладбища, заложенного во времена Якова Первого и расположенного недалеко от Пэт-Хилл, повторит вам наизусть эти вирши с гробницы Уизела Кэстера, являющиеся, без сомнения, одной из худших эпитафий, начертанных во времена королевы Елизаветы.

Историк поведает, что человек этот скончался тридцати семи лет от роду, однако наш рассказ начался с совершенно определенного момента, а именно с ночной погони, так что мы обнаружим его в добром здравии, погруженным в чтение. Он был близорук, с явственно выделявшимся брюшком, плохо сложен и – прости, Господи! – с виду ленив. Но эпоха есть эпоха, и во времена правления Елизаветы, милостью Лютера и королевы Английской, никто не мог не воспламениться от искры читательского энтузиазма. Ведь каждый приход Чипсайда издавал собственный Magnum Folium (или какой-нибудь журнал), наполненный новейшими белыми стихами; содружество актеров Чипсайда без всяких раздумий ставило что угодно, лишь бы пьеса отличалась «от этих реакционных мираклей», а новый перевод Библии выдержал уже семь «массовых» изданий за последние семь месяцев.

И вот Уизел Кэстер (который в юности ходил в море) теперь стал неутомимым читателем, не пропускавшим ни единого слова, начертанного на бумаге и попавшего в его руки: он читал манускрипты о священном огне дружбы; за обедом просматривал молодых поэтов; он шатался у лавок, публиковавших и продававших Magna Folia, и внимательно слушал диспуты молодых драматургов, нередко переходившие в брань, с язвительными и злобными обвинениями друг друга – нередко за глаза – в плагиате и вообще во всех смертных грехах.

Сегодня перед ним была книга – или, лучше сказать, работа, – в которой, как он предполагал, несмотря на некоторую необычность стиха, можно было обнаружить замечательную в своем роде политическую сатиру. В дрожащем свете свечи перед ним лежала «Королева фей» Эдмунда Спенсера. Продравшись сквозь первую песнь, он принялся за следующую:

Легенда о Бритомарте, или О целомудрии

Мне не хватает слов, чтобы воспеть

Великую из многих добродетель,

Что целомудрием зовется в мире…

Внезапно на лестнице послышался шорох шагов, со скрипом растворилась настежь хлипкая дверь, и в комнату ввалился человек – тяжело и судорожно дышащий мужчина без куртки, в полуобморочном состоянии.

– Уизел, – речь давалась ему с трудом, – спрячь меня где-нибудь, во имя Девы!

Кэстер встал, аккуратно закрыл книгу и со скептическим выражением запер дверь на засов.

– Меня ищут! – воскликнул обладатель легких туфель. – Клянусь, двое полоумных с клинками пытались превратить меня в фарш, и это им едва не удалось! Они видели, как я перепрыгнул через стену во двор.

– Для того чтобы надежно оградить тебя от возмездия человечества, потребуется несколько батальонов, вооруженных мушкетонами, а также две или три армады, – произнес Уизел, с любопытством глядя на него.

Обладатель легких туфель удовлетворенно улыбнулся. Его судорожные вдохи постепенно сменились обычным учащенным дыханием; испуг нагоняемой жертвы уступил место смятенной иронии.

– Я несколько удивлен… – продолжил Уизел.

– Две такие ужасные гориллы…

– Выходит, всего их было три!

– Только две, если ты меня им не выдашь. Давай, давай скорее! Уже через мгновение они будут на лестнице!

Уизел вытянул из кучи хлама в углу старое копье без наконечника, приставил его к высокому потолку и открыл им крышку люка, ведущего на чердак.

– Лестницы нет.

Он придвинул скамейку прямо под люк, на нее вскочили легкие туфли, их обладатель присел, замешкавшись, затем опять присел и ловко прыгнул вверх. Он схватился за край люка, на мгновение повис, раскачиваясь, чтобы схватиться за край поудобнее; затем подтянулся и исчез во тьме наверху. Послышался шорох разбегавшихся крыс, крышка люка была водворена на место, все стихло…

Уизел вернулся к своему столу, снова открыл «Легенду о Бритомарте, или о Целомудрии» и замер в ожидании.

Через минуту послышался скрип ступеней и громкий стук в дверь.

Уизел вздохнул и, взяв в руки свечу, встал:

– Кто там?

– Открывай!

– Кто там?!

От резкого удара хрупкое дерево даже расщепилось у края.

Уизел чуть приоткрыл дверь – дюйма на три – и высоко поднял свечу. Он собирался надеть маску робкого респектабельного гражданина, которого совершенно беспардонным образом побеспокоили в неурочный час.

– Едва лишь смог заснуть! Всего один час отдыха! Неужели и это слишком много?! Неужели каждый ночной пьянчуга и…

– Молчи, болтун! Он пробежал сюда?

На ступенях узкой лестницы покачивались огромные тени двух кавалеров; в свете свечи Уизел смог рассмотреть их внимательно. Это были настоящие джентльмены в богатой одежде, явно одевавшиеся второпях; один был серьезно ранен в руку; оба излучали ярость и ужас. Отмахнувшись от недоумевающего Уизела, они вломились в комнату и стали методично тыкать клинками во все подозрительные темные углы гостиной, а затем продолжили поиски в спальне Уизела.

– Где он спрятался? – в ярости воскликнул раненый.

– Кто «он»?

– Тот человек, не ты.

– Насколько мне известно, здесь, кроме меня, находятся еще только двое.

В следующую секунду Уизел пожалел, что открыл рот, поскольку кавалеры, как видно, потеряли чувство юмора и, кажется, собирались проткнуть его насквозь.

– Я слышал, как кто-то шел по лестнице, – поспешил добавить он, – минут пять назад, а то и больше. Верней всего, он передумал идти наверх.

Он хотел было продолжить и объяснить им, что был полностью поглощен «Королевой фей», но – по крайней мере, в этот час – его гости, подобно ангелам, были совершенно равнодушны к культуре.

– Что произошло? – осведомился Уизел.

– Насилие! – ответил человек с раной на руке. Уизел отметил, что он выглядел обезумевшим. – Моя сестра. Господи, только отдай в наши руки этого человека!

Уизел заморгал:

– Кто преступник?

– Клянусь Богом! Мы не знаем даже этого. А что это за люк наверху? – неожиданно спросил он.

– Он заколочен. Его не открывали уже несколько лет. – Он подумал о стоявшем в углу шесте, и сердце его ушло в пятки, но отчаяние притупило сообразительность визитеров.

– Тут нужна лестница, если ты не акробат, – вяло произнес раненый.

Его товарищ истерически рассмеялся:

– Акробат. Да, акробат! Ох…

Уизел удивленно смотрел на них.

– Как это ни горько, – воскликнул человек, – но именно что никто – да, никто! – кроме акробата, не смог бы уйти от нас!

Кавалер с раной на руке в нетерпении щелкнул пальцами здоровой руки:

– Нужно сходить в соседнюю квартиру – во все квартиры.

И, потеряв надежду, они ушли, хмурые, словно грозовые тучи.

Уизел закрыл и запер на задвижку дверь, затем немного постоял около нее, почувствовав укол жалости.

Приглушенное «Эй!» заставило его поднять голову. Обладатель легких туфель уже приподнял крышку люка и оглядывал комнату сверху. Лицом он напоминал веселого эльфа – полубрезгливого-полуразозленного.

– А головы они, наверное, на ночь снимают вместе со шлемами, – шепотом заметил он. – Но что касается нас с тобой, Уизел, так мы свои всегда носим на плечах.

– Да будь ты проклят, – яростно воскликнул Уизел. – Я знаю, что ты подлец, но даже половины того, что я услышал здесь, хватит, чтобы понять, что ты такая дрянь, что у меня руки чешутся проломить твой череп.

Обладатель легких туфель уставился на него, удивленно мигая.

– Во всяком случае, – сказал он спустя некоторое время, – я нахожу, что в таком положении разговор о моем звании невозможен.

С этими словами он стал опускаться вниз: на мгновение повис, держась за край люка, и спрыгнул на пол, пролетев добрых семь футов.

– Один крысеныш там, наверху, долго рассматривал мое ухо с видом гурмана, – продолжил он, отряхивая руки о бриджи. – Пришлось объяснить ему на понятном всем крысам языке, что я смертельно ядовит, после чего он счел разумным удалиться.

– Ну что ж, я хотел бы послушать рассказ о сегодняшнем ночном разврате, – сердито произнес Уизел.

Обладатель легких туфель приставил большой палец к носу и насмешливо помахал Уизелу остальными пальцами.

– Шут гороховый! – пробормотал Уизел.

– У тебя есть бумага? – неожиданно спросил обладатель легких туфель и тут же резко добавил: – Да, а писать-то ты умеешь?

– А почему я должен давать тебе бумагу?

– Ты хотел рассказ о ночных увеселениях. И ты его получишь, если дашь мне перо, чернила, пачку бумаги и комнату, где я смогу писать в одиночестве.

Уизел колебался.

– Уходи! – наконец сказал он.

– Как пожелаешь. Однако ты упускаешь довольно любопытную историю.

Уизел дрогнул – его сердце было мягким, как воск, – и сдался. Обладатель легких туфель прошел в соседнюю комнату со скудным запасом письменных принадлежностей и аккуратно закрыл за собой дверь. Уизел тяжело вздохнул и вернулся к «Королеве фей»; в доме снова воцарилась тишина.

III

Промчался четвертый час ночи. Пропитанная холодом и влагой тьма снаружи померкла, а комната потускнела, и Уизел, подперев руками голову, низко склонился над столом, напряженно вглядываясь в кружево рыцарей, фей и злоключений множества девиц. На узкой улице снаружи слышалось громкое фырканье драконов; когда заспанный подмастерье оружейника приступил к работе в половине пятого утра, эхо превратило громкий звон наколенников и кольчуги в шум марширующей кавалькады.

С первым лучом солнца появился туман, и когда Уизел в шесть утра на цыпочках подошел к своей скромной опочивальне и открыл дверь, комната была залита серо-желтым светом. Его гость обратил к нему пергаментно-бледное лицо, на котором, как две заглавные алые буквы, горели безумные глаза. В качестве письменного стола он воспользовался молитвенной скамейкой Уизела, придвинув к ней стул; на ней уже громоздилась внушительная стопка густо исписанных страниц. С глубоким вздохом Уизел удалился обратно к своим сиренам, обозвав себя дураком потому, что не посмел лечь в собственную постель на рассвете.

Шум шагов с улицы, брюзжащие голоса соседских старух и глухой утренний шум подействовали на него расслабляюще, и, засыпая, он тяжело опустился на стул, а его мозг, перегруженный звуками и красками, продолжал переваривать заполнявшие его образы. В этом беспокойном сне он был одним из тысячи стонущих тел, поверженных под палящим солнцем, беспомощной переносицей между открытыми глазами Аполлона. Сон стремился разорвать его, царапая разум, как зазубренный нож. И когда его плеча коснулась горячая рука, он пробудился, едва не закричав, и обнаружил, что в комнате воцарился густой туман, а его гость, серый призрак со смутными очертаниями, стоит рядом с кипой бумаги в руке.

– Думаю, что это один из самых увлекательных рассказов, пусть и не до конца отделанный. Не мог бы ты пока куда-нибудь его спрятать и, во имя Господа, позволить мне лечь спать?

Не дождавшись ответа, он швырнул бумаги Уизелу и, свалившись, как мешок сена, на кушетку в углу, заснул, ровно дыша; во сне у него по-детски забавно дергалась бровь.

Уизел устало зевнул и, глядя на небрежно исписанную неровным почерком первую страницу, начал негромко вслух читать:

Поругание Лукреции

Из лагеря Ардеи осажденной

На черных крыльях похоти хмельной

В Колладиум Тарквиний распаленный…

«О, рыжая ведьма!»

Мерлин Грейнджер работал в книжном магазине «Перо Луны»; вы вполне могли там бывать, это прямо за «Ритц-Карлтон», на Сорок седьмой улице. Маленький магазинчик «Перо Луны» обладает – вернее, обладал – весьма романтической атмосферой: в нем всегда царили полумрак и аромат радикализма. Интерьер подсвечивался не то захватывавшими дух ярко-красными и оранжевыми афишами и сиянием корешков специальных изданий, не то качающейся низко висящей лампой под внушительным абажуром из красного сатина, горевшей даже днем. Это был «выдержанный», как хорошее вино, магазин. Слова «Перо Луны», как вышивка, змеились над дверью. Витрины всегда были заполнены тем, что едва-едва прошло сквозь сито литературной цензуры: тома в темно-оранжевых обложках, с красовавшимися на белых прямоугольниках названиями. Все здесь по приказу мудрого и непостижимого мистера Мунлайта Квилла было пропитано ароматом мускуса, что создавало атмосферу не то лавки древностей в Лондоне диккенсовских времен, не то кофейни на теплых берегах Босфора.

С девяти до пяти тридцати Мерлин Грейнджер вопрошал скучающих пожилых дам в черном и юношей с темными кругами под глазами о том, «нравится ли им этот модный, ну-как-его-там…» и не хотели бы они взглянуть на первое издание. А, так вы хотите купить роман с арабом на обложке или сборник новейших сонетов Шекспира, продиктованных им из небытия мисс Саттон из Южной Дакоты… – и он презрительно фыркал. Если говорить честно, его собственные предпочтения склонялись именно в этом направлении, однако служащему «Пера Луны» в рабочее время необходимо было носить маску пресыщенного ценителя.

Закрывая ставней витрину снаружи, попрощавшись с мистером Мунлайтом Квиллом, его помощницей мисс Мак-Крекен и секретаршей мисс Мастерс, каждый вечер в пять тридцать он отправлялся домой к девушке по имени Каролина. Нет, он не ужинал с Каролиной. Маловероятно, что Каролина согласилась бы вкушать пищу с его комода, на котором в опасной близости от деревенского сыра лежали запонки, а в стакан молока так и норовил попасть конец галстука Мерлина; он никогда не приглашал ее поужинать вместе. Ел он в одиночестве. В кулинарии Брейдждорта на Пятой авеню он покупал коробку крекеров, тюбик рыбного паштета, апельсины или сосиски в маленькой банке, картофельный салат и бутылку безалкогольного напитка, нес все это в свертке в свою комнату на Пятьдесят-какой-то улице и ужинал, глядя на Каролину.

Каролина была яркой молодой особой лет девятнадцати, проживавшей на пару с дамой постарше. Она была похожа на призрак – из-за того, что не существовала вплоть до того момента, когда наступал вечер. Она материализовывалась только тогда, когда около шести в ее квартире зажигался свет, и исчезала не позднее полуночи. Ее уютная квартирка находилась в симпатичном доме, облицованном белым камнем, прямо напротив южной окраины Центрального парка. Ее окна с другой стороны выходили на единственное окно единственной комнаты, занимаемой одним-единственным мистером Грейнджером.

Он звал ее Каролиной, потому что она была похожа на девушку, изображенную на обложке одноименной книги, стоявшей в «Пере Луны».

Так вот, Мерлину Грейнджеру было двадцать пять, он был худ, темноволос, без усов, бороды и всего такого, а Каролина была ослепительно-яркой, ее волосы были подобны мерцающей темно-рыжей волне, а черты лица заставляли любого вспомнить о поцелуях – ну, знаете, вам вдруг кажется, что она выглядит точь-в-точь как ваша первая любовь, хотя, взглянув на старое фото, вы тут же убеждаетесь, что это вовсе не так. Обычно она носила розовое или голубое, хотя последнее время стала надевать облегающее черное платье, которым заметно гордилась; надев его, она подолгу стояла и рассматривала что-то на стене, и Мерлин думал, что там, должно быть, располагалось зеркало.

Она часто сидела на венском стуле у окна, хотя иногда отдавала дань и шезлонгу под торшером, где выкуривала сигарету, откинувшись назад, – положение ее рук в этот момент Мерлин находил чрезвычайно грациозным.

Иногда она подходила к окну и величественно замирала, глядя на улицу, потому что заблудшая Луна каплями разбрасывала по аллее внизу странный изменчивый блеск, превращая урны и бельевые веревки в живые импрессионистские образы посеребренных бочек и гигантских паучьих сетей. Мерлин, не таясь, сидел у окна, поедая деревенский сыр с сахаром и молоком, и от неожиданности так спешил схватиться за шнур жалюзи, что ронял сыр на колени и проливал молоко, которое оставляло на брюках сахарные пятна, и все-таки у него не было сомнений, что она успевала его заметить.

Иногда в окне показывались и гости: мужчины в смокингах, с перекинутыми через руку пальто и со шляпами в руках, кланявшиеся и говорившие с Каролиной стоя; затем они опять кланялись и исчезали вслед за ней, по всей видимости, сопровождая ее на вечеринку или на бал. Иногда приходили юноши, усаживались, курили сигареты и, кажется, пытались что-то Каролине рассказать, а она либо сидела на венском стуле и внимательно за ними наблюдала, либо возлежала в шезлонге под торшером и выглядела очень загадочной и, само собой, юной.

Мерлину нравилось, когда приходили гости. Некоторых мужчин он вполне одобрял. Иных он лишь вынужденно терпел, а одного или двух даже презирал, особенно наиболее назойливого посетителя, брюнета с черной козлиной бородкой и черной, как смоль, душой, которого он, как ему смутно казалось, где-то видел, но никак не мог вспомнить где.

Жизнь Мерлина не «ограничивалась придуманной им грезой», и это не был «счастливейший час его дней». Он никогда не торопился, чтобы успеть спасти Каролину «из их когтей», и даже не взял ее в жены. Случилось нечто более удивительное и странное – об этом и пойдет наш рассказ. Все началось в один из октябрьских вечеров, когда она неожиданно вошла в выдержанный интерьер «Пера Луны».

Уже темнело, собирался дождь, все было окрашено в те самые серые тона, которые наблюдаются только вечером в Нью-Йорке перед концом света. Завывал ветер, гоняя старые газеты и другой мусор, во всех окнах зажигались огни, на улицах было пустынно, а на душе – тоскливо, и становилось жаль верхушки небоскребов, терявшиеся там, в темно-зеленых и серых облаках; возникало ощущение, что весь этот фарс скоро кончится и тогда все эти здания разлетятся, как карточные домики, а кирпичи, несомненно, свалятся в пыльные кучи, погребя под собой все те миллионы, которым предназначено было ветром заноситься внутрь и выноситься наружу.

По крайней мере, именно такие мысли роились в голове Мерлина Грейнджера, стоявшего у окна и выстраивавшего на витрине дюжину книг после ураганного визита дамы в горностаевом манто. Он смотрел сквозь стекло, думая о печальном: о ранних романах Г. Уэллса, о книге Бытия, о том, как Томас Эдисон заявил, что через тридцать лет на острове не останется ни одного жилого здания, потому что все превратится в один огромный и шумный базар; он выставил последнюю книгу, развернулся, и тут в магазин бесшумно вошла Каролина.

На ней был не строгий, но вполне традиционный прогулочный костюм – так он вспоминал позже. Клетчатая юбка, плиссированная «в гармошку»; мягкий, туго облегающий фигуру жакет; коричневые туфли и гетры. Ансамбль завершала шляпка, небольшая и аккуратная, похожая на верхушку чудесной коробки дорогих конфет.

Мерлин, у которого от удивления перехватило дыхание, в волнении направился к ней.

– Добрый вечер… – произнес он и замолчал.

Ведь он не знал и даже не мог предполагать, что в его жизни вот-вот должно было произойти нечто удивительное и зловещее; что сейчас не требуется ничего, кроме тишины и подобающей случаю толики внимательного ожидания. За минуту до того, как это начало происходить, у него возникло ощущение мгновения тишины, невероятным образом растянувшегося во времени: он увидел сквозь стеклянную перегородку, отделявшую небольшую контору, зловещую коническую голову своего начальника, мистера Мунлайта Квилла, склонившегося над бумагами; он узрел мисс Мак-Крекен и мисс Мастерс в образе двух пятен волос, нависших над документами; над собой он увидал малиновую лампу и с радостью отметил, что она действительно привносит в интерьер книжного магазина приятный романтический колорит.

После этого все и случилось – вернее, начало происходить. Каролина взяла свободно лежавший наверху стопки книг том со стихами, ее изящные белые пальчики быстро перебрали страницы, и вдруг одним ловким движением она подбросила книгу к потолку, и та, застряв, исчезла в малиновом абажуре; сквозь освещенный изнутри сатин книга выпячивалась темным прямоугольником. Это рассмешило Каролину, и она рассмеялась молодым заразительным смехом, к которому немедленно присоединился Мерлин.

– Она осталась там! – весело воскликнула она. – Она застряла, здорово?

Им обоим это показалось вершиной блестящего абсурда. Они снова рассмеялись на весь магазин, и Мерлину стало хорошо от того, что ее голос оказался глубоким и чарующим.

– Возьмите другую, – неожиданно для себя предложил он, – возьмите ту, красную.

После этого ее смех усилился; ей даже пришлось ухватиться руками за стопку книг, чтобы не упасть.

– «Возьмите другую!» – еле смогла она повторить между приступами веселья. – Черт побери, «возьмите другую»!

– Берите две сразу!

– Да, «берите две сразу»! Господи, сейчас умру от смеха! Ну, поехали…

За словом последовало и дело, она взяла книгу с красной обложкой и отправила ее пологой гиперболой к потолку, где книга погрузилась в абажур рядышком с первой. В течение нескольких минут они только и могли, что раскачиваться взад и вперед в беззвучном смехе; успокоившись, они, ни слова друг другу не говоря, синхронно возобновили спортивные упражнения. Мерлин схватил тяжелый, в дорогом переплете том французской классики и швырнул его по спирали вверх. Аплодируя собственной меткости, в одну руку он взял бестселлер, а в другую – издание об очках и, затаив дыхание, следил, как она совершает бросок. После этого дело пошло как по маслу – еще быстрее и неистовее; иногда они бросали по очереди, и, наблюдая за ней, он поражался, как грациозно было каждое ее движение; иногда кто-нибудь из них делал целую серию бросков, хватая ближайшую книгу и швыряя ее, даже не следя за полетом и сразу хватая следующую. В течение трех минут стол опустел, а малиновый абажур так разбух от находившихся в нем книг, что едва не лопался.

– Глупая игра баскетбол, – с презрением воскликнула она, швырнув книгу. – Годится только для старшеклассниц в отвратительных шароварах!

– Да, идиотизм, – согласился он.

Она остановилась, раздумав бросать книгу, и резко положила ее обратно на стол.

– Ну вот, теперь места достаточно; давайте присядем, – серьезно произнесла она.

Они сели; места хватило обоим. Почувствовав некоторое волнение, Мерлин взглянул через стеклянную перегородку на контору мистера Мунлайта Квилла, но все три головы по-прежнему были склонены над бумагами; они явно не замечали, что происходит в магазине. Поэтому, когда Каролина, опираясь на руки, уселась на стол, Мерлин сделал то же самое, и, сидя рядом, они посмотрели друг другу в глаза.

– Мне очень нужно было с вами увидеться! – начала она, и в ее темных глазах показалась трогательная жалость.

– Понимаю.

– Все потому, что в последний раз, – продолжала она, и ее голос слегка дрожал, хотя она старалась говорить уверенно, – я за вас испугалась. Мне не нравится, что вы обедаете за комодом. Я так боюсь, что вы… Что вы проглотите запонку!

– Да, как-то раз чуть не проглотил, – неохотно признался он, – но это оказалось не так просто, знаете ли. Я хочу сказать, что проглотить плоскую половину нетрудно, и вторую половину тоже – если по отдельности, – но вот чтобы проглотить запонку целиком, нужно иметь совершенно особое горло.

Ему самому было странно, что он так галантно и остроумно отвечает. Впервые в жизни слова прямо-таки слетали с его языка, без всякого усилия собираясь вместе в тщательно организованные взводы и батальоны, будто предоставляемые в его распоряжение педантичными адъютантами в виде готовых параграфов.

– Вот это меня и испугало, – сказала она. – Я знаю, что для этого нужно иметь особое горло, и я знаю – по крайней мере, чувствую, – что у вас такого как раз нет.

Он согласно кивнул:

– У меня действительно нет. Оно стоит больших денег – к сожалению, больше, чем есть у меня.

Он не почувствовал никакого стыда, сказав это, – скорее, удовлетворение от того, что признался; он знал, что ничто из того, что он может сказать или сделать, не покажется ей недостойным, и уж точно не его бедность и объективная невозможность когда-либо с ней расстаться.

Каролина взглянула на свои часики и с тихим возгласом соскочила со стола.

– Уже пять, – воскликнула она. – А я и не заметила! Мне нужно в «Ритц» к пяти тридцати. Надо скорее заканчивать – я заключила пари.

В едином порыве они принялись за работу. Каролина приступила к делу так: ухватила книгу за страницы и, закрутив, отправила ее прямо в стеклянную перегородку, за которой размещались контора и мистер Мунлайт Квилл. Хозяин бросил быстрый затравленный взгляд, смахнул осколки со стола и как ни в чем не бывало продолжил работать с бумагами. Мисс Мак-Крекен не подала виду, что слышала хоть что-то, а мисс Мастерс вздрогнула и приглушенно вскрикнула, прежде чем снова склониться над бумагами.

Но Мерлин и Каролина не обращали внимания ни на что. В упоительном всплеске энергии они швыряли книгу за книгой; иногда в воздухе оказывалось три или четыре тома одновременно, они бились о полки, расшибали стекла картин на стене, опадали мятыми комками и обрывками страниц на пол. К счастью, ни один покупатель в этот момент не заглянул, поскольку можно сказать с уверенностью, что больше он в этот магазин не зашел бы никогда, – шум был просто ужасным: удары, падения и рвущаяся бумага, изредка еще звон бьющегося стекла, учащенное дыхание пары метателей и периодические взрывы смеха, одолевавшие их обоих время от времени.

В половине шестого Каролина забросила на лампу последнюю книгу, и эта книга стала решающей соломинкой для выросшего в абажуре верблюжьего горба. Ослабевший сатин разорвался и выпустил все свое содержимое в виде одного большого облака белой и цветной бумаги на уже заваленный обрывками пол. После этого со вздохом облегчения Каролина повернулась к Мерлину и протянула ему руку.

– Прощайте, – просто сказала она.

– Вы уходите?

Он уже знал ответ. Его вопрос был просто попыткой отсрочить неизбежный момент расставания, чтобы еще хоть на миг задержать тот ослепительный свет, который он мог видеть лишь в ее присутствии, чтобы хоть чуть-чуть продлить радость, которую он испытывал, глядя на ее лицо, которое он мечтал поцеловать, потому что оно напоминало ему лицо одной девушки, которую он любил в 1910 году. Еще минуту он ощущал мягкость ее руки, а затем она улыбнулась, убрала руку и, прежде чем он сделал движение, чтобы открыть дверь, открыла ее сама и исчезла в непроницаемых зловещих сумерках, нависших надо всей Сорок седьмой улицей.

Хотелось бы мне рассказать о том, как Мерлин прошел в маленькую контору мистера Мунлайта Квилла, немедленно уволился с этой работы, познав, как красота относится к накопленному годами опыту, и вышел на улицу гораздо более прекрасным, благородным и ироничным человеком. Но правда жизни оказалась гораздо прозаичнее. Мерлин Грейнджер встал и оглядел учиненный в книжном магазине разгром: разорванные книги, сатиновые остатки некогда красивого малинового абажура, кристальный блеск стекла, радужные осколки которого были разбросаны по всему помещению, – а затем пошел в угол, где хранилась метла, и стал подметать, собирая мусор и в меру сил приводя магазин в его прежнее состояние. Он обнаружил, что несмотря на то, что небольшое количество книг осталось неповрежденным, основная часть получила увечья различной степени тяжести. У некоторых были оторваны обложки, из некоторых были вырваны страницы, иные были слегка надорваны, что, как известно любому, даже не слишком аккуратному читателю, автоматически переводит книги в разряд «распродажа».

Тем не менее к шести часам ему удалось ликвидировать большинство разрушений. Он расставил книги по местам, подмел пол и вкрутил новые лампы в патроны. Красный абажур восстановлению не подлежал, и Мерлин с тревогой подумал о том, что деньги на его замену, вероятно, будут удержаны из его жалованья. В шесть вечера, сделав все, что мог, он закрыл ставней витрину. Вернувшись в магазин, он увидел, что мистер Мунлайт Квилл поднялся из-за своего стола, надел пальто, шляпу и вышел из конторы. Он с загадочным видом поклонился Мерлину и направился к двери. Взявшись за ручку, он остановился, повернулся и тоном, в котором ярость мешалась с неуверенностью, сказал:

– Если эта девушка появится здесь снова, скажите ей, чтобы она вела себя прилично.

Ответ Мерлина «Слушаю, сэр» потонул в скрипе открытой им с этими словами двери, и он вышел.

Мерлин на мгновение замер, приказав себе не беспокоиться о том, что в настоящий момент было всего лишь смутно различимым грядущим, а затем прошел в контору и пригласил мисс Мастерс поужинать вместе во французском ресторане Пульпата, в котором, несмотря на все усилия правительства, все еще можно было заказать красное вино. Мисс Мастерс согласилась.

– От вина у меня всегда начинает звенеть в ушах, – сказала она.

Мерлин внутренне расхохотался, сравнив ее с Каролиной – точнее, не сравнив. Не могло быть никакого сравнения!

II

Мистер Мунлайт Квилл, несмотря на всю таинственность, экзотичность и воистину восточный темперамент, был, тем не менее, решительным человеком, и к проблеме разгромленного магазина он тоже подошел решительно. Ведь без расходов, равных по сумме первоначальной стоимости всего магазина – шаг, на который он по определенным, одному ему известным причинам идти не хотел, – ему бы не удалось вести книжный бизнес прежним порядком. У него оставалась единственная возможность. Профиль магазина был переориентирован с торговли новинками на букинистику. Поврежденные книги прошли уценку от двадцати пяти до пятидесяти процентов, вывеске над дверью, змеившиеся вязью буквы которой когда-то выглядели такими яркими и блестящими, было дозволено беспрепятственно тускнеть; в целях создания соответствующего антуража владелец даже приобрел две псевдотурецкие тюбетейки из красного войлока, одну для себя, а другую для помощника Мерлина Грейнджера. Более того, своей бородке он позволил отрасти так, что теперь она напоминала оперение антикварной стрелы, и сменил щеголеватый, всегда с иголочки, деловой костюм на нечто, больше походившее на плащ волшебника из тускло сиявшей ткани альпака.

Фактически через год после катастрофического визита Каролины единственным, что имело в этом магазине хоть какое-то отношение к современности, осталась мисс Мастерс. Мисс Мак-Крекен пошла по стопам мистера Мунлайта Квилла и превратилась в невыносимую неряху.

Мерлин также, то ли из лояльности, то ли из покорности, позволил своему внешнему облику постепенно приобрести черты запущенного сада. Он принял красную фетровую тюбетейку как символ собственного увядания. Он всегда имел репутацию «модника» – с тех пор, как после школы окончил ремесленное училище в Нью-Йорке, где прослыл неисправимым совершенствователем костюмов и причесок, заботящимся не только о зубах, но даже и о бровях, ценителем важности искусства складывать чистые носки пятка к пятке, мысок к мыску в отдельном ящике комода, который приобретал имя «носочного» ящика.

Он знал, что все это и помогло ему завоевать его место среди блеска и великолепия «Пера Луны». Именно благодаря этим качествам он не занимался тем, чему, затаив дыхание, обучался в ремесленном училище: производством «ящиков для хранения вещей» и продажей их всем, кому бы они ни понадобились, а проще говоря, не стал гробовщиком. Тем не менее, когда прогрессивное «Перо Луны» превратилось в антикварное «Перо Луны», он предпочел погружаться вместе с ним, и потому позволил своим костюмам пылиться нетронутыми на открытом воздухе, а носки стал класть, не разбирая, то в «рубашечный», то в «бельевой» ящик, то вообще куда попало. В этом новом, беззаботном состоянии ему часто случалось отправлять обратно в стирку совершенно чистые, ни разу не ношенные вещи – обычная эксцентричность обедневших холостяков. И все это свершалось прямо перед обложками его любимых модных журналов, которые в то время были буквально переполнены статьями популярных авторов, направленными против пугающих бесстыдств осуждаемых бедняков, как то: покупка приличных сорочек и съедобного мяса, – а также того факта, что они предпочитали надежные инвестиции в ювелирные украшения солидным вложениям в четырехпроцентные облигации!

Безусловно, время было странное и, более того, все это вызывало сожаление всех достойных богобоязненных людей. Ведь именно тогда впервые в истории Республики любому негру, находившемуся к северу от Джорджии, стали давать сдачу с долларовой банкноты! Но, поскольку в то время цент по покупательной способности быстро приближался к китайскому убо и превращался в призрак, который лишь изредка материализовывался после покупки коробки спичек и мог быть потрачен лишь на одно-единственное взвешивание у врача, когда вам необходимо было выяснить свой точный вес, – это, возможно, и не являлось таким уж необъяснимым феноменом, как казалось на первый взгляд. Тем не менее времена наступили странные, поскольку Мерлин Грейнджер совершил то, что он совершил, а именно рискованный и необдуманный шаг, заключавшийся в предложении «руки и сердца» мисс Мастерс. А что еще более странно – она его приняла!

Предложение прозвучало в один из субботних вечеров у Пульпата, за бутылкой слегка разбавленной vin ordinaire воды стоимостью доллар семьдесят пять.

– От вина у меня всегда начинает звенеть в ушах, а у вас? – весело щебетала мисс Мастерс.

– Да, – не слыша, ответил Мерлин; затем, после долгой взвешенной паузы, сказал: – Мисс Мастерс… Оливия… Послушай, я хочу тебе сказать…

Звон в ушах мисс Мастерс, которая знала, что сейчас последует, усилился настолько, что она чуть не упала в обморок от чрезмерного нервного напряжения. Но ее «Да, Мерлин!» прозвучало безо всякого выдоха или дрожи, вызванных внутренним беспокойством. И Мерлин тоже смог вдохнуть снова появившийся вокруг неведомо откуда воздух.

– Я не обладаю состоянием, – сказал он, как бы делая заявление. – Я не обладаю никаким состоянием.

Их взгляды встретились, задержались, в глазах появились томление, мечта и предвкушение счастья.

– Оливия, – сказал он, – я люблю тебя.

– И я тебя, Мерлин, – произнесла она. – Закажем еще бутылочку вина?

– Да, – воскликнул он, и его сердце учащенно забилось. – Ты хочешь…

– Выпить за нашу помолвку! – продолжила она. – Пусть она будет краткой!

– Нет! – почти что крикнул он, яростно стукнув кулаком по столу. – Пусть она длится вечно!

– Что?

– Я хочу… Ах, да, я понял… Ты права. Пусть она будет краткой. – Он рассмеялся и добавил: – Прости.

Принесли вино, и они стали обсуждать детали.

– Сначала наймем небольшую квартирку, – сказал он. – Да, точно, черт побери! Кажется, я знаю подходящую – в доме, в котором я сейчас живу, есть такая: одна большая комната, небольшая кухня, и можно пользоваться ванной на этом же этаже.

Она захлопала в ладоши от радости, а он подумал, как она все-таки мила – точнее, ее лоб, потому что начиная с переносицы и ниже она выглядела как-то неестественно. Она с энтузиазмом подхватила:

– А как только появится возможность, мы наймем настоящие апартаменты – с лифтом и консьержкой.

– А потом купим домик за городом и машину.

– Ну разве можно желать чего-нибудь еще?!

На мгновение Мерлин замолчал. Он думал о том, что теперь ему придется переехать из его комнаты в торце четвертого этажа. Однако это уже не имело никакого значения. Он ни разу не видел Каролину за прошедшие полтора года – фактически с того самого дня, когда она нанесла визит в «Перо Луны». Спустя неделю после того памятного дня свет в ее окнах перестал зажигаться по вечерам, на аллею выглядывала лишь темнота, которая, казалось, сгущалась перед его замершим в ожидании незанавешенным окном. И вот, наконец, свет снова зажегся, но вместо Каролины и ее гостей там показалась банальная семья – мужчина небольшого роста, с жесткими усами, а также дородная дама, проводившие вечера за меланхоличными пасьянсами. После первых двух вечеров Мерлин безо всякого сожаления закрыл жалюзи.

Нет-нет, Мерлин ни о чем другом и не мечтал, кроме как завоевывать свое место в этом мире на пару с Оливией. У них когда-нибудь будет собственный голубой коттедж в пригороде, лишь чуть-чуть пониже классом, чем белые оштукатуренные коттеджи под зелеными крышами. В траве у домика будут разбросаны ржавые лопаты, там будут стоять старая скамейка и старая покосившаяся плетеная детская коляска. А всю эту траву, и коляску, и сам домик, и весь его мир будут обнимать руки Оливии, чуть располневшие руки «неооливийского» периода, который наступит, когда при ходьбе ее щеки начнут чуть подрагивать от чересчур усердного массажа лица. Послышался ее голос, совсем рядом:

– Я знаю, что ты собирался сказать об этом вчера, Мерлин. Я видела…

Она видела. Ох, ему стало вдруг интересно, многое ли она была способна заметить? Заметила ли она, что девушка, вошедшая в компании троих мужчин и севшая за соседний столик, была… Каролиной? Да, заметила ли она? Заметила ли она, что у мужчин был с собой ликер – гораздо более сильное средство, чем красные чернила Пульпата, пусть даже и разбавленные в пропорции один к трем?

Мерлин, затаив дыхание, смотрел во все глаза, едва слыша сквозь внезапно окутавшую его стену эфира негромкий успокаивающий монолог Оливии, которая, подобно пчеле, старалась поглотить всю сладость этого незабываемого момента. Мерлин слушал звон кусочков льда и веселый смех, которым четверка отозвалась на какую-то шутку, и смех Каролины, который он так хорошо помнил, взволновал его, заставил его воспарить и приказал его сердцу приземлиться за ее столиком, чему оно послушно и подчинилось. Он мог отлично ее рассмотреть, и ему показалось, что за последние полтора года она слегка изменилась. Возможно, причиной тому был падавший свет – или все же ее щеки слегка впали, а взгляд был уже не так свеж, как раньше, а слегка водянист? Но рыжие волосы все так же отсвечивали темным золотом, губы все так же молили о поцелуе, как и профиль, который иногда возникал прямо перед его глазами, когда он смотрел на ряды книг в сумерках магазина, не освещаемого более лампой в малиновом абажуре.

И она пила! Тройной румянец на ее щеках был порожден молодостью, вином и косметикой – это он мог сказать совершенно точно. Она старалась рассмешить молодого человека, сидевшего слева от нее, и дородного мужчину, сидевшего справа, и даже пожилого господина напротив – последний время от времени издавал резкие сконфуженные смешки старшего поколения. Мерлин расслышал слова песни, которую она с перерывами напевала:

Коль любишь, пальцами схвати,

На мост бездумно не лети…

Дородный мужчина наполнил ее стакан прохладной амброзией. Официант, совершив несколько кругов вокруг стола и бросив множество растерянных взглядов на Каролину, развлекавшуюся бессмысленным допросом, касающимся сочности того или иного блюда, наконец смог получить некое подобие заказа и поторопился удалиться.

Оливия разговаривала с Мерлином.

– Так когда? – спросила она, и в ее голосе послышалось легкое разочарование.

До него наконец дошло, что он только что ответил «нет» на какой-то вопрос.

– Ну… со временем…

– Тебе что, все равно?

Патетическая резкость вопроса заставила его перевести взгляд на нее.

– Как можно скорее, дорогая, – ответил он неожиданно нежно. – Через два месяца – в июне.

– Так скоро? – От радостного волнения у нее схватило дыхание.

– Ну да. Думаю, нам подойдет июнь. Зачем ждать?

Оливия начала притворяться, что два месяца для нее – слишком короткий срок, она не успеет как следует приготовиться. Какой невоспитанный мальчишка! Не слишком ли ты торопишься, а? Ну что ж, она докажет, что никогда не стоит торопиться, если дело касается нее. Все произошло так неожиданно, что она даже засомневалась, стоит ли ей вообще выходить за него замуж.

– В июне, – с нажимом повторил он.

Оливия вздохнула, улыбнулась и, оттопырив мизинчик, как это полагалось по новой моде, взяла чашку с кофе. У Мерлина тут же возникло желание приобрести пяток колец и устроить игру в серсо.

– Черт побери! – сказал он вслух. Ведь совсем скоро он действительно наденет кольцо на один из этих пальцев.

Он бросил взгляд вправо. Компания из четырех человек буянила так, что метрдотелю пришлось подойти и сделать им замечание. Каролина разговаривала с метрдотелем на повышенных тонах, ее юный голос был так красив, что, казалось, к разговору прислушивается весь ресторан – весь ресторан, за исключением Оливии Мастерс, полностью поглощенной своим новым секретом.

– Привет, как дела? – говорила Каролина. – Надо же, какой симпатичный метрдотель в неволе. Слишком шумно? Какая жалость. Необходимо что-то предпринять. Жеральд, – она обратилась к мужчине по правую руку, – метрдотель говорит, что здесь слишком шумно. Обращается к нам с просьбой это прекратить. Что ему ответить?

– Тсс! – со смехом ответил Жеральд. – Тсс! – И Мерлин услышал, как он добавил потише: – Сейчас проснется вся буржуазия. Сюда же продавцы ходят «подучить французский»!

Каролина выпрямилась, будто ее ударило током.

– Продавцы? – воскликнула она. – Покажите мне продавца! Это, по всей видимости, развеселило всю компанию, потому что все, включая Каролину, снова разразились хохотом. Метрдотель, безо всякого успеха честно попытавшись их урезонить еще раз, лишь пожал плечами и удалился, как настоящий галл.

Общеизвестно, что главным достоинством «Пульпата» является табльдот. И это место нельзя назвать веселым в общепринятом смысле этого слова. Вы приходите, усаживаетесь в зале с низким темным потолком, выпиваете немного красного вина, разговариваете чуть больше и громче обычного, а после этого направляетесь домой. Заведение закрывается в девять тридцать, ни минутой позже; полицейский получает заработанное, ему выдается бутылка вина «для миссис», гардеробщица передает вырученные чаевые в общую кассу, и тьма окутывает небольшие круглые столики. Но в этот вечер в «Пульпате» происходило что-то необычайное, радикально отличавшееся от привычного распорядка. Девушка с отсвечивавшими темным золотом рыжими волосами вскочила на стол и начала танцевать прямо на нем.

– Sacre nom de Dieu! Слезайте немедленно! – крикнул метрдотель. – Остановите музыку!

Но музыканты играли так громко, что имели полное право притвориться, будто не услышали его; вспомнив молодость, они стали играть еще громче и еще веселее, а Каролина продолжила свой грациозный быстрый танец на столе; ее тонкое розовое платье обвивалось вокруг тела, а проворные руки энергично двигались в сигарном дыму.

Французы за соседним столиком разразились криками одобрения, к которым присоединились и остальные присутствовавшие, – через мгновение весь зал наполнился аплодисментами и криками; половина ужинавших вскочила и образовала толпу, оттеснившую вызванного в спешном порядке владельца ресторана, неясными выкриками выражавшего свое желание положить всему этому конец как можно скорее.

– Мерлин! – кричала Оливия, опомнившаяся от грез. – Только посмотри – что за порочное создание! Пойдем отсюда – сейчас же!

Зачарованный Мерлин возразил, что они еще не заплатили по счету.

– Ничего страшного. Оставь пять долларов на столе. Я презираю эту девицу! Я не могу ее видеть! – Она уже встала и тянула его за руку.

Покорно, безропотно, но явно против своей воли, Мерлин встал и последовал за Оливией, прокладывавшей себе дорогу сквозь обезумевшую толпу, шум в которой достиг своего апогея и грозил перерасти в настоящие беспорядки. Он покорно принял свое пальто и, спотыкаясь, сделал дюжину шагов, выйдя под апрельский дождь. В ушах все еще слышался топот легких ножек, танцевавших на столе, и звуки смеха, полностью заполнившего весь маленький мирок кафе. Молча они направились к автобусной остановке на Пятой авеню.

Лишь через день она снова заговорила о свадьбе, – она решила поменять дату: лучше всего обвенчаться пораньше – первого мая.

III

И они поженились, и это произошло довольно прозаически, под канделябром в той самой квартире, где Оливия жила со своей мамой. Сразу после свадьбы они витали в облаках, но постепенно все прошло – и наступила скука. На Мерлина свалилась ответственность: теперь он был обязан приносить домой свои тридцать долларов в неделю, которых вместе с ее двадцатью едва хватало, чтобы накапливать на их телах почтенный жирок и скрывать его с помощью приличной одежды.

После нескольких недель, не увенчавшихся успехом экспериментов с близлежащими ресторанами, было решено, что они присоединятся к великой армии потребителей полуфабрикатов, поэтому для него все вернулось на круги своя, и каждый вечер он снова заходил в кулинарию Брейдждорта и покупал картофельный салат, нарезанную ветчину, а иногда, в приступе экстравагантности, даже фаршированные томаты.

Затем он шагал домой, входил в темный холл и поднимался на третий этаж по скрипящей лестнице, покрытой старым, давно утратившим рисунок ковром. В холле пахло чем-то древним: то ли овощами урожая 1880 года, то ли мебельной политурой, бывшей в моде тогда, когда Брайан по прозвищу «Адам-с-Евой» выступал против Уильяма Мак-Кинли; портьеры здесь весили на унцию больше за счет пыли, собранной ими со стоптанных ботинок и оборок платьев, давным-давно превратившихся в материал для стеганых одеял. Запах преследовал его по всей лестнице, становясь еще более заметным на каждом пролете, где его подчеркивал неистребимый аромат приготовляемой пищи, сменявшийся на следующем пролете давно знакомым духом ушедших поколений.

В конце концов перед ним оказывалась дверь его комнаты, бесшумно распахивавшаяся с почти неприличной готовностью и закрывавшаяся с презрительным фырканьем после его «Дорогая, это я! Приготовься к пиру!».

Оливия, всегда возвращавшаяся домой на верхней площадке автобуса – чтобы «подышать воздухом», – стелила постель и развешивала одежду. Услышав приветствие, она выходила, небрежно целовала его, даже не закрывая глаз, а он неуклюже, как лестницу, обнимал ее, схватив за руки, будто она должна была вот-вот потерять равновесие и, как только он чуть ослабит хватку, свалиться прямо на пол. Так целуются лишь на втором году брака, когда пару уже не назовешь молодоженами, которые – как говорят те, кто понимает толк в этих вещах, – целуются, словно актеры на сцене.

Они ужинали, а после выходили прогуляться в Центральный парк, располагавшийся в двух кварталах от их дома. Иногда ходили в кино, которое терпеливо растолковывало им, что все в жизни существует именно для них, что впереди у них обязательно что-то великое, выдающееся и прекрасное, нужно лишь быть послушными и покорными своей судьбе и не желать лишнего.

Так они прожили три года. После этого в их жизни наступила перемена: Оливия родила ребенка, ставшего для Мерлина новым потребителем материальных ресурсов. На третьей неделе после родов, прорепетировав целый час, нервничая, он вошел в контору к мистеру Мунлайту Квиллу и потребовал огромную прибавку жалованья.

– Я здесь работаю вот уже десять лет! – заявил он. – С девятнадцати лет! Я всегда прилагал все усилия для процветания бизнеса.

Мистер Мунлайт Квилл ответил, что ему нужно все обдумать. На следующее утро, к великой радости Мерлина, он заявил, что готов предпринять давно обдуманный шаг, – он собирался полностью удалиться от дел, лишь изредка нанося визиты в магазин, а ведение дел он поручит Мерлину, назначив его управляющим с жалованьем пятьдесят долларов в неделю и одной десятой долей прибыли. Когда старик закончил говорить, щеки Мерлина окрасились румянцем, а на глазах выступили слезы. Он схватил руку хозяина и, крепко ее сжимая, забормотал:

– Вы так добры, сэр. Вы чрезвычайно добры… Не знаю, как вас благодарить…

Вот так после десяти лет преданной службы ему наконец повезло. При взгляде назад это восхождение к вершине карьеры стало казаться ему вовсе не серым, жалким и суетным десятилетием остывающего энтузиазма и расставания с грезами; это уже не были годы, заставившие потускнеть лунный свет на улице и навсегда унесшие юность из облика Оливии, – нет, теперь ему представлялось, что это было торжественное и славное восхождение вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам, которые он сознательно преодолевал благодаря несокрушимой силе воли. Самообман оптимизма, хранивший его от страданий, нарядился теперь в позолоченные одежды самодовольства. Несколько раз он хотел оставить мистера Мунлайта Квилла и продолжить свой полет, но из чистого сострадания так никуда и не ушел. Как ни странно, теперь он считал, что лишь благодаря собственному упорству он тогда «решил остаться – и победил»!

Тем не менее давайте сейчас не будем пенять Мерлину – пусть он рассматривает себя в новом, привлекательном свете. Он ведь все же добился успеха: к тридцати годам он получил хорошую должность. В тот вечер он, сияя, покинул магазин и потратил все свои деньги на лучшие деликатесы из имевшихся у Брейдждорта и шагал домой с великой вестью и четырьмя огромными бумажными пакетами. Не имело никакого значения и то, что Оливия плохо себя чувствовала и не могла есть, и то, что неравная борьба с четырьмя фаршированными томатами увенчалась легкой тошнотой, и даже то, что большинство яств испортилось на следующий день в разморозившемся леднике. Впервые – не считая единственной недели сразу после свадьбы – Мерлин Грейнджер считал, что «у природы нет плохой погоды».

Новорожденного мальчика нарекли Артуром, и их жизнь обрела степенную значимость, а по прошествии некоторого времени – и центр притяжения. Мерлин и Оливия в своей собственной вселенной отошли на второй план; но то, что они утратили как личности, было возвращено им в форме некоей первобытной гордости. Загородный коттедж так и не материализовался, его место заняло месячное пребывание в пансионе в Эшбери-парк; каждый год на две недели, когда Мерлин получал отпуск, они отбывали в веселый вояж, и особенно хорошо становилось в те часы, когда дитя засыпало в большой комнате с окнами на море, а Мерлин мог прогуляться в толпе по тротуару под ручку с Оливией, попыхивая сигарой и пытаясь выглядеть «на миллион долларов».

Почти не замечая, как медленнее стали течь дни и быстрее бежать годы, Мерлин проскочил тридцать один и тридцать два, а затем неожиданно наступил тот возраст, когда река времени смывает почти все остатки прекрасной юности: ему исполнилось тридцать пять. И однажды на Пятой авеню он вновь увидел Каролину.

В солнечное, цветущее пасхальное воскресенье улица представляла собой роскошное зрелище: казалось, весь мир состоял сплошь из апрельских лилий, фраков и шикарных шляпок. Пробило полдень, из соборов высыпал народ, – двери открывались широко, и люди, выходившие наружу, встречавшие знакомых, заводившие беседы, махавшие белыми букетами ожидавшим шоферам, сливались в один сплошной смех, который, казалось, исторгался из громадных уст Святого Симона, Святой Хильды и Святых Апостолов.

Перед собором Святых Апостолов выстроились все двенадцать членов приходского управления, исполнявших освященный временем обряд вручения доверху наполненных пудрой пасхальных яиц пришедшим к службе дебютанткам этого года. Вокруг с удовольствием резвились чудесно выглядевшие дети из самых богатых семей, прекрасно одетые и причесанные, похожие на сияющие бриллианты на пальцах своих матерей. Кажется, сентиментальность требует говорить о бедных детях? Да, но ах… дети богачей! Умытые, опрятные, приятно пахнущие, будущее лицо нации – и, кроме того, разговаривающие так негромко и властно!

Маленькому Артуру исполнилось пять, он был ребенком из «среднего класса». Непримечательный, незаметный, с носом, который так навсегда и остался единственной греческой чертой его лица, он крепко держался за теплую и липкую руку матери. С другой стороны шел Мерлин, и они вместе двигались в расходившейся по домам толпе. На Пятьдесят третьей улице, где было сразу две церкви, образовался самый обширный и плотный людской затор. Скорость движения снизилась до такой степени, что маленькому Артуру без всякого труда удавалось успевать идти со всеми в ногу. Именно здесь Мерлин заметил медленно скользнувшее к обочине и там остановившееся открытое ландо темно-красного цвета с блестящими никелированными деталями. В нем сидела Каролина!

На ней было черное облегающее платье, на руках – бледно-розовые, пахнувшие лавандой перчатки, а на талии красовался пояс из орхидей. Мерлин вздрогнул и в ужасе уставился на нее. Впервые за восемь лет, прошедших с его свадьбы, он вновь встретил эту девушку. Но она более не выглядела девушкой! Она была все так же стройна, хотя не совсем так же, поскольку присущая ей раньше мальчишеская развязность и дерзость юности исчезли, как и детский румянец щек. Но красота осталась: в ее фигуре появились достоинство и очаровательные признаки двадцатидевятилетнего благополучия; она восседала в ландо так непринужденно и уверенно, что все смотрели на нее, затаив дыхание.

Неожиданно она улыбнулась – той самой улыбкой из прошлого, яркой, как этот пасхальный день и окружавшие ее цветы, чуть более мягкой и от того немного потерявшей блеск и бесконечность обещания, которое она излучала в книжном магазине девять лет назад. Улыбка стала суровой, разбивающей иллюзии и от того печальной.

Но и мягкости, и радости в ней было достаточно, чтобы сразу двое молодых людей в нарядных костюмах поспешили приветственно снять шляпы и продемонстрировать всем свои чуть взмокшие набриолиненные головы; волнуясь и кланяясь, они поспешили к ее ландо, чтобы мягко коснуться своими серыми перчатками ее лавандовых. А за этими двумя сейчас же последовал еще один, а затем еще двое, и вокруг ландо стала быстро расти толпа. Мерлин услышал, как какой-то молодой человек рядом с ним поспешно извинился перед своим, видимо, менее «светским» спутником:

– Прошу меня простить, но мне крайне необходимо засвидетельствовать свое почтение перед одним человеком. Не ждите меня, я вас догоню.

Прошло три минуты, и на каждом дюйме пространства около ландо – и спереди, и сзади, и сбоку – уже находился мужчина, пытавшийся сказать что-то настолько умное, чтобы фраза достигла ушей Каролины невзирая на бурный поток общего разговора. К счастью для Мерлина, швы пиджака маленького Артура решили окончательно разъехаться именно в этот момент, и Оливия торопливо остановилась прямо напротив какого-то здания, чтобы заняться импровизированной починкой костюма, поэтому Мерлин получил возможность без помех наблюдать неожиданный уличный салон.

Толпа росла. Сформировался второй ряд, а за ним еще два. В центре, похожая на орхидею в черном обрамлении, на троне своего уже невидимого ландо восседала Каролина, кланяясь и приветствуя знакомых, радостно улыбаясь направо и налево, так, что неожиданно даже солидные джентльмены, оставив своих жен и супруг, спешили к ней.

Толпа, уже напоминавшая кортеж, стала прирастать любопытствующими; мужчины всех возрастов, которые вряд ли были знакомы с Каролиной, начинали проталкиваться ближе, образуя круг, увеличивающийся в диаметре, и леди в лавандовых перчатках оказалась в центре огромной импровизированной аудитории.

Ее окружали лица – чисто выбритые, усатые, старые, молодые, неопределенного возраста; то там, то тут виднелись и женщины. Толпа быстро заняла всю улицу до противоположного тротуара, а когда находившийся за углом Святой Антоний выпустил своих прихожан, люди запрудили и тротуар; самые крайние прижимались к забору располагавшегося на другой стороне улицы поместья какого-то миллионера. Автомобили, двигавшиеся вдоль по авеню, были вынуждены остановиться; за считаные мгновения толпа окружила три, пять, шесть машин; автобусы, эти черепахи автомобильного движения, застревали в пробке, а их пассажиры высыпали на крыши, возбужденно переговариваясь и пытаясь разглядеть центр людской массы, который было уже невозможно увидеть с края толпы.

Столпотворение выглядело ужасным. Ни светская аудитория на матче Йель-Принстон, ни даже взмокшая публика на чемпионате мира по бейсболу не могут идти ни в какое сравнение с этой образовавшейся «свитой», гудевшей, смотревшей по сторонам, смеявшейся и сигналившей клаксонами в честь леди в черном платье и лавандовых перчатках. Это было одновременно и изумительно, и ужасно. Находившийся за четверть мили разъяренный полисмен вызывал участок; рядом до смерти испуганный гражданин разбил стекло пожарного извещателя, вызывая сразу все пожарные команды; в квартире на верхнем этаже близлежащего небоскреба истеричная старая дева по телефону требовала прислать агента государственной безопасности, уверяя, что произошло массовое нарушение введенного запрета на употребление крепких напитков, большевистская революция и побег пациентов из лечебницы «Бельвью».

Шум нарастал. Прибыл первый пожарный расчет, наполнив воскресное утро дымом, клацаньем и отражавшимся от высоких стен эхом металлического призыва «всем сохранять спокойствие». Решив, что город постигло бедствие, два перепуганных дьякона тут же приступили к чтению мессы о спасении и послали звонить в колокола Святой Хильды и Святого Антония; звон был немедленно подхвачен у Святого Симона и Святого Послания. Шум был слышен даже вдали, на Гудзоне и Ист-ривер; паромы, буксиры и океанские лайнеры включили сирены и свистки, и звуки поплыли меланхолическими волнами, то изменяясь, то повторяясь, по всему городу, от Риверсайд-драйв до серых туманных низин Ист-Сайда.

А в центре стояло ландо, и в нем сидела леди в черном платье и лавандовых перчатках, мило болтая то с одним, то с другим счастливчиком в парадном костюме, первым сумевшим пробиться к ней на расстояние, достаточное для разговора. Спустя некоторое время беседа ей наскучила, и она огляделась.

Зевнув, она попросила стоявшего ближе всех мужчину принести ей стакан воды. Мужчина же несколько смятенно принес свои извинения. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он даже не смог бы дотронуться до собственного уха.

Когда послышался рев первых пароходных сирен, Оливия пристегнула английской булавкой последнюю деталь пиджачка Артура и огляделась. Мерлин увидел, что она вздрогнула, медленно выпрямилась, как бы окаменев, а затем издала презрительно-удивленное восклицание:

– Это она! О господи!

Бросив на Мерлина быстрый взгляд, в котором смешались боль и укор, она без лишних слов одной рукой схватила в охапку маленького Артура, а другой – мужа и почти галопом начала стремительное движение сквозь толпу. По какой-то причине все перед ней расступались; по какой-то причине ей удалось не потерять ни мужа, ни сына; каким-то образом ей удалось миновать два квартала и в слегка растрепанном виде выйти на свободное пространство, где, не замедляя шага, она свернула на боковую улицу. Только тут, когда гомон толпы превратился в неясный и далекий шум, она сбавила шаг и поставила Артура на ноги.

– Даже Пасха не помеха! Ни стыда ни совести!

Вот и все, что она сказала. Ничего больше. Она сказала это Артуру и до конца дня разговаривала только с Артуром. Во время бегства по какой-то непонятной эзотерической причине она так ни разу и не взглянула на мужа.

IV

Годы, проходящие между тридцатью пятью и шестьюдесятью пятью, напоминают пассивному разуму поездку на какой-то бессмысленной карусели. А лошадки на этой карусели спотыкающиеся и обветренные, яркие краски со временем посерели и почернели, и поездка лишь туманит разум, кружит голову и совсем не похожа на карусели детства или отрочества и уж точно не походит на стремительные и головокружительные «американские горки» юности. Для большинства людей эти тридцать лет означают постепенный уход от жизни, отступление сначала с линии фронта со множеством укреплений – мириад развлечений и увлечений юности – на рубежи с их уменьшающимся количеством по мере того, как мы сводим свои амбиции к знаменателю одной-единственной амбиции, свои развлечения – к единственному развлечению, своих друзей – к узкому кругу тех, кого мы еще можем терпеть; все заканчивается в уединенном пустынном укреплении, которое вовсе даже не крепкое: там отвратительно свистят снаряды, но мы их уже едва слышим, потому что, испуганные и усталые, просто сидим и ждем смерти.

Итак, к сорока годам Мерлин почти не отличался от себя тридцатипятилетнего: чуть больший живот, седина на висках, походка чуть менее живая, чем прежде. В сорок пять он изменился еще меньше по сравнению с сорока, лишь слегка оглох на левое ухо. Но к пятидесяти пяти процесс пошел, как необратимая химическая реакция, с нарастающей скоростью. С каждым годом в глазах членов своей семьи он все более превращался в «старика», почти что дряхлого, если сравнивать с женой. К этому времени он стал единственным владельцем книжного магазина. Непостижимый мистер Мунлайт Квилл умер пятью годами ранее, жена пережила его ненадолго, и магазин вместе со складом был завещан ему, – здесь и проводил он свои дни, выучив названия практически всего, что было написано человеком за три тысячи лет. Он стал живым каталогом и авторитетом по части тиснения и переплетов, фолио и первых изданий, точным перечнем тысяч авторов, которых он никогда не читал и уж точно никогда не смог бы понять.

В шестьдесят пять у него появилась старческая дрожь. Он приобрел меланхолические привычки пожилого человека, так часто изображаемого в стандартном амплуа «второго старика» викторианской комедии. Он тратил огромное количество времени на поиски положенных не на место очков. Он пилил жену, и его пилили в ответ. Он по три или четыре раза в год повторял одни и те же шутки за семейным столом, а также высказывал дикие и нелепые поучения, пытаясь наставить сына на путь истинный. Умственно и физически он настолько отличался от двадцатипятилетнего Мерлина Грейнджера, что казалось совершенно непонятным, как же это он до сих пор еще носит это имя.

Он по-прежнему работал в книжном магазине, взяв молодого помощника, который конечно же казался ему сущим бездельником, и новую молоденькую секретаршу, мисс Гэффни. Бухгалтерию по-прежнему вела столь же древняя, как и он сам, мисс Мак-Крекен. Молодой Артур, как и все молодые люди тех лет, торговал облигациями на Уолл-стрит. Все было так, как и должно было быть. Пусть старый Мерлин в меру своих возможностей извлекает из своих книг магию, а молодого короля Артура в книгах интересовали только цифры.

Однажды в четыре часа вечера, когда он в шлепанцах на мягкой подошве бесшумно проскользнул на верхний этаж магазина, собираясь предаться своей новой привычке, которой, честно говоря, немного стыдился, а именно пошпионить за юным клерком, он случайно выглянул в окно и стал близоруко рассматривать улицу. У обочины остановился большой, солидный и впечатляющий лимузин, шофер которого, выйдя и получив какие-то указания от сидевших на заднем сиденье пассажиров, развернулся и с недоумением на лице направился ко входу в «Перо Луны». Отворив дверь, он вошел внутрь, окинул неуверенным взглядом старика в войлочной тюбетейке и обратился к нему низким, пасмурным голосом – слова будто доносились из тумана:

– А вы… вы торгуете заданиями?

Мерлин утвердительно кивнул:

– Учебники стоят вон там.

Шофер снял кепку и почесал коротко стриженную макушку.

– Да не. Мне надо дитектиф. – Он махнул рукой по направлению к лимузину. – Она видала в газете. Первое задание.

Мерлин заинтересовался. Кажется, намечалась выгодная сделка.

– Издание? Да, мы давали объявление о первых изданиях, но… детективы… что-то не припомню… А как называлась книга?

– Да не помню. Про уголовников.

– Про преступников? У нас есть… вот, «Преступления семьи Борджио», сафьяновый переплет, Лондон, 1769, отличная сохра…

– Не, – перебил шофер, – там был один преступник. Она видала в газете, что у вас есть в продаже.

С видом знатока он отверг еще несколько предложенных названий.

– Сиплый Баварец, – неожиданно объявил он после недолгой паузы.

– Что? – переспросил Мерлин, подумав, что последовал комментарий по поводу его голоса.

– Сиплый Баварец. Тот парень, который преступник!

– Сиплый Баварец?

– Сиплый Баварец. Немец, наверно.

Мерлин задумчиво погладил седую растительность на подбородке.

– Черт возьми, мистер, – продолжил потенциальный покупатель, – если вы не желаете, чтобы на меня наорали лишний раз, подумайте хорошенько. Старуха звереет, если что-то не получается сразу.

Но у Мерлина не возникло ни одной ассоциации по поводу Сиплого Баварца; не увенчался успехом и тщательный осмотр полок, так что через пять минут удрученный возница был вынужден вернуться к своей госпоже. Сквозь витрину Мерлин мог наблюдать зримые признаки ужасного шума, поднявшегося внутри лимузина. Шофер напрасно умолял, разводил руками и пожимал плечами в знак своей невиновности, поскольку, когда он развернулся и снова занял место у руля, выражение его лица было ничуть не менее удрученным.

После этого открылась задняя дверца лимузина, и появился тощий бледный молодой человек лет двадцати, одетый по последней моде, с невесомой тросточкой в руке. Он вошел в магазин, прошествовал мимо Мерлина, вытащил сигарету и закурил. Мерлин подошел поближе:

– Чем могу служить, сэр?

– Почтенный, – холодно ответил юнец, – вот что мне нужно от вас: во-первых, не мешайте мне здесь курить, пока меня не видит та престарелая леди в лимузине, приходящаяся мне бабушкой. Поступление к ней сведений о том, что я курю до моего совершеннолетия, обойдется мне в пять тысяч долларов. Во-вторых, принесите первое издание «Преступления Сильвестра Бонара», о котором вы давали объявление в субботней «Таймс». Моей бабушке взбрело в голову избавить вас от этой макулатуры.

Детектив! Про преступников! «Сиплый Баварец»! Все стало ясно. С легким извиняющимся смешком, как бы говоря, что он мог бы получить удовольствие от этой истории, жаль только, что по ходу жизни он не приобрел привычку получать удовольствие хоть от чего-то, Мерлин проковылял в заднюю комнату, где хранились его сокровища, включая и последнее капиталовложение, доставшееся ему сравнительно дешево на распродаже крупной коллекции.

Когда он принес книгу, молодой человек с явным удовольствием затягивался сигаретой и выпускал дым изо рта.

– Боже мой, – произнес он, – она не спускает с меня глаз целыми днями, заваливая всякими идиотскими поручениями! Я не курил уже шесть часов! Куда катится этот мир, спрашиваю я вас, если слабая старушонка, которой уже опять пора питаться молочком, может диктовать мужчине условия, касающиеся его личных вредных привычек?! Не чувствую в себе ни малейшего желания повиноваться. Покажите книгу.

Мерлин аккуратно передал ему книгу, и молодой человек, открыв ее так небрежно, что сердце книгопродавца подпрыгнуло, стал мусолить страницы большим пальцем.

– Совсем без картинок, да? – прокомментировал он. – Ну что ж, почтенный, какова ваша цена? Называйте! Мы готовы хорошо заплатить, хотя я и не знаю почему.

– Сто долларов, – нахмурившись, произнес Мерлин.

Молодой человек изумленно присвистнул:

– Чего?! Имейте в виду, я не с ранчо и у меня нет мешка с золотом. Я всю жизнь прожил в городе, да и моя бабушка тоже из городских, хотя, признаю, для того чтобы она была в исправности, требуются особые ассигнования. Даю двадцать пять долларов и позволю себе подчеркнуть, что это щедро. У нас на чердаке куча книг – лежат рядом с моими игрушками, – которые были написаны тогда, когда старикана, написавшего эту, еще на свете не было!

Суровый и педантичный Мерлин в ужасе замер:

– Ваша бабушка выдала вам двадцать пять долларов на эту покупку?

– Нет. Она выдала мне пятьдесят, но ждет сдачу. Уж я-то ее знаю!

– Передайте ей, – с достоинством сказал Мерлин, – что она упустила выгодное предложение.

– Даю сорок, – настаивал молодой человек. – Ну же, соглашайтесь! Будьте благоразумны и не грабьте нас…

Мерлин развернулся с драгоценным томом под мышкой и собрался было вернуть его в специальный шкаф в конторе, но тут случилось нечто неожиданное. Входная дверь не то чтобы бесшумно открылась, а лучше сказать, растворилась, впустив в темное помещение облаченное в черный шелк и меха царственное видение, быстро направившееся к продавцу. Сигарета выпала из пальцев юного горожанина, он издал невольный возглас «Черт побери!», но явление, как ни странно, произвело куда больший неожиданный эффект на Мерлина, который выпустил из рук свое сокровище, присоединившееся к сигарете на полу. Перед ним стояла Каролина.

Она была старухой – замечательно сохранившейся, необычайно красивой, с прямой спиной, но все же старухой. Волосы были седыми, потерявшими былую густоту. Они были тщательно уложены и украшены драгоценностями; на ее лице, лишь слегка припудренном, как и положено «la grande dame», виднелась сетка морщин, особенно у глаз – две глубокие складки пролегли от носа к уголкам губ. Взгляд был тусклым, болезненным и брюзгливым.

Но это, без сомнений, была Каролина: это были ее черты, хоть и разрушенные временем; это была ее фигура, пусть ставшая хрупкой и малоподвижной; это была ее манера держаться, безошибочно узнаваемая в смеси восхитительной дерзости и завидной самоуверенности; и кроме всего прочего, это был ее голос, пусть надтреснутый и дрожащий, но все еще сохранивший ту нотку, которая могла заставить любого шофера пожалеть, что он не сидит за рулем мусоровоза, и стать причиной падения сигарет из рук взращенных в черте города внуков.

Она остановилась и принюхалась. Ее взгляд упал на валявшуюся на полу сигарету.

– Что это? – воскликнула она. Это был не вопрос – это была литания подозрения, обвинения, доказательства и приговора. Все заняло одно лишь мгновение. – Немедленно выпрямись, – сказала она внуку, – выпрямись и выпусти весь этот никотин из своих легких!

Молодой человек испуганно посмотрел на нее.

– Выдыхай! – скомандовала она.

Он чуть сжал слабые губы и выдохнул.

– Выдыхай! – повторила она тоном, не терпящим возражений.

Он снова выдохнул, беспомощный и нелепый.

– Ты отдаешь себе отчет в том, – резко продолжила она, – что за пять минут потерял пять тысяч долларов?

Мерлин на мгновение подумал, что сейчас молодой человек упадет на колени и станет молить пощадить его, но такова уж человеческая гордость – он так и остался стоять, даже еще раз выдохнул, отчасти от нервов, отчасти, без сомнений, в тщетной надежде вновь снискать расположение родственницы.

– Что за осел! – воскликнула Каролина. – Еще раз, один только раз, – и ты покинешь университет и отправишься работать!

Угроза настолько потрясла молодого человека, что он стал еще более бледным, еще бледнее, чем от природы. Но Каролина еще не закончила:

– Думаешь, я не знаю, что ты, твои братья, да и твой глупый папаша думаете об мне? А я прекрасно знаю. Вы думаете, что я дряхлая развалина! Вы думаете, что меня от ветра шатает? Не дождетесь! – Она стукнула себя в грудь кулаком, как бы демонстрируя крепость мускулатуры. – А что касается мозгов, так у меня их будет больше, даже когда вы меня в гроб положите, чем у вас у всех, вместе взятых!

– Бабушка…

– А ну тихо, ты, тощий юнец! Да если бы не мои деньги, лучшее, что из тебя могло бы выйти, – это цирюльник в Бронксе! Посмотри на свои руки! Тьфу! Руки цирюльника! И ты еще осмелился считать, что умнее меня – меня, за которой когда-то ухаживали три графа, один герцог и еще полдюжины папских наместников, примчавшихся за мной из Рима в Нью-Йорк. – Она замолчала и, переведя дыхание, добавила: – Выпрямись! Выдыхай!

Молодой человек послушно выдохнул. В этот момент открылась дверь, и в магазин ворвался взволнованный джентльмен среднего возраста. Его пальто и шляпа были отделаны мехом; более того, казалось, что тем же мехом были отделаны его верхняя губа и подбородок. Он бросился к Каролине.

– Вот вы где! – воскликнул он. – Обыскал весь город. Звонил вам домой, секретарь сказал, что вы, кажется, направились в книжный магазин «Перо…

Каролина раздраженно посмотрела на него.

– Я наняла вас, чтобы слушать ваши умозаключения? – оборвала его она. – Вы сыщик или брокер?

– Брокер, – признался меховой человек, слегка опешив. – Прошу прощения. Те акции фонографической компании. Могу продать за сто пять.

– Так продавайте.

– Очень хорошо. Я думал, я лучше…

– Продавайте! Я разговариваю со своим внуком.

– Очень хорошо. Я…

– Всего доброго.

– Всего доброго, мадам. – Меховой человек поклонился и в некотором смятении покинул магазин.

– Что касается тебя, – сказала Каролина, снова посмотрев на внука, – стой, где стоишь, и веди себя тихо.

Она повернулась к Мерлину и окинула его уже не таким суровым взглядом. Затем она улыбнулась – и он понял, что тоже улыбнулся. Сейчас же они оба разразились надтреснутым, но от этого не менее неожиданным смехом. Она схватила его за руку и увлекла за собой в дальний конец магазина. Там они остановились, посмотрели друг на друга, и случился еще один приступ старческого веселья.

– Только так, – еле смогла со злобным торжеством произнести она. – Единственное, что доставляет удовольствие таким старухам, как я, – это чувство, что я могу заставить всех плясать под свою дудку. Быть старой, богатой и иметь бедных наследников так же здорово, как быть юной, красивой и иметь сестер-дурнушек.

– Да уж, – хихикнул Мерлин. – Знаю. Завидую вам. Она кивнула, прищурившись.

– Я была здесь последний раз сорок лет назад, – сказала она. – Вы были молодым человеком, и вы были готовы служить по первому знаку!

– Вы правы, – признал он.

– Мой визит, должно быть, вам запомнился.

– На всю жизнь! – воскликнул он. – Я думал… Я думал поначалу, что вы были настоящей – человеком из плоти и крови, я хотел сказать.

Она рассмеялась.

– Многие думали, что во мне нет ничего человеческого.

– А теперь, – с волнением продолжил Мерлин, – я понимаю. Нам, старикам, позволено все понимать, ведь ничего уже не имеет особого смысла. Теперь мне ясно, что тогда, когда я смотрел, как вы танцевали на столе, вы были всего лишь моей романтической грезой о порочной и прекрасной даме.

Казалось, она была где-то далеко, и ее голос прозвучал, как эхо забытого сна:

– О, как я танцевала в тот вечер! Я помню…

– Вы были для меня искушением. Я был уже почти в объятиях Оливии – а вы шептали о том, что я должен быть свободен и сполна насладиться своей юностью и легкомыслием. Но, кажется, чары в последний момент не подействовали. Все произошло слишком поздно.

– Вы очень стары, – с непроницаемым выражением произнесла она. – Я и не думала…

– Я помню, что вы сделали для меня, когда мне было тридцать пять. Вы потрясли меня, перекрыв тогда движение на улице. Это выглядело так величественно. Красота и сила, которые вы излучали! Даже моя жена смогла вас увидеть – и она вас испугалась! Несколько недель после этого мне хотелось ускользнуть из дома в темноту и утопить скуку существования в джазе, коктейлях и женщине, которая вернула бы мне молодость. Но потом… я уже больше не знал, как это сделать…

– А теперь вы так стары…

С благоговейным страхом она отшатнулась от него.

– Да, оставьте меня! – воскликнул он. – Вы тоже постарели! Дух пропадает вместе с упругостью кожи. Вы пришли сюда только за тем, чтобы напомнить мне о том, о чем мне лучше было бы забыть: что быть старым и бедным хуже, чем старым и богатым, что мой сын имеет право швырнуть мне в лицо, что я старый неудачник?

– Давайте мне мою книгу, – хрипло приказала она. – Поспеши, старик!

Мерлин еще раз взглянул на нее и покорно подчинился. Он поднял книгу и подал ей, покачав головой, когда она протянула ему деньги:

– К чему притворяться, что вы готовы мне заплатить? Когда-то именно здесь вы разрушили всю мою жизнь.

– Да, – гневно промолвила она, – и я рада. Очень может быть, что именно здесь было сделано все, чтобы разрушить мою жизнь!

Она бросила на него взгляд, в котором читалось презрение, но в то же время и плохо скрытая неловкость, и, бросив внуку короткое приказание следовать за собой, пошла к двери.

И она удалилась из его магазина и из его жизни. Скрипнула дверь. Вздохнув, он развернулся и мелкими шажками направился к стеклянной перегородке, за которой хранились пожелтевшие документы и умудренная годами мисс Мак-Крекен.

Мерлин взглянул в ее высохшее, усыпанное морщинами лицо с какой-то непонятной жалостью. Она-то, в любом случае, получила от жизни гораздо меньше, чем он. Никакой бунтарский романтический дух, являющийся лишь избранным, не приносил ей незабываемых впечатлений, не вносил в ее жизнь «изюминку» и восторг.

Мисс Мак-Крекен подняла голову от бумаг и спросила:

– Ну как старушка? Все такая же скандальная?

Мерлин вздрогнул:

– Кто?

– Старая добрая Алисия Дэйр… Ах да, она ведь уже давно миссис Томас Аллердайс – вышла за него лет тридцать назад.

– Что? Я вас не понимаю. – Мерлин с широко раскрытыми от неожиданности глазами рухнул на вращающийся стул.

– Ну как же, мистер Грейнджер, не говорите мне только, что вы ничего о ней не слышали: десять лет она была главной достопримечательностью Нью-Йорка. Ну как же… А когда шел бракоразводный процесс с Трокмортоном, ее появление на Пятой авеню привлекло столько зевак, что там даже остановилось движение. Разве вы не читали об этом в газетах?

– Я никогда не читал газеты. – Его дряхлая голова начала кружиться.

– Хорошо, но как вы могли забыть тот случай, когда она появилась прямо здесь и разнесла магазин? Позвольте заметить, что после этого я почти была готова попросить у мистера Мунлайта Квилла расчет и уволиться!

– Вы хотите сказать… вы ее видели?

– Видела?! Тут стоял такой шум, что ее сложно было не заметить. Видит Бог, мистер Мунлайт Квилл был не в восторге, но конечно же он не сказал ни слова. Он просто свихнулся на ней, а она крутила им, как хотела. Как только он отказывался выполнить какой-нибудь ее каприз, она сразу же грозила рассказать обо всем его жене. Поделом же ему было. Только подумать, такой человек упал к ногам смазливой авантюристки! Ну, конечно, у него никогда не было столько денег, сколько было нужно ей, хотя магазин тогда приносил вполне прилично.

– Но когда я видел ее, – запинаясь, произнес Мерлин, – то есть когда я думал, что видел ее, она жила со своей матерью.

– Матерью… Какая чушь! – с негодованием ответила мисс Мак-Крекен. – С ней была женщина, которую она звала тетушкой и которая была ей такая же родня, как и я. Да, она была порочной, но умной. Сразу же после развода с Трокмортоном она вышла за Томаса Аллердайса и обеспечила себя на всю жизнь.

– Да кто она такая? – воскликнул Мерлин. – Ради бога, скажите мне – она что, ведьма?!

– Ну как сказать… Ее звали Алисия Дэйр; само собой, она была танцовщицей. В те времена ее портрет красовался в каждой газете.

Мерлин замолчал. Умственное напряжение неожиданно прошло, шум утих. Без сомнения, теперь он был стар, так стар, что было невозможно даже представить, что и он когда-то был молодым; так стар, что мир уже потерял романтический ореол, который ушел навсегда даже с лиц детей и ощущения простых радостей жизни, например тепла и комфорта. Ему больше уже не хотелось улыбаться или сидеть у окна весенним вечером, прислушиваясь к крикам ребятишек, постепенно засыпая и во сне слыша, как приятели из детства зовут его на улицу играть, пока совсем не стемнело. Он был слишком стар даже для воспоминаний.

Вечером он ужинал вместе с женой и сыном, пользовавшимися им для каких-то своих неясных целей. Оливия сказала:

– Не сиди как мумия. Скажи хоть что-нибудь.

– Пусть лучше молчит, – взмолился Артур. – Только дай волю, он расскажет нам историю, которую мы слышали уже раз сто.

В девять Мерлин очень тихо поднялся наверх. Оказавшись в своей комнате и плотно закрыв дверь, он замер на мгновение. Его немощное тело задрожало. Он понял, каким дураком был всю свою жизнь.

– О, рыжая ведьма!

Но было слишком поздно. Отвергнув слишком много искушений, он разгневал Провидение. И не осталось больше ничего, кроме небес, где он встретит только себе подобных, впустую потративших жизнь.

Осадок счастья

Если бы вы просмотрели подшивки старых журналов начала века, то обязательно обратили бы внимание на втиснувшиеся между рассказами Ричарда Хардинга Дэвиса, Фрэнка Норриса и других давно уже умерших авторов работы некоего Джеффри Картайна: роман-другой и, может быть, три-четыре дюжины рассказов. Вы могли бы – если бы, конечно, захотели – проследить, как они достаточно регулярно появлялись вплоть до начала 1908 года, когда вдруг совсем исчезли из журналов.

Если бы вы прочли эти вещи, то совершенно уверились бы, что это далеко не шедевры – вполне сносные развлекательные рассказы, уже потерявшие свою актуальность, но, без сомнения, все еще годные, чтобы скрасить безрадостные полчаса ожидания у кабинета дантиста. Автор был остроумен, талантлив, в меру развязен и, весьма вероятно, молод. В образчиках его работ, обнаруженных вами, наверняка не оказалось бы ничего, что могло бы вас глубоко тронуть или вызвать у вас нечто большее, чем просто слабый интерес к причудам жизни; ничто в них не вызвало бы у вас настоящего смеха, «смеха изнутри», и не возникло бы никакого чувства пустоты и тщетности жизни: там не было даже намека на трагедию.

После прочтения вы, скорее всего, зевнули бы и поместили старый журнал обратно в подшивку – а если бы вы сидели в читальном зале, то, быть может, решили бы для разнообразия взглянуть на газеты того времени и узнать, взяли ли таки тогда япошки Порт-Артур. Но если бы по чистой случайности вам попалась именно та газета и если бы она, прошелестев, открылась бы на театральной странице, ваш взгляд задержался бы надолго, и где-нибудь через минуту вы уже начисто забыли бы Порт-Артур и даже Шато-Тьерри. Потому что по счастливой случайности вам довелось бы увидеть портрет по-настоящему красивой женщины.

В те дни в моде были секстеты и «Флородора», талии «с иголочку» и широкие рукава, турнюры и балетные пачки, но на этом портрете, безо всяких сомнений, под маской непривычной сегодня чопорности и в вышедшем из моды костюме была запечатлена красавица из красавиц. Она была воплощенной живостью того времени: легкое вино глаз, песни, волновавшие сердца, тосты и букеты, балы и приемы. Она была Венерой старинных пролеток, юной красавицей в расцвете своей весны. Это была…

…это была, как вы могли обнаружить, посмотрев на напечатанное под портретом имя, некая Роксана Миллбанк, хористка и дублерша в мюзикле «Венок из маргариток».

Вы посмотрели бы на портрет еще раз – и удивились бы! Почему же вы никогда ничего о ней не слышали? Почему ее имя не задержалось в популярных песенках, водевильных шутках, на папиросных коробках и в памяти вашего дядюшки-весельчака вместе с именами Лилиан Расселл, Стэллы Мэйхью и Анны Хельд? Роксана Миллбанк – куда она подевалась? Какой мрачный колодец неожиданно открылся у нее под ногами и поглотил ее навеки? Ее имени – совершенно точно! – не было ни в одном из воскресных приложений, публиковавших списки актрис, вышедших замуж за английских аристократов. Без сомнения, бедная прекрасная девушка умерла и совершенно забыта…

Но я совершенно напрасно возбудил ваше любопытство, заставив вас случайно наткнуться на рассказы Джеффри Картайна и портрет Роксаны Миллбанк, потому что кажется совсем уж невероятным, чтобы вы также случайно наткнулись где-нибудь на специальный выпуск газеты, изданный месяцев шесть спустя, единственный номер на бумажном листе размером 2×4 дюйма, который сдержанно проинформировал публику о свадьбе мисс Роксаны Миллбанк, находившейся на гастролях, и мистера Джеффри Картайна, популярного писателя. «Миссис Картайн, – бесстрастно прибавлялось к объявлению, – приняла решение оставить сцену».

Это была женитьба по любви. Он был достаточно избалован для того, чтобы казаться очаровательным; она была достаточно injenue, чтобы казаться неотразимой. Как два плывущих по воде кряжа, они встретились, столкнулись, зацепились друг за друга и помчались дальше уже вместе. Но даже если бы Джеффри Картайн продолжал писать по два романа в год, у него вряд ли когда-нибудь родился бы поворот сюжета, хоть отдаленно напоминающий то, что приключилось с ним в его собственной жизни. И если бы Роксана Миллбанк сыграла еще три дюжины ролей и наполнила вещами еще пять тысяч домов, ей вряд ли довелось бы исполнить роль, в которой счастья и отчаяния было бы столько же, сколько было уготовано для нее судьбой.

На протяжении года они жили в отелях, путешествовали по Калифорнии, побывали на Аляске и во Флориде, посетили Мексику, нежно любили и ссорились, наслаждались позолоченными пустяками его остроумия в сочетании с ее красотой – они были юные и пламенно-страстные; они разрушали все и затем возводили все заново, восхищаясь бескорыстием и щедростью друг друга. Она любила его манеру быстро говорить и его неистовую беспричинную ревность. Он любил матовое сияние ее кожи, цвет ее глаз, теплый, блистательный энтузиазм ее улыбки.

– Не правда ли, она вам нравится? – мог спросить он у кого угодно, одновременно и взволнованно, и застенчиво. – Не правда ли, она прекрасна? Видели ли вы когда-нибудь…

– Да! Она просто чудо! – улыбаясь, отвечали вопрошаемые. – Ты счастливчик!

Прошел год. Они устали от отелей. Они купили старый дом и двадцать акров земли недалеко от города Марлоу, в получасе езды от Чикаго; купили недорогой автомобиль и с энтузиазмом первопроходцев устроили шумный переезд.

– Эта комната будет твоей! – кричала Роксана.

И затем:

– А эта – моей!

– А здесь будет детская, когда у нас появятся дети!

– И мы пристроим заднее крыльцо – да, в следующем году!

Они переехали в апреле. В июле близкий друг Джеффри – Гарри Кромвелл – приехал к ним в гости на неделю. Они встретили его на краю длинной лужайки и сразу же повели осматривать дом. Гарри, как и Джеффри, был женат. Шесть месяцев назад у него родился сын, и его жена все еще восстанавливала свое здоровье, живя у матери в Нью-Йорке. Роксана узнала от Джеффри, что жена Гарри была непривлекательна, – когда-то Джеффри был с нею знаком и описывал ее как «ограниченную особу». Но Гарри был женат уже два года и, по всей вероятности, был вполне счастлив, из этого Джеффри делал вывод о том, что на самом деле она была хороша.

– Я умею готовить бисквиты, – щебетала Роксана. – А ваша жена умеет готовить бисквиты? Я получила свой рецепт от одного шикарного повара. Я думаю, каждая женщина должна уметь готовить бисквиты. Ведь слово «бисквит» звучит совершенно обезоруживающе для любого мужчины. И женщина, не умеющая готовить бисквиты, несомненно, не может…

– Вам с Китти просто необходимо переехать поближе к нам, куда-нибудь в этот район, – сказал Джеффри. – Поищи дом где-нибудь в деревне. Уверен, вы не пожалеете!

– О, ты не знаешь Китти! Она ненавидит деревню. Ей нужно иметь под боком ее любимые театры и водевили.

– А ты привози ее к нам! – сказал Джеффри. – Мы станем колонизаторами, мы устроим здесь очаг цивилизации! Здесь уже собралась отличная компания. Привози ее сюда!

Они находились на ступеньках крыльца, и Роксана оживленно указала на обветшавшее строение справа.

– Гараж! – объявила она. – Кроме того, через месяц там будет находиться кабинет Джеффри. И еще хочу вам объявить – ужин будет в семь! Но до ужина я могу приготовить вам по коктейлю.

Мужчины поднялись на второй этаж, точнее, они находились еще только на полпути ко второму этажу, когда на первой же лестничной площадке Джеффри в нетерпении уронил чемодан гостя и издал нечто среднее между вопросом и криком:

– Ради бога, скажи мне, Гарри: она тебе понравилась?

– Мы поднимемся наверх, – ответил гость, – закроем двери… Вот тогда и скажу!

Через полчаса, когда они сидели и беседовали в библиотеке, из кухни вошла Роксана, неся перед собой сковороду с бисквитами. Джеффри и Гарри поднялись со стульев.

– Они прекрасны, дорогая, – чуть напряженно сказал муж.

– Превосходны, – пробормотал Гарри.

Роксана засияла:

– Попробуйте! Я не хотела снимать их со сковородки до тех пор, пока вы не увидите их вместе, а теперь я не смогу отнести их обратно на кухню, пока не узнаю, каковы они на вкус!

– Как манна небесная, дорогая!

Одновременно мужчины поднесли бисквиты к губам и откусили по маленькому кусочку. Одновременно они попытались сменить тему разговора. Но Роксана, уже расставшаяся со всеми иллюзиями, поставила сковороду на стол и взяла бисквит. Через секунду с плачевной решительностью прозвучал ее комментарий:

– Полное дерьмо!

– На самом деле…

– Почему же, мне так не каже…

Роксана расплакалась.

– Я бесполезна, – смеялась она сквозь слезы. – Брось меня, Джеффри, я просто паразит, из меня никогда не выйдет хорошей хозяйки…

Джеффри обнял ее:

– Дорогая, я съем все эти бисквиты!

– Но, как бы там ни было, они все равно очень красивые! – оправдывалась Роксана.

– Конечно! Они… они просто-напросто… декоративные! – нашелся Гарри.

Джеффри с воодушевлением ухватился за идею:

– Вот именно! Они просто созданы для украшения; это настоящие шедевры! И мы ими воспользуемся по назначению.

Он убежал на кухню и вернулся, держа в руке молоток и пригоршню гвоздей.

– Клянусь, мы их используем, Роксана! Мы сделаем из них великолепный фриз на стене.

– О, нет! Наш прекрасный дом! – воскликнула Роксана.

– Ничего страшного. Мы же все равно собирались в октябре переклеить здесь обои, неужели ты забыла?

– Ну, тогда…

Бац!

Первый бисквит был прибит к стене; на мгновение он затрепетал на гвозде, как маленькое живое существо.

Бац!..

Когда Роксана вернулась в библиотеку со вторым подносом коктейлей, все двенадцать бисквитов уже выстроились в ряд на стене. Они были похожи на коллекцию доисторических наконечников копий.

– Роксана! – воскликнул Джеффри. – Ты – настоящий художник! Кухарка?! Чепуха! Ты будешь иллюстрировать мои книги!

Во время ужина сумерки нерешительно обратились в закат, а чуть позже за окном наступила звездная ночь, сплошь проникнутая хрупким великолепием белого платья и трепещущим, низким смехом Роксаны. «Она совсем юна, – подумал Гарри. – Не такая брюзга, как Китти».

Он сравнивал их. Китти – нервная, но без всякой чувствительности, норовистая, но без всякого темперамента, женщина, которая может лишь порхать и никогда не взлетит, – и Роксана, которая была свежа, как весенняя ночь, подводившая своим юным смехом итог всему, что бы ни случилось днем.

«Хорошая партия для Джеффри», – подумал он. Почти что дети, они оба были из тех, кто остается ребенком, пока однажды случайно не обнаружит, что он уже седой старик.

Генри думал о них, а между тем ему не давали покоя мысли о Китти. Эти мысли подавляли его. Ему казалось, что она давно уже должна была поправиться – по крайней мере, она могла легко выдержать поездку в Чикаго и могла бы наконец привезти к нему его малыша! Он рассеянно думал об этом, говоря «Спокойной ночи!» своему другу и его жене, стоявшим внизу лестницы.

– Вы первый настоящий гость в нашем доме! – крикнула Роксана. – Пусть вас переполняет гордость!

Когда он скрылся из виду за поворотом лестницы, она повернулась к Джеффри, стоявшему рядом с ней, облокотившись на перила:

– Ты устал, мое солнышко?

Джеффри тер пальцами свой лоб:

– Немножко. А как ты догадалась?

– А как же я могла не догадаться?

– У меня болит голова, – уныло сказал он. – Просто раскалывается. Я выпью аспирин.

Она протянула руку, щелкнула выключателем, и они вместе поднялись по лестнице, а его рука обнимала ее за талию.

II

Неделя пролетела быстро. Они катались на машине по сонным проселочным дорогам или просто праздно проводили время в веселой суете на озере или на лужайке у дома. Вечерами Роксана, сидя за фортепьяно, играла им что-то нежное и певучее, а в темноте с пылающих кончиков их сигар изредка падал белый пепел. Затем пришла телеграмма от Китти, в которой говорилось, что ей захотелось домой и поэтому Гарри надо ехать на Восток, забирать ее. Роксана и Джеффри остались одни, в милом одиночестве, которое, как им казалось, не надоест им никогда.

Уединение вновь увлекло их. Они бродили по окрестностям, и каждый ощущал близкое и сокровенное присутствие другого; они сидели рядом за обедом, на одной и той же половине большого стола, совсем как молодожены, – они были полностью поглощены друг другом и абсолютно счастливы.

Город Марлоу, хотя и был основан относительно давно, только в последние несколько лет приобрел то, что можно было назвать «обществом». Пять или шесть лет назад, встревоженные все увеличивающимся количеством смога в воздухе Чикаго, две или три недавно поженившиеся пары – обитатели «маленьких бунгало» – неожиданно решили переехать в этот маленький заштатный городок; их друзья последовали за ними. Джеффри Картайн и его жена нашли уже вполне сформировавшееся общество, готовое оказать им прекрасный прием; в городе был танцевальный клуб; тут и там зеленели лужайки для гольфа; устраивались вечеринки, на которых гости играли в бридж, вечеринки, на которых играли в покер, вечеринки, на которых пили пиво, и даже вечеринки, на которых не пили вообще ничего.

Именно на покерной вечеринке появились они неделю спустя после отъезда Гарри. Вечеринка проходила за двумя столами; большинство молодых жен курили и выкрикивали свои ставки по-мужски отважно.

Роксана рано вышла из игры и решила прогуляться по дому; она добрела до буфетной, налила себе стаканчик вина – от пива у нее разболелась голова – и затем ходила от стола к столу, глядя на руки играющих, изредка посматривая на Джеффри и чувствуя себя спокойной и довольной. На кону стояла целая куча покерных фишек разных цветов, и Роксана по глубокой складке на лбу Джеффри поняла, что он был полностью поглощен игрой. Ей нравилось смотреть на него в такие моменты – когда он был так увлечен мелочами!

Она тихо пересекла комнату и присела на подлокотник его кресла.

Так она просидела пять минут, прислушиваясь к отрывистым переговорам мужчин и болтовне женщин, поднимавшимся над столом, словно мягкий дым курений, – и все-таки она едва слышала и то и другое.

Затем она протянула руку, намереваясь положить ее на плечо Джеффри. Как только она дотронулась до него, Джеффри вздрогнул от неожиданности, хмыкнул и, стремительно и яростно бросив свою руку назад, ударил Роксану по локтю.

Последовал общий судорожный вздох. Роксана восстановила равновесие, вскрикнула и тут же встала с подлокотника. Она еще никогда не испытывала такого потрясения. Это… от Джеффри, средоточия доброты и уважения, эта… инстинктивно-грубая и жестокая реакция…

Вздох перешел в тишину. Дюжина глаз была направлена на Джеффри, выглядевшего так, словно он узрел Роксану в первый раз в своей жизни. На его лице было написано смущение; он был совершено сбит с толку.

– Роксана… – запинаясь, произнес он.

Одновременно у всех, находившихся в комнате, родилось подозрение. В воздухе запахло скандалом. Не скрывалась ли какая-нибудь пикантная антипатия за всеми этими явными проявлениями любви? Иначе откуда взялся этот гром среди такого ясного неба?

– Джеффри! – Голос Роксаны умолял, она была испугана и шокирована, хотя и понимала, что произошло какое-то недоразумение. Ей даже не приходило в голову обижаться или хоть в чем-то его обвинять. Ее голос дрожал, словно умоляя: «Скажи мне что-нибудь, Джеффри! Скажи что-нибудь Роксане, твоей Роксане!»

– Роксана… – начал Джеффри снова. Смущение в его глазах сменилось болью. Он был явно испуган – совсем как она. – Я вовсе не хотел этого делать, – продолжил он, – ты испугала меня. Ты… Мне показалось, что кто-то хочет меня ударить. Я… Как… Зачем… Как по-дурацки все вышло!

– Джеффри! – Снова имя прозвучало молитвой, ладаном – жертвой Господу, который находился там, наверху, надо всей этой неизмеримой, только что опустившейся тьмой.

И вот они оба уже были на ногах, со всеми прощались, запинаясь, объясняясь, извиняясь. Делая вид, что ничего особенного не произошло – об этом не могло быть и речи. Это было бы святотатством. Джеффри сегодня нездоровится, говорили все. Он немного перенервничал. Но где-то на задворках их сознаний поселился необъяснимый ужас этого удара, впервые, пусть на мгновение, проскочила между ними искра вражды – его злоба и ее страх… А сейчас они оба чувствовали скорбь, она была мгновенной, но все же ее нужно было преодолеть сразу же, сейчас же, пока момент еще не был упущен окончательно и бесповоротно. Была ли эта захлестывавшая их ноги вода всего лишь началом, неисповедимым блеском какой-то невыразимой словами бездны, в которую они погружались, или же нет?!

В машине, при ярком свете луны, он отрывисто объяснялся с ней. Он ничего не понимал, говорил он. Он думал только о покере – был поглощен игрой, – и прикосновение к плечу показалось ему атакой. Атака! Он прицепился к этому слову, прикрываясь им, как щитом. В нем проснулась ненависть к тому, что к нему прикоснулось. А когда его рука с этим столкнулась, ненависть исчезла; ушла вся нервозность. Вот и все, что он знал и мог ей рассказать.

Глаза обоих наполнились слезами; они шептали друг другу слова любви – там, в машине, глубокой ночью… А тихие улочки Марлоу проносились мимо них. Когда они легли в постель, они почти совсем успокоились. Джеффри собирался на неделю забросить всю работу, чтобы просто поваляться, поспать, погулять по окрестностям, чтобы эта взвинченность наконец прошла. Когда они вместе решили, что так будет лучше, страх за Джеффри оставил Роксану. Подушки снова стали мягкими и манящими; кровать, на которой они лежали, снова стала казаться широкой и крепкой. Они снова лежали под мягким лунным сиянием, струившимся из окна.

Спустя пять дней, прохладным поздним вечером, Джеффри схватил дубовый стул и выбросил его на улицу, разбив окно собственного дома. Затем он, как дитя, упал на кушетку, жалобно заплакал и принялся молить о смерти. Сгусток крови размером с детский игрушечный шарик разорвался в одном из сосудов его головного мозга.

III

Это похоже на кошмарный сон наяву, который начинается, когда человек не спит ночь или две, – чувство, которое приходит вместе с крайним утомлением и солнцем нового дня, чувство, что жизнь вокруг стала совершенно иной. Это – совершенно отчетливое убеждение, что твое существование стало сродни побегу на ветви жизни и находится в таком же родстве с этой жизнью, как кинофильм или отражение в зеркале, что люди, и улицы, и дома стали всего-навсего проекциями из тусклого и хаотического прошлого. Именно в таком состоянии находилась Роксана в первые месяцы после начала болезни Джеффри. Она могла заснуть, только совершенно обессилев и вымотавшись от бессонницы, а просыпалась она под тучей. Длинные, произносимые трезвым, сдержанным голосом советы врачей; слабый запах лекарств в холле; звук осторожных шагов на цыпочках внутри дома, бывший эхом прежней веселой беготни; и – самое главное – белое лицо Джеффри среди белоснежных подушек на постели, которую они раньше разделяли, – все это поработило и неизгладимо состарило ее. Доктора поддерживали надежду, но этим все и заканчивалось. Полный покой, говорили они, и тишина. Все заботы свалились на Роксану. Ей приходилось оплачивать счета, вникать в финансовые дела, вести переписку с издателями. Она постоянно находилась на кухне. У медсестры она научилась готовить для него специальную пищу и после первого месяца болезни приняла на себя все бремя заботы о муже. Ей пришлось отказаться от услуг сиделки из экономии. Одну из двух цветных горничных пришлось уволить. Роксана начала понимать, что они жили «от рассказа до рассказа».

Самым частым гостем в доме стал Гарри Кромвелл. Он был шокирован и подавлен новостями. И хотя он жил в Чикаго с женой, у него находилось время для того, чтобы несколько раз в месяц навещать своего друга. Роксана принимала его сочувствие, – в этом человеке она видела сострадание и врожденную жалость к ближнему. И если он находился рядом, это немного утешало ее. Характер Роксаны неожиданно изменился, в нем появилась глубина. Иногда она чувствовала, что вместе с Джеффри она потеряла и своих детей – тех детей, в которых она теперь нуждалась более всего и которых она могла бы иметь.

Спустя шесть месяцев после удара кошмар слегка поблек, оставив после себя совершенно иной – серый и холодный – мир. Однажды Роксана поехала по делам в Чикаго. До обратного поезда оставался час, и она решила познакомиться с женой Гарри.

Как только она вошла в дверь, у нее появилось чувство, что квартира исключительно похожа на какое-то место, и почти сразу она припомнила булочную на углу улицы ее детства, булочную с полками, на которых рядами были выставлены розовые пирожные с розовой глазурью: удушливо-розовые, розовый цвет обжорства, подавляющий, вульгарный и гнусный розовый цвет!

Эта квартира была такой же. Она была розовой. Она смердела розовым!

Миссис Кромвелл, наряженная в розовый с черным халат, отворила дверь сама. Ее высветленные волосы были уложены в высокую прическу. Роксана представила, как каждую неделю эти волосы полощутся в воде с изрядной примесью пероксида. Глаза миссис Кромвелл были восковыми, бледно-голубыми; она была красива, но чересчур подчеркнуто грациозна. Ее радушие было пронзительно глубоко, а враждебность настолько быстро перешла в гостеприимство, что показалось, будто оба этих чувства были присущи лишь ее лицу и голосу и вовсе не затрагивали глубоко спрятанный внутри стержень самовлюбленности – и, в свою очередь, не были затронуты им сами.

Но для Роксаны все это оказалось на втором плане – она не могла оторвать зачарованный взгляд от жуткого халата. Этот халат был омерзительно, гнусно грязен. Четыре дюйма ткани, начиная от нижней каймы, покрывала голубоватая пыль с пола, следующие три дюйма были серыми, и только затем цвет плавно перетекал в изначальный розовый. И рукава, и воротник были по-настоящему грязны, а когда женщина повернулась спиной, чтобы вести гостью в гостиную, Роксана уверилась, что и шея хозяйки была не чище халата.

Началась трескотня разговора, и миссис Кромвелл разъяснила абсолютно все о своих вкусах и предпочтениях, о своей голове, своем животе, своих зубах, своей квартире, с оскорбительной педантичностью отклоняя любые попытки Роксаны вмешаться в ее монолог, как бы подразумевая, что получившая от жизни страшный удар Роксана желала лишь одного: чтобы течение жизни осторожно обходило ее стороной и чтобы ничего, достойного упоминания в разговоре, с ней больше не случалось.

Роксана улыбнулась. Вот так халат! А уж шея!

Прошло пять минут, и в гостиную ввалился маленький мальчик – немытый маленький мальчик, одетый в грязные розовые ползунки. Его лицо было испачкано – Роксане захотелось посадить его к себе на колени и вытереть ему нос; другие области вблизи его головы также нуждались во внимании; носки маленьких ботиночек были совершенно сбиты. Неслыханно!

– Какой прелестный мальчик! – воскликнула Роксана, лучезарно улыбаясь. – Иди ко мне!

Миссис Кромвелл холодно взглянула на сына:

– Он может вас запачкать. Вы только посмотрите на его лицо!

Она повернула его голову и стала критически его рассматривать.

– Не правда ли, он прелестен? – повторила Роксана.

– Вы посмотрите на его штанишки! – нахмурилась миссис Кромвелл. – Ему нужно переодеться, не правда ли, Джордж?

Джордж с любопытством на нее уставился. Для него слово «штанишки» явно означало «чем-то измазанная одежда» – и то, что было на нем, вполне соответствовало этому определению.

– Я с утра пыталась его прилично одеть, – пожаловалась миссис Кромвелл как человек, чье терпение подвергалось тяжелейшим ежедневным испытаниям, – и обнаружила, что у него нет других штанишек, вот почему мне и пришлось одеть его в эти; это все же лучше, чем пустить его бегать вообще без одежды. А его лицо…

– А сколько у него вообще штанишек? – Голос Роксаны выражал веселое любопытство. «И сколько у вас вееров из перьев?» – подумала она.

– Ах…

Миссис Кромвелл задумалась, нахмурив одну из своих изящных бровей.

– Я думаю, штук пять. В общем, достаточно, насколько я знаю.

– Такие штанишки стоят не больше пятидесяти центов за пару! Во взгляде миссис Кромвелл проскользнуло удивление – и слабое чувство превосходства. Фи, цены на какие-то штанишки!

– Неужели? Я и не знала. У него их в избытке, но за всю неделю у меня не выдалось ни одной свободной минутки, и я не успела послать за прачкой. – А затем, отбросив предмет разговора как несущественный, она сказала: – Я должна вам кое-что показать…

Она пошла наверх; Роксана последовала за ней, миновав открытую дверь ванной комнаты, в которой она мимоходом увидела усыпанный грязной одеждой пол, – и это свидетельствовало, что за прачкой действительно не посылали по крайней мере с неделю. Они вошли в другую комнату, которая была, так сказать, квинтэссенцией «розовости». Это была спальня миссис Кромвелл.

Хозяйка открыла дверь встроенного в стену шкафа, и глазам Роксаны предстала изумительная коллекция дамского белья. Там находились целые дюжины тонких, как паутинка, чудес из кружева и шелка; все было чистым, отглаженным и, кажется, ни разу не надеванным. На вешалках позади висело три новых вечерних платья.

– У меня много красивых вещей, – сказала миссис Кромвелл, – но не слишком много поводов, чтобы их надевать. Гарри совершенно равнодушен к выходам в свет.

Нотка досады вкралась в ее голос.

– Он вполне доволен, если днем я играю роль няньки и экономки, а вечером – роль любящей жены.

Роксана снова улыбнулась:

– Да, у вас прекрасный гардероб.

– Спасибо. Позвольте мне показать вам…

– Действительно прекрасный, – повторила Роксана, перебив ее, – но мне уже нужно бежать, а то я опоздаю на поезд.

Она почувствовала, что ее руки задрожали. Ей хотелось положить их на плечи этой женщине и встряхнуть ее разок-другой. Ей хотелось запереть ее где-нибудь и приняться за мытье полов в этом доме.

– Прекрасный, – повторила она, – но я заглянула только на минутку.

– Ну что ж… Мне жаль, что Гарри не оказалось дома.

Они подошли к двери.

– Ах да… Забыла вам сказать, – негромко сказала Роксана. Голос ее был все еще мягок, а губы улыбались. – Штанишки можно купить в универмаге «Аргила» – по пятьдесят центов за пару. Прощайте же!

Лишь дойдя до станции и купив билет в Марлоу, Роксана осознала, что впервые за прошедшие полгода Джеффри начисто вылетел у нее из головы!

IV

Через неделю в Марлоу неожиданно появился Гарри. Он прибыл как раз к чаю и, поднявшись по ступенькам на крыльцо, сел на стоявший там плетеный стул. Выглядел он смертельно уставшим и голодным. Роксана также очень устала за день. В половине шестого должны были прибыть доктора, а также знаменитый нью-йоркский невропатолог. Она волновалась и одновременно была совершенно подавлена, но взгляд Гарри заставил ее присесть рядом с ним.

– Что случилось?

– Ничего, Роксана, – ответил он. – Я приехал навестить Джеффа. Не беспокойся обо мне.

– Гарри, – настаивала Роксана, – у тебя что-то случилось!

– Ничего, – повторил он. – Как Джефф?

Тень беспокойства омрачила ее лицо.

– Немного хуже, Гарри. Я пригласила доктора Джеветта из Нью-Йорка. Врачи думают, что он сможет сказать что-нибудь определенное. Он поставит диагноз и попробует определить, был ли тот тромб причиной паралича.

Гарри встал.

– Прошу прощения, – отрывисто сказал он, – я не знал, что сегодня к тебе приедет специалист, – я бы не приехал… Я просто хотел часок покачаться в кресле на твоем крыльце…

– Сядь! – скомандовала она.

Гарри колебался.

– Сядь, Гарри, мальчик мой!

Ее доброта вырвалась наружу и окутала его с головы до ног.

– Я знаю, что у тебя что-то случилось. Ты бел, как простыня. Я сейчас принесу тебе бутылку холодного пива.

Он обмяк в кресле-качалке и закрыл лицо руками.

– Я не могу сделать ее счастливой, – медленно проговорил он. – Я пытался, пытался… Сегодня утром мы поссорились из-за завтрака, – мне захотелось позавтракать в городе, и едва я ушел на работу, как она уехала к матери на Восток, взяв с собою Джорджа и чемодан с кружевным бельем.

– Гарри!

– И я не знаю…

Послышался хруст гравия, шум машины.

Роксана приглушенно вскрикнула:

– Это доктор Джеветт!

– О, я…

– Подожди меня здесь, ладно? – ничего не слушая, перебила она.

Он понял, что его горе уже скрылось в пучине ее собственного несчастья.

Последовали невнятные немногословные приветствия; затем Гарри вошел вместе со всеми внутрь дома и остался внизу, а остальные поднялись по лестнице наверх. Он пошел в библиотеку и уселся на большом диване.

Час он наблюдал за тем, как солнце ползло вверх по узорчатым складкам ситцевых занавесок. В глубокой тишине жужжала попавшая в ловушку между стеклами оса, и это был единственный звук, нарушавший тишину дома. Время от времени со второго этажа доносилось другое жужжание, исходившее, казалось, от нескольких больших ос, попавших в ловушки нескольких огромных окон. Он слышал приглушенные звуки шагов, бряцанье бутылочек с лекарствами, шум кипящей воды.

Что же такого сделали и он, и Роксана? За что жизнь нанесла им столь сокрушительные удары? Там, наверху, пытались достучаться до сознания его друга; он же сидел здесь, в тихой комнате, прислушиваясь к жалобам осы, как будто был мальчишкой, которого строгая тетка заставила целый час сидеть на стуле во искупление какого-то дурного поступка. Но кто посадил его на этот диван? Какая такая свирепая тетка спустилась с небес, чтобы заставить его искупить, – и что искупить?

Он думал о Китти без всякой надежды. Она не умела тратить деньги – и это было неизлечимо. Неожиданно он возненавидел ее. Ему захотелось повалить ее на пол и бить ногами, высказать ей, что она лгунья и пиявка, что она попросту грязнуля! Кроме того, ему нужен был его сын.

Он поднялся с дивана и стал мерить шагами комнату. Он услышал, как кто-то синхронно с ним начал ходить по коридору на втором этаже. Неожиданно ему стало очень интересно, одновременно или нет они оба достигнут своих целей.

Китти уехала к матери. И да поможет ей Бог – что это была за мать! Он попробовал представить эту встречу: оскорбленная жена падает на грудь любящей матери. Не получилось. То, что у Китти могли обнаружиться хоть какие-то чувства, было совершенно невероятно. Он постепенно привык думать о ней как о чем-то недостижимом и бесчувственном. Конечно, она сможет получить развод и, соответственно, вновь выйти замуж. Он начал думать об этом. За кого она могла выйти? Он горько рассмеялся; в его воображении возникла картина – руки Китти обнимают другого мужчину, лица которого он не мог видеть; губы Китти страстно слились в поцелуе с другими губами. «Господи! – мысленно возопил он. – Господи! Господи! Господи!»

Затем видение помутнело и поблекло. Та Китти, которую он видел этим утром, потускнела, замаранный халат куда-то закатился и исчез, надутые губы, ярость и слезы – все куда-то испарилось. Он снова увидел Китти Кэрр – Китти Кэрр с соломенными волосами и огромными детскими глазами. И ведь она любила его, она его любила…

Через некоторое время он заметил, что с ним было что-то не так. Это что-то не имело отношения ни к Китти, ни к Джеффу – что-то совершенно иного рода. Наконец он с изумлением осознал, что он голоден. Ему хотелось есть! И только-то! Он пойдет на кухню и попросит, чтобы кухарка приготовила ему сэндвич. А после этого уедет обратно в город.

Он остановился у стены и заметил на ней что-то круглое. Рассеянно отодрав это пальцами, он положил это себе в рот, чтобы попробовать. Совсем как ребенок, пробующий на вкус яркую игрушку. Его зубы клацнули. Ах!

Она оставила ему этот проклятый халат, тот самый грязный розовый халат! Ей должно было хватить чувства такта, чтобы взять его собой, подумал он. Теперь он так и будет висеть в доме, словно остывший труп их болезненного союза. Он мог бы попробовать его выбросить, но он никогда не смог бы заставить себя к нему прикоснуться. Должно быть, на ощупь он был как Китти – мягким, податливым и непроницаемым. Китти нельзя было потрогать руками. За оболочкой Китти ничего не было. Он понял это – он всегда понимал это.

Он подошел к стене за следующим бисквитом и, приложив некоторые усилия, отодрал его вместе с гвоздем. Аккуратно вытащив гвоздь из центра, он бесстрастно подумал – а не съел ли он первый бисквит вместе с гвоздем? Как глупо! Он бы почувствовал – гвоздь был огромным. Но он чувствовал лишь пустоту в желудке. Должно быть, он был очень голоден. Он задумался, припомнил – вчера он так и не поужинал. Выдался тяжелый день – Китти с самого утра лежала в постели, поедая шоколадные конфеты. Она сказала, что ей «не хватает воздуха» и что она не сможет вынести его присутствия у своего ложа. Он выкупал Джорджа и уложил его спать, а затем и сам прилег на кушетку, чтобы немного вздремнуть перед одиноким ужином. Но он крепко уснул и проснулся только в одиннадцать вечера и обнаружил, что холодильник пуст, – там не было ничего, кроме остатков салата. Им он и поужинал. Кроме того, ему удалось найти на трюмо Китти несколько шоколадных конфет. А сегодня утром он завтракал в городе, торопясь в контору. Но в полдень, беспокоясь о Китти, решил заехать домой и взять жену с собой на ланч. Приехав, он обнаружил дома только записку на подушке. Исчезла и куча белья из шкафа – и еще она оставила инструкции, куда переслать ее чемодан!

«Еще никогда я не был так зверски голоден», – подумал он.

В пять часов, когда приходящая сиделка на цыпочках спустилась вниз, он сидел на диване и пристально разглядывал ковер.

– Мистер Кромвелл?

– Да?

– Миссис Картайн не сможет увидеться с вами за ужином. Ей нехорошо. Она просила передать вам, что кухарка приготовит вам что-нибудь перекусить… и еще что в доме есть свободная спальня для гостей.

– Ей плохо, вы сказали?

– Она лежит в своей комнате. Консультация только что закончилась.

– Что… Что-нибудь решили?

– Да, – тихо сказала сиделка. – Профессор Джеветт сказал, что надежды нет. Мистер Картайн будет жить, но никогда больше не будет видеть, двигаться или думать. Он будет только дышать.

– Только дышать?!

– Да.

Только сейчас сиделка заметила, что возле письменного стола, где, как ей помнилось, раньше рядком висела дюжина забавных круглых предметов – которые, как она предполагала, были каким-то экзотическим украшением, – теперь остался всего один кругляшок. А на тех местах, где раньше были остальные, теперь виднелись лишь маленькие дырочки от гвоздей.

Гарри в недоумении проследил за ее взглядом и затем встал с дивана:

– Думаю, что мне не следует оставаться. Кажется, последний поезд еще не отправился?

Она кивнула. Гарри взял шляпу.

– До свидания, – вежливо сказала она.

– До свидания, – ответил он, не глядя на нее. И, повинуясь бессознательному инстинкту, он остановился на пути к двери, и служанка увидела, как он отодрал от стены последний кругляшок и сунул его в карман.

Затем он открыл дверь и, спустившись по ступенькам, исчез.

V

Через некоторое время белый слой краски на доме Джеффри Картайна пошел на компромисс с солнечными лучами многих июлей и, уступив солнцу, превратился в серый. Он облупился, и огромные лепестки хрупкой старой краски ударились в крайность, подобно престарелому господину, решившему заняться нелепой гимнастикой и упавшему на зеленую траву лужайки у дома, найдя там свою скверную смерть. Колонны, украшавшие фасад, стали полосатыми; с левой стороны дверного косяка упал белый шар, зеленые ставни сначала потемнели, а затем утратили все претензии на собственный цвет.

Дом превратился в один из тех домов, которые чересчур впечатлительные люди стараются обходить стороной, – какая-то церковь купила участок напротив под кладбище, и этого, вкупе с фразой «дом, где живет миссис Картайн с живым трупом», было достаточно, чтобы дом у дороги прослыл «домом с привидениями». Но миссис Картайн не осталась в одиночестве. И мужчины, и женщины приходили к ней в гости, встречались с ней в центре города, куда она ездила за покупками, подвозили ее домой в своих машинах – и даже заходили в дом, чтобы немного поболтать и погреться в лучах ее обаятельной улыбки. Однако незнакомые мужчины на улице больше не бросали на нее восхищенных взоров; словно прозрачная вуаль опустилась на ее красоту, разрушив всю ее яркость, но не принеся ни морщин, ни жира.

В деревне она стала местной достопримечательностью, о ней даже рассказывали истории: как в одну из снежных зим – в такую снежную, что ни автомобили, ни телеги не могли проехать по дорогам, – она сама научилась ходить на лыжах, чтобы быстрее добираться к бакалейщику или аптекарю и не оставлять Джеффри в одиночестве надолго. Рассказывали, что, после того как Джеффри парализовало, она всегда спала на кушетке рядом с его постелью, держа его за руку.

О Джеффри Картайне говорили так, будто он был уже мертв. Прошли годы, и те, кто его когда-то знал, умерли либо переехали, но все же осталась дюжина старых друзей, которые до сих пор пили вместе коктейли, звали жен приятелей по именам и продолжали считать Джеффри одним из остроумнейших и талантливейших парней из всех, когда-либо известных в Марлоу. Но случайный гость воспринимал его лишь как причину, которой миссис Картайн иногда извинялась, чтобы торопливо подняться наверх и таким образом ненадолго лишить гостя удовольствия находиться в своем обществе. Для них он был всего лишь стоном или приглушенным шорохом, что слышался иногда в тишине воскресной гостиной.

Он не мог пошевелиться; он был как крот – немой и слепой. Весь день он лежал в своей кровати; по утрам она перекладывала его в инвалидное кресло и приводила в порядок комнату и постель больного. Паралич медленно подползал к его сердцу. Сначала – в первый год болезни – Роксана иногда чувствовала, держа его за руку, очень слабое ответное пожатие. Затем, однажды вечером, это прекратилось и больше никогда не возобновлялось, и две ночи подряд Роксана пролежала с широко открытыми глазами, уставившись в темноту и думая о том, что же ушло. Какая частица его души отлетела, и доносят ли теперь эти вдребезги разбитые нервы хоть слабый отблеск внешнего мира до его сознания?

После этого надежда умерла. Если бы ее заботы о больном не были непрестанны, последняя искорка жизни угасла бы уже давно. Каждое утро она брила и купала его, переносила своими руками из постели в кресло и обратно в постель. Она постоянно находилась в его комнате, носила лекарства, взбивала подушки, разговаривала с ним так, как разговаривают с собакой – без всякой надежды на ответ или понимание, с тусклым убеждением привычки. Это было похоже на молитву без веры.

Многие, и одно из нью-йоркских светил в том числе, ясно давали ей понять, что все ее старания тщетны, что, если бы Джефф был в сознании, он молил бы о смерти, что, если бы его дух витал где-нибудь над домом, он не принял бы таких жертв, он был бы озабочен только тем, как полностью освободиться из тюрьмы парализованного тела.

– Но, видите ли, – отвечала она, тихо покачивая головой, – когда я вышла замуж, это был Джеффри. И я все еще его люблю.

– Но, – возражали все, – вы же не можете любить вот это!

– Я могу любить того, кем вот это когда-то было. Что же мне остается делать?!

Светило пожало плечами и уехало, чтобы рассказывать всем о том, что «миссис Картайн – замечательная женщина, кроткая, как ангел». «Но, – добавлял профессор, – мне ее ужасно жаль… Наверняка найдется целая дюжина мужчин, которые почтут за счастье взять в свои руки все заботы о ней».

Действительно, так оно и было. То тут, то там кто-нибудь начинал надеяться – и с почтением отступал. В этой женщине не осталось любви, кроме, что достаточно странно, любви к жизни, ко всем людям, начиная от бродяги, которого она пока что могла себе позволить накормить, и заканчивая мясником, который протягивал ей дешевый стейк через прилавок. Вся остальная любовь была запечатана где-то внутри той безмолвной мумии, которая лежала, обратив свое лицо к свету, действуя совершенно механически, как игла компаса, и тупо ждала последней волны, которая должна была наконец накрыть ее сердце.

Через одиннадцать лет, в одну из долгих майских ночей, когда из открытых окон струился запах сирени, а легкий ветерок доносил пронзительное кваканье лягушек и стрекотанье цикад, он умер. Роксана проснулась около двух часов ночи и с изумлением осознала, что в доме осталась только она.

VI

После этого она много вечеров подряд просидела на своем обветшавшем от множества дождей крыльце, пристально глядя на поля, плавно переходившие в возвышенность, на которой стоял бело-зеленый город. Она думала о том, что же ей теперь делать. Ей было тридцать шесть, она была красивой, сильной и свободной. Годы съели страховку Джеффри; ей пришлось расстаться с землей справа и слева от нее, она даже заложила дом.

Вместе со смертью мужа она ощутила всю тягость нерастраченной энергии. Ей не хватало тех утренних часов, когда она приводила в порядок комнату, ей не хватало тех «бросков» в город и кратких – а следовательно, приятных! – встреч с соседями у бакалейщика или у мясника, ей хотелось снова готовить мягкую, полужидкую пищу для него. Однажды, захваченная неожиданным приливом энергии, она вышла и перекопала весь огород, сделав то, что не делалось уже многие годы.

Ей было одиноко в осиротевшей комнате, стены которой видели и счастье, и горе ее брака. Вспоминая Джеффа, в душе она всегда возвращалась к тому прекрасному году, к тому напряженному, страстному слиянию друг с другом, к тому дружескому поглощению, но никогда не пыталась заглядывать дальше, в наступившее затем будущее, полное проблем; по ночам она часто просыпалась и просто лежала, желая почувствовать присутствие рядом с собой пусть и неодушевленного, но все-таки живого тела – тела Джеффа.

Однажды вечером, спустя шесть месяцев с его смерти, она сидела на крыльце в черном платье, которое скрадывало пока еще слабую склонность ее фигуры к полноте. На дворе стояло бабье лето, и все вокруг было золотисто-коричневым; тишину нарушали слабые вздохи листьев, а на западе закатное солнце чертило на пылающем небосклоне красные и желтые полосы. Почти все птицы уже улетели, остались лишь воробьи, свившие себе гнездо под карнизом у колонны и продолжавшие изредка чирикать, перемежая это занятие краткими вылазками наружу. Роксана поставила свой стул так, чтобы можно было наблюдать за гнездом, и ее мысли текли сонно, как бы рождаясь прямо из сердца вечера.

Гарри Кромвелл собирался приехать к ней сегодня поужинать. С тех пор, как восемь лет назад он развелся с Китти, он стал частым гостем в этом доме. Они как бы поддерживали установленную ими же традицию: когда он приезжал, они шли смотреть на Джеффа, Гарри садился на край постели и спрашивал:

– Ну, Джефф, старик, как ты себя сегодня чувствуешь?

Роксана, стоя рядом, пристально смотрела на Джеффа, мечтая, чтобы по его лицу пробежал хоть слабый отблеск сознания того, что он узнал своего старого друга, но голова, бледная, будто высеченная из мрамора, медленно передвигалась, реагируя лишь на свет, будто что-то там, внутри, за этими ослепшими глазами на ощупь искало какой-то иной свет, давным-давно угасший.

Эти визиты продолжались все восемь лет – на Пасху, Рождество, День благодарения и просто по воскресеньям Гарри приезжал, навещал Джеффа и затем подолгу беседовал с Роксаной на крыльце. Он жил ею. Он даже не пытался этого скрывать, но и не делал попыток развить их отношения. Она была его лучшим другом, и груда мяса там, на постели, когда-то была его лучшим другом. Она была тихой гаванью, она была отдыхом после трудового дня; она была прошлым. Только она знала о его собственной трагедии.

Он присутствовал на похоронах, но сразу же после этого ему предложили работу с повышением на востоке страны, и в Чикаго он теперь бывал лишь наездами.

Роксана телеграфировала ему, что ждет его в любое время, и после ночи, проведенной в городе, он наконец-то смог сесть на поезд в Марлоу.

Они пожали друг другу руки, и он помог ей сдвинуть вместе два кресла-качалки.

– Как Джордж?

– Прекрасно, Роксана. Кажется, ему нравится в школе.

– Да… Это был единственно возможный вариант – отослать его в пансион.

– Конечно…

– Ты сильно скучаешь по нему, Гарри?

– Да, мне очень его не хватает. Он – забавный паренек…

Они долго разговаривали о Джордже. Роксане было интересно – Гарри обещал привезти его в гости на ближайшие каникулы. Она видела его лишь однажды – когда он был ребенком в грязных ползунках…

Она оставила Гарри с газетой, а сама ушла готовить ужин – сегодня у нее было четыре котлеты и немного поздних овощей с собственного огорода. Она накрыла на стол и позвала Гарри. Сев рядом, они продолжили разговор о Джордже.

– Если бы у меня был ребенок… – говорила она.

Позже Гарри в меру своей информированности давал ей советы относительно того, куда сейчас выгоднее вкладывать деньги. Они прогуливались по саду, задерживаясь то тут, то там, чтобы рассмотреть то, что еще сохранилось от каменной скамейки или теннисного корта…

– А ты помнишь…

Их унес поток воспоминаний: они вспоминали день, когда они фотографировались и Джефф сел верхом на теленка; и рисунок Гарри, на котором были изображены Джефф и Роксана, растянувшиеся на травке, – их головы почти касались друг друга. Как они собирались устроить крытый решеткой с плющом переход от дома до кабинета Джеффа в сарае, чтобы Джефф после работы приходил по нему домой в дождливые дни, – постройка была начата, но ничего от нее уже не осталось, за исключением сломанного треугольного куска решетки, который все еще держался за дом и был похож на разрушенный курятник.

– И мятный джулеп!

– А блокнот Джеффа! Помнишь, как мы смеялись, Гарри, когда вытащили его из кармана Джеффа и прочли вслух какой-то черновик! И как он из-за этого бесился!

– Да, он просто озверел! Когда дело касалось его писанины, он становился ревнив и обидчив, как ребенок.

Они оба замолчали на мгновение, и затем Гарри сказал:

– Мы с Китти собирались купить участок где-нибудь рядом с вами. Ты помнишь? Мы собирались выкупить те прилегающие двадцать акров. Какие вечеринки мы бы закатывали!

Снова повисла тишина, нарушенная на этот раз тихим голосом Роксаны:

– Ты что-нибудь слышал о ней, Гарри?

– Да, – ответил он и помолчал. – Она живет в Сиэтле. Вышла замуж за какого-то Хортона – кажется, он один из «лесных» магнатов. И по-моему, он в два раза старше ее.

– И она довольна?

– Кажется, да. Видишь ли, у нее теперь есть все. И никаких забот, за исключением выбора подходящего платья к обеду.

– Понятно. Без всяких усилий он сменил тему:

– Ты собираешься сохранить дом?

– Хотелось бы, – кивнув, ответила она. – Я прожила здесь слишком долго, Гарри, переезд кажется мне кошмаром. Я подумывала о том, чтобы устроиться сиделкой, но это конечно же означает переезд. Я уже, считай, решила стать хозяйкой пансиона.

– И какого же?

– Собственного. Неужели хозяйка пансиона – это плохо? Как бы там ни было, я найму служанку и буду приглашать человек восемь на лето и двух-трех, если получится, на зиму. Конечно же придется перекрасить и отремонтировать дом.

Гарри задумался.

– Роксана, зачем? Конечно же тебе виднее, что тебе делать, но мне будет больно на это смотреть! Ты ведь приехала сюда невестой…

– Возможно, – сказала она, – именно поэтому я и не против остаться здесь в качестве хозяйки пансиона.

– О, я никогда не забуду ту сковороду с бисквитами!

– Ах, бисквиты! – воскликнула она. – Мне рассказали о том, как ты их прямо-таки сожрал, так что теперь я думаю, что они были не так уж плохи! Мне было очень плохо в тот день, но я все-таки рассмеялась, когда сиделка рассказала мне о твоем «странном», по ее мнению, поведении.

– Кстати, я заметил, что все двенадцать дырочек от гвоздей по-прежнему украшают стену библиотеки!

– Да.

На улице стемнело, и в воздухе появилась бодрящая свежесть; слабые порывы ветра сбрасывали с ветвей последнюю пену листьев. Роксана слегка дрожала от холода.

– Давай пойдем в дом!

Он взглянул на часы:

– Уже поздно. Мне пора. Завтра уезжаю обратно, на Восток.

– Это обязательно?

Они еще на мгновение задержались на веранде, глядя на луну, которая, казалось, полностью состояла из льда, плывшего издалека, со стороны озера Мичиган. Лето ушло, но бабье лето все еще продолжалось. Трава была холодна, но туман и даже роса все еще не появлялись по вечерам. Когда он уедет, она войдет в дом, зажжет свет, закроет ставни, а он спустится по дорожке и затем поднимется в деревню. Для этих двоих жизнь пролетела быстро и уже закончилась, оставив не горечь, но сожаление, не разочарование, но одну только боль. Лунный свет уже вступил в свои права, когда они обменялись рукопожатиями, – и каждый из них увидел в глазах другого накопившуюся за много лет привязанность друг к другу.

Мистер Липкин

Квинтэссенция эксцентрики в одном акте

Сцена представляет собой пространство перед загородным коттеджем в Восточном Исаакшире, в один из безнадежно аркадских августовских вечеров. Мистер Липкин, одетый в эксцентричный костюм пейзанина эпохи Елизаветы, дрожа, лодырничает среди крынок и бычков. Он далеко не во цвете лет и давно уж не молод. Отталкиваясь от того факта, что он картавит, а также вовсе не замечает, что надел пальто наизнанку, можно высказать предположение, что он находится либо выше, либо ниже уровня поверхности обычной жизни.

Около него на траве лежит мальчик Питер. Конечно же подбородок Питер подпирает ладонью, как юный сэр Уолтер Рейли на картине. Он очень на него похож, его серые глаза даже глядят так же: серьезно, мрачно, почти траурно; он производит чарующее впечатление существа, не вкушавшего пищи земной. Это впечатление лучше всего производить по окончании плотного обеда. Он зачарованно смотрит на мистера Липкина.

Тишина. Поют птицы.

Питер. Часто в ночи я сижу у окна и смотрю на звезды. Иногда мне кажется, что это – мои звезды… (Серьезно.) Думаю, что когда-нибудь я тоже стану звездой…

Мистер Липкин (эксцентрично). Да, да… да…

Питер. Я знаю их всех: Венеру, Марса, Нептуна, Глорию Свенсон.

Мистер Липкин. Я не силен в астрономии… Я думал о Ландоне, малыш. И вспоминал свою дочь, уехавшую туда, чтобы стать машинисткой… (Вздыхает.)

Питер. Я любил Ульсу, мистер Липкин, она была такой пухленькой, такой кругленькой, такой веселой!

Мистер Липкин. Малыш, она не стоила и бумаги, которой была набита. (Спотыкается о кучу крынок и бычков.)

Питер. Как ваша астма, мистер Липкин?

Мистер Липкин. Ей хуже, слава богу!.. (Задумчиво.) Мне сто лет… Я слабею с каждым днем.

Питер. Наверное, жизнь стала более-менее спокойной с тех пор, как вы забросили приворовывать?

Мистер Липкин. Да… да… Видишь ли, Питер, малыш, я переменился, когда мне стукнуло пятьдесят – в тюрьме.

Питер. Опять встали на неверную дорожку?

Мистер Липкин. Гораздо хуже. За неделю до того, как истек мой срок, они насильно пересадили мне железы здорового молодого заключенного, которого казнили.

Питер. И это вас обновило?

Мистер Липкин. Обновило, как же! В меня снова вселился Старый Ник! Этот молодой преступник был, очевидно, взломщиком и клептоманом. Что значит мелкая кража по сравнению с этим!

Питер (в благоговейном страхе). Какой ужас! Наука – это вздор.

Мистер Липкин (вздыхая). Мне удалось его практически задавить. Не каждому доводится изнашивать два комплекта желез за одну жизнь. Я бы не согласился взять другой комплект, предложи мне даже все запасы бодрости сиротского приюта.

Питер (задумчиво). Не думаю, что вы отказались бы от чудесного спокойного комплекта старенького священника.

Мистер Липкин. У священников нет желез – у них души.

(За сценой слышится приглушенный сигнал звонкого клаксона, извещающий о том, что совсем рядом остановился автомобиль. На сцену выходит молодой человек, облаченный в вечерний костюм и патентованный кожаный цилиндр. Он выглядит чрезвычайно светским. Противоположность одухотворенности двух других персонажей заметна даже с первого ряда балкона. Его зовут Родни Дайвен.)

Дайвен. Я ищу Ульсу Липкин.

Мистер Липкин поднимается и, трясясь, встает между двух бычков.

Мистер Липкин. Моя дочь в Ландоне!

Дайвен. Она уехала из Лондона. Она едет сюда. Я шел за ней по пятам.

Из маленького отделанного жемчугом кошелька, висящего у него на боку он достает сигареты, выбирает одну. Чиркнув спичкой, подносит ее к сигарете. Сигарета в тот же миг зажигается.

Дайвен. Я подожду.

Он ждет. Проходит несколько часов. Не раздается ни звука, если не считать редкого кудахтанья или шипения бычков, ссорящихся друг с другом. Здесь можно вставить несколько песенок, или карточные фокусы в исполнении Дайвена, или акробатический номер – как вам будет угодно.

Дайвен. Здесь так тихо.

Мистер Липкин. Да, очень тихо…

Неожиданно появляется кричаще одетая девушка; она выглядит порочной. Это Ульса Липкин. На ней одно из присущих раннеитальянской живописной школе бесформенных лиц.

Ульса (хриплым, порочным голосом). Папочка! Вот и я! Твоя маленькая Ульса!

Мистер Липкин (трясясь). Ульса, маленькая Ульса…

Они обнимаются, обхватывая друг друга за бока.

Мистер Липкин (с надеждой). Ты приехала, чтобы помочь с пашней?

Ульса (сердито). Нет, папочка, пахать так скучно. Не горю желанием.

(У нее ужасный акцент, зато смысл ее речей мил и ясен.)

Дайвен (явно пытаясь ей угодить). Послушай, Ульса. Давай постараемся достичь понимания.

Он идет к ней широкими, грациозными, спокойными шагами; умение делать такие шаги сделало его капитаном команды бегунов в Кембридже.

Ульса. Ты все еще утверждаешь, что Джек?

Мистер Липкин. О чем она говорит?

Дайвен (нежно). Милая моя, конечно же это Джек. Это не может быть Франк.

Мистер Липкин. Какой Франк?

Ульса. Это Франк!

(Здесь можно вставить пикантную шутку.)

Мистер Липкин (экстравагантно). А вот не подеретесь… А вот не подеретесь…

Дайвен (протягивая руку, чтобы погладить ее по руке тем мощным движением, благодаря которому он стал главным гребцом команды Оксфорда). Ты выйдешь за меня замуж?

Ульса (с насмешкой). Еще чего! Да мне не позволят войти в твой дом даже через черный ход!

Дайвен (рассерженно). Пусть только попробуют! Не бойся – ты войдешь в него, как любовница, через форточку.

Ульса. Сэр, вы забываетесь!

Дайвен (смущенно). Прошу меня извинить. Но ты поняла, что я хотел сказать?

Мистер Липкин (от мыслей у него разболелась голова). Вы хотите взять в жены мою маленькую Ульсу?

Дайвен. Да.

Мистер Липкин. Я вас совсем не знаю.

Дайвен. Отлично. У меня самое прекрасное тело в мире…

Ульса. И самый плохой кодекс чести.

Дайвен. В Итоне я был членом клуба «Пауп»; в Рэгби я состоял в «Полупиве». Моим уделом, поскольку я являлся младшим сыном, была служба в полиции…

Мистер Липкин. Можно не продолжать… Деньги у вас есть?

Дайвен. Куча. Думаю, что Ульсе придется ездить за покупками, раздваиваясь каждое утро – в двух «роллс-ройсах». Я также владею детским автомобилем и списанным танком. У меня абонемент в опере…

Ульса (мрачно). А я могу спать только в ложе! И я слышала, что вас исключили из клуба.

Мистер Липкин. Какие ключи?

Дайвен (повесив голову). Да, меня исключили.

Ульса. За что?

Дайвен (еле слышно). Однажды я решил пошутить и спрятал все мячи для поло.

Мистер Липкин. У вас все в порядке с головой?

Дайвен (с унынием). Спасибо, все хорошо. В конце концов, что такое светское великолепие? Всего лишь чувство такта, позволяющее вам сеять, пока вас никто не видит, и жать, когда на вас смотрят все.

Мистер Липкин. Поосторожнее… Я не позволю своей дочери выйти замуж за эпиграмму!

Дайвен (еще более уныло). Уверяю вас, я настоящая банальность. И часто опускаюсь до уровня подсознательного штампа.

Ульса (уныло). Все, что ты говоришь, ничего не значит. Я не могу выйти замуж за человека, который думает, что это будет Джек. Да Франк ведь…

Дайвен (перебивая). Чепуха!

Ульса (четко). Ты дурак!

Мистер Липкин. Та-та! Не судите… Будь милосердна, девочка моя. Как там говаривал Нерон: «Ни к кому со злобой, с милосердием ко всем»?..

Питер. Это не Нерон. Это Джон Дринкуотер.

Мистер Липкин. Ну да! Кто этот Франк? Кто этот Джек?

Дайвен (угрюмо). Готч.

УльсА. Демпси.

Дайвен. Мы поспорили, кто останется в живых, если бы они были смертельными врагами и были заперты наедине. Я говорю, что Джек Демпси одной…

Ульса (сердито). Чушь! Он не сможет даже…

Дайвен (быстро). Ты выиграла.

Ульса. Тогда я опять тебя люблю!

Мистер Липкин. Итак, я потеряю свою дочурку…

Ульса. У тебя полон дом детей.

Чарлз, брат Ульсы, выходит из коттеджа. Он одет так, как будто собрался в море; с его плеча свисает бухта каната, а на шее болтается якорь.

Чарлз (не замечая их). Я ухожу в море! Я ухожу в море!

(В его голосе слышится ликование.)

Мистер Липкин (печально). Ты давно уже ушел… в поле.

Чарлз. Я читал «Конфрада».

Питер (мечтательно). О, «Конрад»! Генри Джеймс, «Два года на палубе».

Чарльз. Что?

Питер. «Робинзон Крузо», версия Уолтера Патера.

Чарльз (cвоему папочке). Я не могу оставаться и гнить тут вместе с вами. Я хочу жить своей жизнью. Я хочу охотиться на угрей!

Мистер Липкин. Я буду здесь… когда ты вернешься…

Чарльз (презрительно). Ну что ты, червяки уже облизываются, когда слышат твое имя.

(Вы, наверное, заметили, что некоторые персонажи уже давно ничего не говорили. Если они исполнят энергичное соло на саксофоне, это послужит только во благо драматической технике.)

Мистер Липкин (скорбно). Эти долины, эти холмы, эти комбайны Мак-Кормика… они ничего не значат в глазах моих детей! Я понимаю.

Чарльз (нежно). Тогда не сердись на меня, папочка. Понять – значит простить.

Мистер Липкин. Нет… Нет… Мы никогда не прощаем тех, кого можем понять… Мы прощаем только тех, кто ранит нас безо всякой причины…

Чарльз (раздраженно). Меня чертовски тошнит от твоих замечаний о человеческой натуре. И вообще ненавижу каждый лишний час, проведенный здесь.

Еще несколько дюжин детей мистера Липкина отправляются в путь из дома, спотыкаясь о траву, о крынки и о бычков. Слышно, как они бормочут «Мы уходим» и «Мы тебя покидаем».

Мистер Липкин (его сердце разрывается). Они все оставляют меня. Я был слишком добр. Прятал розги и все испортил. Увы мне! Ну почему во мне нет частички Бисмарка?!

Раздается звук клаксона – вероятно, шофер Дайвена соскучился по своему хозяину.

Мистер Липкин (в отчаянии). Они не любят свою землю! Они предают старинные традиции картофелеводов! (Он в отчаянии хватает горсть земли и посыпает свою лысую голову. Начинают расти волосы.) О, Вордсворт, Вордсворт, как ты был прав, когда сказал:

Ей в колыбели гробовой

Навеки суждено

С авто, с Нью-Йорком и с Москвой

Вращаться заодно.

Все громко кричат «Жизнь!» и «Джаз!», медленно двигаясь к краям сцены.

Чарлз. Вернись к земле, да! Я уже десять лет пытаюсь от нее отвернуться!

Одно Дитя. Может, фермеры и есть опора страны, да только кто захочет, чтобы на него все опирались?

Другое Дитя. Мне плевать, кто пропалывает овощи, если я могу есть салат!

Все. Жизнь! Психология! Джаз!

Мистер Липкин (борясь с собой). Я должен быть старомодным эксцентриком. Это все, что мне осталось. Ценна не жизнь, а та доля оригинальности, которую мы в нее вносим…

Все. Мы хотим на Ривьеру! Дайте нам билеты в цирк на Пикадилли! Жизнь! Джаз!

Мистер Липкин. Погодите. Позвольте почитать вам из Библии. Открываем наугад. Всегда найдется то, что скрасит сложившиеся обстоятельства. (Он берет Библию, лежавшую на одной из крынок, и начинает читать с первого попавшегося места.) «Анаф, Ештемо и Аним, Гошен, Холон и Гило: одиннадцать городов с их селами. Арав, Дума и Ешан…»

Чарлз (безжалостно). Купи еще десять пулек и попробуй снова.

Мистер Липкин (пробует снова). «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои – как стадо коз, сходящих с горы Галаадской…» Хм… Не слишком скромный пассаж…

Его дети оскорбительно смеются над ним, выкрикивая: «Джаз!» и «Жизнью движут намеки!»

Мистер Липкин (подавленно). На этот раз не сработало. (С надеждой.) Может, отсырела? (Ощупывает.) Да, отсырела… В крынке была вода… Не сработает.

Все. Отсырела! Не сработает! Джаз!

Один из детей. Пошли, надо успеть на шесть тридцать.

(Можно вставить любую другую реплику.)

Мистер Липкин. Прощайте…

Все уходят. Мистер Липкин остается в одиночестве. Он вздыхает и идет к крыльцу коттеджа, ложится на ступеньки и закрывает глаза.

Наступают сумерки – сцена освещена так, как никогда не бывает ни на суше, ни на море. Не слышится ни звука – лишь жена пастушка в отдалении наигрывает на губной гармошке Десятую симфонию Бетховена. Огромные белые и серые мотыльки устремляются вниз на старика и полностью его облепляют. Он не шевелится.

Занавес поднимается и опускается несколько раз, подчеркивая, что прошло несколько минут. Можно усилить комический эффект, если Мистер Липкин зацепится за занавес и будет подниматься и опускаться вместе с ним. Здесь также можно ввести светлячков или фей на ниточках.

Затем появляется Питер с выражением почти дебильной кротости. Он что-то сжимает в руке, время от времени поглядывая на этот предмет почти в экстазе. Переборов себя, он кладет его на тело старика и тихо удаляется.

Мотыльки бьются друг о друга, а затем мгновенно разлетаются, чем-то испуганные. Темнота усиливается, но то там, то тут мерцают искры, маленькие, белые и круглые, разнося по Восточному Исаакширу тонкий аромат дара любви Питера: нафталинового шарика.

(Пьесу можно заканчивать либо продолжать сколько угодно.)

Джемина, девушка с гор

Это произведение не претендует на литературные лавры. Это всего лишь сказка для полнокровной публики, которая ценит рассказ, а не простой набор слов «психологического» оттенка, складывающийся в «анализ». Ребята, вам это понравится! Читайте это на бумаге, смотрите это в кино, слушайте это на пластинках, вышивайте это на швейных машинах!

Дикарка

В горах Кентукки царила ночь. Со всех сторон возвышались пустынные холмы. С гор проворно бежали быстрые ручьи.

Джемина Тантрум стояла внизу у ручья, занимаясь перегонкой виски в фамильном аппарате.

Она была типичной девушкой с гор.

Обуви у нее не было. Ее руки, большие и сильные, свисали ниже колен. Лицо демонстрировало разрушительное действие труда. Хотя ей было лишь шестнадцать, уже дюжину лет она служила опорой своим пожилым Паппи и Мамми, занимаясь перегонкой горного виски.

Время от времени она давала себе передышку и, наполнив ковш чистой, как слеза, животворной влагой, осушала его, а затем продолжала работу с удвоенной энергией.

Она забрасывала рожь в бочку, размолачивала ее ногами – и через двадцать минут продукт был уже готов.

Она как раз приканчивала ковш, когда внезапный возглас заставил ее сделать паузу и бросить взгляд наверх.

– Добрый день, – сказал чей-то голос. Он принадлежал неожиданно появившемуся из леса человеку, облаченному в охотничьи ботинки с голенищами по шею.

– Приветик, – неохотно ответила она.

– Не подскажете ли дорогу к хижине Тантрумов?

– А вы из нижних поселков?

Она неуверенно махнула рукой в направлении подножия холма, где лежал Луисвилль. Там она никогда не бывала; однажды, когда ее еще не было на свете, ее прадед, старый Гор Тантрум, ушел в поселок в компании двух судебных приставов и так никогда и не вернулся. Так Тантрумы, поколение за поколением, научились бояться цивилизации.

Человек развеселился. Он негромко, но звонко рассмеялся – так смеются в Филадельфии. Что-то в этом звуке испугало ее. Она залпом осушила еще ковш виски.

– Где мистер Тантрум, малышка? – спросил он, и голос его зазвучал добрее.

Она подняла ступню и большим пальцем ноги указала на лес:

– Он в хижине – там, за соснами. Старик Тантрум – мой отец.

Человек из поселка поблагодарил ее и ушел. Он излучал молодость и силу характера. На ходу он посвистывал, напевал, делал сальто и блинчики, вдыхая чистый, бодрящий горный воздух.

Ведь воздух у аппарата пьянил, как вино!

Джемина Тантрум смотрела на него как завороженная. Такие ей еще никогда не попадались.

Она села на траву и стала считать пальцы на ногах. Она насчитала одиннадцать. Арифметике она училась в горной школе.

Горная вражда

Десять лет назад леди из поселка открыла школу в горах. У Джемины не было денег, но она вносила плату, принося полное ведро виски каждое утро и оставляя его на столе мисс Лафардж. Мисс Лафардж скончалась от белой горячки через год после начала преподавательской деятельности, поэтому обучение Джемины так и не завершила.

На другом берегу тихого ручья стоял еще один перегоночный аппарат. Он принадлежал Долдрумам. Долдрумы и Тантрумы не ходили друг к другу в гости.

Они ненавидели друг друга.

Пятьдесят лет назад старый Джем Долдрум и старый Джем Тантрум поссорились в хижине Тантрума за игрой в «оладушки». Джем Долдрум швырнул короля червей в лицо Джема Тантрума, и старый Тантрум в ярости свалил с ног старого Долдрума девяткой бубен. Вскорости присоединились остальные Долдрумы и Тантрумы, и маленькая хижина заполнилась летающими картами. Хаструм Долдрум, один из младших Долдрумов, корчился на полу в агонии, туз червей застрял у него в горле. Джем Тантрум, стоя в дверном проеме, метал масть за мастью, его лицо горело адской ненавистью. Старая Мамми Тантрум стояла на столе, поливая Долдрумов горячим виски. Старый Хек Долдрум, у которого кончились козыри, был вытеснен из помещения, несмотря на то что разил направо и налево своим табачным кисетом, собирая вокруг себя остатки своего клана. Затем они оседлали своих волов и яростным галопом ускакали домой.

Старик Долдрум и его сыновья, поклявшись отомстить, вернулись ночью, прицепили трещотки на окна Тантрумов, намертво прибили к двери входной звонок и пробили сигнал к отступлению.

Через неделю Тантрумы залили в перегонный куб Долдрумов рыбьего жира, и так, год за годом, вражда продолжалась, уничтожив сначала один клан, а затем и другой.

Рождение любви

Каждый день малютка Джемина работала с перегонным кубом на своем берегу ручья, а Боско Долдрум работал со своим дистиллятором на противоположном берегу.

Иногда, поддавшись врожденной ненависти, заклятые враги поливали друг друга виски, и Джемина возвращалась домой, благоухая, словно французский табльдот.

Но в данный момент Джемина была слишком погружена в свои мысли, чтобы еще и следить за противоположным берегом.

Как прекрасен был незнакомец и как необычно он был одет! В своей невинности она никогда не верила в существование каких-то цивилизованных селений, для нее все это основывалось на легковерии людей гор.

Она развернулась, чтобы спуститься к хижине, и при развороте что-то ударило ее в шею. Это была мочалка, брошенная Боско Долдрумом, мочалка, пропитанная виски из перегонного аппарата с того берега ручья.

– Это ты, Боско Долдрум? – крикнула она глубоким басом.

– Йо! Джемина Тантрум, черт бы тебя побрал! – ответил он.

Она продолжила свой путь к хижине.

Незнакомец разговаривал с ее отцом. В земле Тантрумов было обнаружено золото, и незнакомец, Эдгар Эдисон, пытался выменять землю на песню. Он размышлял, какую песню стоило предложить.

Она села, подложив руки под себя и стала на него смотреть.

Он был прекрасен. Когда он говорил, его губы двигались!

Она залезла на печку и снова стала смотреть на него.

Неожиданно послышался крик, от которого кровь застывает в жилах. Тантрумы бросились к окнам.

Это были Долдрумы.

Они привязали своих волов к деревьям, а сами спрятались среди зарослей и цветов, и вскоре настоящий ливень из камней и кирпичей застучал в окна, погнув все ставни.

– Отец! Отец! – пронзительно завизжала Джемина.

Ее отец снял со стены рогатку и с любовью погладил ее резиновый ремешок. Он встал к бойнице. Старая Мамми Тантрум заняла позицию в угольном чулане.

Битва в горах

Незнакомец все сразу понял. В неистовстве, спеша на битву с Долдрумами, он попытался покинуть дом через камин. Затем он решил, что дверь может быть скрыта и под кроватью, и Джемине пришлось сказать, что там ее нет. Он искал двери под кроватями и диванами, и Джемине приходилось все время вытаскивать его оттуда и говорить, что там нет никаких дверей. В безумии от ярости он пробился сквозь дверь и возопил к Долдрумам. Они не ответили ему, но продолжили обстреливать окна кирпичами и камнями. Старый Паппи Тантрум знал, что стоит только дверному проему поддаться, как они тут же просочатся внутрь – и исход битвы будет предрешен.

Тем временем старый Хек Долдрум, с пеной у рта, сплевывая направо и налево, пошел в атаку.

Страшная рогатка Паппи Тантрума разила не без толку. Мастерский выстрел вывел из строя одного Долдрума, а другой Долдрум, почти сразу же после этого подстреленный в брюхо, едва подавал признаки жизни.

Все ближе и ближе подходили они к дому.

– Нам нужно бежать! – прокричал незнакомец Джемине. – Я пожертвую собой и унесу вас отсюда.

– Нет, – крикнул Паппи Тантрум, весь в копоти. – Вы останетесь здесь и поможете нам. Я защищаю Джемину. Я защищаю Мамми. Я защищаю себя!

Человек из поселка, бледный и дрожащий – видимо, от ярости, – повернулся к Хэму Тантруму, который стоял у двери, отбиваясь от наступающих Долдрумов:

– Ты прикроешь отступление?

Хэм сказал, что у него тоже есть Тантрумы, которых нужно спасать, но он останется здесь, чтобы прикрыть отступление и помочь незнакомцу, если только тот придумает, как это сделать.

Вскоре сквозь щели пола и потолка стал просачиваться дым. Шем Долдрум подполз совсем близко и зажег спичку, огонь которой воспламенил спиртовые пары дыхания старого Иафета Тантрума, и тогда загорелось со всех сторон.

Загорелось виски, налитое в ванну! Стены начали рушиться.

Джемина и человек из поселка посмотрели друг на друга.

– Джемина, – прошептал он.

– Незнакомец, – ответила она.

– Мы умрем вместе, – сказал он. – Если бы мы выжили, я отвез бы тебя в город и женился бы на тебе. С твоей способностью переносить спиртное успех в обществе был бы обеспечен!

Она ласково дотронулась до него рукой, шепотом считая свои пальчики. Дым усиливался. Ее левая нога занялась.

Она превратилась в живой спиртовой факел.

Их губы встретились в одном долгом поцелуе, а затем их накрыла падающая стена.

«Одно целое»

Когда Долдрумы прорвались сквозь кольцо пламени, они обнаружили их прямо там, где они упали, и руки их были сплетены вместе.

Старый Джем Долдрум был тронут.

Он снял шляпу.

Он наполнил ее виски и выпил его.

– Они умерли, – медленно произнес он, – но они так страстно любили друг друга! Теперь все кончено. Мы не должны разъединять их.

И они бросили их вместе в ручей, и два всплеска слились в один.

Цент на двоих

Дождь кончился, небо на западе пожелтело, а в воздухе повеяло прохладой. По немощеной, красноватого оттенка улице, очерченной дешевыми бунгало десятых годов постройки, начал свой путь вдоль тротуара мальчик на большом взрослом велосипеде. Монотонное очарование улицы, казалось, соответствовало его планам. Проехав около сотни ярдов, он останавливался, слезал с велосипеда, разворачивал его, прислонял к каменной ступеньке и вновь садился в седло, чтобы не без труда и пота вернуться к исходной точке. На одном конце пути находилась цветная девчонка лет четырнадцати, нянчившая вялое дитя, а на другом – ничейный тощий котенок, испуганно жавшийся к бордюру. Кроме них, на улице не было ни души.

Мальчик успел совершить уже столько поездок туда и обратно, что и печальный котенок – там, и картинно праздная цветная девчонка – здесь совсем перестали его замечать. Но вдруг из-за угла неожиданно показался человек, и мальчик был вынужден совершить опасный поворот, чтобы избежать столкновения, и лишь после мгновения наигранной паники он позволил себе восстановить равновесие.

Хотя мальчику происшествие представлялось серьезным, вновь прибывший едва обратил на него внимание, резко свернул с тротуара и сразу же с явным интересом уставился на стоявший перед ним дом. Дом был самым старым на этой улице, его стены были обиты дранкой, а крыша – обшита гонтом. Это был дом в очищенном от любых наслоений смысле этого слова: именно такой, какой дети рисуют на классной доске. Дом нес явный отпечаток эпохи, но не в конструкции: его внешний вид определенно служил лишь достойной формой его содержанию. Это был дом распространенного в глубинке типа, лет на тридцать старше оштукатуренных бунгало, которые с некоторых пор воспроизводились в геометрической прогрессии со скоростью, позволявшей предположить, что строительство как-то связано с гигантскими кроликами. На протяжении тридцати лет такие жилища удовлетворяли всем критериям среднего класса: экономическим, поскольку были дешевы, и эстетическим – поскольку отличались уродством. Это был дом, выстроенный племенем, наиболее энергичные представители которого надеялись вскоре либо разбогатеть, либо уехать за лучшей долей, и был он тем примечательнее, что на протяжении столь многих лет смог сохранить в целости как эту свою нестабильность, так и все присущее ей безобразие и дискомфорт.

Мужчина был ровесником дома – ему было лет сорок пять. Но, в отличие от дома, он не выглядел ни уродливо, ни дешево. Его костюм был слишком хорош, чтобы можно было подумать, что он был сшит где-либо за пределами столицы; более того, он был настолько хорош, что нельзя было сказать, в какой именно столице он был сшит. Мужчину звали Аберкромби, и самое важное событие в его жизни произошло в доме, перед которым он сейчас стоял. Он здесь родился.

Этот дом значился на последнем месте в списке всех домов на земле, в которых ему надлежало бы родиться. Сам Аберкромби считал так почти сразу после этого события и продолжал так считать и сейчас – уродливый домишко в третьесортном южном городке, где его отец с кем-то на паях владел бакалейной лавкой. С тех пор Аберкромби успел сыграть в гольф с президентом Соединенных Штатов Америки и отобедать, сидя за столом между двумя герцогинями. Президент ему показался скучен, герцогини также были скучны и ни в малейшей степени его не смутили, тем не менее оба происшествия оставили приятный осадок в его душе и до сих пор грели его наивное тщеславие. Он испытывал наслаждение от того, что прошел столь длинный путь.

Несколько минут он внимательно рассматривал дом, пока не заметил, что в нем никто не живет. Причиной того, что кое-где не были закрыты ставни, было то, что эти ставни отсутствовали. Из этих пустот на него незряче выглядывала бесконечная темная гладь покрытых пылью окон. Двор зарос густой и длинной травой, а в широких трещинах между плитами дорожки виднелась похожая на бледно-зеленые усы живая поросль. Однако было ясно, что в доме еще совсем недавно кто-то жил, потому что на крыльце валялось полдюжины газет, свернутых в рулоны для ускорения доставки, и бумага только-только начала покрываться желтизной забвения.

Когда Аберкромби поднялся на крыльцо и уселся на древней скамье, желтизна газет еще не могла сравниться с небом, хотя это небо демонстрировало все оттенки желтого: и желтовато-коричневый, и золотистый, и персиковый. На другой стороне улицы, за пустырем, возвышались сплошной стеной живописные дома из красного кирпича, и Аберкромби нравился этот пейзаж: теплый цвет кирпича на земле и свежее после дождя небо, изменчивое и призрачное, как во сне. Всякий раз, когда ему необходимо было отвлечься, он вызывал у себя в памяти эту картину: дома и чистое, как в этот час, небо. Аберкромби сидел и вспоминал дни своего детства.

Через десять минут из-за угла показался еще один мужчина – совсем другой, отличавшийся как внешне, так и внутренне. Это был рабочий лет сорока шести, его костюм был заношен, он сам – измучен, а его женой была женщина, определенно знававшая в девицах лучшие времена. Последнее, как известно, всегда пишется красным курсивом нищеты.

Его звали Хеммик, Генри В., или Джордж Д., или Джон Ф. – в породившем его племени воображения слишком мало, чтобы тратить его на имена или планы. Он служил клерком на фабрике, которая занималась производством льда, жизненно необходимого долгим южным летом. Его начальником был человек, владевший патентом на упакованный в жестянки лед, которым он, в свою очередь, был обязан только Господу Богу. За всю жизнь Генри В. Хеммик так и не открыл нового способа рекламы льда в жестянках и так никогда и не смог, тщательно скопировав технологию, придумать, как расширить производство и в полной тайне подготовиться к тому, чтобы сделаться партнером. Он не примчался домой к жене, крича: «Нелли, теперь ты сможешь нанять этого повара – меня повысили, я теперь старший управляющий!» Придется вам принять его, как и Аберкромби, таким, каков он есть и каким будет всегда. Рассказ этот – о прошлом.

Когда второй мужчина поравнялся с домом, он свернул на дорожку. Поднимаясь по шатающимся ступеням крыльца, он заметил Аберкромби – незнакомца – и с вымученным удивлением слегка ему поклонился.

– Добрый вечер, – произнес он.

Аберкромби вслух выразил свое согласие с этим мнением.

– Прохладно. – Вновь пришедший обернул платок вокруг указательного пальца и провел забинтованным пальцем по внешней кромке стойки воротника. – Сняли дом? – спросил он.

– Да что вы, нет! Я просто остановился на минутку… Прошу прощения, если побеспокоил. Мне показалось, что в доме никто не живет…

– Ну какое там беспокойство! – поспешно произнес Хеммик. – Кому может прийти в голову беспокоиться о таком сарае! Я отсюда съехал два месяца назад. Кажется, его даже не собираются снова сдавать. У меня дочка, вот такая, – он показал рукой от земли, – и она очень любит свою старую куклу, которую мы потеряли при переезде. Расплакалась, вот и пришлось идти искать.

– Так вы здесь жили? – с интересом отозвался Аберкромби.

– Восемнадцать лет. Въехали сразу после свадьбы, четырех детей в этом доме родили. Да, сэр. Уж я-то знаю этого старика! – Он похлопал ладонью по дверному косяку. – Знаю каждую щель и в этой крыше, и в этом старом полу!

Аберкромби, несмотря на возраст, обладал приятными чертами лица и отлично знал, что если будет сохранять внимательное выражение, то собеседник будет продолжать говорить до бесконечности.

– Вы с севера? – вежливо поинтересовался Хеммик, опершись с привычной точностью на тот участок хлипких деревянных перил, который мог выдержать его вес. – Я так и думал, – продолжил он после кивка Аберкромби. – Янки видно за версту.

– Я из Нью-Йорка.

– Да? – Мужчина с неуместной серьезностью покачал головой. – А я так сам туда и не добрался. Собирался пару раз, до свадьбы, да так и не сложилось. – Он снова повторил движение пальцем в платке, а затем, будто неожиданно набравшись смелости, переложил платок в один из своих набитых карманов и протянул руку своему собеседнику: – Меня зовут Хеммик.

– Рад познакомиться. – Аберкромби, не вставая, пожал протянутую руку. – А меня зовут Аберкромби.

– Очень рад знакомству, мистер Аберкромби.

Затем оба на мгновение замялись, их лица приобрели на удивление похожие выражения, брови сдвинулись, а взгляды, казалось, подернулись дымкой. Оба старались воскресить какое-то минутное воспоминание, хранимое в дальней ячейке памяти и почти забытое. Оба чуть кашлянули, осмотрелись, затем взглянули друг на друга и рассмеялись. Аберкромби заговорил первым:

– А мы знакомы.

– Точно, – согласился Хеммик, – но как это может быть? Не могу понять. Вы же из Нью-Йорка, говорите?

– Да, но родился и вырос в этом городе. Жил в этом доме, пока не уехал отсюда; мне тогда было семнадцать. Что касается меня, то я вас помню – вы были на пару лет старше.

Хеммик снова задумался.

– Кажется, – начал он неуверенно, – я тоже что-то вспоминаю. Начинаю вспоминать – точно помню ваше имя, и, кажется, до того как мы сняли этот дом, тут жил ваш отец. Но все, что я могу вспомнить о вас, так это что был тут мальчишка по имени Аберкромби, который потом уехал.

Через некоторое время они уже свободно разговаривали. Обоих позабавило то, что они из одного и того же дома; особенно развеселился Аберкромби, потому что обладал тщеславием и в этот вечер погрузился в воспоминания о своей прежней бедности. Несмотря на то что он никогда не говорил под влиянием момента, он счел нужным дать ясно понять в нескольких фразах, что уже пять лет спустя после того, как он покинул этот дом и этот город, он смог перевезти своих родителей жить к себе в Нью-Йорк.

Хеммик слушал с тем подчеркнутым вниманием, с которым люди, не преуспевшие в жизни, всегда слушают истории успеха.

Он был готов слушать и дальше, если бы Аберкромби продолжал в том же духе, потому что понемногу стал вспоминать, что какой-то Аберкромби в течение нескольких лет не сходил со страниц газет, будучи главой торговых компаний и финансовых комитетов. Но Аберкромби сделал паузу и повел разговор на более общие темы:

– Даже не думал, что у вас тут такая жара. За двадцать пять лет многое забывается.

– Что вы, сегодня еще прохладный день, – похвастался Хеммик, – да-да, сегодня, по-нашему, еще прохладно. Я лишь слегка перегрелся от ходьбы, пока дошел сюда.

– Очень жарко, – повторил Аберкромби, беспокойно двинувшись, затем резко добавил: – Мне тут не нравится. Я ничего не чувствую – совсем ничего. Понимаете, мне было интересно, что я почувствую, вот я и приехал сюда. И вот теперь я знаю. Видите ли, – с волнением продолжал он, – до недавних пор на севере страны было много профессиональных южан: как настоящих, по происхождению, так не очень, по душевному складу, – однако все они отличались склонностью к цветистым монологам о красотах старинных фамильных плантаций, а также склонностью вскакивать и подвывать всякий раз, когда оркестр начинал играть «Дикси». Вы меня понимаете? – Он посмотрел на Хеммика. – Это стало чем-то вроде национального помешательства. О, я тоже принимал в этом участие, как и все. Я тоже вскакивал по стойке «смирно», покрывался испариной и аплодировал и раздавал юношам должности лишь потому, что они мне заявляли, будто родились в Южной Каролине или в Вирджинии. – Он снова сделал паузу и неожиданно оборвал: – Но теперь кончено. Я тут всего шесть часов, но с меня хватит.

– Вам так жарко? – спросил Хеммик со снисходительным удивлением.

– Да! Я почувствовал эту жару и увидел этих людей – две-три дюжины бездельников в соломенных шляпах, разглядывающих витрины лавок на Джексон-стрит. – И он добавил, чуть улыбнувшись: – Таких мой сын называет «болваны-руки-в-карманы». Вы поняли, о ком я?

– А, лоботрясы! – понимающе кивнул Хеммик. – Здесь, у нас, их зовут лоботрясами. Никчемные балбесы, это точно. Почти перед каждой лавкой из-за них висит объявление с просьбой не толпиться у витрины.

– Еще бы! – слегка раздраженно согласился Аберкромби. – Теперь символ Юга для меня – тощий темноволосый юнец с пушкой в кармане, заливший глаза джином или колой, подпирающий витрину аптеки в ожидании следующего линчевания.

Хеммик возразил, но не слишком уверенно:

– Однако, мистер Аберкромби, не забывайте, что экономика здесь после войны…

Аберкромби отмахнулся от этого возражения.

– О, да слышал я все это, – произнес он, – надоело! И о Юге в руинах я тоже слышал, и тоже надоело. Франции и Германии не нужно было полсотни лет, чтобы встать с колен, а ваша война по сравнению с их войной – это бабья склока у песочницы! Но вы здесь ни при чем, и никто тут ни при чем. Все потому, что здесь чертовская жара, в которой белый человек жить не может, и так будет всегда. Можно лишь мечтать, что когда-нибудь эти два-три штата, кишащие черномазыми, кто-нибудь наконец вышвырнет из Соединенных Штатов!

Хеммик кивнул глубокомысленно, но без единой мысли. Он никогда ни о чем не задумывался; уже лет двадцать у него не имелось никаких мнений, за исключением мнений, высказывавшихся местной прессой, либо тех, которые с очевидным энтузиазмом разделялись абсолютным большинством. Процесс мышления был той роскошью, которую он никогда не мог себе позволить. Если какие-либо обстоятельства вынуждали его принимать решения, он либо принимал эти обстоятельства, как есть, если они были доступны его пониманию, либо же устранялся от них совсем, если решение проблемы требовало хоть чуточку концентрации. Но он не был тупицей. Он был просто усталым, вечно занятым бедняком, а в его кругах глобальные мысли просто не существовали, даже если бы он и был способен их воспринимать. Сама мысль о том, что он никогда не думает, была бы для него таким же пустым звуком, как и все ей подобные. Он был закрытой книгой, состоявшей наполовину из неясной и бессвязной чепухи.

И его нынешняя реакция на высказанное Аберкромби была чрезвычайно проста. Поскольку суждение исходило из уст человека, родившегося на Юге, человека, который преуспел, – более того, человека, уверенного в себе, решительного, умеющего убеждать и учтивого, – он был склонен согласиться с ним без всяких сомнений или негодования. Он взял предложенную Аберкромби сигару, закурил и, сохраняя застывшую на усталом лице маску сурового глубокомыслия, стал смотреть, как с неба постепенно начинают соскальзывать краски и опускается серый занавес сумерек. Мальчик и велосипед, младенец и нянька, ничейный котенок – все удалились. В оштукатуренных бунгало начали раздаваться вымученные ноты измученных жарой домашних пианино, вдохновившие на соперничество проснувшихся сверчков; недолгие паузы заполняли плаксивым регтаймом скрипучие граммофоны; казалось, что абсолютно все гостиные на улице были раскрыты навстречу тьме.

– Единственное, чего я не понимаю, – нахмурившись, произнес Аберкромби, – так это почему я сразу не понял, какая же дрянь этот городишко! Я уехал отсюда совершенно случайно, и получилось так, что удача поджидала меня уже в поезде. Человек, что сидел рядом со мной, дал мне первый шанс в жизни… – И в его голосе послышалась досада. – А я-то думал, что тут хорошо. Я бы остался здесь, если бы только не подрался в школе – меня исключили, и отец сказал, чтобы я больше не появлялся дома. Почему же я не понял, что тут нет вообще ничего хорошего? Как же я не замечал?

– Вероятно, вы никогда ничего лучше не видели? – мягко предположил Хеммик.

– Это не оправдание, – ответил Аберкромби. – Если бы я был хоть на что-то годен, я бы понял. На самом деле… – И он медленно повторил: – На самом деле, думаю, я из тех, кто мог бы здесь прожить всю жизнь и умереть в счастливом неведении, что есть на свете что-то лучшее. – Он повернулся к Хеммику, и на лице его было написано страдание. – Мне тяжело думать, что моя… что все, что случилось со мной, произошло по воле случая. Но таким уж я, видимо, родился. Я не ушел из дома, как Дик Уиттингтон, – я уехал по чистой случайности.

После этого признания он просто стал смотреть, как опускаются сумерки, но чем он был удручен – Хеммик понять не мог. Он никогда не смог бы понять всю важность этого признания. Услышанное от такого человека, каким был Аберкромби, оно лишь поразило его своей чрезмерной банальностью. Тем не менее он чувствовал, что вежливость требует от него выразить согласие.

– Ну что ж, – произнес он, – кому-то всегда страсть как охота сорваться с места и отправиться на Север, а кому-то – нет. Мне вот хотелось на Север. Но я не поехал. Вот и вся разница между нами.

Аберкромби пристально на него посмотрел.

– Вам хотелось? – спросил он с неожиданным интересом. – Вы хотели отсюда уехать?

– Однажды. – Интерес Аберкромби стал понемногу придавать значение этому предмету и в глазах Хеммика. – Однажды, – повторил он, как будто единичность обстоятельства часто заставляла его задуматься.

– Сколько вам тогда было?

– Ох… Да лет двадцать…

– Как это вам пришло в голову?

– Так, дайте подумать. – Хеммик задумался. – Точно не вспомню, но кажется, когда я учился в университете – два года, да! – кто-то из профессоров сказал мне, что те, кто поумней, должны искать себя на Севере. Он сказал, что бизнес здесь вряд ли может принести много в ближайшие лет пятьдесят. И думаю, он был прав. Как раз тогда скончался отец, а я устроился на работу посыльным в один здешний банк, и ничего я больше не хотел, чем скопить денег на билет на Север. Я бы точно уехал.

– А почему же не уехали? Почему? – удрученно спросил Аберкромби, требуя ответа.

– Ну… – Хеммик замялся. – Ну, я почти уехал, но… тогда не получилось, а потом уже не поехал. Забавно все так вышло. Все из-за такого пустяка… Все вышло из-за цента!

– Цента?

– Да, все из-за одной маленькой монетки. Из-за нее я и не уехал отсюда, хотя уже собрался.

– Расскажите же мне об этом! – воскликнул собеседник. Он торопливо взглянул на часы. – Я хочу послушать вашу историю.

Хеммик выдержал паузу, затянувшись сигарой.

– Ну, тогда для начала позвольте вас спросить, – наконец заговорил он, – помните ли вы одно происшествие, случившееся тут лет двадцать пять тому назад? Некий Хойт, служивший кассиром в Американском хлопковом банке, неожиданно исчез, прихватив с собой тридцать тысяч наличности. Да уж, тогда только и разговоров было, что об этой краже! Весь город был потрясен – думаю, вы можете себе представить, какое волнение поднялось во всех местных банках, а особенно в Хлопковом.

– Да, помню.

– Ну, его поймали, и почти все деньги были возвращены; мало-помалу ажиотаж спал, да только не в том банке, где все случилось. Казалось, что там никогда не смогут забыть об этом инциденте. Мистер Димс, первый заместитель директора, всегда такой доброжелательный и достойный, бесповоротно изменился. Он стал подозревать бухгалтеров, кассиров, уборщиц, сторожей, почти всех управляющих и – могу поклясться – одним глазком всегда приглядывал за самим директором!

И это была не просто бдительность… нет, он прямо помешался на этой почве! Он подходил и начинал задавать дурацкие вопросы, видя, что вы идете куда-то по делу. Он на цыпочках заходил в кабинку кассира и молча за ним наблюдал. Если в гроссбухе обнаруживалась ошибка – любая, неважно какая, – он не только увольнял бухгалтера, но еще и устраивал такой скандал, что у всех возникало единственное желание – загнать его в несгораемый шкаф и захлопнуть покрепче дверцу. Он тогда практически управлял банком и сильно влиял на управляющих, так что… вы только представьте себе, в какой хаос погружается любое предприятие в такой ситуации! Все были настолько взвинчены, что делали ошибки даже там, где это казалось невозможным. Бухгалтеры просиживали на работе до одиннадцати вечера, если баланс не сходился на цент. А год тогда выдался тяжелый, финансы пошатывало, и так вот, одно за другое, мы все чуть не посходили с ума, а ведь нам надо было еще ухитряться продолжать работать!

Я служил посыльным и все то проклятое лето бегал по этой жаре. Я бегал и бегал, а получал за это так мало, что в конце концов возненавидел и этот банк, и этот город, мечтая лишь об одном – уехать отсюда на Север. Мне платили десять долларов в неделю, и я решил, что, как только смогу накопить пятьдесят, пойду на вокзал и куплю билет в Цинциннати. Там жил мой дядя, он занимался банковским бизнесом и как-то сказал, что даст мне шанс. Но он не собирался платить за мой билет, видимо считая, что уж если я ему и пригожусь, то смогу добраться к нему за свой счет. Ну что ж, возможно, я бы ему и не подошел, раз добраться так и не смог.

Однажды в самое жаркое утро самого жаркого июля, который я помню – вы понимаете, что это значит здесь, у нас, – я покинул здание и отправился к господину Харлану, который должен был передать в банк наличный платеж по кредиту. Харлан передал мне деньги, и когда я их пересчитал, то обнаружил, что получил от него, как и полагалось, триста долларов восемьдесят шесть центов, причем мелочь Харлан отсчитал новенькими сияющими монетками, которые получил в другом банке утром. Я спрятал три стодолларовые банкноты в свой кошелек, а мелочь положил в карман жилета, выдал расписку и вышел. Направился я прямо в банк.

Жара на улице была просто ужасной. Было так жарко, что кружилась голова, и вот уже пару дней я чувствовал себя не очень, поэтому, ожидая в теньке трамвая, я мысленно поздравил себя с тем, что уже через месяц или около того я буду не здесь, а где-нибудь, где попрохладнее. И тут мне неожиданно пришло в голову, что, не считая только что полученных денег, к которым конечно же нельзя было и прикасаться, у меня в кармане не было ни цента. В банк, находившийся в пятнадцати кварталах отсюда, мне надо было идти пешком. Понимаете, как раз накануне я обнаружил, что накопил целый доллар мелочью, и обменял в соседней лавке монеты на банкноту, которую добавил к другим скатанным в рулончик банкнотам, хранившимся на дне чемодана. Так что помочь тут было уже нечем – я снял пиджак, засунул носовой платок под воротничок и пошел по удушливой жаре в банк.

Пятнадцать кварталов – вы можете себе представить этот путь; к тому же я был тогда нездоров. Я был на Джунипер-стрит – вы помните, где это было? – там теперь больница Мигера, а идти надо было до Джексон-стрит. Миновав шесть кварталов, я стал останавливаться отдохнуть везде, где только был кусочек тени, в котором можно было укрыться; заставить себя продолжить путь я мог только мыслью о большой кружке холодного чая, которую мать всегда ставила для меня на стол за обедом. Но еще немного – и мне стало так плохо, что уже даже и чая не хотелось, а хотелось только избавиться от этих денег, чтобы можно было спокойно лечь и умереть.

Когда до банка оставалась пара кварталов, я засунул руку в карман жилета и вытащил монеты; они позвякивали в моих ладонях; я почему-то решил, что нахожусь уже так близко, что надо приготовить деньги к сдаче в кассу. Я случайно взглянул на монеты – и тут же застыл, засунув руку обратно в карман. Карман был пуст! На дне была небольшая дырка, а на ладони у меня лежали монеты в полдоллара, четверть доллара и десять центов. Я потерял цент!

Да, сэр, я вряд ли смогу передать вам то смятение, которое меня охватило. Это был всего лишь цент, но подумайте: за неделю до этого одного из посыльных уволили лишь потому, что он пару раз при всех покраснел! Это была простая небрежность, но были бы вы на моем месте! Все находились в постоянном страхе, что завтра их уволят, и каждый считал, что лучше уж уволить кого-нибудь еще до того, как уволят тебя. Так что вы понимаете, что без этого цента я там появиться не мог. Откуда у меня взялись силы для того, чтобы сделать то, что я сделал, до сих пор выше моего разумения. Мне было плохо, я был перегрет и слаб, как котенок, но мне так и не пришло в голову ничего лучше, чем отыскать монету или замену ей, и я немедленно начал думать, как бы это осуществить. Я заглянул в пару лавок, надеясь увидеть кого-нибудь знакомого, но, хотя несколько парней и толпились у входа – точно так, как те, которых вы сегодня видели, – никого, к кому я мог бы подойти и сказать: «Привет! У тебя цента не найдется?», – я не встретил. Я подумал и о нескольких конторах, где я смог бы без труда раздобыть то, что мне нужно, но все они располагались отнюдь не рядом, а голова моя кружилась, и, кроме того, я не мог и подумать отклониться от маршрута с доверенными мне деньгами, поскольку это могло бы вызвать подозрения.

Что же мне оставалось делать, кроме как идти обратно по улице до главных складов, где я в последний раз щупал этот цент у себя в кармане? Монетка была новенькой и блестящей; я подумал, что, может быть, увижу ее там, где обронил. Поэтому я продолжал идти, пристально глядя на тротуар и думая, что же мне теперь делать. Мне стало немного смешно, потому что глупо так переживать из-за цента, но смех почти сразу прошел, когда я понял, что эта глупость может дорого мне обойтись.

Вот так потихоньку я вернулся к главным складам, так и не найдя ни своей монетки, ни способа заполучить другую такую же. От мысли, что придется идти домой, мне становилось не по себе, ведь жил я далеко оттуда; но что же мне оставалось делать? Склад отбрасывал короткую тень, я остановился там, думая то об одном, то о другом и никуда не двигаясь. Одна маленькая монетка, всего одна, ведь мне мог бы дать ее любой, такая найдется в кармане даже у нищего негра-грузчика… Я простоял там минут пять, наверное. Помню, что передо мной был армейский агитпункт, там выстроилась очередь, человек шесть, и кто-то начал мне кричать: «Записывайся в армию!» Тогда я очнулся и направился дальше, к банку, меня охватило волнение, мысли путались, мне становилось все хуже и хуже, в голове носился миллион способов достать цент, но ни один из них не был ни подходящим, ни праведным. Я преувеличивал важность потери, я преувеличивал трудность ее замещения, но вы уж мне поверьте, что для меня дело выглядело так, будто это была сотня долларов.

А затем я увидел двух мужчин, беседовавших у лавки прохладительных напитков Муди, одного из них я узнал, это был мистер Барлинг, друг отца. Как будто гора с плеч свалилась, честное слово. Не помню, как к нему подошел, помню только, что уже говорю с ним, да так быстро, что он совсем ничего не понимает.

«Слушай, – отвечает он, – ты знаешь, я немного глуховат и не понимаю, когда говорят так быстро! Тебе что-то нужно, да, Генри? Повтори, пожалуйста, еще разок!»

«У вас есть какая-нибудь мелочь? – спросил я так громко, как только смог. – Мне нужно…» Я резко замолчал; стоявший неподалеку мужчина обернулся и посмотрел на нас. Это был мистер Димс, первый заместитель директора Американского хлопкового банка.

Хеммик сделал паузу; еще не совсем стемнело, и Аберкромби увидел, как он озадаченно покачивает головой взад-вперед. Когда он снова заговорил, в голосе послышалось страдальческое удивление, которое, видимо, не оставляло его вот уже двадцать лет.

Я так и не смог понять, что же такое на меня нашло. Наверное, умом тронулся от жары – только так. Вместо того чтобы просто сказать мистеру Димсу «Здрасьте!» и спокойно попросить у мистера Барлинга пару центов взаймы на табак, так как я забыл кошелек дома, я со скоростью молнии развернулся и практически побежал по улице, чувствуя себя преступником, которого вот-вот схватят. Не пройдя и квартала, я уже пожалел о том, что сделал. Я представил себе разговор, состоявшийся между двумя мужчинами, как будто сам стоял рядом.

«Интересно, что это с молодым человеком? – наверное, сказал мистер Барлинг, не имея в виду ничего плохого. – Подбежал ко мне, весь взбудораженный, стал спрашивать, есть ли у меня деньги, затем увидал вас и бросился от меня как сумасшедший!»

Я тут же представил, как большие глаза мистера Димса превращаются в узенькие щелочки и наполняются подозрением, как он засовывает руки в карманы и быстро направляется туда, куда ушел я. Я был в панике, и не без причины. Неожиданно я заметил, что мимо едет легкая коляска, а на козлах сидит Билл Кеннеди – мой хороший знакомый. Я окрикнул его, но он не услышал. Я крикнул еще раз, но он не обратил внимания, и я бросился бежать за ним, крича ему «Билл!», раскачиваясь из стороны в сторону, как пьяный. Он оглянулся, но не увидел меня; он продолжал ехать и скрылся из виду за углом. Тогда я остановился, потому что был слишком слаб, чтобы пробежать еще хоть немного. Я уже почти сел на обочину отдохнуть, но оглянулся – и тут же заметил мистера Димса, быстро нагонявшего меня. На этот раз картина была не воображаемой – в его взгляде я прочел, что он твердо решил узнать, что же такое со мной происходит!

Вот и все, что я помню до того момента, когда, спустя двадцать минут, очнулся дома, пытаясь открыть свой чемодан дрожащими, словно камертон, пальцами. Я не успел его открыть, когда вошел мистер Димс в сопровождении полисмена. Я сразу начал говорить что-то о том, что я не вор, попытался объяснить, что произошло, но думаю, что это выглядело как истерика, и чем больше я говорил, тем хуже все выходило. Когда мне наконец удалось рассказать свою историю, она показалась безумной даже мне – но это была правда! это была чистая правда, клянусь! каждое слово! – всего лишь цент, который я обронил где-то у вокзала… – Хеммик неожиданно замолк и рассмеялся так нелепо, словно охватившее его к концу истории возбуждение и было той слабостью, которой он устыдился. Затем он продолжил с нарочитой небрежностью: – Не буду останавливаться на том, что случилось дальше, потому что не случилось ничего особенного – по крайней мере, для того, кто судит о событиях так, как судят у вас на Севере. Мне все это стоило работы и доброго имени. Пошли сплетни, кто-то немного приврал, и в конце концов у всех создалось впечатление, что я потерял большую сумму банковских денег и попытался скрыть потерю. Работу после этого я искал долго. В конце концов банк даже сделал заявление, отметавшее самые дикие и лживые версии инцидента, но те, кто еще не потерял к этому делу интерес, говорили, что это лишь потому, что банк не хотел поднимать шум и устраивать скандал; все остальные просто все позабыли, то есть они позабыли, что случилось, зато запомнили, что была какая-то причина, по которой мне доверять не следовало…

Хеммик умолк и снова невесело рассмеялся: горько, непонимающе и совершенно беспомощно.

– Вот так я и не поехал в Цинциннати, – медленно произнес он, – тогда была жива мама, и для нее все это стало ударом. У нее появилась идея – одна из тех старомодных южных идей, которые напрочь застревают в здешних головах, – что я почему-то должен остаться здесь, в этом городе, и доказать всем, что я честен. Это засело у нее в голове, она и слышать не желала о моем отъезде. Она говорила, что тот день, когда я уеду, станет ее последним днем. Так что я был практически вынужден оставаться здесь до тех пор, пока не восстановил свою репутацию.

– И сколько времени потребовалось? – тихо спросил Аберкромби.

– Лет десять.

– Да…

– Десять лет, – повторил Хеммик, глядя в сгущающийся мрак. – Понимаете, это ведь маленький город: я говорю десять лет, потому что примерно спустя десять лет я слышал об этом в последний раз. Задолго до этого я женился, у меня родился ребенок. К тому времени Цинциннати совсем вылетел у меня из головы.

– Ясно, – согласился Аберкромби.

Они оба немного помолчали, затем Хеммик добавил, словно извиняясь:

– Длинная получилась история, не знаю, было ли вам интересно. Но вы сами попросили…

– Мне было интересно, – вежливо ответил Аберкромби. – Мне было действительно интересно! Мне было гораздо интереснее, чем вы можете себе представить!

Хеммику пришло в голову, что он никогда раньше не думал, какая это была странная и законченная повесть. Он почувствовал, что то, что всегда казалось ему всего лишь отрывком, гротескным эпизодом, на самом деле обладало глубоким значением и цельностью. Это была интересная история, история о том, что стало причиной постигшей его в жизни неудачи. Его мысли прервал голос Аберкромби.

– Понимаете, это так не похоже на мою историю, – говорил Аберкромби. – Вы остались здесь лишь случайно, а я отсюда случайно уехал. Вы заслуживаете большей… большей чести, если в мире вообще есть честь, за то, что вы хотели бороться с обстоятельствами. Видите ли, когда мне было семнадцать, я направился по более-менее неверной дорожке. Я был тем, кого вы назвали лоботрясом. Все, чего мне хотелось, – прожить свою жизнь без хлопот; однажды мне на глаза попался плакат с надписью: «Специальный тариф до Атланты, всего три доллара сорок два цента». Я вытащил мелочь из кармана и пересчитал, сколько у меня было…

Хеммик кивнул. Все еще находясь под впечатлением от собственной повести, он совсем позабыл о собеседнике.

Но вскоре Аберкромби завладел его вниманием:

– В кармане у меня оказалось три доллара сорок один цент. Вместе с другими парнями я стоял в очереди у центральных складов, собираясь записаться в армию и ни о чем не думать в ближайшие три года. И тут на тротуаре под ногами я увидал монетку в один цент, которой мне и не хватало! Я заметил ее, потому что она была новенькой и блестела на солнце, словно золото.

Наступила ночь, такая, какая бывает только в Алабаме; и когда цвет неба слился с пылью, очертания двух мужчин стали нечеткими, и тому, кто вздумал бы в этот момент пройти по тротуару, было бы нелегко определить, кто из них был избранным, а кто – одним из многих. Исчезли все детали – золотая цепочка часов Аберкромби, его воротничок, который был доставлен ему прямиком из Лондона, достоинство, с которым он сидел на крыльце, – все померкло и слилось с мешковатым костюмом и поношенными ботинками Хеммика, попав во всеобъемлющую глубину ночи, которая, как смерть, все уравнивает, сглаживает и ничего не оставляет. А чуть позже случайный прохожий увидел бы лишь пару огоньков размером с цент, повторявших движения их сигар.

Популярная девушка

Каждую субботу около половины одиннадцатого Янси Боуман ускользала от своего кавалера с помощью какой-нибудь милой отговорки, уходила из танцевального зала и направлялась туда, откуда можно было видеть всех в баре загородного клуба. Найдя взглядом отца, она или кивала ему, если видела, что он ее заметил, или посылала официанта, чтобы тот привлек внимание родителя. Если на часах было не больше половины одиннадцатого, то есть если отец провел в силках самодельного джина не больше часа, он вставал со стула и позволял убедить себя пойти в зал.

Танцевальным залом называлось помещение, в котором днем стояла плетеная мебель, – это была та самая комната, которая всегда имелась в виду, когда кто-нибудь произносил: «Пойдем потанцуем!» К ней же всегда относились указания «внутри» или «вниз по лестнице». Это была та самая безымянная комната, в которой происходит все самое важное, что только может произойти в загородном клубе любого городка Америки.

Янси знала: если только ей удастся удержать отца хотя бы час, он будет болтать со знакомыми, или смотреть, как она танцует, или же – что случалось редко – потанцует и сам. И тогда по окончании вечера безо всяких проблем ей удастся вывести его из клуба. За время до полуночи, когда заканчивались танцы, он не успел бы найти повод, чтобы серьезно с кем-нибудь поссориться.

Все это подразумевало значительные усилия со стороны Янси; шла она на это не из-за отца, а скорее из-за самой себя. Прошлым летом случилось несколько довольно неприятных происшествий. В один из вечеров ее задержал страстный, лившийся непрерывным потоком монолог одного юноши из Чикаго – и в результате, слегка покачиваясь, в дверях зала возник отец; его румяное лицо сильно покраснело, а мутно-голубые глаза были практически полузакрыты, так как он пытался сфокусировать свой взгляд на танцующих, очевидно приготовившись предложить себя в качестве кавалера первой же вдовушке, которая попалась бы ему на глаза. На настойчивое предложение Янси уйти из клуба немедленно он самым забавным образом обиделся.

После этого случая Янси тщательно следила за временем своего фабианского маневра.

Янси и ее отец считались самыми красивыми обитателями маленького городка на Среднем Западе. Том Боуман, несмотря на двадцатилетнее увлечение виски и редкие игры в гольф, все еще отличался крепким сложением. У него была контора в центре города, в которой он думал о каких-то смутно представлявшихся ему делах с недвижимостью, фактически же основной его заботой была демонстрация в загородном клубе прекрасного профиля и хороших, непринужденных манер. За этим он и провел большую часть тех десяти лет, что минули с момента смерти его жены.

Янси было двадцать, она всегда держала себя в неопределенно-томной манере, частично обусловленной ее ленивым нравом, а частично усвоенной во время одной поездки к родственникам в один из восточных штатов, в нежном и впечатлительном возрасте. Она была смышленой, ветреной, романтичной при луне и никак не могла решить, выходить ли замуж по любви или по расчету – последняя из этих двух абстракций казалась ей более реальной, так как воплощалась в одном из самых пылких ее обожателей. Кроме того, ей приходилось выступать в роли хозяйки дома, и это ей вполне удавалось; домашнюю жизнь она старалась устроить в гладком и спокойном ритме, чтобы как-то регулировать постоянную тягу отца к алкоголю.

Отца она обожала. Она обожала его из-за его прекрасной внешности и пленительных манер. Он так никогда и не потерял шарма одного из популярнейших людей в йельском братстве «Череп и кости». И этот его шарм и стал тем стандартом, по которому впечатлительная Янси, сама того не сознавая, судила всех знакомых ей мужчин. Тем не менее отец и дочь были далеки от тех сентиментальных семейных отношений, которые являются стержнем любого придуманного сюжета, а в жизни существуют лишь в воображении старшего поколения. Янси Боуман уже решила, что выйдет замуж и оставит свой дом до конца года. Она смертельно скучала.

Скотт Кимберли, который впервые увидел ее в загородном клубе в тот ноябрьский вечер, согласился с леди, у которой гостил, в том, что Янси была изысканной юной красавицей. Из-за чрезмерной чувствительности, которая была весьма неожиданной чертой у такого молодого человека – а Скотту было всего лишь двадцать пять, – он отказался ей представиться, с тем чтобы инкогнито понаблюдать за ней в течение одного сказочного часа и тем самым растянуть удовольствие – или оттянуть разочарование? – в предвкушении беседы, которой он и намеревался завершить этот вечер.

– Она так и не оправилась от огорчения, когда не смогла познакомиться с проезжавшим мимо нашего города принцем Уэльским, – заметила миссис Оррин Роджерс, проследив за его взглядом. – По крайней мере, она сама так говорит… не знаю, серьезно или в шутку. Но я слышала, что стены ее комнаты обклеены его фотографиями!

– Чьими фотографиями? – неожиданно спросил Скотт.

– Ну, его, принца Уэльского.

– А кто обклеил ими ее комнату?

– Ну, Янси Боуман, та девушка, которая тебе так понравилась.

– В каком-то плане все красавицы одинаковы, – рассудительно заявил Скотт.

– Да, я с тобой согласна.

Но в голосе миссис Роджерс прозвучало полнейшее равнодушие. Никогда в жизни она не понимала, что и у других людей бывают какие-то мысли, – до тех пор, пока сама эта мысль вследствие постоянного повторения не стала привычным фоном для ее уха.

– Поговорим о ней? – предложил Скотт.

С насмешливо-укоризненной улыбкой миссис Роджерс позволила вовлечь себя в злословие. Но до конца вечера было еще далеко. Заиграл оркестр, и по комнате с зелеными стенами разлились негромкие звуки музыки, а две пары, представлявшие здесь в этот вечер местную молодежь, закружились в танце, повинуясь струящемуся ритму. Несколько апатичных юношей один за другим собрались у дверей, и невооруженным взглядом было видно, что музыка не принесла в комнату ожидавшегося веселья. Эти девушки и юноши знали друг друга с детства; хотя на площадке иногда и зарождались новые семьи, это были браки по привычке, от излишней покорности судьбе, а иногда и просто от скуки.

Здешним нарядам не хватало того блеска, который необходим для романов, вспыхивающих короткими летними ночами, когда тебе всего семнадцать лет. В таких местах, как это, думал Скотт, ища глазами Янси, происходит группирование остатков – самых некрасивых, самых глупых, самых бедных членов общества; по всей вероятности, они тоже стремятся к более привлекательной судьбе, пусть не такой блестящей и не такой уж и юной. Тут Скотт почувствовал себя глубоким стариком.

Но среди присутствовавших было одно лицо, к которому эти его обобщения не относились. Когда взгляд Скотта наконец обнаружил среди танцующих Янси Боуман, Скотт сразу почувствовал себя помолодевшим. Она была реинкарнацией всего того, что так и не проявилось в танце: грациозной юности, надменной, томной свежести и красоты, которая была печальной и бренной, подобно воспоминаниям о прекрасном сне. Ее партнер – молодой человек с одним из этих, еще не оформившихся румяных лиц, на которых всегда почему-то проступают белые пятна, словно кто-то в холодный день дал ему пощечину, – казалось, вовсе не вызывал у нее интереса; ее отсутствующий печальный взор блуждал по группам людей, стоявшим у стен, ненадолго задерживаясь то на чьем-нибудь лице, то на чьем-нибудь платье.

– Голубые глаза! – сказал Скотт миссис Роджерс. – Они ни о чем не говорят, но они прекрасны; а этот нос, и губы, и подбородок определенно аристократичны – по крайней мере, мне так кажется, – извиняющимся тоном добавил он.

– О да, она – настоящая аристократка! – согласилась миссис Роджерс. – Ее дедушка был сенатором или политиком… в общем, кем-то в одном из южных штатов. А ее отец выглядит как настоящий аристократ! Да, они настоящие аристократы; это действительно аристократическая семья!

– Но энергии ей, кажется, не хватает.

Скотт смотрел, как желтое платье то исчезало, то появлялось из-за спин танцующих.

– Она не очень-то любит двигаться. Странно, что она так хорошо танцует. Она помолвлена? Кто тот мужчина, который так упорно перехватывает ее в танце, вон тот, который так грубо засовывает свой галстук под воротник и щеголяет в пиджаке с дивными косыми карманами?

Его сердила настойчивость этого молодого человека, и его сарказму явно не хватало объективности.

– А, это… – Миссис Роджерс подалась вперед, и кончик ее языка явственно показался между губ. – Это же О’Рурки-младший! Кажется, он в нее влюблен.

– А мне кажется, – неожиданно заявил Скотт, – что я все-таки попрошу вас представить меня, если она окажется рядом, когда кончится музыка.

Маленькая, нервная, уже начинающая полнеть миссис Роджерс и кузен ее мужа Скотт Кимберли, черноволосый молодой человек чуть ниже среднего, поднялись со стульев и взглядами поискали в толпе танцующих Янси. Скотт был сиротой – сиротой с полумиллионом собственных денег, и в этом городе он оказался по одной простой причине: он опоздал на поезд. Они искали ее еще несколько минут, но тщетно. Янси и ее желтое платье больше не мелькали среди танцоров.

Стрелки часов показывали половину одиннадцатого.

II

– Добрый вечер, – говорил ей в этот момент отец, проглатывая слоги. – Кажется, это уже вошло в привычку?

Они стояли у боковой лестницы, и за его плечом через стеклянную дверь Янси могла видеть с полдюжины мужчин, сидевших вокруг столика в баре со знакомым ей веселым блеском в глазах.

– Может, пойдешь, посмотришь на танцы? – предложила она, улыбаясь и подчеркивая светское равнодушие, которого она совсем не чувствовала.

– Благодарю, но только не сейчас!

Достоинство, с которым он это произнес, было немного преувеличенным, чтобы вызвать доверие.

– Просто выйди и осмотрись, – настаивала она. – Все сегодня здесь, и я хотела кое о ком с тобой поговорить.

Это было не слишком хорошо придумано, но ничего лучше ей в голову не пришло.

– Я очень сомневаюсь, что там найдется что-нибудь интересное для меня, – выразительно произнес Том Боуман. – Я заметил, что по каким-то надуманным причинам меня все время вытаскивают отсюда, отрывая от жизни не менее чем на полчаса, словно я ребенок, который не может сам за собой уследить.

– Я просто прошу тебя немного там побыть!

– Ты очень заботлива, спасибо! Но как раз сегодня мне крайне интересна происходящая именно здесь беседа!

– Пойдем, папа!

Янси со всем возможным очарованием взяла его под руку, но он тут же освободился, подняв локоть, – и рука Янси свободно упала.

– Боюсь, я вынужден отказаться.

– Прошу тебя, – чуть более настойчиво сказала она, стараясь не показывать, как ее раздражает необычно долгий спор, – ты пойдешь осмотришься и, если тебе там не понравится, просто уйдешь.

Он покачал головой:

– Нет, спасибо.

Затем, не говоря ни слова, он резко развернулся и вернулся в бар. Янси пошла обратно на танцплощадку. Как ни в чем не бывало, она окинула взглядом толпу стоявших молодых людей и после недолгого размышления проворковала оказавшемуся рядом с ней юноше:

– Потанцуем, Карти? Я не знаю, где мой партнер…

– Буду рад, – искренне ответил Карти.

– Ужасно любезно с твоей стороны!

– С моей? Напротив – с твоей!

Она бросила на него равнодушный взгляд. Она очень рассердилась на отца. На следующее утро за завтраком она конечно же сможет сколько угодно распространять вокруг себя пламенный холод и недовольство; ну а сегодня вечером ей оставалось лишь ждать и надеяться, что, случись самое худшее, отец по крайней мере, останется в баре до окончания танцев.

Откуда-то из-под ее локтя неожиданно возникла миссис Роджерс, которая жила по соседству с Боуманами. Рядом с ней был какой-то незнакомый молодой человек.

– Янси, – сказала миссис Боуман с вежливой улыбкой, – позволь представить тебе мистера Кимберли. Мистер Кимберли находится у нас в гостях, и мне бы очень хотелось вас познакомить!

– Я так рада! – вежливо и нараспев произнесла Янси.

Мистер Кимберли предложил мисс Боуман потанцевать, на что мисс Боуман равнодушно согласилась. Как и подобало, они взялись за руки и начали танец как раз вовремя, вступив в толпу танцующих вместе со вступлением в музыкальную тему барабанного ритма. И сразу же Скотту показалось, что комната и кружащиеся по ней пары обратились в какой-то серый фон, на котором осталась лишь она. Яркие лампы танцевального зала, ритмы музыки, повторявшиеся парафразы, лица множества девушек, красивые, непримечательные или смешные, слились в некий статичный монолит, словно все они собрались сюда в качестве свиты для томных глаз и движущихся в танце ножек Янси.

– Я все время на вас смотрел, – просто сказал Скотт. – Кажется, вам здесь скучно?

– Неужели? – Ее голубые глаза вдруг с радостным интересом приоткрылись и стали похожи на нежные ирисы. – Какой кошмар! – добавила она.

Скотт рассмеялся. Она воспользовалась такой выразительной фразой и даже не улыбнулась – конечно, она вовсе не хотела придать ей оттенок правдоподобия. Из многих уст он уже слышал самые модные словечки этого сезона: «горячо», «шикарно» и «здорово», примененные кстати и некстати, но еще никогда ему не доводилось слышать слово, полностью лишившееся своего буквального значения. В устах этой чопорной юной красавицы все звучало очаровательно.

Танец окончился. Янси и Скотт направились к стоявшему у стены дивану, но сесть на него им не удалось – раздался визгливый смех, и жилистая девица, тащившая за собой смущенного кавалера, затормозила прямо перед ними и плюхнулась как раз туда, куда они только что собирались устроиться.

– Как грубо! – заметила Янси.

– Думаю, ей можно найти оправдание.

– Для девушки с такими коленками оправданий быть не может!

И они уселись на двух неудобных жестких стульях.

– Откуда вы приехали? – спросила она у Скотта с вежливым безразличием.

– Из Нью-Йорка.

Услышав это, Янси соблаговолила остановить свой взгляд на молодом человеке по крайней мере на десять секунд – впервые за все время их знакомства.

– А кто был тот джентльмен с невидимым галстуком, – довольно бесцеремонно спросил Скотт, чтобы заставить ее взглянуть на него еще раз, – который буквально вас осаждал? Я никак не мог отвести от него взгляда. Он так же занимателен, как и его одежда?

– Не знаю, – протянула она. – Мы с ним всего неделю помолвлены…

– О господи! – воскликнул Скотт; на лбу у него показались капельки пота. – Прошу прощения! Я не…

– Я просто пошутила, – перебила она его, рассмеявшись и вздохнув. – Мне было интересно, что вы на это скажете.

Затем они рассмеялись вместе, и Янси продолжила:

– Я ни с кем не помолвлена. Я ужасно непопулярна! – Ее голос оставался все таким же томным, и это противоречило значению ее слов. – Никто никогда не захочет взять меня в жены!

– Какая жалость!

– Но это правда! – проворковала она. – Ведь мне постоянно нужны комплименты, потому что я не могу без них жить, но никто уже не считает меня даже симпатичной, и как мне теперь жить – я не знаю!

Давно уже Скотту не было так весело.

– Прекрасное дитя, – воскликнул он, – бьюсь об заклад, что с утра и до вечера вы не слышите ничего, кроме комплиментов!

– Нет-нет! – Ей явно нравился этот разговор. – Я никогда не слышу комплиментов, если только сама на них не напрашиваюсь.

«Все так же, как и всегда, – размышляла она, оглядывая зал в одном из свойственных ей припадков пессимизма. – Все те же ребята трезвые, и те же пьяные; все те же старухи сидят у стен, только рядом с ними теперь сидят еще две-три девушки, танцевавшие в прошлом году».

Янси достигла той стадии, когда все эти танцы в клубе казались ей почти что абсолютной глупостью. Раньше все было похоже на волшебный карнавал, на котором изысканные и непорочные девы, напудренные до последней степени розовости, демонстрировали себя очаровательным незнакомцам; теперь же картина поблекла и превратилась в средних размеров зал, в котором с редким бесстыдством демонстрировались ничем не прикрытые порывы явных неудачниц. Как много изменилось за эти несколько лет! Но ведь сами танцы вовсе не изменились, если не считать перемены фасона манжет или новых сальто в оборотах речи.

Янси была готова выйти замуж.

Между тем целая дюжина замечаний и вопросов так и не сорвались с губ Скотта Кимберли, потому что им помешало появление извиняющейся миссис Роджерс.

– Янси, – сказала она, – наш шофер только что позвонил и сказал, что машина сломалась. Не могли бы вы с отцом нас подвезти? Если это не очень удобно, пожалуйста, не стесняйся и скажи…

– Я уверена, что папа будет ужасно рад вам помочь! В машине всем хватит места, потому что я поеду с друзьями.

«Будет ли отец в полночь в состоянии хотя бы выйти отсюда самостоятельно?» – подумала она.

Но ведь он водит машину в любом состоянии – кроме того, людям, просящим подвезти, не очень-то приходится выбирать, с кем ехать.

– Замечательно! Большое вам спасибо, – сказала миссис Роджерс.

Затем миссис Роджерс удалилась со сцены, ведь она только что миновала тот игривый возраст, когда замужние дамы считают, что они все еще молоды и являются persona grata для молодежи; она вступила в самое начало возраста, когда собственные дети уже тактично дают понять, что такое убеждение не соответствует действительности. В этот момент заиграла музыка, и неудачливый молодой человек с белыми пятнами на красной физиономии вновь возник перед Янси.

Прямо перед окончанием последнего перед перерывом танца Скотт Кимберли перехватил ее в очередной раз.

– Я вернулся, – начал он, – чтобы сказать вам, что вы прекрасны!

– Не верю, – ответила она. – И кроме того, вы всем это говорите!

Мелодия стремительными порывами неслась к финалу; затем они наконец-то уселись на удобном диване.

– Я уже три года никому этого не говорил, – сказал Скотт.

На самом деле не было никаких причин говорить о трех годах, но каким-то образом это прозвучало убедительно для них обоих. Ее любопытство зашевелилось. Ей стало интересно знать, что собой представляет Скотт. Она стала лениво, как бы нехотя расспрашивать его: начала с его родства с Роджерсами, а закончила – он даже и не заметил, как они до этого дошли, – выслушав от него подробное описание его квартиры в Нью-Йорке.

– Мне хочется жить в Нью-Йорке, – сказала она ему, – на Парк-авеню, в одном из этих красивых белых домов, в которых квартиры по двенадцать комнат и стоят целое состояние!

– Да, и я бы тоже этого захотел, если бы был женат. Я думаю, Парк-авеню – одна из самых красивых улиц на свете, потому что на ней нет никаких чахлых парков, которые всегда стараются насадить в городе, чтобы создать искусственное ощущение природы.

– Да, согласна, – сказала Янси. – Мы с отцом ездим в Нью-Йорк раза три в год. И всегда останавливаемся в «Ритце».

Это было не совсем так. Обыкновенно она раз в год вымаливала у отца – которому вовсе не хотелось что-то менять в своем спокойном существовании – поездку в Нью-Йорк, уверяя его, что просто обязана провести неделю, глазея на витрины магазинов, расположенных по Пятой авеню, распивая чаи с прежними школьными подругами из «Фармовер» и иногда принимая приглашения в театры и на обеды от студентов Йеля или Принстона, случайно оказавшихся в городе. Это было очень приятное время, – каждый час приобретал свой цвет, и жизнь была наполнена ими до самых краев: танцы в «Монмартре», обеды в «Ритце», где кинозвезды или знаменитые дамы из высшего света сидели за соседними столиками, или же просто мечты о том, что бы она купила у Хемпеля, у Уокса или у Трамбла, если бы в доходах ее отца присутствовало еще несколько дополнительных ноликов с правильной стороны. Она восхищалась Нью-Йорком с неутихающей пылкой страстью – восхищалась им так, как могут восхищаться лишь девушки с Юга или со Среднего Запада. На его веселых базарах она чувствовала, что душа ее взмывает ввысь от бурного наслаждения, потому что для нее в этом городе не было ничего безобразного, ничего низкого, ничего безвкусного.

Она жила в «Ритце» лишь однажды. Гостиница «Манхэттен», где они обычно останавливались, закрылась на ремонт. Она знала, что ей больше никогда не удастся уговорить отца остановиться в «Ритце».

Через мгновение она попросила принести бумагу, карандаш и нацарапала записку мистеру Боуману; она написала, что ему придется отвезти миссис Роджерс и ее гостя домой «по их просьбе», и это она подчеркнула. Она надеялась, что ему удастся «не упасть в грязь лицом». Записку она передала с официантом. И перед началом следующего танца записка была ей возвращена с краткой надписью «О. К.» и инициалами отца.

Остаток вечера пролетел быстро. Скотт Кимберли перехватывал ее во время танцев так часто, как только позволяли приличия, и непрерывно уверял ее в ее вечной и неземной красоте, чего, не без капризного пафоса, она от него и требовала. Кроме того, он еще и слегка подшучивал над ней, но, кажется, ей это не нравилось. Как и все нерешительные и неуверенные люди, она и не подозревала, что была нерешительной и неуверенной. Она не совсем поняла, когда Скотт сказал, что личность ее пребудет на Земле даже тогда, когда она станет так стара, что уже перестанет думать об этом.

Больше всего ей нравилось говорить о Нью-Йорке, и каждый из их кратких разговоров рождал в ее памяти картину метрополиса, о котором она и думала, глядя через плечо Джерри О’Рурка, Карти Врэйдена или еще какого-нибудь щеголя, к которому, как и ко всем остальным, она была совершенно равнодушна. В полночь она послала отцу еще одну записку, в которой написала, что миссис Роджерс и ее гость уже ждут его на крыльце у дороги. Затем, надеясь на лучшее, она вышла из дверей в звездную ночь и уселась в родстер Джерри О’Рурка.

III

– Спокойной ночи, Янси!

Вместе со своим провожатым она стояла у бордюра перед небольшим оштукатуренным домом, в котором жила. Мистер О’Рурк пытался придать романтическое значение своим словам, растягивая гласные ее имени. Вот уже несколько недель он пытался развить их отношения, почти насильно стараясь вложить в них чувство; но равнодушие Янси, служившее ей защитой практически от всего, неизменно сводило все его усилия к нулю. Джерри О’Рурк был пройденным этапом. В его семье, конечно, водились деньги, но сам он работал в брокерской конторе, как и все остальные представители нынешнего молодого поколения. Он продавал акции – акции тогда были чем-то новым; в дни бума недвижимость тоже была новинкой; затем новостью стали автомобили. А теперь в моде были акции. Их продавали молодые люди, которые не нашли своим силам никакой другой области применения.

– Пожалуйста, не беспокойся, дальше я дойду сама. – Затем, когда он уже нажал на сцепление: – Увидимся!

Через минуту с залитой лунным светом улицы он свернул в боковой переулок и исчез, но грохот мотора еще долго раздавался в ночи, как бы заявляя, что пара дюжин усталых обитателей этого квартала не занимала в его радужных мечтах абсолютно никакого места.

Задумавшись, Янси присела на ступеньки крыльца. У нее не было ключа, так что надо было ждать отца. Через пять минут на улице показался родстер и с преувеличенной осторожностью остановился у большого соседнего дома Роджерсов. Успокоившись, Янси встала и медленно пошла по тротуару. Дверца автомобиля открылась, и Скотт Кимберли помог выйти миссис Роджерс; но, проводив ее до крыльца, Скотт Кимберли, к удивлению Янси, вернулся к машине. Янси была достаточно близко, чтобы заметить, что Скотт сел за руль. Когда автомобиль подъехал к дому Боуманов, Янси заметила, что отец занимает все заднее сиденье и смешно качает головой, борясь с наваливавшейся на него дремотой. Она застонала. Роковой последний час не прошел для него даром – Том Боуман опять проиграл битву с алкоголем.

– Привет! – воскликнула Янси, подойдя ближе.

– Янси! – пробормотал родитель, неудачно симулируя оживленную приветливость; его губы сложились в обворожительную ухмылку. – Ваш отец не очень хорошо себя чувствует и позволил мне вести машину, – весело объяснил Скотт, выйдя из авто и подойдя к девушке. – Отличная машина. Давно уже у вас?

Янси рассмеялась, но не слишком весело:

– Он может двигаться?

– Кто не может двигаться? – оскорбленно осведомился голос из машины.

Скотт уже стоял у дверцы:

– Позвольте помочь вам выйти, сэр?

– Я м’гу выйти. Я с’м м’гу выйти, – ответствовал мистер Боуман. – Пр’сто пожал’ста, под’иньтесь немн’жко, и я см’гу выйти. Кто-то, должно быть, налил мне несвежий виски.

– Видимо, их было несколько, – холодно и резко парировала Янси.

Мистер Боуман на удивление легко добрался до бордюра, но это был мнимый успех, потому что он тотчас же решил опереться на нечто, видимое лишь ему одному, и от падения его спасла лишь быстро подставленная рука Скотта. Мужчины пошли за Янси; она шла к дому в состоянии исступленной ярости и смущения. А вдруг молодой человек решит, что подобные сцены повторяются здесь каждую ночь? Янси чувствовала себя униженной из-за того, что сама присутствовала при этом. Если бы ее отца каждый вечер доставляла до постели пара дворецких, она бы, вероятно, даже гордилась тем, что он может себе позволить подобные кутежи; но только подумайте: ей самой приходится помогать ему добираться до кровати, на ней лежат все заботы и тревоги! И наконец, она была рассержена тем, что здесь оказался Скотт Кимберли; ее раздражала его готовность помочь.

Дойдя до облицованного кирпичом крыльца, Янси поискала в карманах жилета Тома Боумана ключи и отворила дверь. Через минуту хозяина дома усадили в кресло.

– Благодарю вас, – сказал он, на мгновение протрезвев. – Садитесь. Не хотите выпить? Янси, дорогая, принеси нам немного печенья и сыра, если они у нас есть!

И Янси, и Скотт рассмеялись над бессознательной холодностью этой фразы.

– Тебе пора спать, папа, – сказала она; раздражение боролось в ней с вежливостью.

– Принесите мне гитару, – предложил он, – я вам что-нибудь сыграю!

Если не считать подобных вечеров, гитары он не касался уже лет двадцать. Янси повернулась к Скотту:

– С ним все будет в порядке. Большое спасибо. Через минуту он будет дремать, а когда я поведу его спать, он будет кроток, как ягненок.

– Ну, что ж…

Вместе они подошли к двери.

– Устали? – спросил он.

– Нет, нисколько.

– Тогда, пожалуй, я бы попросил у вас позволения остаться еще на пару минут, пока вы не убедитесь, что с ним все в полном порядке и он действительно уснул. Миссис Роджерс дала мне ключ от дома, так что я не потревожу ее, если вернусь чуть попозже.

– Да нет, все прекрасно! – возразила Янси. – Ничего страшного, он не причинит никаких неудобств. Просто он выпил лишний стаканчик, да и виски здесь, ну, сами понимаете! Нечто подобное уже случалось в прошлом году, – добавила она.

Ее объяснения показались ей самой вполне убедительными.

– Но все же нельзя ли мне остаться еще хоть на минутку?

Они сели рядом на плетеном канапе.

– Я подумываю задержаться в городе еще на пару дней, – сказал Скотт.

– Чудесно! – В ее голосе вновь послышались томные нотки.

– Кузен Пит Роджерс сегодня плохо себя чувствовал, но завтра он собрался на утиную охоту и пригласил меня с собой.

– Как здорово! Мне всегда до смерти хотелось побывать на охоте, отец все время обещает взять меня с собой, но до сих пор так и не взял.

– Мы собираемся охотиться три дня, а затем я, наверное, вернусь сюда и проведу здесь следующие выходные… – Он внезапно умолк, подался вперед и прислушался: – Что там происходит?

Из комнаты, откуда они только что вышли, донеслись отрывистые звуки музыки – то резкие, то еле слышные аккорды гитары.

– Это отец! – воскликнула Янси.

Наконец до них донесся пьяный и неразборчивый голос, печально тянувший низкие ноты:

Песню городу пою

И сижу на рельсах.

Счастье – это быть свободным,

Выйдя из тюрьмы.

– Какой кошмар! – воскликнула Янси. – Он разбудит весь квартал!

Припев закончился, вновь зазвенела гитара, затем раздался последний предсмертный хрип струн – и все стихло. Через мгновение послышался негромкий, но явственный храп. Мистер Боуман, удовлетворив свои музыкальные потребности, наконец-то уснул.

– Давайте поедем куда-нибудь кататься! – попросила Янси. – Что-то я перенервничала…

Скотт с готовностью встал, и они спустились к машине.

– Куда поедем? – спросила она.

– Мне все равно.

– Можно проехать полквартала вперед к Крест-авеню – это наша центральная улица, – а затем к реке.

IV

Когда они свернули на Крест-авеню, перед ними возник низко посаженный новый собор, похожий на белого бульдога, застывшего на откормленных ляжках, громадный и недостроенный в подражание собору, который случайно остался недостроенным в одном маленьком фламандском городке. Все еще слегка присыпанные белеющим строительным мусором призраки четырех залитых лунным светом апостолов пустыми глазницами взглянули на них из ниш. Собор венчал Крест-авеню. Вторым по величине объектом на улице было массивное кирпичное здание, принадлежавшее Р. Р. Камфорду, «мучному королю», а за ним на полмили тянулись претенциозные приземистые каменные дома, построенные в мрачных девяностых. Они были украшены чудовищными балюстрадами, по которым когда-то цокали копыта великолепных лошадей; вторые этажи были сплошь усеяны громадными круглыми окнами.

Непрерывный ряд этих мавзолеев разбивал лишь небольшой парк, где в треугольнике травы с руками, связанными за спиной каменной веревкой, стоял десятифутовый Натан Хэйл и спокойно смотрел на высокий обрывистый берег медленной Миссисипи. Крест-авеню бежала мимо этого берега, даже не подозревая о его существовании, потому что фасады всех домов были обращены внутрь города, к улице. После первой полумили улица менялась; появлялись террасы с лужайками, изыски в виде штукатурки и гранита, до некоторой степени имитировавшие мраморные очертания Малого Трианона. Дома этой части улицы промелькнули за несколько минут, затем дорога свернула, и машина направилась прямо на лунный свет, который, казалось, исходил от фары гигантского мотоцикла, несшегося по дороге прямо на них.

Они проехали коринфские очертания «Храма христианской науки», проехали квартал мрачных каркасных ужасов – пустынный ряд строений из грубого красного кирпича, неудачный эксперимент поздних девяностых; затем опять пошли новые дома из ярко-красного кирпича с отделкой из белого камня, с черными железными заборами и живыми изгородями по краям цветущих лужаек. Они быстро исчезли из виду, оставшись позади наслаждаться своим мимолетным великолепием; затем в лунном свете показались обреченные скоро выйти из моды, как и каркасные дома, пригородные особняки, увенчанные куполами, и самые старые дома Крест-авеню, построенные из темного камня.

Внезапно крыши стали ниже, лужайки у домов уменьшились, сами дома съежились и стали походить на бунгало. Они занимали всю последнюю милю улицы, оканчивавшуюся у поворота реки, где пышную авеню завершала статуя Челси Арбутнота. Ар-бутнот был первым губернатором – и практически последним жителем города, в чьих жилах текла англосаксонская кровь.

Хотя Янси молчала всю дорогу, полностью отдавшись своему плохому настроению, свежий северный ноябрьский воздух все же подействовал на нее успокаивающе. Завтра нужно будет вытащить из чулана меховое пальто, подумала она.

– Куда мы приехали?

Машина замедлила ход, и Скотт с любопытством оглядел помпезную каменную фигуру, ясно вырисовывавшуюся в лунном свете; одна ее рука покоилась на книге, а указательный палец другой с символической укоризной показывал прямо на остов недостроенного нового дома.

– Здесь кончается Крест-авеню, – сказала Янси, повернувшись к нему. – Это наша главная улица.

– Музей архитектурных неудач!

– Что-что?

– Да нет, ничего! – пробормотал он.

– Я должна была рассказать вам о городе, но я забыла… Если хотите, можно немного пройтись по бульвару вдоль реки, но, может, вы устали?

Скотт уверил ее, что не устал – совсем не устал.

Цементная дорога сужалась под темнеющими деревьями, переходя в бульвар.

– Миссисипи – как мало она значит для вас сегодня! – вдруг сказал Скотт.

– Что? – Янси огляделась вокруг. – Ах, река…

– Думаю, вашим предкам она представлялась самым важным жизненным фактором.

– Но мои предки жили не здесь, – с плохо скрытой гордостью ответила Янси. – Мои предки были из Мэриленда. Отец переехал сюда после того, как окончил Йель.

– Ого! – Скотт из вежливости сделал вид, что прямо-таки поражен.

– Мама была родом отсюда. А отец переехал из Балтимора, потому что здешний климат полезен для его здоровья.

– Ясно.

– Разумеется, я считаю, что теперь наш дом – здесь. – И затем она добавила чуть более снисходительно: – Впрочем, место для меня не имеет никакого значения.

– Да, конечно…

– Если не считать того, что мне хочется жить на востоке страны и я никак не могу убедить отца туда переехать, – закончила она.

Давно перевалило за полночь, и на бульваре практически никого не было. Иногда впереди, на верхушке холма, появлялась пара желтых дисков и при приближении вырисовывались очертания припозднившегося автомобиля. Не считая этого, они были одни во тьме. Луна скрылась за облаками.

– Когда дорога подойдет к реке, давайте остановимся и посмотрим на воду? – предложил он.

Янси внутренне улыбнулась, почти рассмеялась. Предложение было явно из тех, какие один ее знакомый называл «понятными на всех языках». Смысл его сводился конечно же к созданию естественной ситуации, благоприятствующей поцелую. Она задумалась. Мужчина до сих пор не произвел на нее никакого определенного впечатления. Он хорошо выглядел, скорее всего, у него были деньги, он жил в Нью-Йорке. Во время танцев он начал ей нравиться, симпатия росла по мере того, как вечер подходил к концу, но ужасное прибытие отца домой вылило ушат холодной воды на только что зародившееся тепло в отношениях. Стоял ноябрь. Ночь была холодной. Но…

– Хорошо, – кротко согласилась она.

Дорога раздваивалась; они немного покружили и остановили машину на открытом месте, высоко над рекой.

– Ну и? – сказала она в тишине, воцарившейся после того, как двигатель перестал работать.

– Спасибо.

– Тебе здесь нравится?

– Почти. Но не совсем.

– Почему?

– Сейчас скажу, – ответил он. – Почему тебя назвали Янси?

– Это семейная традиция.

– Очень красивое имя. Он ласково повторил «Янси» несколько раз.

– Янси – в нем слышится вся грация Нэнси, но в нем нет чрезмерной важности.

– А как тебя зовут? – спросила она.

– Скотт.

– Скотт, а дальше?

– Кимберли. А ты не знала?

– Я плохо расслышала. Миссис Роджерс представила тебя чуть невнятно.

Последовала недолгая пауза.

– Янси, – повторил он. – Прекрасная Янси, голубоглазая и томная! Ты знаешь, почему я не совсем доволен поездкой, Янси?

– Почему?

Она незаметно приблизила свое лицо и ждала ответа, слегка раскрыв губы; он знал, что просящей воздастся.

Не спеша, он наклонился к ней и дотронулся губами до ее губ.

Он вздохнул, и оба они почувствовали какое-то облегчение, им больше не нужно было играть в то, чего требовали древние обычаи для дел подобного рода.

– Спасибо, – сказал он так же, как и тогда, когда остановил машину.

– Сейчас ты доволен?

В темноте она, не улыбаясь, смотрела на него своими голубыми глазами.

– Почти, но разве я могу быть уверен?

Он вновь наклонился к ней, но она отвернулась и включила зажигание. Наступила глубокая ночь, и Янси начала уставать. Какой бы ни была цель сегодняшнего эксперимента, она была достигнута. Он получил то, о чем просил. Если ему понравилось, ему захочется еще, и это давало ей определенные преимущества в игре, которая, как она чувствовала, только что началась.

– Я хочу есть, – капризно сказала она. – Давай поедем куда-нибудь и поедим.

– Отлично, – с печалью в голосе согласился он. – Как раз тогда, когда мне стало так хорошо на Миссисипи.

– Как ты думаешь, я красива? – почти что жалобно спросила она, когда они откинулись на спинки сидений.

– Что за нелепый вопрос!

– Но я люблю, когда люди мне об этом говорят!

– Я как раз и собирался этим заняться, но тут ты завела мотор…

Они приехали в центр и заказали яичницу в пустынном ночном ресторане. Янси была бледна. Ночь стряхнула энергичную лень и томный колер с ее лица. Она завела разговор о Нью-Йорке и слушала рассказы Скотта до тех пор, пока он не стал начинать каждое предложение с «Ну, ладно, смотри, вот ты…».

После ужина они поехали домой. Скотт помог ей поставить машину в небольшой гараж, и прямо перед входной дверью она позволила ему поцеловать себя еще раз. А затем ушла в дом.

Большая гостиная, занимавшая практически всю ширину маленького дома, освещалась лишь красными отблесками умирающего в камине огня, – уходя из дома, Янси растопила камин, и дрова прогорели. Она взяла полено из ящика и бросила его на тлеющие угли, а затем вздрогнула, услышав голос из полумрака, в который была погружена дальняя часть комнаты:

– Уже дома?

Это был голос отца, не вполне еще трезвый, но уже вполне сознательный и вежливый.

– Да. Ездила кататься, – коротко ответила она, сев на плетеный стул у огня. – И еще поужинали в городе.

– Понятно…

Отец пересел на стул, поближе к огню, уселся поудобнее и вздохнул. Наблюдая за ним краешком глаза, потому что она решила вести себя с подобающей случаю холодностью, Янси заметила, что за прошедшие два часа к отцу полностью вернулось его обычное достоинство. Его седеющие волосы были лишь слегка примяты; на красивом лице вновь появился легкий румянец. И лишь по его все еще красным глазам можно было догадаться о недавнем загуле.

– Хорошо провела время?

– А почему это тебя вдруг стало интересовать? – грубо ответила она.

– А почему это не должно меня интересовать?

– Мне показалось, что в начале вечера тебя это не слишком заботило! Я попросила тебя подвезти людей до дома, а ты не смог повести свою собственную машину!

– Черт возьми, это я-то не смог?! – запротестовал он. – Да я вполне смог бы участвовать хоть в гонках на… аране, нет, на арене! Это миссис Роджерс настояла на том, чтобы машину вел ее юный обожатель, и что я мог поделать?

– Это вовсе не ее юный обожатель! – резко ответила Янси. Из ее голоса исчезли все признаки томности. – Ей столько же лет, сколько и тебе. Это ее племянница! Я хотела сказать, племянник, конечно!

– Прошу прощения!

– Думаю, тебе еще надо бы извиниться передо мной!

Неожиданно она обнаружила, что больше не держит на него зла. Более того, ей стало его жаль: ей пришло в голову, что просьба подвезти миссис Роджерс была явным покушением на его личную свободу. Тем не менее дисциплина прежде всего; впереди было еще много субботних вечеров.

– Я слушаю! – продолжила она.

– Прости меня, Янси.

– Очень хорошо. Прощаю, – чопорно ответила девушка.

– Ну что еще мне сделать, чтобы ты меня простила? Скажи же!

Ее голубые глаза сузились. У нее появилась надежда – но она едва осмеливалась себе в этом признаться! – надежда на то, что он поедет с ней в Нью-Йорк.

– Давай подумаем, – сказал он. – Сейчас ноябрь, не так ли? Какое сегодня число?

– Двадцать третье.

– Ну, тогда вот что… – Он задумчиво соединил кончики пальцев. – Я сделаю тебе подарок! Всю осень я говорил, что ты поедешь в Нью-Йорк, но дела у меня шли плохо.

Она с трудом сдержала улыбку – как будто дела имели для него в жизни хоть какое-нибудь значение!

– Но, раз тебе так хочется в Нью-Йорк, я сделаю тебе подарок: ты поедешь! – Он поднялся со стула, пересек комнату и сел за стол. – У меня есть немного денег в одном из нью-йоркских банков, они лежат там уже довольно давно, – говорил он, ища в ящике стола чековую книжку. – Я как раз собрался закрыть этот счет. Так, посмотрим. Здесь как раз… – Его ручка скребла бумагу. – Где, черт возьми, промокашка?

Он подошел к камину, и розовая продолговатая бумажка приземлилась к ней на колени.

– Папа!

Это был чек на триста долларов.

– Но ты действительно можешь отдать эти деньги мне? – спросила она.

– Не волнуйся, – уверил он ее и кивнул. – Это будет еще и рождественским подарком – тебе ведь наверняка понадобится новое платье, или шляпка, или что-нибудь еще?

– Ну… – неуверенно начала она. – Я даже не знаю, могу ли я принять этот подарок! У меня вообще-то тоже есть две сотни, ты же знаешь. А ты уверен…

– Ну конечно! – Он помахал рукой с великолепной беззаботностью. – Тебе нужно сменить обстановку. Ты говорила о Нью-Йорке, и я хочу, чтобы ты туда съездила. Напиши своим приятелям из Йеля или еще каких-нибудь университетов, и они наверняка пригласят тебя на бал или куда-нибудь еще.

Он резко сел на стул и издал долгий вздох. Янси сложила чек и спрятала его на груди.

– Ну-у-у, – протянула она, вернувшись к своей обычной манере, – ты ужасно любезный и заботливый, папочка. Постараюсь не вести себя чересчур экстравагантно!

Отец ничего не ответил. Он издал еще один короткий вздох и откинулся на стуле.

– Конечно, мне очень хочется поехать, – продолжила Янси.

Отец продолжал молчать. Она подумала, что он задремал.

– Ты спишь? – спросила она, на этот раз уже весело. Она наклонилась к нему; затем выпрямилась и посмотрела на него. – Папа, – неуверенно произнесла она.

Отец продолжал оставаться все в той же позе; румянец неожиданно исчез с его лица.

– Папа!!!

Она поняла – и от этой мысли у нее пошли мурашки, а железные тиски сдавили ее грудь, – что в комнате, кроме нее, больше никого нет. Прошло безумное, страшно долгое мгновение, и она сказала себе, что ее отец мертв.

V

Янси всегда относилась к себе с мягкостью – примерно так, как относится мать к своему невоспитанному, избалованному ребенку. Она не была глупой, но и звезд с неба тоже не хватала и не имела какой-то осмысленной и обдуманной жизненной философии. Катастрофа, которой являлась для нее смерть отца, могла вызвать у нее лишь одну реакцию – истерическую жалость к самой себе. Первые три дня прошли как кошмар; но присущая цивилизации сентиментальность, вовсе не похожая на жестокость природы по отношению к раненым особям, всегда вдохновляла некую миссис Орал, обществом которой Янси до этого момента гнушалась, на проявление страстного интереса к подобным катастрофам. Миссис Орал и взяла на себя все неизбежные хлопоты и заботы, возникшие в связи с похоронами Тома Боумана. На следующее утро после смерти отца Янси послала телеграмму единственной оставшейся у нее родственнице, жившей в Чикаго, но дама, которая до сих пор вела себя сдержанно и дружелюбно, ответить не соизволила.

Четыре дня Янси безвыходно сидела в своей комнате наверху, слушая стук в дверь и звуки бесконечных шагов, доносившиеся с крыльца; ее нервозность лишь усиливалась оттого, что с двери был снят звонок. По распоряжению миссис Орал! Дверные звонки в таких случаях всегда снимают! После похорон напряжение спало. Янси, одевшись в новое черное платье, рассмотрела свое отражение в зеркале трюмо и расплакалась – ей показалось, что она выглядит очень печальной, но в то же время прекрасной. Она спустилась вниз и села читать какой-то киножурнал, надеясь, что не останется в доме одна, когда в четыре часа на землю опустится зимняя тьма.

В тот вечер миссис Орал предложила горничной воспользоваться моментом и взять выходной. Янси пошла на кухню посмотреть, ушла она уже или нет, и тут неожиданно зазвонил вновь повешенный дверной звонок. Янси вздрогнула. Миг спустя она успокоилась и подошла к двери. Пришел Скотт Кимберли.

– Ну, как ты? – спросил он.

– Благодарю, уже лучше, – ответила она с тихим достоинством, которое, как ей показалось, более всего приличествовало ее сегодняшнему положению.

Они так и стояли в холле, чувствуя неловкость, припоминая полусмешные-полупечальные обстоятельства их последней встречи. Нельзя и представить более неподобающей прелюдии к разразившейся впоследствии катастрофе! Теперь их беседа не могла протекать спокойно и плавно; неизбежные паузы невозможно было заполнить легкими намеками на прошедшее, и, кроме того, у него не было никаких оснований, чтобы искренне притворяться, что он разделяет ее горе.

– Зайдешь? – сказала она, нервно покусывая губы.

Он последовал за ней в гостиную и сел на кресло рядом с ней.

Через минуту – просто потому, что он был здесь, живой и дружелюбный, – она уже плакала у него на плече.

– Ну, ну! – приговаривал он, приобняв ее и по-идиотски похлопывая по плечу. – Ну же, ну! Ну!

Он был достаточно умен для того, чтобы впоследствии не придавать всему этому никакого особенного значения. Просто сказалось нечеловеческое напряжение последних дней, она была переполнена чувствами, горем и одиночеством, с таким же успехом она могла бы расплакаться на любом другом подвернувшемся плече. Хотя между ними и проскользнуло чисто животное напряжение, это произошло бы, даже если бы он был столетним старичком. Через минуту она выпрямилась и села ровно.

– Прости меня, – отрывисто проговорила она. – Просто этот дом кажется мне сегодня таким мра-ачным!

– Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, Янси.

– Я не… Я не… Очень… Замочила твой пиджак?

После того как напряжение спало, они оба истерически расхохотались, и смех на мгновение опять вернул ей подобающее чувство достоинства.

– Даже не знаю, почему я выбрала именно тебя, чтобы разреветься, – вновь всхлипнула она. – Я вовсе не бросаюсь на всех, кто приходит в дом!

– Я приму это в качестве… В качестве комплимента! – трезво оценив ее слова, ответил он. – Могу себе представить, каково тебе сейчас!

Затем, после паузы, он спросил:

– Какие у тебя теперь планы?

Она покачала головой.

– По-почти никаких, – пробормотала она между всхлипами. – Я хо-хотела уехать и немного пожить у своей тетки в Чикаго.

– Должно быть, это будет самое лучшее… да, так будет лучше всего! – Затем, так как он не мог придумать, что еще можно сказать в такой ситуации, он повторил: – Да, так будет лучше всего.

– А что ты делаешь здесь… Здесь, в городе? – спросила она, судорожно вздыхая и вытирая глаза платком.

– О, я же в гостях – в гостях у Роджерсов. Решил немного задержаться.

– Ездил на охоту?

– Нет, просто жил.

Он не стал говорить ей, что остался в городе из-за нее. Она могла счесть это навязчивостью.

– Понятно, – сказала она, ничего не поняв.

– Я хотел бы знать, Янси, не могу ли я что-нибудь для тебя сделать? Может быть, надо что-то купить в городе или что-нибудь кому-нибудь передать – пожалуйста, скажи мне! Может, ты хочешь прямо сейчас бросить все и поехать куда-нибудь покататься? Или же я мог бы покатать тебя вечером, и тогда никто не увидит тебя на улице.

Он резко оборвал последнее слово, словно его неожиданно поразила неделикатность его предложения. Они с ужасом посмотрели друг на друга.

– О нет, благодарю тебя! – воскликнула она. – Я вовсе не хочу кататься!

К его облегчению, открылась входная дверь, и в дом вошла пожилая дама – миссис Орал. Скотт немедленно поднялся и засобирался:

– Ну, если я действительно не могу тебе ничем помочь…

Янси представила его миссис Орал, затем оставила даму у камина и прошла с ним к двери. Неожиданно ей в голову пришла мысль.

– Подожди-ка минутку!

Она взбежала по лестнице и тут же спустилась вниз, держа в руке полоску розовой бумаги.

– Вот о чем я тебя попрошу, – сказала она. – Не мог бы ты взять в Первом национальном банке деньги по этому чеку? В любое время, когда тебе будет удобно.

Скотт достал свой бумажник и открыл его:

– Думаю, что деньги ты можешь получить прямо сейчас.

– Но это не срочно!

– Тем не менее.

Он вытащил три стодолларовых банкноты и дал их ей.

– Ты ужасно любезен! – сказала Янси.

– Пустяки. Могу ли я зайти навестить тебя в следующий раз, когда приеду на Запад?

– Ну конечно!

– Спасибо, так и сделаю. А сегодня я уезжаю домой.

Дверь выпустила его в снежный закат, и Янси вернулась к миссис Орал. Миссис Орал зашла, чтобы поговорить о ее дальнейших планах.

– Итак, дитя мое, что вы планируете делать дальше? Нам нужно выработать план. Если вы уже надумали что-либо определенное, давайте обсудим это прямо сейчас!

Янси думала. Выходило так, что в этом мире она была совершенно одна.

– Я до сих пор не получила ответа от тетушки. Сегодня утром я послала ей еще одну телеграмму. Она может быть во Флориде.

– И вы собираетесь туда?

– Думаю, да.

– Дом вам не понадобится?

– Думаю, нет.

Миссис Орал, спокойная и практичная, огляделась вокруг.

Ей пришло в голову: раз Янси отсюда съедет, может, снять дом для себя?

– А теперь, – продолжала она, – позвольте вас спросить: знаете ли вы о своем финансовом положении?

– Думаю, что все в порядке, – равнодушно ответила Янси, а затем внезапно чуть не расплакалась. – Хватало на д-двоих – должно х-хватить и на одну!

– Я не это имела в виду, – сказала миссис Орал. – Я хотела спросить, знаете ли вы детали?

– Нет.

– Ну что ж, я так и подумала. И еще я подумала, что вы должны знать все, то есть иметь подробный отчет о том, где ваши деньги и сколько их всего. Поэтому я позвонила мистеру Хэджу, который знал вашего отца, и попросила его зайти сегодня сюда и просмотреть бумаги. Он должен был еще заглянуть в банк и взять там финансовые отчеты по счетам. Думаю, что ваш отец не оставил завещания.

Детали! Детали! Детали!

– Благодарю вас, – сказала Янси. – Я очень вам благодарна. Миссис Орал энергично кивнула головой раза три-четыре и встала:

– Поскольку Хельму я сегодня отпустила, я, пожалуй, сама приготовлю вам чай. Вы хотите чаю?

– Кажется, да.

– Отлично. Я приготовлю вам прекрасный чай.

Чай! Чай! Чай!

Мистер Хэдж, представитель одного из самых старых шведских семейств города, прибыл в дом Янси к пяти часам. Он, как и подобало, печально, почти похоронно, поприветствовал ее, сказал, что слышал о ее несчастье и сочувствует ей, что он помогал организовывать похороны и сейчас расскажет ей все о ее финансовом положении. Не знает ли она, не оставил ли отец завещания? Нет? Скорее всего, не оставил?

Но завещание было. Он почти сразу же нашел его в столе мистера Боумана, но ему пришлось разбираться с остальными бумагами до одиннадцати вечера, прежде чем он смог сообщить кое-что еще. На следующее утро он прибыл к восьми утра, к десяти съездил в банк, посетил одну брокерскую фирму и вернулся к Янси в полдень. Несмотря на то что с Томом Боуманом он был знаком несколько лет, он был порядочно удивлен, узнав о состоянии, в котором этот красавец волокита оставил свои дела.

Он посоветовался с миссис Орал и вечером со всеми подобающими предосторожностями проинформировал Янси о том, что она осталась практически без гроша. В середине разговора принесли телеграмму из Чикаго, из которой Янси узнала, что тетя на прошлой неделе уплыла в круиз по Индийскому океану и не ожидалась домой ранее следующей весны.

Прекрасная Янси, такая щедрая, такая остроумная, всегда на короткой ноге со всеми прилагательными, не смогла найти в своем словаре слов для описания постигшего ее несчастья. Содрогаясь, как обиженный ребенок, она поднялась наверх и присела у зеркала, причесывая свои роскошные волосы и пытаясь таким образом хоть немного отвлечься. Сто пятьдесят раз провела она по волосам, как будто таков был ее приговор, и затем еще сто пятьдесят раз, – она была слишком потрясена, чтобы прекратить эти нервные движения. Она водила гребнем по волосам до тех пор, пока у нее не заболела рука; затем она взяла гребень в другую руку и продолжила причесываться.

На следующее утро горничная обнаружила ее спящей прямо на полу среди вытащенного из комода и разбросанного повсюду белья. Воздух в комнате был удушливо-сладок от запаха пролитого парфюма.

VI

Если быть точным и не придавать большого значения профессионально унылому мистеру Хэджу, то можно сказать, что Том Боуман оставил денег более чем достаточно – конечно, более чем достаточно для обеспечения всех своих посмертных потребностей. Кроме того, он оставил мебель, накопленную за двадцать лет, темпераментный родстер с астматическими цилиндрами и две тысячедолларовые акции одного из ювелирных магазинов, которые давали около 7,5 процента дохода. К сожалению, эти акции на бирже не котировались.

Когда машина и мебель были проданы, а оштукатуренное бунгало передано владельцу, Янси – не без страха – решилась провести оценку своих ресурсов. У нее оказалось около тысячи долларов. Если их куда-нибудь вложить, то они могли бы дать доход – целых пятнадцать долларов в месяц! И этого, как с улыбкой заметила миссис Орал, как раз хватило бы на комнату в пансионе, которую она для нее подыскала. Янси так обрадовалась этим новостям, что не смогла удержаться и истерично разрыдалась.

И она решила действовать так, как поступила бы в подобной ситуации любая красивая девушка. Она решительно заявила мистеру Хэджу, что желает положить свою тысячу долларов на расходный счет, вышла из его конторы и зашла в парикмахерскую на другой стороне улицы, чтобы сделать прическу. Это изумительно подняло ей настроение. В тот же день она покинула пансион и поселилась в небольшой комнате лучшего в городе отеля. Если уж придется погрузиться в пучину бедности, то сделать это нужно как можно более шикарно.

В подкладку ее любимой шляпки были зашиты три новенькие сотенные банкноты – последний подарок отца. Чего она ожидала от них, зачем она их спрятала, она и сама не знала. Может быть, она это сделала потому, что они попали к ней при таких обнадеживающих обстоятельствах и благодаря радостной ауре этого покровительства, запечатленной в новеньких хрустящих бумажных лицах, они могли бы купить для нее более веселые вещи, чем одинокие трапезы и узкие пансионные койки? Они олицетворяли надежду и юность, удачу и красоту; они каким-то непостижимым образом понемногу стали всем тем, что она потеряла в ту ноябрьскую ночь, когда Том Боуман, беспечно возглавлявший семейное шествие в пустоту, вдруг нырнул туда сам, оставив ее в одиночестве искать свой путь среди звезд.

В отеле «Гайавата» Янси прожила три месяца; а затем она обнаружила, что друзья, наносившие ей первое время визиты соболезнования, стали находить для себя более веселые способы времяпрепровождения, и уже не в ее компании. Однажды ее навестил Джерри О’Рурк и с отчаянным, исконно кельтским выражением лица потребовал, чтобы она немедленно вышла за него замуж. Она попросила времени все обдумать, он развернулся и удалился в ярости. Потом до нее дошла молва, что он получил место в Чикаго и уехал в ту же ночь.

Она задумалась и почувствовала себя испуганной и неуверенной. Ей доводилось слышать истории о людях, погружавшихся на самое дно жизни и исчезавших из нее навсегда. Однажды ее отец рассказывал о своем однокашнике, который стал рабочим в одном из баров и натирал там до блеска латунные поручни за кружку пива; она и сама знала, что в городе были девушки, с чьими матерями играла в детстве ее собственная мать, а сейчас их семьи так обеднели, что они превратились в обыкновенных прислужниц, работавших в магазинах и породнившихся с пролетариатом. И такая участь должна была постичь и ее – какой абсурд! Ведь она знала всех и вся в этом городе! Ее приглашали в лучшие дома, ее дед был губернатором южного штата!

Она написала своей тетке в Индию, а затем и в Китай, но не получила ответа. Видимо, маршрут путешествия изменился; это подтвердилось – пришла открытка из Гонолулу, в которой не было ни слова соболезнования по поводу смерти отца, но зато объявлялось, что тетя вместе с гостями отбывает на восточное побережье Африки. Это и стало последней каплей. Томная и чувствительная Янси поняла, что осталась одна.

– Почему бы вам не поискать работу? – с некоторым раздражением предложил мистер Хэдж. – Ведь множество симпатичных девушек в наши дни работают, хотя бы потому, что им нужно себя чем-нибудь занять. Например, Эльза Прендергаст ведет колонку светских новостей в «Бюллетин», а дочь Сэмпла…

– Я не могу, – сказала Янси, и в глазах у нее блеснули слезы. – В феврале я уезжаю на Восток.

– На Восток? Наверное, к кому-нибудь в гости?

Она кивнула.

– Да, в гости, – солгала она, – поэтому вряд ли стоит устраиваться работать перед отъездом. – Ей очень хотелось расплакаться, но она справилась и приняла надменный вид. – Пожалуй, я буду посылать кое-какие заметки, просто для развлечения.

– Да, это чрезвычайно весело, – не без иронии согласился мистер Хэдж. – И вообще, наверное, вам пока еще можно никуда не спешить. Ведь у вас наверняка осталось еще много денег?

– Да, достаточно.

Она знала, что у нее осталось всего несколько сотен.

– Ну что ж, тогда хороший отдых и перемена обстановки – именно то, что вам сейчас нужно.

– Да, – ответила Янси. Ее губы дрогнули, она встала, едва удерживая себя в руках: мистер Хэдж показался ей таким равнодушным и холодным. – Именно поэтому я и еду. Мне сейчас необходим хороший отдых.

– Думаю, это мудрое решение.

Что подумал бы мистер Хэдж, увидев целую дюжину написанных в тот вечер вариантов письма, сказать затруднительно. Вот два самых первых черновика. Слова в скобках – возможные варианты текста:

Дорогой Скотт! Мы не виделись с тобой с того дня, когда я была такой дурой и расплакалась у тебя на плече, и я подумала, что тебе будет приятно получить мое письмо и узнать, что я совсем скоро приезжаю на Восток и мне хотелось бы пообедать [поужинать] с тобой. Я живу в комнате [апартаментах] отеля «Гайавата», ожидая приезда тети, у которой я и собираюсь жить [остановиться] и которая приезжает домой из Китая через месяц [этой весной]. Кроме того, я получила множество приглашений с Востока, и теперь думаю ими воспользоваться. И мне хотелось бы увидеться с тобой…

Вариант на этом оборвался и отправился в мусорную корзину. Еще через час получилось следующее:

Дорогой мистер Кимберли! Я часто [иногда] думала о вас после нашей последней встречи. Через месяц я заеду на Восток, по пути к моей тете в Чикаго, поэтому у нас будет возможность повидаться. В последнее время я очень редко появлялась на людях, но мой терапевт посоветовал мне сменить обстановку, и я собираюсь нарушить свое уединение, совершив несколько визитов…

В конце концов с непринужденностью отчаяния она написала совсем простую записку без всяких объяснений или уверток, порвала ее и пошла спать. На следующее утро, решив, что последний вариант был самым лучшим, она разыскала обрывки в мусорной корзине и переписала его набело. Вот что получилось:

Дорогой Скотт!

Хочу тебе сообщить, что я приеду седьмого февраля и остановлюсь дней на десять в отеле «Ритц-Карлтон». Позвони мне как-нибудь дождливым вечером, и я приглашу тебя на чай.

Искренне твоя, Янси Боуман.

VII

Янси решила остановиться в «Ритце» только потому, что говорила Скотту о том, что всегда останавливается именно там. Когда она приехала в Нью-Йорк – в холодный Нью-Йорк, в незнакомый и грозный Нью-Йорк, совсем не похожий на тот веселый город театров и свиданий в гостиничных коридорах, который она знала раньше, – в ее кошельке было ровно двести долларов.

Большую часть своих денег она уже прожила, и ей пришлось начать тратить священные три сотни, чтобы купить новое, красивое и нежное полутраурное платье взамен сурового траурного черного, которое она решила больше не носить.

Войдя в отель как раз в тот момент, когда его изысканно одетые постояльцы собирались на обед, она сочла за благо показаться спокойной и уставшей. Клерки за стойкой наверняка знали о содержимом ее бумажника. Она даже вообразила, что мальчишки-посыльные тайком хихикали над наклейками иностранных отелей, которыми она украсила свой чемодан, отпарив их от старого отцовского чемодана. Эта последняя мысль ужаснула ее. Ведь могло быть и так, что эти отели и пароходы уже давным-давно вышли из моды или попросту не существовали!

Выстукивая пальцами по стойке какой-то ритм, она раздумывала о том, сможет ли она в случае, если наличности не хватит на номер, заставить себя улыбнуться и удалиться с таким хладнокровным видом, чтобы те две богато одетые дамы, что стояли рядом с ней, ничего не заподозрили? Как немного нужно девушке в двадцать лет, чтобы полностью расстаться с самоуверенностью! Три месяца без надежной опоры в жизни оставили неизгладимый след в душе Янси.

– Двадцать четыре шестьдесят два, – равнодушно сказал клерк.

Ее сердце вновь заняло свое место, и она последовала к лифту в сопровождении мальчишки-посыльного, бросив мимоходом равнодушный взгляд на двух модно одетых дам. Какие на них были юбки – длинные или короткие? Длинные, заметила она.

Она задумалась о том, насколько можно было удлинить юбку ее нового костюма?

За обедом ее настроение улучшилось. Ей поклонился метрдотель. Легкое журчание разговора и приглушенный гул музыки успокоили ее. Она заказала нечто ужасно дорогое из дыни, яйца всмятку и артишоков. Едва взглянув на появившийся у ее тарелки счет, она подписала на нем номер своей комнаты. Поднявшись в номер, она легла на кровать и раскрыла перед собой телефонный справочник, пытаясь вспомнить всех своих прежних городских знакомых. Но когда со страниц книги на нее уставились телефонные номера с гордыми окончаниями «Плаза», «Циркл» и «Райндлэндер», на нее вдруг словно подул холодный ветер, поколебавший ее и без того нестойкую уверенность. Все эти девушки, с которыми она была знакома в школе или познакомилась где-нибудь летом на вечеринке или даже во время какого-нибудь университетского бала, – какой интерес могла она вызвать у них теперь, бедная и одинокая? У них были свои подруги, свои свидания, свое расписание веселых вечеринок на неделю вперед. Ее нескромное напоминание о давнем знакомстве они могли счесть просто невежливым!

Тем не менее она позвонила по четырем номерам. Одной из девушек не было дома, другая уехала в Палм-Бич, третья была в Калифорнии. Та единственная, с которой она смогла поговорить, бодрым голосом заявила Янси, что в данный момент находится в постели и болеет гриппом, но позвонит ей сразу же, как только поправится и сможет выходить из дому. После этого Янси решила девушкам больше не звонить. Иллюзию благополучия она должна была создать другим способом. И эта иллюзия должна была быть создана – она была частью ее плана.

Она посмотрела на часы и увидела, что было три часа дня. Скотт Кимберли должен был уже позвонить или по крайней мере оставить ей записку. Но он, конечно, мог быть занят – мог быть в клубе, неуверенно подумала она, или мог покупать новый галстук… Он наверняка позвонит в четыре!

Янси прекрасно знала, что ей нужно действовать быстро. Она подсчитала, что сто пятьдесят долларов при условии их разумной траты могут обеспечить ее существование в течение двух недель, но не более того. Призрак неудачи, страх, что по окончании этого срока она окажется без друзей и без гроша в кармане, еще не начал беспокоить ее.

Уже не в первый раз она для развлечения, или чтобы получить желанное приглашение, или просто из любопытства обдуманно пленяла мужчину, но впервые вся ее жизнь полностью зависела от исхода этого дела и впервые на нее давили нужда и отчаяние.

Ее самыми сильными козырями всегда были ее происхождение и воспитание; всем своим поклонникам она казалась популярной, желанной и счастливой. Именно такое впечатление она и должна была создать теперь – и практически из ничего. Скотту нужно было каким-то образом дать понять, что добрая половина Нью-Йорка находится у ее ног.

В четыре часа она пошла к Парк-авеню, где светило солнце; февральский день был свеж и пах весной, а улицу, излучая белизну, наполняли высокие дома ее мечты. Здесь она должна жить, имея расписание удовольствий на каждый день. В этих нарядных, «без-приглашения-не-входить», магазинах она должна бывать каждое утро, покупая все больше и больше, беззаботно и без всяких мыслей о дороговизне; в этих ресторанах она должна завтракать в полдень в компании других модно одетых дам, излучая аромат орхидей или же держа миниатюрный померанец в своих ухоженных руках.

Летом… ну, что ж, она будет уезжать в свой безупречный домик в Такседо, стоящий на недосягаемой высоте, откуда она и будет спускаться, чтобы посещать мир приемов и балов, скачек и поло. В перерывах между таймами игроки будут собираться вокруг нее, все в белых шлемах и костюмах, у всех – обожание во взорах, и, когда она в вихре удовольствий будет мчаться к какому-нибудь новому наслаждению, за ней будет следить множество бессильно ревнивых женских глаз.

Каждые пару лет они будут, разумеется, ездить за границу. Она начала строить планы типичного года: несколько месяцев провести здесь, несколько – там, до тех пор пока она и Скотт Кимберли, скорее всего, не станут слишком хорошо знать все эти места, перемещаясь вместе с малейшими колебаниями барометра моды из деревни в город, от пальм к соснам.

У нее было две недели, не более, чтобы занять место в обществе. В экстазе решительности она высоко подняла голову и посмотрела на самый большой белый небоскреб.

«Это будет восхитительно!» – подумала она.

Практически впервые в жизни слова, выражавшие блеснувшую в ее глазах веру в чудо, не прозвучали преувеличением.

VIII

Около пяти она торопливо вернулась в отель и лихорадочно осведомилась у стойки, не звонил ли ей кто-нибудь по телефону? К ее глубокому разочарованию, для нее сообщений не было… А через минуту в номере зазвонил телефон.

– Это Скотт Кимберли!

В ее сердце громко прозвучал призыв к битве.

– О, привет!

Ее тон подразумевал, что она уже почти забыла, кто это такой. Она говорила не холодно, но преувеличенно вежливо.

Ответив на неизбежный вопрос о том, как она доехала, она внезапно покраснела. Ведь прямо сейчас, из олицетворения всех богачей и вожделенных удовольствий, перед ней, пусть и по телефону, материализовался мужской голос, и ее уверенность в своих силах удвоилась. Голоса мужчин всегда оставались голосами мужчин. Ими можно было управлять, из них можно было извлекать поющие слоги, которые потом, по здравом рассуждении, не получали никакого логического объяснения у тех, кто эти слоги произносил. Голоса мужчин могли по ее желанию наполняться печалью, нежностью или отчаянием. Она почувствовала надежду. Мягкая глина была готова и ждала лишь прикосновения ее рук.

– Давай поужинаем сегодня вечером? – предложил Скотт.

Ну-у-у, только не сегодня, подумала она, сегодня пусть он лучше о ней помечтает.

– Сегодня я, кажется, не смогу, – ответила она. – Я приглашена на ужин и в театр. Очень жаль. – Но в ее голосе не было сожаления; голос звучал всего лишь вежливо. Затем, как будто ей в голову только что пришла удачная мысль, как она может выкроить из своего плотного графика свиданий немного времени и для него: – Послушай… А не мог бы ты зайти ко мне на чай прямо сейчас?

Да, он сейчас же приедет! Он играет в сквош и приедет сразу же, как только закончит игру. Янси положила трубку и с молчаливой готовностью к бою повернулась к зеркалу – от напряжения она даже не смогла улыбнуться.

Она критично рассмотрела свои блестящие глаза и матовые волосы. Затем она достала из чемодана сиреневое платье и начала одеваться.

Прежде чем она соизволила спуститься, она заставила его прождать в холле отеля целых семь минут, а затем подошла к нему с дружеской, ленивой улыбкой.

– Здравствуй! – промурлыкала она. – Очень рада тебя видеть. Как дела? – И затем, с долгим вздохом: – Я ужасно устала! Ни минуты не провела спокойно с тех пор, как сегодня утром приехала: ходила по магазинам, а затем пришлось почти разорваться между обедом и дневным спектаклем. Купила все, что увидела! Даже не знаю, как я теперь за все это расплачусь?

Она живо припомнила их первую встречу, как она тогда сказала ему, вовсе не рассчитывая на веру, что она не пользуется популярностью. Сейчас она уже не могла позволить себе такую рискованную ремарку, недопустим был даже намек. Он должен думать, что в одиночестве она не проводит ни минуты.

Они сели за столик, им принесли сэндвичи с оливками и чай. Он был очень красив и просто чудесно одет! Из под пепельно-белых волос на нее с интересом глядели его серые глаза. Ей стало интересно, как он проводит дни, понравилось ли ему ее платье, о чем он думает в данный момент.

– Надолго ты приехала? – спросил он.

– На пару недель. Я собираюсь в Принстон на февральский бал, а затем на несколько дней в гости в Вестчестер. Тебя не очень шокирует, что я уже сняла траур по отцу? Знаешь, он бы не возражал. Он всегда шел в ногу со временем.

Это замечание она придумала еще в поезде. Ни в какие гости она не собиралась. На бал в Принстон ее никто не приглашал. Тем не менее все это было необходимо для создания иллюзии. У нее ведь не было ничего, кроме иллюзий!

– А еще, – продолжила она, улыбнувшись, – два моих давних поклонника сейчас в городе, так что, думаю, скучать не придется!

Она увидела, как Скотт моргнул, и поняла, что последняя фраза попала в точку.

– А что ты будешь делать этой зимой? – спросил он. – Собираешься обратно, на Запад?

– Нет. Видишь ли, моя тетя возвращается из Индии на этой неделе. Она собирается поселиться в своем доме во Флориде, и я хочу пожить у нее до середины марта. Затем мы поедем в Хот-Спрингс, а потом, скорее всего, в Европу.

Это была самая настоящая выдумка. Ее первое письмо к тете, в котором она без прикрас описала детали смерти Тома Боумана, наконец-то настигло своего адресата. Тетя ответила запиской с приличествовавшими случаю соболезнованиями и приписала, что вернется в Америку где-то года через два, если только не решит остаться жить в Италии.

– Но ты ведь позволишь мне увидеть тебя еще хоть раз, пока ты здесь, да? – взмолился Скотт, выслушав всю эту впечатляющую программу. – Если ты не сможешь поужинать со мной сегодня, то как насчет вечера в среду… послезавтра?

– В среду? Сейчас подумаю. – Янси нахмурилась, имитируя глубокую задумчивость. – Кажется, у меня свидание в среду, но я точно не могу сказать. Не мог бы ты позвонить мне завтра, и я тебе скажу наверняка, ладно? Мне бы очень хотелось с тобой поужинать, но я, кажется, уже обещала встретиться с кем-то еще!

– Хорошо, я тебе позвоню.

– Часов в десять.

– Постарайся освободиться – в среду или в любое другое время.

– Я скажу тебе завтра – даже если я не смогу поужинать с тобой в среду, я совершенно точно смогу с тобой позавтракать!

– Отлично! – сказал он. – И сходим в театр!

Они немного потанцевали. Ни словом, ни вздохом Янси не показала своего глубокого интереса – вплоть до того момента, когда она протянула ему руку для прощания:

– До свидания, Скотт.

Долю секунды она смотрела ему в глаза – так, что он не мог быть абсолютно уверен, что это произошло, но и этого было достаточно для того, чтобы напомнить ему о той ночи на бульваре у Миссисипи. Затем она быстро отвернулась и ушла.

Обед в маленьком ресторанчике за углом был очень экономным и обошелся ей всего в полтора доллара. Никто сегодня не назначил ей свидания, никакой мужчина не составил ей компанию, если не считать пожилого господина в гетрах, попытавшегося с ней заговорить, когда она выходила из дверей.

IX

Cидя в одиночестве в одном из шикарных кинотеатров – роскошь, которую, как она считала, она могла себе позволить, – Янси наблюдала, как Мо Мюррэй проносится вихрем сквозь потрясающие воображение жизненные перспективы, и одновременно обдумывала результаты первого дня. Кажется, она достигла определенного успеха. Ей удалось создать у него правильное впечатление как о ее материальном благополучии, так и о ее отношении к самому Скотту. Она решила, что лучше всего теперь будет уклоняться от предложений провести вечер вместе. Пусть вечера он проводит один, подумала она, пусть представляет ее с кем-нибудь другим, пусть даже проведет несколько одиноких вечеров у себя дома, думая о том, как весело бы было, если бы… Пусть время и ее недостижимость поработают на нее!

Заинтересовавшись кинокартиной, она попробовала подсчитать стоимость обстановки, в которой героиня страдала от своих киноошибок. Ее восхитил изящный итальянский столик, занимавший совсем немного места в большой столовой и уравновешенный длинной скамьей, придававшей комнате атмосферу средневековой роскоши. Ей доставляло удовольствие смотреть на прекрасную одежду и меха Мо Мюррэй, на ее великолепные шляпки, на ее шикарные туфли-лодочки. Через мгновение ее мысли вновь вернулись к ее собственной драме; она задумалась о том, что будет делать, если Скотт уже помолвлен, и ее сердце на миг перестало биться от этой мысли. Однако вряд ли это было так… Он слишком быстро позвонил ей, был чересчур щедр, распоряжаясь своим временем, и был слишком внимателен к ней в тот вечер.

После окончания сеанса она вернулась в «Ритц» и впервые за три месяца заснула сразу же, как только легла в постель. Окружающая атмосфера больше не казалась ей пронизывающе холодной. Даже дежурный по этажу восхищенно улыбнулся ей, подавая ключ от номера.

На следующее утро, в десять, позвонил Скотт. Янси, которая проснулась уже несколько часов назад, притворилась сонной после веселья прошедшей ночи.

Нет, у нее не получится поужинать с ним в среду. Ей ужасно жаль, она действительно была уже приглашена, как она и предполагала. Но они могут вместе позавтракать и сходить на дневной спектакль, если только он обещает привезти ее обратно в отель к чаю.

Целый день она прошаталась по улицам. Поднявшись на второй, открытый этаж автобуса и сев подальше от края – ведь ее мог случайно заметить Скотт! – она проплыла по Риверсайд-драйв и обратно по Пятой авеню, пока на землю спускались зимние сумерки; она вдвое сильнее почувствовала великолепие и блеск Нью-Йорка. Здесь она должна жить и быть богатой, ей должны кланяться все полисмены-регулировщики, когда она будет проезжать по улицам в своем лимузине – с маленькой собачкой на коленях, – по этим улицам она должна ходить каждое воскресенье в модную церковь, вместе с одетым в безупречный цилиндр Скоттом, преданно шагающим рядом с ней.

За завтраком в среду Скотту был дан полный отчет о том, как в своем воображении она провела прошедшие два дня. Она рассказала об автопоездке в Хадсон и высказала свое мнение о двух пьесах, которые посмотрела – само собой разумеется! – в обществе некоего восхищенного джентльмена. Она тщательно изучила утренние газеты на предмет театральных новостей и выбрала две постановки, о которых ей удалось извлечь максимум информации.

– Ах, – смущенно сказал он, – так ты уже видела «Далси»? Я купил билеты, но ты, наверное, не захочешь смотреть то же самое второй раз…

– Нет, нет, ничего страшного, – вполне искренне возразила она. – Видишь ли, мы ведь опоздали к началу, и кроме того, мне очень понравилось!

Но он и слышать не желал о том, чтобы из-за него ей пришлось пересматривать виденную вчера пьесу, а кроме того, он сам уже был на премьере. Янси до смерти хотелось сходить, ведь она уже давно об этом мечтала, но вместо этого ей пришлось смотреть, как он меняет в кассе билеты, причем меняет на самые плохие места, которые только и остаются за пять минут до начала. Иногда игра давалась нелегко!

– Кстати, – сказал он в такси по дороге в отель, – завтра ты едешь на бал в Принстон, правда?

Она вздрогнула. Она и не думала, что этот день наступит так быстро и что он запомнит ее браваду.

– Да, – холодно ответила она. – Я уезжаю завтра днем.

– Наверное, в два двадцать? – спросил Скотт; затем: – А где ты встречаешься с тем парнем, который тебя пригласил, – наверное, в Принстоне?

На мгновение она растерялась.

– Да, он будет встречать меня у поезда.

– Ну, тогда я подвезу тебя до станции, – предложил Скотт. – Ведь там будет огромная толпа, тебе трудно будет найти носильщика.

Ей не пришло в голову ни одного подходящего ответа, ни одной хорошей отговорки. Она очень жалела, что сразу же не сказала, что поедет на автомобиле, и теперь этот ход уже нельзя было вполне достоверно отыграть.

– Это очень любезно с твоей стороны.

– Когда ты вернешься, ты снова будешь в «Ритце»?

– О да, – ответила она. – Я сохраню за собой свои комнаты.

Она занимала самый маленький и дешевый номер в отеле.

Придется позволить ему посадить ее на поезд в Принстон – выбора у нее не было. На следующий день, когда после завтрака она собирала чемодан, ее воображение так разыгралось, что она наполнила чемодан именно теми вещами, которые взяла бы с собой, если бы ее действительно пригласили. Но она намеревалась выйти на первой же остановке и вернуться обратно в Нью-Йорк.

Скотт позвонил ей из холла отеля в половине второго, они сели в такси и поехали на Пенсильванский вокзал. Там было очень много народу, как он и ожидал, но ему все же удалось найти для нее место в вагоне. Затем он положил ее чемодан на верхнюю багажную полку.

– Я позвоню тебе в пятницу – расскажешь, хорошо ли ты себя вела, – сказал он.

– Хорошо, буду стараться!

Их взгляды встретились, и на мгновение необъяснимый, полубессознательный поток эмоций соединил их в одно целое. Когда Янси вновь овладела собой, ее взгляд, казалось, говорил…

Неожиданно прямо над ухом раздалось:

– Да ведь это Янси!

Янси оглянулась. К своему ужасу, она узнала девушку – это была Элен Харли, одна из тех, кому она звонила, приехав в город.

– Ах, Янси Боуман! Вот уж не ожидала тебя здесь увидеть. Привет!

Янси представила Скотта. Сердце ее учащенно застучало.

– Ты тоже едешь? Как здорово! – восклицала Элен. – Можно, я сяду рядом с тобой? Давно уже хотелось с тобой поболтать. Кто тебя пригласил?

– Ты его не знаешь.

– Может, знаю?

Поток ее слов, острыми когтями царапавший нежную душу Янси, был прерван невнятными выкриками кондуктора. Скотт поклонился Элен, бросил взгляд на Янси и вышел из вагона.

Поезд тронулся. Пока Элен разбиралась со своим багажом и снимала меховое манто, Янси смогла осмотреться. В вагоне было весело; возбужденная болтовня девушек, словно смог, висела в сухом, отдававшем резиной воздухе. То тут, то там сидели гувернантки – как выветренные скалы среди цветов, безмолвно и мрачно напоминая о том, чем в конце концов оканчиваются веселье и юность. Как много раз и сама Янси была частью такой толпы, беззаботной и счастливой, мечтающей о мужчинах, которых она еще встретит, об экипажах, ждущих на станции, о покрытом снегом университетском городке, о больших горящих каминах в студенческих клубах и об оркестрах, бодрой музыкой боровшихся с неизбежно приближавшимся утром.

А сейчас она была здесь чужой, незваной и нежеланной. Как и в день своего прибытия в «Ритц», она чувствовала, что в любое мгновение ее маска может быть сорвана – и она окажется выставленной на обозрение всего вагона в качестве фальшивки.

– Расскажи мне обо всем! – говорила тем временем Элен. – Расскажи, что ты делала все это время? Что-то я не видела тебя ни на одном футбольном матче этой осенью!

Это замечание, кроме всего прочего, предназначалось для того, чтобы Янси поняла, что уж она-то сама не пропустила ни одного.

На другом конце вагона кондуктор прокричал: «Следующая остановка – „Манхэттен Трансфер“!»

Янси покраснела от стыда. Она задумалась о том, что же теперь делать, подумала, не стоит ли признаться, но сразу же отбросила этот вариант, продолжая отвечать на болтовню Элен испуганными междометиями, а затем, услышав зловещий скрип тормозов и заметив, как поезд постепенно уменьшает скорость, подходя к станции, она, повинуясь импульсу отчаяния, вскочила на ноги.

– О, господи! – воскликнула она. – Я забыла свои туфли! Как же я без них! Надо за ними вернуться!!!

Элен отреагировала на это с раздражающей предупредительностью.

– Я позабочусь о твоем чемодане, – быстро сказала она, – а ты его потом заберешь у меня. Найдешь меня через «Чартер-клаб».

– Нет! – Голос Янси сорвался и перешел в визг. – Там же мое платье!

Не обращая внимания на недостаток логики в своем объяснении, она нечеловеческим усилием стащила чемодан с полки и, пошатываясь, пошла к тамбуру, сопровождаемая заинтригованными взглядами попутчиц. Как только поезд остановился, она спрыгнула на платформу и тут же почувствовала слабость и потрясение. Она стояла на жестком цементе нарядной деревенской платформы «Манхэттен Трансфер», и по ее щекам стекали слезы, – она смотрела, как бесчувственные вагоны вместе со своим грузом счастливой молодежи спокойно продолжали свой путь в Принстон.

Через полчаса Янси села на обратный поезд в Нью-Йорк. За тридцать минут ожидания она растеряла всю самоуверенность, которую ей подарила предыдущая неделя. Она вернулась в свою маленькую комнатку и в тишине легла на кровать.

X

К пятнице Янси почти совсем оправилась от холодной тоски. Утром она услышала голос Скотта по телефону, и это подействовало на нее ободряюще. Она с большим энтузиазмом принялась рассказывать ему о наслаждениях Принстона, немилосердно приплетая к выдумкам подробности другого бала, на котором она была два года назад. Ему очень хотелось увидеться с ней, сказал он. Не могла бы она поужинать и, может быть, сходить с ним в театр сегодня вечером? Янси задумалась, оценивая искушение. Ей приходилось экономить на еде, и великолепный ужин в каком-нибудь модном месте с последующим походом в театр конечно же подействовал на ее изголодавшееся воображение, но она инстинктивно почувствовала, что время еще не пришло. Пусть подождет. Пусть помечтает еще немного, еще чуть-чуть.

– Я очень устала, Скотт, – сказала она, стараясь говорить как можно более откровенным тоном, – вот в чем все дело. Я встречаюсь с кем-нибудь каждый вечер с тех пор, как приехала сюда, и я уже полумертвая. Постараюсь отдохнуть в гостях завтра-послезавтра, а после этого пойду с тобой ужинать в любой день, когда захочешь!

Он молчал, а она держала трубку в ожидании ответа. Наконец он сказал:

– Да уж, гости – это лучшее место для отдыха! И кроме всего прочего, до следующей недели надо еще дожить. Я очень хочу видеть тебя прямо сейчас, Янси!

– И я тебя, Скотт!

Она позволила себе произнести его имя со всей возможной нежностью. Повесив трубку, она вновь почувствовала себя счастливой. Если забыть об испытанном в поезде унижении, то можно было сказать, что все ее планы успешно воплощались в жизнь. Созданная ею иллюзия смотрелась все так же убедительно; дело шло к финалу. С помощью трех встреч и дюжины телефонных звонков она умудрилась создать между ними такие отношения, каких можно было добиться лишь с помощью безудержного флирта с открытыми признаниями, неприкрытыми искушениями и непрестанной сменой настроений.

Пришел понедельник, и ей пришлось оплатить первый счет за отель. Его величина вовсе ее не встревожила – она была к этому готова, – но шок от осознания того, как много денег разом уходит у нее из рук, оставляя от подарка отца всего сто двадцать долларов, заставил ее сердце неожиданно ухнуть куда-то вниз, в область пяток. Она решила немедленно призвать на помощь все свое коварство, чтобы помучить Скотта с помощью тщательно продуманной «случайности», а затем, к концу недели, просто и ясно показать ему, что любит его.

В качестве ловушки для Скотта она, не без помощи телефонной книги, избрала некоего Джимми Лонга, красивого мальчика, с которым она часто играла в детстве и который недавно приехал работать в Нью-Йорк. В разговоре Джимми Лонг был ловко принужден пригласить ее в среду на дневной спектакль. Они должны были встретиться в холле отеля в два часа дня.

В среду она завтракала со Скоттом. Его глаза следили за каждым ее движением, и, поняв это, она почувствовала прилив нежности. Возжелав сначала лишь то, что он собою олицетворял, непроизвольно она начала желать и его самого. Тем не менее она не позволила себе расслабиться по этому поводу. У нее было слишком мало времени, а ставки в игре были чересчур высоки. То, что она начинала в него влюбляться, лишь укрепило ее решимость добиться желаемого.

– Что ты делаешь сегодня днем? – спросил он.

– Иду в театр с одним человеком, который меня раздражает.

– Почему он тебя раздражает?

– Потому что он хочет, чтобы я вышла за него, а я думаю, что мне не хочется!

На слове «думаю» она сделала слабое ударение, намекая, что не очень уверена в своих чувствах – да, вот так, не очень уверена.

– Не выходи за него!

– Скорее всего, не выйду.

– Янси, – неожиданно тихо произнес он, – ты помнишь ту ночь, когда мы были там, на бульваре…

Она сменила тему. Был полдень, и комнату заливал солнечный свет. Место и время были вовсе не подходящими. В таком разговоре она должна была полностью контролировать ситуацию. Он должен был говорить лишь то, что она хотела от него услышать; ничего выходящего за эти рамки она ему позволить не могла.

– Уже без пяти два, – сказала она, взглянув на часы. – Мне нужно идти. Я не хочу опаздывать.

– А тебе хочется идти?

– Нет, – просто ответила она.

Кажется, ответ его вполне удовлетворил; они вышли в холл.

Взгляд Янси натолкнулся на мужчину, который уже ее ждал. На вид он был слегка нездоров и одет весьма необычно для отеля «Ритц». Это был, без сомнений, Джимми Лонг, когда-то первый франт в своем заштатном городке на Западе. На нем была зеленая шляпа – да-да, действительно зеленая! Вышедшее из моды несколько сезонов назад пальто было, без сомнений, куплено в широко известном магазине готовой одежды. Носки его длинных узких ботинок слегка загибались вверх. С ног до головы он представлял собой одну большую ошибку – все, что только могло быть неправильным в человеке, было в нем неправильным. Лишь в силу природной скромности он немного смущался, но при этом нисколько не сознавал, насколько нелепо он выглядит и какое зловещее зрелище собой представляет – саму Немезиду, воплощенный ужас!

– Привет, Янси! – воскликнул он и устремился к ней, явно обрадовавшись встрече.

Героическим усилием воли Янси заставила себя обернуться к Скотту, пытаясь отвлечь его взгляд от приближавшегося к ним человека. И тут же отметила безупречный покрой пальто Скотта и как идеально подходил галстук к его рубашке!

– Была очень рада с тобой увидеться, – сказала она, лучезарно улыбнувшись. – До завтра!

Затем она не побежала, а скорее нырнула, как ныряют в холодную воду, к Джимми Лонгу, схватила протянутую руку и прямо-таки потащила его к вертящейся двери отеля, бросив на ходу лишь: «Скорее, а то опоздаем!», чтобы предупредить готовившиеся вырваться у него недоуменные возгласы.

Инцидент вызвал у нее легкое беспокойство. Она утешала себя, припоминая, что Скотт не мог хорошенько рассмотреть ее кавалера, так как, скорее всего, смотрел только на нее. Тем не менее дальнейшее было ужасно. Большие сомнения вызывает утверждение, будто Джимми Лонг был доволен свиданием настолько, чтобы забыть о стоимости приобретенных им в лавке Блэка билетов в двадцатый ряд партера.

Но если Джимми в качестве ловушки оказался плачевной неудачей, то случившееся в четверг наполнило ее вполне заслуженной гордостью. Она выдумала приглашение на завтрак и должна была в два часа встретиться со Скоттом, чтобы поехать с ним на ипподром. В качестве места своего одинокого завтрака она весьма неосторожно выбрала бар в «Ритце» и вышла оттуда практически одновременно с хорошо одетым молодым человеком, который завтракал за соседним столиком. Со Скоттом она договорилась встретиться у выхода из отеля, но Скотт почему-то ждал ее внутри.

Повинуясь мгновенному импульсу, она повернулась к шедшему рядом молодому человеку, поклонилась ему и громко сказала:

– Благодарю вас, скоро увидимся!

И прежде чем он успел что-либо сообразить, она отвернулась и направилась к Скотту.

– Кто это такой? – нахмурившись, спросил он.

– Не правда ли, он неплохо выглядит?

– Ну, только если тебе нравятся такие мужчины…

По тону Скотта можно было понять, что джентльмен в его глазах выглядел слабаком с напрочь отсутствовавшим вкусом в одежде. Янси рассмеялась, втайне радуясь искусству, с которым она сыграла эту маленькую сценку.

Готовясь к решающему субботнему вечеру, в четверг она отправилась в магазин на Сорок второй улице, чтобы купить длинные перчатки. Она выбрала пару и протянула клерку пятидесятидолларовую банкноту, ожидая, что сейчас ее ставший совсем невесомым кошелек значительно утяжелится, приняв в себя массу сдачи. Но клерк, к ее удивлению, протянул ей сверток с перчатками и одну монетку в четверть доллара.

– Что-нибудь еще?

– А где моя сдача?

– Но я ее вам только что отдал! Вы дали мне пять долларов. Четыре семьдесят пять за перчатки и сдача двадцать пять центов.

– Я дала вам пятьдесят долларов!

– Простите, вы ошибаетесь.

Янси заглянула в кошелек.

– Нет, я дала вам пятьдесят! – уверенно повторила она.

– Нет, мэм, я же сам принимал у вас деньги!

Они со злостью посмотрели друг на друга. В качестве свидетеля призвали кассиршу, затем позвали управляющего секцией; собралась небольшая толпа.

– Но я абсолютно уверена! – воскликнула Янси, и две слезинки показались у нее в глазах. – Абсолютно!

Управляющему секцией было очень жаль, но юная дама, должно быть, забыла ту купюру дома. В кассе не было ни одной пятидесятидолларовой банкноты. И без того шаткий мир Янси вдруг затрещал и начал рваться по швам.

– Оставьте нам ваш адрес, – сказал заведующий секцией, – и мы сообщим, если что-то выяснится.

– Проклятые мошенники! – крикнула Янси, потеряв контроль над собой. – Я заявлю в полицию!

Всхлипывая, как ребенок, она вышла из магазина. На улице она почувствовала, что помощи ей ждать неоткуда. Разве могла она хоть что-нибудь доказать? Было уже шесть вечера, все магазины закрывались как раз в это время. Кто бы ни взял эту банкноту, он наверняка уже будет дома, пока приедет полиция… и вообще, с чего это нью-йоркские полицейские должны ей верить?

В отчаянии она вернулась в «Ритц» и безо всякой надежды, чисто механически, обыскала весь номер. Конечно, она не нашла никаких купюр. Она знала, что там и не могло ничего найтись. Она посчитала все оставшиеся у нее деньги и выяснила, что теперь у нее всего пятьдесят один доллар и тридцать центов. Позвонив управляющему отеля, она попросила принести счет немедленно, но рассчитать ее завтра, в полдень, – ей было страшно даже подумать о том, чтобы сию же минуту оставить отель.

Она ждала в своей комнате, не осмеливаясь заказать даже стакан воды. Затем зазвонил телефон, и она услышала бодрый, отдававший металлом голос клерка:

– Мисс Боуман?

– Да.

– Вы должны нам, включая и сегодняшнюю ночь, ровно пятьдесят один доллар и двадцать центов.

– Пятьдесят один двадцать? – Ее голос дрогнул.

– Да, мэм.

– Благодарю вас.

Не дыша, она в ужасе застыла у телефона, не в силах даже заплакать. У нее осталось всего десять центов!

XI

Пятница. Она почти не спала. Под глазами у нее появились черные круги, и даже горячая ванна вместе с последовавшей за ней холодной не смогли пробудить ее от навалившегося на нее состояния, похожего на летаргический сон. До сих пор она никогда не думала, что такое – оказаться без единого цента в Нью-Йорке; вся ее решительность и воля к борьбе исчезли вместе с последней банкнотой. Теперь уже никто не мог ей помочь, она должна была достичь своей цели сегодня или никогда.

Со Скоттом она встречалась за чаем в «Плазе». Она задумалась – а не была ли его вчерашняя дневная холодность лишь плодом ее воображения? Или это и правда была холодность? В первый раз за несколько дней ей не пришлось прилагать никаких усилий, чтобы удерживать разговор в чисто светских рамках. А вдруг он решил, что все его попытки не приведут ни к чему, что она слишком взбалмошна, слишком легкомысленна? Сотни следовавших из этого выводов терзали ее все то утро – ужасное утро. Единственным проблеском в окутавших ее тучах стало приобретение десятицентовой булочки в кондитерской.

Это была ее первая трапеза за двадцать часов, но она почти бессознательно притворилась, что просто развлекается тем, что покупает всего одну маленькую булочку. Она даже попросила продавца показать ей поближе виноград, но, бросив на него оценивающий – и голодный – взгляд, заявила, что, пожалуй, не станет его покупать. Он недостаточно спелый, сказала она. В лавке было полно хорошо одетых, благополучного вида женщин, которые, соединив большой и указательный пальцы и протянув руки, щупали хлеб, проверяя его на свежесть. Янси очень хотелось попросить кого-нибудь из них купить ей кисточку винограда. Но вместо этого она вернулась в отель и съела булочку.

В четыре часа она обнаружила, что думает исключительно о сэндвичах, которые будут подавать к чаю, а вовсе не о том, что во время этого чая должно было случиться. Медленно двинувшись по Пятой авеню к «Плазе», она внезапно почувствовала слабость – и тотчас же заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не упасть в обморок. В голове у нее завертелась смутная мысль о пунктах раздачи бесплатной еды для бездомных. Именно туда надо идти в таких ситуациях – но где они находятся? Как их отыскать? Она подумала, что в телефонной книге это, наверное, на букву П, а может, на Н: «Нью-йоркский пункт раздачи еды бездомным».

Она вышла к «Плазе». Фигура Скотта, уже ожидавшего ее в переполненном холле, была олицетворением солидности и надежды.

– Пойдем скорее! – воскликнула она, вымученно улыбнувшись. – Я ужасно себя чувствую и хочу чаю!

Она съела сэндвич, немного шоколадного мороженого и шесть бисквитов. Она могла бы съесть гораздо больше, но не осмелилась. Печальные последствия ее голода были кое-как ликвидированы, и сейчас она должна была повернуться лицом к тихой гавани и вступить в решительную схватку за жизнь, олицетворением которой для нее являлся красивый молодой человек, сидевший напротив нее и наблюдавший за ней с выражением, значения которого ей никак не удавалось понять.

У нее никак не выходило придать своему голосу то звучание, тот тон – утонченно-коварный, нежный и всепроникающий, – который она обычно использовала в таких случаях.

– Ах, Скотт! – негромко сказала она. – Я так устала!

– Устала от чего? – холодно спросил он.

– От всего…

Повисла тишина.

– Боюсь, – неуверенно сказала она, – боюсь, что не смогу встретиться с тобой завтра. – Сейчас в ее голосе не было никакого притворства. Каждое слово она произносила именно так, как это и было нужно, без всяких усилий и безо всякого напряжения. – Я уезжаю.

– Да? Куда же?

Судя по тону, ему было действительно интересно, но она поежилась, так как, кроме интереса, ничего не почувствовала.

– Моя тетя возвращается. И хочет, чтобы я прямо сейчас ехала к ней во Флориду.

– Довольно неожиданно, не правда ли?

– Да.

– Но ты скоро вернешься? – через мгновение спросил он.

– Вряд ли. Думаю, что мы поедем в Европу прямо из Нового Орлеана.

– Вот как?

Вновь повисла пауза. Она начала затягиваться. В такой момент это было ужасным знаком; она это понимала. Она проиграла… Проиграла? Но она решила держаться до последнего.

– Ты будешь скучать по мне?

– Да.

Одно слово. Она поймала его взгляд, и на мгновение ей показалось, что в нем было нечто большее, чем просто добродушный интерес; затем она опять отвела глаза:

– Мне нравится здесь, в «Плазе».

И тому подобное. Они стали разговаривать о чем-то несущественном. Впоследствии она даже не смогла вспомнить о чем. Они просто разговаривали – о чае, о том, что оттепель заканчивается и скоро наступят холода. Ей было плохо, она чувствовала себя постаревшей.

– Мне нужно бежать, – сказала она, поднявшись из-за стола. – А то я опоздаю на ужин.

Напоследок ей нужно было поддержать иллюзию – это было важно для нее самой. Сохранить свою гордую ложь неразоблаченной – теперь уже осталось совсем недолго… Они пошли к дверям.

– Поймай мне такси, – тихо сказала она. – Я сейчас не могу идти пешком.

Он помог ей сесть в машину. Они пожали друг другу руки.

– До свидания, Скотт, – сказала она.

– До свидания, Янси, – медленно ответил он.

– Ты был ужасно добр ко мне. Я всегда буду помнить, как хорошо мне было с тобой.

– Я тоже. Сказать шоферу, чтобы ехал в «Ритц»?

– Нет. Скажи ему, чтобы просто ехал по Пятой авеню. Скажи, когда постучу в стекло, пусть остановит.

По Пятой авеню! Он будет думать, что она обедает где-то на Пятой авеню. Какое прекрасное окончание всей этой истории! Она думала, произвело ли это на него впечатление? Она не могла хорошо разглядеть выражение его лица, потому что на улице темнело, падал густой снег, а в глазах у нее стояли слезы.

– Прощай, – просто сказал он.

Кажется, он понял, что любое притворное выражение печали по поводу их расставания все равно будет выглядеть фальшиво. Она знала, что ему она была не нужна.

Хлопнула дверца, машина медленно покатила по заснеженной улице.

Янси жалобно забилась в самый дальний угол сиденья. Она старалась изо всех сил, но не могла понять, где она совершила промах и что именно так фатально на него повлияло. Впервые в жизни она так явно предлагала себя мужчине – и оказалось, что ему она не нужна! Даже шаткость ее теперешнего положения поблекла по сравнению с постигшей ее неудачей.

Она ехала в машине все дальше и дальше – холодный воздух, вот что ей сейчас было нужно. Прошло десять ужасных минут, прежде чем она осознала, что у нее нет ни гроша, чтобы заплатить таксисту.

«Неважно, – подумала она. – Он просто сдаст меня в участок; там, по крайней мере, можно будет переночевать».

Она начала думать о таксисте.

«Бедняга! Он, наверное, будет в ярости, когда все откроется. Может, он очень беден, а ему самому придется платить за меня штраф». Она так расчувствовалась, что заплакала.

– Бедный таксист, – вполголоса сказала она. – Иногда жить так трудно, так тяжело!

Она постучала по стеклу и, когда машина подъехала к тротуару, вышла. Они остановились в самом конце Пятой авеню; на улице было темно и холодно.

– Зовите полицию! – воскликнула она тихо и печально. – У меня нет денег.

Нахмурившись, таксист посмотрел на нее:

– Зачем же вы тогда садились в машину?

Она не заметила, как метрах в двадцати позади остановилась другая машина. Она услышала только скрип шагов по снегу, а затем рядом с ней раздался голос.

– Все в порядке, – обратился голос к таксисту. – Вот, возьмите! Банкнота перешла из рук в руки. Янси покачнулась и почти упала, но кто-то ее поддержал – и она узнала пальто Скотта.

Скотт все знал – знал, потому что поехал в Принстон, чтобы сделать ей сюрприз; потому что незнакомец, к которому она обратилась, выходя из ресторана в «Ритце», оказался его лучшим другом; потому что чек ее отца – тот самый, на три сотни долларов, – ему из банка вернули с пометкой «баланс счета отрицательный». Скотт знал – он знал обо всем уже несколько дней.

Но он ничего не говорил; он просто стоял рядом, поддерживая ее за руку и глядя, как уезжает прочь такси.

– Ах, это ты, – слабым голосом произнесла Янси. – Какая удача, что ты как раз ехал мимо! Я, как последняя дура, забыла в «Ритце» кошелек! Я делаю так много глупостей…

Скотту вдруг стало весело, и он рассмеялся. Сверху падали снежинки, и, чтобы Янси не упала в слякоть, он взял ее на руки и понес к своему такси.

– Так много глупостей… – повторила она.

– Сначала в «Ритц», – сказал он шоферу. – Нужно забрать чемодан!

Это – журнал

Группа известных персонажей из мира американской периодической печати

Сцена представляет собой обширное и нудное внутреннее журнальное пространство – не порох и пушки, конечно, а бумага и общедоступность. На занавесе кривится девушка на лошади, напечатанная в пяти цветах. Одной рукой она подносит к своим глянцевым губам чашку чая, другая рука изогнута так, словно она только завершила удар клюшкой для гольфа; одним ярко накрашенным изумленным глазом она следит за изгибами своей чашечки и ее товарки, стоящей на красивом томике стихов, который она держит в другой руке. После поднятия занавеса открывается задник сцены, оформленный в виде коллажа из журнальных обложек. Из мебели на сцене стоит столик, на котором лежит один-единственный журнал, олицетворяющий «Журнал» как таковой; вокруг него на стульях, залепленных рекламами, сидят четверо актеров. Каждый актер держит плакат, на котором написано имя представляемого им персонажа. Например, Рассказ Эдит Уортон держит плакат, на котором написано: «Автор – Эдит Уортон, в трех частях».

Рядом с левой ложей (но не в ней!) стоит джентльмен в одном белье, держащий огромный плакат, на котором написано: «Это – журнал».

Поднимается занавес; публика обнаруживает, что Рассказ Эдит Уортон пытается завести разговор «тет-а-тет» со слегка чопорным Британским Романом С Продолжением.

Рассказ Эдит Уортон (чуть резко). И не дожидаясь, пока я вставлю хотя бы дерзкую остроту, меня бухнули прямо между мерзкой басней с ломаным еврейским акцентом и этой… этой вот штуковиной рядом!

«Эта штуковина» – весьма вульгарный, пролетарского вида, Бейсбольный Рассказище, с удобством развалившийся на своем стуле.

Бейсбольный Рассказище. Это вы обо мне, что ли, дамочка?

Со стороны дамы воцаряется ледяная, весьма джеймсовская, тишина. Дама, кстати, выглядит так, словно провела всю свою жизнь в трехкомнатных апартаментах, разрушив свою нервную систему общением с импульсивными мальчишками-лифтерами.

Бейсбольный Рассказище (брутальный внутренний монолог). Эх, если бы в этот журнал засунули хоть одного приличного парня, с которым можно было бы побалакать о боксе!

Детективный Рассказ (напряженным шепотом). В моем третьем параграфе есть один такой! Только тихо, и постарайтесь не испортить мои остроты!

Бейсбольный Рассказище (игриво). И не вставлять ничего от себя, да? Ха-ха-ха!

Британский Роман С Продолжением (Рассказу Эдит Уортон). Прошу прощения, но что это за история рядом со «Словом редактора»? Мне кажется, я никогда не видел ее раньше, хотя печатают меня уже давно.

Рассказ Эдит Уортон (говорит тихо). Милый мой, да это же просто никто! Кажется, у нее и родни никакой нет – ничего нет, кроме прошлого.

Британский Роман С Продолжением. Она обладает определенным шармом, но сюжет ее чертовски вульгарен. (Зевает.)

Бейсбольный Рассказище (грубовато, в сторону, Детективному Рассказу). Кажись, благородный герцог щас лопнет от собственной важности… Оп-па! Гляди, дедуля задремал на своих рекламах!

Детективный Рассказ. Это же рассказ Роберта Чамберса! Он кончается в этом номере.

Бейсбольный Рассказище. А мне нравится эта штучка рядом с ним. Она тут новенькая, да?

Детективный Рассказ. Новенькая, и испугана.

Бейсбольный Рассказище. Похоже, ее писали мягким карандашиком?

Детективный Рассказ. Никакого вкуса! Ее иллюстрации обошлись дороже, чем она сама!

Несколькими стульями далее коротенький Стишок О Любви нежно льнет прямо через какой-то рассказ к другому Стишку О Любви.

Первый Стишок О Любви. Я в восхищении от вашей формы!

Второй Стишок О Любви. У вас тоже замечательная фигура – в вашей второй строке. Хотя размер у вас выглядит слегка растянутым.

Первый Стишок О Любви. Вы – прямо-таки цезура среди моих строк! Увы! Вас кто-нибудь вырежет и приклеит к зеркалу… Или отправит в письме своей зазнобе с припиской «не правда ли, как мило!». Или наклеит вас на паспарту…

Второй Стишок О Любви (стыдливо). Прошу вас, вернитесь теперь обратно на свою страницу!

В этот момент, вздрогнув, просыпается Рассказ Роберта Чамберса и походкой ревматика направляется к Рассказу Эдит Уортон.

Рассказ Роберта Чамберса (астматично). Позвольте присесть рядом с вами?

Рассказ Эдит Уортон (недовольным тоном). А вы, кажется, получили удовольствие, флиртуя с этой сентиментальной вещицей под прикрытием реклам?

Рассказ Роберта Чамберса. Напротив, она нагнала на меня тоску. В ней все персонажи рождены в законном браке! Но она все же приносит облегчение после всех этих коммерческих новелл.

Британский Роман С Продолжением. Вам следует исполниться благодарности за то, что ваши стопы не оказались между двумя дурно пахнущими рекламами мыла. (Он указывает на нечто у своих ног, напоминающее скованного параличом гнома.) Вы только взгляните! Опять мое Краткое Содержание Предыдущих Глав перепутали!

Рассказ Роберта Чамберса. Слава богу меня опубликовали! Последние восемь месяцев со мной происходили досадные вещи. В одном из номеров рядом со мной разместился рассказ о Пенроде, и он так сильно шумел, что я едва слышал собственные любовные сцены!

Рассказ Эдит Уортон (бессердечно). Не стоит внимания. Любая юная продавщица может воспроизвести их даже с закрытыми глазами!

Рассказ Роберта Чамберса (кисло). Милая моя, а ваша-то кульминация просто-напросто у кого-то слизана!

Рассказ Эдит Уортон. По крайней мере, она у меня есть! А о вас говорят, что вы – тягомотина.

Бейсбольный Рассказище. Ну и ну! Кажись, «шишки» сцепились друг с другом!

Рассказ Эдит Уортон. А вашего мнения никто не спрашивал.

Бейсбольный Рассказище. Давай, давай! Ты вся – сплошные точки!

Рассказ Эдит Уортон. По крайней мере, не сплошной оксюморон!

Рассказ Роберта Чамберса. Сомнительное остроумие! Так шутят колумнисты!

Слышится новый голос, весьма ораторский и звучный. Это…

Политическая Статья. Возьмемся за руки! Непримиримости нет места! Нет узлов, завязанных столь туго, что нам не найти выхода из лабиринта!

Маленький Рассказик Без Родни (робко). Дорогие друзья, мир – это приятное и уютное местечко! Не нужно отравлять ваши слабые легкие плохими и недобрыми словами.

Британский Роман С Продолжением. О, тени этих портеровских дам!

Маленький Рассказик Без Родни. Вам не понять, что такое оскорбление, пока вас не вернут в конверте со штампом «Запишись в моряки»!

Британский Роман С Продолжением. А вот если бы меня выудили из мусорной корзины, я бы этим хвастаться не стал!

Бейсбольный Рассказище. Оставь ее в покое! Она честная девчонка! Я тебе щас как залеплю в развязку!

Они вскакивают и демонстрируют готовность к драке, бросая друг на друга злобные взгляды. Воцаряется заразительное волнение; Откровение Бэзила Кинга тут же забывает о своих доверчивых принцессах и заливается плачем; Статья О Производительности теряет голову и начинает носиться по всему номеру; даже иллюстрации выпрыгивают из своих рамок, а полутона самым демократическим образом начинают соперничать с типографской сеткой Бен-Дей, стремясь попасть на сцену. Волнение перекидывается даже на рекламы. Мистер Мэдисон Уимс из Сиэтла падает в банку кольдкрема «Но-Харио». Появляется Сильный и Здоровый Великан, цепляющийся за телефонную трубку; Курс Молодого Литератора покрывается Крысиным Ядом. Тираж растет.

Честно говоря, с минуту на сцене творится нечто ужасное! И когда уже кажется, что отпущенные этому номеру мгновения сочтены и пронумерованы, как его страницы, от Содержания – энергичного джентльмена с мегафоном, незаметно сидевшего в оркестровой яме, – доносится громовой голос: «По местам! Идет Читатель!» Наступает тишина. Все торопливо разбегаются по своим местам, сцена погружается в густую непроницаемую тьму сквозь которую, словно порождение Чистилища, видны лишь огромные блестящие глаза девушки с обложки, сидящей на коне, в пяти цветах.

Из темноты доносится голос; среди полнейшей тишины он походит на Глас Божий.

Голос. Интересно, есть тут чего хорошенького почитать? Ух ты, какая королевишна на обложке!

Вставная Шутка (тихонько смеется). Хи-хи-хи! {Гротескное, вгоняющее в ужас старческое хихиканье.)

Включается свет, чтобы показать, что занавес опустился. Перед занавесом сидит в одиночестве читатель – рабочий сцены. На лице у него выражение всепоглощающей и всепобеждающей скуки. Он читает журнал.

Комментарии

Сказки века джаза

После завершения в конце 1921 г. романа «Прекрасные и проклятые» Скотт Фицджеральд приступил к работе над традиционным сборником рассказов. Поскольку написание второго романа заняло у Фицджеральда практически два года (к тому же в октябре 1921 г. в семье Фицджеральдов родилась дочь), на работу для журналов времени практически не было, и выбор новых рассказов для сборника оказался достаточно невелик. Поэтому в новый сборник предполагалось включить лучшие новые рассказы и несколько вещей, написанных гораздо раньше, во время учебы в Принстонском университете.

В конце января 1922 г. Фицджеральд отправил редактору М. Перкинсу письмо с предложением первого варианта названия: «Интермедия». Однако этот вариант Перкинс отверг, поскольку счел, что он подразумевает «нечто вторичное и незначительное». В феврале Фицджеральд отправил письмо с новым заглавием: «Короткометражка», и эта идея Перкинсу понравилась больше – название показалось ему «отражающим значение этих рассказов по отношению к романам». В письме содержался и первый вариант состава сборника, в котором рассказы были поделены на несколько групп. Фицджеральд понимал, что в таком сборнике будет хорошо видна непоследовательность (позже он писал: «Не думаю, что за всю историю книгопечатания кто-либо еще пытался втиснуть в одну книгу такое разнообразное содержимое – эти одиннадцать вещей, две пьесы + пародию»), поэтому Фицджеральд решил объединить все в единое целое при помощи новаторского содержания с автокомментарием, которое само по себе являлось еще одним произведением.

В начале апреля 1922 г. Фицджеральд изменил название сборника на «Сказки века джаза». Предложенное Фицджеральдом название сборника вызвало возражение со стороны коммерческого подразделения издательства «Скрибнерс», поскольку на тот момент слово «джаз» и все, что с ним было связано, вызывали в американском обществе неоднозначную реакцию. Но Фицджеральд настоял на том, что именно это название – самое подходящее для его сборника: книгу «будет покупать моя собственная публика, состоящая из бесконечного множества эмансипе и студентов, для которых я – что-то вроде оракула. Лучше уж пусть будет это название и все, что с ним связано, чем название, намекающее на то, чего никогда не будет. Движение эмансипе вызвало столь глубокий всплеск, что круги расходятся до сих пор» (письмо М. Перкинсу от 11.05.1922).

В окончательный состав сборника не вошел рассказ «Цент на двоих» (о нем см. далее).

В сборник вошли две одноактные пьесы Фицджеральда; конечно, эти произведения не рассматривались автором как драматические и не предназначались для постановки.

Включение этих вещей обращает на себя особое внимание, потому что к драматической форме Фицджеральд тяготел всю жизнь, – чуть ли не первыми его произведениями были именно пьесы, которые он писал, учась в школе Ньюмана. Школьные каникулы он проводил дома, в городе Сент-Пол, где работал детский драматический кружок. Скотт Фицджеральд был не только автором четырех пьес, поставленных в этом кружке, но и одним из актеров. В период учебы в Принстонском университете Фицджеральд входил в студенческий драматический клуб «Треугольник», который ежегодно ставил мюзикл. Все роли в нем, в том числе и женские, играли студенты (женщины в то время не учились в университетах), и лишь академическая неуспеваемость помешала Фицджеральду сыграть «прелестную дебютантку» в одной из постановок, – в газетах даже заранее была опубликована фотография будущего писателя в сценическом костюме, и хотя на сцене он так и не появился, он (как он сам утверждал) получил от незнакомых обожателей несколько писем с предложением руки и сердца. Несмотря на неуспеваемость по точным наукам, Фицджеральд стал автором стихов к песням из трех имевших большой успех мюзиклов «Треугольника» сезонов 1914, 1915 и 1916 гг.

Увы, все эксперименты Фицджеральда с драматической формой, продолжавшиеся фактически до конца жизни (в Голливуде Фицджеральд работал в том числе и над идеей мюзикла по рассказам о Бэзиле Дьюке Ли, были у него и другие планы подобного рода), окончились неудачами. Его талант не был талантом драматурга; кроме того, жизненные обстоятельства в этом отношении тоже складывались неудачно.

Включение пьес в состав сборника, возможно, обусловлено тем, что именно в период работы над «Сказками века джаза» Фицджеральд одновременно работал и над первым вариантом своей единственной полноценной пьесы «Размазня», которая, как он надеялся, принесет ему состояние (чего не произошло, так как пьеса провалилась).

В июне – начале июля 1922 г. откорректированные рукописи рассказов и пьес были отправлены в издательство; книга вышла 22 сентября 1922 г. В октябре 1922 г. было напечатано еще два дополнительных тиража сборника. В марте 1923 г. книга также была издана в Великобритании.

В сборник вошло сразу два признанных шедевра Фицджеральда: «Первое мая» и «Огромный, как „Ритц“, алмаз».

Содержание

(A Table of Contents)

«Содержание» написано Фицджеральдом в марте 1922 г. специально для этой книги. Его тон, подчеркивающий легкость, с которой пишет Фицджеральд, конечно же не больше чем поза, которую он часто демонстрировал в начале карьеры. Известно, что Фицджеральд буквально оттачивал каждое слово, переписывая и редактируя материал, – об этом красноречиво рассказывают рукописи писателя.

Сохранился набранный в демонстрационном макете сборника первый вариант «Содержания», немного отличающийся от окончательного названиями разделов.

Лоботряс

(The Jelly-Bean)

Рассказ написан в мае 1920 г. и опубликован в журнале «Метрополитен Мэгэзин» в октябре 1920 г.

Это продолжение рассказа «Ледяной дворец»; после того как журнал «Сатердей Ивнинг Пост» (в котором был опубликован «Ледяной дворец») отказался опубликовать эту вещь из-за того, что конец рассказа отнюдь не «счастливый», Фицджеральд изменил имена персонажей и продал рассказ в другой журнал, но не стал менять концовку рассказа. При включении рассказа в книгу персонажам были возвращены их исходные имена.

При подготовке текста для сборника Фицджеральд исключил из исходного журнального варианта следующие пояснения:

О дружбе Джима и Кларка (в журнальной версии Кларка звали Питером); после предложения «Несмотря ни на что, Кларк и Джим сохранили дружеские чувства, пусть и не такие горячие, как раньше, но тем не менее совершенно очевидные» следовало:

«Джим определенно гордился тем, что знаком с Питером, а у Питера, с его стороны, было такое чувство, что если что, то Джим всегда поможет в драке. Для Джима Питер был словно рука, тянувшая вверх. А для Питера Джим был словно надежная опора, чтобы не отрываться от земли».

Характеристика мистера Тейлора, противника Нэнси; после «Джим обернулся и заметил остановившегося в дверном проеме человека неопределенного возраста» следовало:

«Он сразу почувствовал, что этот человек был женат, играл в покер ровно до тех пор, пока не начинал проигрывать, и танцевал лишь потому, что любил рассказывать грязные анекдоты молоденьким девушкам».

Характеристика Меррита, кавалера Нэнси; после «Ведь у девушки с таким социальным положением и в таком возрасте едва ли могло быть два банковских счета» следовало:

«А что такое с Мерритом? Джим видел, что он собирается что-то сказать, но тут откуда ни возьмись появилась еще одна бутылка, и Меррит полностью переключился на выпивку».

Линия Диксона-Мэйсона – условная граница между Пенсильванией и Мэрилендом, проведенная в 1768 г., отделяющая американский Юг (рабовладельческие штаты) от американского Севера (свободные штаты).

«Домой, в Теннесси!» – песня, ставшая популярной в 1915 г., музыка Уолтера Дональдсона, слова Уильяма Джерома.

…приобрел воротничок… – в то время рубашки шили с отстегивающимися воротничками; таким образом рубашку можно было носить несколько дней, а воротнички – менять ежедневно. Наряду с воротничками, которые можно было стирать, производились и одноразовые воротнички из целлулоида, носить которые в обществе было не принято.

Органди – ткань, кисея жесткой отделки.

Леди Диана Мэннерс – знаменитая английская красавица; настоящее имя Диана Купер (1893–1986). С 1918 по 1923 г. снималась в главных ролях в британских немых фильмах. Славилась остроумием и экстравагантным поведением; послужила прототипом для персонажей в романах Ивлина Во и Арнольда Беннета. В английском издании «Сказок века джаза» Фицджеральд по просьбе издателя, опасавшегося правовых осложнений, изменил ее имя, назвав ее Синтией Манли.

«Дитя джаза» – песня, написанная в 1919 г. (музыка М. К. Джерома, слова Б. Меррила).

«На пассажирском через Арканзас» – юмористический сборник анекдотов о железной дороге и разного рода шуток Томаса У. Джексона (а не британского юмориста Миллера), изданный в 1903 г.

«Люсиль» – «Люсиль, или История сердца» – сентиментальная трехактная драма Уильяма Б. Бернарда (1807–1875), изданная в 1836 г.

«Глаза Вселенной» Гарольда Белла Райта – популярный сентиментальный роман, изданный в 1914 г.

Половина верблюда

(The Camel’s Back)

Рассказ написан в январе 1920 г. и опубликован в еженедельном журнале «Сатердей Ивнинг Пост» 24 апреля 1920 г.; рассказ также включен в сборник: «O.Henry memorial award prize stories of 1920» (Garden City, N.Y. Doubleday, Page & Сompany, 1921).

Сюжет этого рассказа был приобретен киностудией «Уорнер Бразерс» и использован для вышедшего в 1924 г. немого фильма «Кондуктор 1492» (в главной роли – актер Джонни Хайндс). В сценарий фильма вошла лишь сцена на балу, где герой появляется в костюме верблюда; остальные эпизоды фильма с сюжетом рассказа не связаны. Для включения в книгу текст был значительно переработан, но изменения коснулись лишь стиля и мелких деталей.

«Братья Бейкер, город Нью-Йорк» – вымышленное название, намекающее на известную фирму «Братья Брукс».

«Некий Пер Ламп, соблазнитель известный» – это стихотворение представляет собой слегка видоизмененный текст самого Фицджеральда, который он написал в 1916 г. к одной из песен студенческого мюзикла «Безопасность прежде всего!».

Воротничок «а-ля Бастер Браун» – широкий воротничок, который впервые появился в 1902 г. на персонаже комиксов Бастере Брауне (автор этого комикса – художник Ричард Фелтон Аутколт).

…одной из новых наций, возникших сразу после окончания мировой войны… – по окончании Первой мировой войны на карте Европы появилось сразу несколько новых государств, например Югославия.

…Юлия Гура, колесничего… – здесь Перри смешал имена римского императора Юлия Цезаря и Бен-Гура, героя популярного романа Лью Уоллеса.

Кисмет – понятие, означающее в исламской традиции рок, предопределение, судьбу; Фицджеральд использовал это арабское слово для создания восточного колорита.

Котильон – бальный танец, объединявший несколько самостоятельных танцев (польку, вальс); ведущая пара, кавалер которой назывался «кондуктор», громко называла оркестру фигуры и обеспечивала согласованность движения остальных пар.

Первое мая

(May Day)

Рассказ написан в марте 1920 г. и опубликован в журнале «Смарт Сет» в июле 1920 г.

Оригинальное название рассказа представляет собой игру слов: оно означает как международный сигнал бедствия (буквосочетание «mayday»), так и конкретную дату – первое мая 1919 г. (День международной солидарности трудящихся), отмечаемый повсюду в мире сторонниками радикальных коммунистических движений; именно в этот день в Нью-Йорке антикоммунистически настроенные солдаты и матросы разгромили редакцию социалистической газеты «The Call» («Призыв»), находившуюся в доме 112 по Четвертой авеню. Один из работников газеты выпрыгнул из окна с высоты около восьми метров над мостовой; одиннадцать сотрудников газеты были ранены.

Для включения в книгу текст журнальной версии был переработан. Кроме стилистической правки из первой сцены встречи Гордона и Филиппа были убраны отдельные фразы Гордона, объяснявшие причину последующей катастрофы пьянством.

Например, после фразы «я терпеть не могу быть бедным» в первой версии было следующее исключенное предложение:

«Я выпивал несколько коктейлей, и тогда все мои трудности обретали ореол благородной борьбы».

После «Легко представить, чем я там у этих экспортеров занимался» шло:

«Иногда я приходил на работу бледный как смерть, потому что не спал всю ночь.

После замечания Фила, что «это не значит, что я могу себе позволить ею злоупотреблять», был исключен ответ Гордона:

«Гордон горько рассмеялся.

– Не знаю, – сказал он. – Может, ты и прав. Но у меня такое ощущение, что все как-то складывается против меня. Я ведь вовсе не хотел все время пить, но мне было так чертовски одиноко, что я и сам не заметил, как стал все время думать – а, была не была, пусть хотя бы этот вечер пройдет в радости».

Вместо предложения «Ты словно банкрот – и в моральном плане, и в финансовом» в первой версии Фил произносил: «Вокруг тебя витает какая-то аура… Аура слабости», а Гордон на это отвечал: «Да, я знаю».

В первой версии после слов «любой бы засомневался» ближе к концу разговора Фил произносил окончательное: «Пусть меня повесят, если я помогу тебе стать пьющим бездельником». Безусловно, эта фраза была убрана для сохранения неопределенности в вопросе получения денег, поскольку это имеет значение для композиции рассказа в целом.

Также для создания неопределенности был убран параграф о ближайших планах Гордона, касавшихся Эдит и Джевел (в первой версии ее звали Глория). До слов «Они вышли из магазина в половине шестого…» было следующее пояснение:

«Да, если ему удастся раздобыть деньги, он сможет купить все необходимое, чтобы пойти на бал и поговорить с ней. Ведь именно это и было его самой насущной потребностью, подумал он: добрая женщина. Но сначала надо заплатить за чистку фрака, надо купить сорочку и новые туфли, выкупить в ломбарде запонки – а прежде всего надо уладить дела с Глорией».

Фицджеральд изменил и конец рассказа, прямо рассказав о самоубийстве героя; первоначальная версия содержала лишь намек; на месте последнего абзаца в журнале был следующий эпизод:

* * *

«В небольшую подсобку магазина „Спортивных товаров и принадлежностей Дж. С. Фоулера“, в которой обычно считали выручку, вошел дежурный приказчик рыболовного отдела и, подойдя к самому Дж. С. Фоулеру, негромко к нему обратился:

– Там только что паренек купил пистолет – а теперь еще хочет взять патроны сорок четвертого калибра?

Дж. С. Фоулер был чем-то занят.

– Ну и что? – ответил он. – Продавайте! Видит бог, дела и так идут не очень!»

«Дельмонико» – элегантный ресторан и отель на перекрестке Пятой авеню и Сорок четвертой улицы.

Йельский клуб – частный клуб для выпускников Йельского университета, на перекрестке Сорок четвертой улицы и Вандербильд-авеню (см. также рассказ «Богатый парень»).

Магазин «Риверз Бразерс» – еще одно придуманное название, намекающее на известную фирму «Братья Брукс»; магазин «Братьев Брукс» располагался на перекрестке Сорок четвертой улицы и Мэдисон-авеню, в одном квартале от Йельского клуба.

Научная школа Шеффилда – один из колледжей в системе Йельского университета; сокращенный трехлетний курс обучения не требовал знания латыни или греческого, то есть требования к студентам этого колледжа были снижены, поэтому студенты эти считались в Йеле «низшей кастой».

…царство сине-фиолетового… – речь идет об официальных цветах Йельского университета.

«И знатную леди, и Джуди О’Грэди без платья нам не различить» – парафраз стихотворения Р. Киплинга «О женщинах» (1895).

«Трубный глас Нью-Йорка» – это придуманное название намекает на американскую социалистическую газету «Призыв» («The Call»).

А где вы храните бомбы? – в газетах той поры слово «социалист» было синонимом слова «террорист».

Бошелюбы – в начале XX в. немцев иногда собирательно называли «боши», – это прозвище имеет уничижительный оттенок, впервые оно появилось во Франции и произошло от французского слова «негодяй».

Максфильд Пэрриш (1870–1966) – очень популярный в начале XX в. американский художник; отличительной чертой его стиля был фирменный оттенок синего цвета, который так и назывался – «пэрришевский синий».

«Коммодор» – отель находится на Сорок второй улице, рядом с вокзалом «Гранд сентрал стейшн».

Фаянсовый и розовый

(Porcelain and Pink)

Эта сценка написана в октябре 1919 г. и опубликована в журнале «Смарт Сет» в январе 1920 г. В журнальной публикации имелся подзаголовок: «Одноактная пьеса».

Кроме того, в журнале были совершенно другие версии песенок Жюли, с которых начинается действие (по журнальной публикации, вместо текста песни):

Затем я стану… Дум-ди-дум, ди-дум…

Честна, как звезды в небесах…

А буду ли жалеть? Там-там… навеки.

Вот так умрет любви мое-е-ей мечта!

(Ей явно нравится последняя строчка, и она ее повторяет.)

Вот так умрет любви мое-е-ей мечта!

(Следует неразборчивое мычание, которое сменяется новым приступом вдохновения.)

Ах, учись крутиться!

А то тебя забудут

И никогда никто не поцелует!

Ведь ты ужасный бука,

С тобой помрешь со скуки,

Когда вокруг все будут шимми танцевать.

Ах, учись кружиться!

Трясись – твоя прическа

Рассыплется, как и у всех девчонок здесь!

Дрожи, как негр в Париже!

Представь как можно ближе,

Что ты – желе, а все вокруг танцуют шимми!

Не скупись (уже поздно!)

Раз – на ногу (трясись!)

И что-нибудь получится само собой!

Подмигивай, старайся, мой неуклюжий увалень!

Именно этот текст упоминается в рассказе «Голова и плечи» в качестве песенки Марсии. Тексты придуманы самим Фицджеральдом в качестве пародии на популярные песенки 1920-х годов.

Пасхальный кролик – в католической традиции на Пасху подарки детям приносит Пасхальный кролик (или Пасхальный заяц).

Нервий – переводчик признает, что такого имени в Древнем Риме не было, и более того, Скотт Фицджеральд его также не придумывал; в оригинале упоминаются нервии – реально существовавшее варварское племя, – увы, в размер стихотворения целое племя втиснуть не удалось, и пришлось ограничиться его единственным представителем, поскольку в данном случае важно было сохранить абсурдно-римский дух текста, но не буквальное выражение.

«Когда встречаются они…» – этот текст в оригинале составлен из рекламных персонажей и фраз 1920-х гг. «Вагон трассы Санта-Фе» – в рекламе этой железнодорожной трассы рассказывалось, что на трассе используются двигатели, не выделяющие дыма; «воротничок Арроу» – в рекламе этих воротничков использовался знаменитый персонаж «Арроумен», созданный художником Д. С. Лейендекером (см. далее в комментарии к «Последней южной красавице»); «Пебеко» – зубная паста, обеспечивавшая сногсшибательную улыбку; «Люсиль» – марка одежды, гарантировавшая дамам легкость и свободу движения.

«Евангелина», «Скелет в доспехах» – соответственно поэма и стихотворение Генри Уодсворта Лонгфелло (1807–1882).

Вальтер Скотт (1771–1832) – английский романист; исторический роман «Айвенго» действительно написал именно он.

«Последний из могикан» – роман американского писателя Д. Ф. Купера (1789–1851).

О. Генри – американский писатель Уильям Сидни Портер (1862–1910), писавший под псевдонимом О. Генри, действительно написал первые популярные рассказы для журналов в тюрьме; в тюрьме была написана и «Баллада Редингской тюрьмы» (в тексте она названа «Баллада о Ридин Готе»), однако написал эту балладу не О. Генри, а английский поэт Оскар Уайльд (1854–1900).

…как сказала Гэби Дэслис мистеру Бергсону… – здесь Фицджеральд имеет в виду известный анекдот о том, как танцовщица Айседора Дункан предложила драматургу Бернарду Шоу завести общего ребенка, которому досталось бы ее тело и его ум, на что Шоу ответил: «А если он получит ваш ум и мое тело?»; Гэби Дэслис (псевдоним, настоящее имя Мадлен Каир, ум. в 1920 г.) – французская актриса и танцовщица, знаменитая своей коллекцией бриллиантов; Генри Бергсон (1859–1941) – французский философ, лауреат Нобелевской премии 1927 г. по литературе.

Расскажите мне, упоминаются ли в истории ванны? – это шутка «для своих». Пьеса была впервые опубликована в журнале «Смарт Сет», одним из редакторов которого был юморист Г. Л. Менкен, с которым дружил Фицджеральд. Двадцать восьмого декабря 1917 г. в газете «Нью-Йорк Ивнинг Мейл» Менкен опубликовал статью под названием «Забытая годовщина». В статье известный журналист Менкен авторитетно и с привлечением исторических фактов доказывал, что установил точную дату изобретения ванны. Статья была перепечатана в других изданиях и вызвала широкий резонанс, так что розыгрыш вполне удался. В 1927 г. в своем сборнике «Предрассудки: шестая серия» Менкен опубликовал разоблачение под названием «Гимн Правде».

Наш дед-священник на прошлом журфиксе… – в оригинале шутка основана на игре английских слов «shimmies» (шимми) и «chimes» (бой курантов).

Беласко – Дэвид Беласко (1853–1931), театральный импресарио, знаменитый реалистичными декорациями в постановках.

Огромный, как «Ритц», алмаз

(The Diamond As Big As the Ritz)

Рассказ написан в октябре 1921 г. и опубликован в журнале «Смарт Сет» в июне 1922 г.

Название первой – утраченной – версии рассказа было «Алмаз в небесах»; эта версия была значительно длиннее окончательной. Но даже после того, как Фицджеральд сократил рассказ на четверть, текст был отвергнут «Сатердей Ивнинг Пост» и другими популярными журналами. В результате гонорар за рассказ составил всего 300 долларов вместо 1500, которые обычно платил «Пост» за длинный рассказ. Фицджеральд был разочарован такой реакцией редакторов на рассказ, который он писал «целых три недели, и с огромным энтузиазмом».

Удивительный образ «алмазной горы» превратился в одну из икон американской культуры. Сюжет рассказа послужил даже основой одного из комиксов о Микки Маусе: в номере 47 журнала «Микки Маус Уолта Диснея» (1956 г.) опубликован комикс «Тайна Алмазной горы» художника Пола Мьюрри; комикс следует приключенческой составляющей сюжета и не включает выводов и обобщений Фицджеральда.

Ритц – отели «Ритц-Карлтон» есть во многих городах США; в Нью-Йорке такой отель располагался на Манхэттене, на перекрестке Сорок шестой улицы и Мэдисон-авеню.

Аид – в оригинале употреблено менее известное название мифологического «царства мертвых» – Гадес.

Школы Новой Англии – в США считается престижным получать образование на востоке страны, в штатах, расположенных на территории бывших английских колоний; именно отсюда началось заселение Америки, и бывшая Новая Англия по праву считается колыбелью американской культуры.

…подготовительной школе имени Святого Мидаса… – здесь имеется в виду престижная школа для детей богатых родителей; святого Мидаса придумал Фицджеральд, взяв имя героя одного из греческих мифов, который попросил у богов наделить его даром превращать в золото все, к чему бы он ни прикоснулся; эта придуманная школа также упоминается в рассказе «Странная история Бенджамина Баттона».

…наш очаг будет гореть всегда… – строчка из популярной в годы Первой мировой войны патриотической песни.

Начертанный над вратами старомодный викторианский девиз – имеется в виду надпись на вратах Ада в «Божественной комедии» Данте: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

…авто «роллс-пирс» – комбинация названий марок роскошных автомобилей «роллс-ройс» (Великобритания) и «пирс-эрроу» (США).

Монтана – девиз этого штата США: «Oro Y Plata» («Золото и серебро»). Прозвище «штат сокровищ» было дано ему за большое количество полезных ископаемых.

…он произнес несколько слов в переговорную трубку… – в частных лимузинах между передними и задними сиденьями обычно имеется перегородка, поэтому для переговоров с сидящими впереди слугами Перси использует переговорную трубку.

Титания – королева фей из пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь».

Гаргантюа – великан, герой книги Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

Римская ванна – ванна, сделанная ниже уровня пола, – в нее спускаются по ступенькам.

…по прямой линии от Джорджа Вашингтона… – шутка; у первого президента США Д. Вашингтона не было детей.

Любочка — в оригинале практически не встречающееся имя героини Кисмин образовано от английского «kiss» (поцелуй), что в дальнейшем обыгрывается в тексте, поэтому лучшим вариантом в переводе представляется не транслитерация, а образованное по аналогии русское имя.

…папа слышал, что девушки в пансионе должны ходить парами… – здесь намек на обычай мормонов (мормоны не ходят по одному). В журнальной версии рассказа далее следовал дополнительный текст, удаленный при подготовке рассказа для сборника:

«Он сказал, что не возражал бы, если бы мы ходили колонной, потому что многие хорошие люди – индейцы, ну или те, кому не повезло, – ходили колонной, но никто из его семьи никогда не будет ходить парами!»

…ее представят королю… – женщины из американского высшего общества подтверждают свой социальный статус представлением при английском королевском дворе; в то время Великобританией правил король Георг V (1865–1936).

Эх, кайзера повесим… – слова из песни времен Первой мировой войны.

Инспектор солдатских столовых – во время Первой мировой войны официальные и частные благотворительные организации США развернули много программ помощи и снабжения для армий европейских союзников.

…извлекла из шкатулки на трюмо медный цент… – во времена Фицджеральда можно было устроить короткое замыкание, вложив медную монету в патрон светильника, вкрутив затем туда лампу и включив светильник с монетой внутри.

Прометей Обогащенный – здесь имеется в виду образ греческого героя Прометея в трактовке поэмы П. Б. Шелли «Освобожденный Прометей»; в поэме, перефразируя слова ее переводчика К. Бальмонта, изложено мнение Шелли о неизбежной победе человечества над злом и страданием, не составляющим неизбежной принадлежности мироздания; зло и страдание можно устранить посредством воли. Шелли был одним из любимых поэтов Фицджеральда.

Бог был создан по образу и подобию человека… – иронично искаженный парафраз книги «Бытие», 1:27.

Странная история Бенджамина Баттона

(The Curious Case of Benjamin Button)

Рассказ написан в феврале 1922 г. и опубликован в еженедельном журнале «Кольерс» 27 апреля 1922 г.

Сюжет рассказа Скотт Фицджеральд почерпнул, скорее всего, из прочитанной им в конце 1921 г. биографии Марка Твена, написанной в 1912 г. Альбертом Биджлоу Пейном (10 декабря 1921 г. Фицджеральд писал в письме М. Перкинсу о том, что читал эту книгу).

В 2008 г. этот рассказ экранизирован режиссером Дэвидом Финчером, и на экраны вышел одноименный фильм с Бредом Питтом и Кейт Бланшетт.

Фаэтон – легкий четырехколесный экипаж.

Мафусаил – библейский персонаж, проживший 969 лет («Бытие», 5: 27)

Турнюр – подушечка, подкладывавшаяся дамами под платье сзади ниже талии, чтобы фигура казалась более пышной; этот аксессуар был в моде в 1870—1880-х гг.

Вечный Жид – Агасфер, герой апокрифической средневековой легенды, обреченный на вечные скитания за то, что не позволил Христу прислониться к стене своего дома, чтобы отдохнуть по пути на Голгофу.

Джон Уилкс Бут – актер, убийца американского президента А. Линкольна.

Знаменитая битва за Сан-Хуан – произошла на Кубе во время испано-американской войны в 1898 г.; в этой битве отличился будущий американский президент Теодор Рузвельт.

Прошедшие три года – испано-американская война длилась менее года.

Бостон, матчиш, кастл-уолк – популярные танцы конца XIX в.

«Юные скауты в Бимини-Бэй» – выдуманное Фицджеральдом название книги.

Общество молодых христиан – в оригинале Фицджеральд поставил аббревиатуру YWCA (Ассоциация молодых христианских женщин) вместо более подходящей по контексту YMCA (Юношеская христианская ассоциация). Рукопись рассказа не сохранилась, и, возможно, это опечатка – но возможно, что и шутка. В годы Первой мировой войны члены общества занимались помощью солдатам армейских частей и носили напоминавшую военную униформу со специальными знаками различия.

Тарквиний из Чипсайда

(Tarquin of Cheapside)

Рассказ написан в феврале 1917 г., переработан в 1920 г. и опубликован в журнале «Смарт Сет» в феврале 1921 г. Первая версия под названием «Тарквиний из Чепсайда» (разница в одной букве) была опубликована в студенческом журнале в 1917 г. (см. ранее). Для включения в книгу Фицджеральд переработал текст версии из «Смарт Сет».

Включение данного рассказа в книгу вызвало возражение редактора М. Перкинса. В августе 1922 г. он отправил Фицджеральду письмо, в котором изложил свое мнение о том, что «многих эта вещь шокирует, но не тем, что здесь описано преступление, а личностью самого преступника. Преступление само по себе отвратительно, поскольку подразумевает насилие над беспомощным человеком и обычно ассоциируется с неграми. Все это не имело бы значения или имело бы, но крайне малое, если бы рассказ обладал художественным правдоподобием; мне кажется, что этого в нем нет».

Через неделю Фицджеральд ответил следующее:

«Вещь впервые появилась в принстонском журнале „Насау Литерари Мэгэзин“, и Кэтрин Фуллертон Герольд в своей рецензии, опубликованной в „Дейли Принсетониан“, очень ее хвалила, назвав „чудесно написанной“: это была приятная и первая публичная похвала, которую снискали мои писания. Когда Менкен опубликовал ее в „Смарт Сет“, я получил хвалебные письма от поэта Джорджа О’Ниеля и Зои Экинс. У рассказа практически совершенная композиция, и после „Прибрежного пирата“ он нравится мне больше всех моих рассказов.

Если ты настаиваешь, я его уберу, но и я, и Зельда будем считать этот поступок лишенным здравого смысла. Рассказ удостоился даже звездочки в ежегоднике лучших рассказов О’Брайена и упомянут Бланш Коттон Уильямс в предисловии к последнему сборнику в память О. Генри».

Чипсайд – до Великого пожара в Лондоне (1666 г.) – крупнейший торговый квартал в городе.

Лютер – Мартин Лютер (1483–1546), лидер Реформации.

Magnum Folium (или журнал) – буквально означает большой том формата «folio» (т. е. самого большого формата, когда типографский лист бумаги включает четыре страницы и складывается вдвое); среди стандартных библиографических терминов это выражение не употребляется; в Лондоне XVI в. журналы не издавались.

Миракли – средневековые спектакли на религиозные сюжеты были распространены с XI по XVI в.

Новый перевод Библии – скорее всего, это анахронизм, так как здесь имеется в виду так называемая «Библия Короля Якова» – перевод Библии на английский язык, изданный в 1611 г., за пять лет до смерти Шекспира.

«Королева фей» Эдмунда Спенсера – считается одной из величайших аллегорических эпических поэм на английском языке (издавалась частями в 1590 и 1596 гг.); далее цитируется начало третьей книги поэмы.

«Поругание Лукреции» – поэма У. Шекспира, впервые опубликованная в 1594 г.; ее первые строки цитируются в переводе В. Томашевского.

«О, рыжая ведьма!»

(O Russet Witch!)

Рассказ написан в ноябре 1920 г. и опубликован в журнале «Метрополитен Мэгэзин» в феврале 1921 г.

Первая, журнальная, версия имела слегка измененное название «Его рыжая ведьма» и заканчивалась предложением: «Он понял, каким дураком он был всю свою жизнь». Следующие два абзаца, в которых высказана мораль истории, были добавлены Фицджеральдом при подготовке текста для сборника.

В первой версии также содержалась иная характеристика владельца магазина мистера Мунлайта Квилла, пояснявшая слова Каролины в конце рассказа и развенчивавшая «таинственный» образ этого персонажа, из-за чего она и была изменена; первое предложение второй части звучало так:

«Несмотря на то что жена считала мистера Мунлайта Квилла весьма взбалмошным джентльменом, постоянно подверженным то ничем не оправданным приступам щедрости, то безденежья, то подавленности, то восторга, по мнению сотрудников магазина, не отягощенных чрезмерно близким расстоянием наблюдения, это был человек весомый и решительный. Его весомость – оставим в стороне физический аспект этого понятия, сводившийся к ста восемнадцати фунтам, что примерно равно массе какой-нибудь дебютантки, – выражалась в том, что на любую проблему он бросался молниеносно, с чувством ее крайней важности и не жалея сил».

Китайский убо – придуманная Фицджеральдом валюта.

Коль любишь, пальцами схвати… – слова из песни Джорджа Гарта «Бадди» Де Сильвы (1920), основателя известного лейбла «Кэпитол рекордс».

Sacre nom de Dieu – по-французски аналогично «Черт возьми!».

…когда Брайан по прозвищу «Адам-с-Евой» выступал против Уильяма Мак-Кинли… – известный фундаменталист и ярый противник эволюционной теории Дарвина Уильям Дженнинг Браун (1860–1925) проиграл президентские выборы в 1896 г., и президентом США стал республиканец Уильям Мак-Кинли.

Эшбери-Парк – курорт на побережье вблизи Нью-Джерси; имеется в виду, что персонажи отдыхают достаточно скромно, на курорте для среднего класса.

Святого Симона, Святой Хильды и Святых Апостолов – Фицджеральд использует выдуманные названия для фешенебельных соборов в центре Нью-Йорка.

Ландо – легковой автомобиль с открывающимся над задними сиденьями верхом.

Лечебница «Бельвью» – крупная больница в Нью-Йорке с отделениями для душевнобольных и алкоголиков.

«Преступление Сильвестра Бонара» – роман Анатоля Франса, опубликованный в 1881 г.

Вышла за него лет тридцать назад… – сбой внутренней хронологии сюжета – маловероятно, что у героини мог быть внук студенческого возраста.

Осадок счастья

(The Lees оf Happiness)

Рассказ написан в июле 1920 г. и опубликован в газете «Чикаго Сандей Трибьюн» (раздел «Блу Риббон Фикшн») 12 декабря 1920 г.

Ричард Хардинг Дэвис (1864–1916) – американский журналист и писатель, прославившийся как искатель приключений.

Фрэнк Норрис (1870–1902) – американский писатель, один из родоначальников литературного натурализма.

Шато-Тьерри – у этой французской деревушки американские войска одержали одну из первых побед в Первой мировой войне; об этом успехе шумела американская пресса.

«Флородора» – мюзикл начала XX в.; см. комментарий к рассказу «Голова и плечи».

Лилиан Расселл, Стелла Мэйхью, Анна Хельд – красавицы-актрисы; к моменту написания рассказа все они уже закончили свои кинокарьеры и не снимались.

Мятный джулеп – коктейль, ассоциирующийся с американским Югом: высокий стакан, заполненный льдом и резаной мятой, наполняется виски и сахарным сиропом.

Мистер Липкин

(Mister Icky)

Эта сценка написана в ноябре 1919 г. и опубликована в журнале «Смарт Сет» в марте 1920 г.

Имя главного героя («Icky» – англ. «липкий, чрезмерно сентиментальный») этого эксцентричного произведения не является традиционным именем собственным и, очевидно, задумывалось как значащее. Поэтому в русском переводе более целесообразным выглядит отказ от традиционной транслитерации в пользу аналогичного авторскому словообразования от русского корня, т. е. «Липкин» от слова «липкий».

В «Гроссбухе» Фицджеральда отмечено, что эта сценка написана на основе раннего прозаического текста «Так принято» (см. ранее).

Юный сэр Уолтер Рэйли на картине – в 1870 г. английский художник Джон Милле (1829–1896) написал картину, на которой изображен ставший впоследствии известным авантюристом, капером и поэтом мальчик Уолтер Рэйли (1552–1618), завороженно слушающий рассказ старого моряка.

Глория Свенсон (1899–1983) – звезда немого кино.

Итон, Рэгби – английские школы-пансионы для мальчиков.

«Пауп» – клуб в Итоне.

«Полупиво» – такого клуба в Рэгби нет.

Нерон (37–68) – римский император.

«…ни к кому со злобой, с милосердием ко всем…» – из инаугурационной речи, произнесенной в 1865 г. президентом А. Линкольном.

Джон Дринкуотер – английский драматург, написавший в 1918 г. пьесу «Авраам Линкольн».

Готч – спортсмен Френк Готч (1878–1917), первый чемпион мира по вольной борьбе (1904).

Демпси – Джек Демпси (1895–1983) был чемпионом по боксу в тяжелом весе с 1919 до 1926 г.

Конрад – английский писатель Джозеф Конрад (1857–1924) прославился своими приключенческими романами, действие которых происходит на море.

Генри Джеймс, «Два года на палубе» – английский романист Генри Джеймс (1843–1916) не писал эту книгу; книгу с таким названием опубликовал в 1840 г. американец Ричард Генри Дана (1815–1882).

«Робинзон Крузо», версия Уолтера Патера – английский эссеист и искусствовед Уолтер Патер (1834–1894) не писал своей версии романа «Робинзон Крузо».

Комбайны Мак-Кормика – запатентованная в 1834 г. Сайресом Мак-Кормиком (1809–1884) «жатвенная машина» (то есть комбайн) значительно повысила производительность труда на фермах, произведя настоящую аграрную революцию.

Бисмарк – канцлер Отто фон Бисмарк (1815–1898) объединил Германскую империю и был прозван «железным канцлером»; он правил страной до глубокой старости.

«Ей в колыбели гробовой…» – цитируется измененное второе четверостишие из стихотворения V («Люси») Вордсворта в переводе С. Маршака.

«Анаф, Ештемо и Аним…» – цитата из Ветхого Завета: книга Иисуса Навина, 15:51–52 в синодальном переводе.

«О, ты прекрасна, возлюбленная моя…» – цитата из Песни Песней, 4:1 в синодальном переводе.

Десятая симфония Бетховена – шутка; последняя, девятая, симфония была создана Л. в. Бетховеном в 1824 г.

Джемина, девушка с гор

(Jemina, The Mountain Girl)

Этот бурлеск написан в декабре 1916 г. и опубликован в студенческом безгонорарном журнале «Насау Литерари Мэгэзин»; в январе 1921 г. эта же вещь была опубликована в журнале «Вэнити Фейр».

В «Вэнити Фейр» вместо первого абзаца и заголовка первой главы стояло: «Один из тех самых рассказов о фамильной вражде на Голубом хребте – да простит нас Стивен Ликок», а последняя глава «Одно целое» была исключена редакторами, скорее всего, для того, чтобы разместить весь текст на одной странице журнала. В «Насау Литерари Мэгэзин» подзаголовок был следующий: «Рассказ Джона Флокса-младшего о жизни на Голубом хребте» – и отсутствовали наименования глав. Эти тексты практически не отличаются от подготовленной для сборника версии.

«Джемина» пародирует сразу два произведения: рассказ «Ханна с Холмов, или Владетель Лох-Учертанарогах» канадского юмориста Стивена Ликока (1869–1944) из его сборника 1911 г. «Безумная беллетристика» (другой перевод – «Романы шиворот-навыворот»), представляющего собой сборник пародий, а также роман «Тропинка одинокой сосны» Джона Фокса-младшего, рассказывающий о семейной вражде горных кланов (в России больше известна голливудская экранизация этого произведения).

*****

Цент на двоих

(Two For a Cent)

Рассказ написан в сентябре 1921 г. и опубликован в журнале «Хеарстс Интернейшнл» в мае 1922 г.; также рассказ публиковался в двух сборниках: «Лучшие рассказы 1922 – ежегодник американского рассказа» (Бостон, 1923; под редакцией Эдварда О’Брайена), а также «Рассказы для чтения в школе» (Нью-Йорк, 1925; под редакцией Ральфа Боэса и Барбары Ханн).

Этот рассказ входил в первоначальный состав сборника «Сказки века джаза»; сохранился рекламный муляж книги с первой версией «Содержания», в котором этот рассказ входил в раздел «И так далее» (который был переименован в раздел «Шедевры вне категорий») со следующим комментарием автора:

«Мой третий рассказ о „Городе Лоботрясов“ – о Тарлтоне, что в Джорджии. Второй написанный мною рассказ, в котором полностью отсутствуют женщины и даже упоминания о них. Он был напечатан в апрельском номере „Метрополитэн“».

Однако в окончательный вариант сборника рассказ не вошел. В написанном агенту Г. Оберу в ноябре 1921 г. письме Фицджеральд писал: «Мне не очень нравится „Цент на двоих“. Это хороший рассказ с концовкой в духе О. Генри, однако он – не „первый сорт“ и не „нравится всем!“, поскольку в нем отсутствует любовная линия. Душа не лежала его писать, так что я знаю: ему не хватает жизни».

…дранка… гонт… – характерные для того времени отделочные материалы: дранка – тонкие дощечки, поверх которых клали штукатурку; гонт – клиновидные дощечки с пазом на конце, использовавшиеся для создания кровли.

…газет, свернутых в рулоны для ускорения доставки… – в американской глубинке перед домами обычно находится лужайка, поэтому разносившие газеты почтальоны обычно сворачивали газеты в рулоны, чтобы их можно было бросить с дороги прямо на крыльцо дома и не тратить время на подъезд непосредственно к дому.

…упакованный в жестянки лед… – во время действия рассказа искусственный лед производился путем заполнения жестяных емкостей дистиллированной водой с последующим охлаждением в соляном растворе; в 1910 г. был запатентован технологический процесс производства искусственного льда из неочищенной воды, позволявший наладить дешевое производство чистого льда, и этот патент приносил большие деньги; в большинство домов представителей среднего класса того времени лед доставляли блоками, – его использовали в тогдашних прообразах холодильников, так называемых ледниках.

Граммофоны – в оригинале упоминается другое, не столь известное название устройства воспроизведения звука – графофон, изобретенный А. Г. Беллом; звуки в графофоне записывались на покрытых воском цилиндрах, а воспроизведение шло через большой рупор.

Дик Уиттингтон – Ричард «Дик» Уиттингтон (ум. 1423), трижды мэр Лондона; по английской легенде, Дик явился в Лондон из родной деревни с намерением преуспеть в жизни; с собой у него был лишь кот, умевший ловить мышей, и по счастливой случайности Дику удалось очень дорого продать своего кота; с этими деньгами он начал вести дела, разбогател, женился на дочке своего богатого партнера по бизнесу и впоследствии был произведен в рыцарское звание.

Популярная девушка

(The Popular Girl)

Рассказ написан в ноябре 1921 г. и опубликован в еженедельном жур нале «Сатердей Ивнинг Пост» в двух номерах (с продолжением), за 11 и 18 февраля 1922 г.; при жизни Фицджеральда рассказ никогда больше не публиковался. В отправленном литературному агенту Гарольду Оберу 24 января 1922 г. письме Фицджеральд написал: «Ты и сам видишь, что „Популярной девушке“ не хватает жизненной силы моих прежних рассказов, хотя теперь я гораздо лучше освоил технику и технически рассказ выше среднего. Мне кажется, что мне нельзя застаиваться – надо либо двигаться вперед, либо откатываться назад, а в „Популярной девушке“ я просто повторил то, о чем писал и раньше, но вот жизнерадостности, как раньше, мне тут не хватило. И все же я надеюсь, что „Популярную девушку“ купят киношники». Рассказ кинопродюсеров не заинтересовал.

…самодельного джина… – действие рассказа происходит во времена американского сухого закона.

…фабианский… – прилагательное образовано от имени Квинта Фабия Максия – римского полководца III в. н. э., использовавшего во Второй Пунической войне тактику преследования с уклонением от битв для выматывания противника; слово никак не связано с «фабианским обществом» социалистов.

…братство «Череп и кости»… – старейшее и самое знаменитое тайное общество студентов Йельского университета; оно было организовано в 1833 г., членами общества могли стать лишь выходцы из американской аристократии; быть избранным в это общество считалось большой честью.

Принц Уэльский – сын короля Великобритании Георга V Эдуард VIII (1894–1972) носил титул принца Уэльского с 1911 до 1936 г.; в двадцатые годы ХХ в. считался самым желанным холостяком; летом и осенью 1919 г. совершил визит в США и Канаду.

Парк-авеню – идущая с севера на юг магистраль на Манхэттене; на этой улице стоят фешенебельные дома.

«Фармовер» – в этом названии вымышленной женской школы Фицджеральд соединил сразу две престижные американские женские школы-пансионы: «Фармингтон» (см. комментарий к рассказу «Благословение») и «Уэстовер».

«Монмартр» – клуб на перекрестке Бродвея и Пятидесятой улицы; в этом клубе был лишь танцевальный зал с оркестром, он был открыт в 1916 г.

Гостиница «Манхэттен» – эта гостиница, не слишком модная и умеренно дорогая, занимала целый квартал между Сорок второй и Сорок третьей улицами в Нью-Йорке; в 1915 г. гостиница была отремонтирована, однако к моменту действия рассказа (1922 г.) здание гостиницы уже было снесено.

Крест-авеню – хотя Фицджеральд нигде не говорит об этом прямо, по характерным деталям очевидно, что действие рассказа происходит в Сент-Поле. Далее Янси и Скотт едут по главной улице Сент-Пола, Саммит-авеню (в тексте – Крест-авеню), до берега Миссисипи. Новый собор – это римско-католический кафедральный собор в Сент-Поле, возводившийся с 1906 по 1915 год; призраки четырех залитых лунным светом апостолов – статуи Христа и Двенадцати апостолов находятся над выходящим на Саммит-авеню порталом собора; массивное кирпичное здание, принадлежавшее Р. Р. Камфорду – это дом 240, особняк железнодорожного магната Джеймса Дж. Хилла (о нем см. в примечании к рассказу «Ледяной дворец»), построенный в конце 1880-х гг.; небольшой парк – это «Сквер Натана Хэйла», треугольный участок земли на перекрестке Саммит-авеню и Портланд-авеню, в двух кварталах к западу от особняка Хилла; описанная Фицджеральдом статуя возведена в 1907 г. в честь этого героя американской Войны за независимость, более всего прославившегося своими последними словами: «Я сожалею лишь о том, что у меня есть всего одна жизнь, чтобы отдать ее за мою страну»; Храм Христианской Науки, упоминаемый далее, стоит на северо-восточном углу Гротто-стрит, по фасаду здание украшено колоннами с коринфскими капителями.

Малый Трианон – речь идет об изящном дворце, возведенном в 1768 г. Людовиком XV для фаворитки мадам де Помпадур в Версальском парке.

Челси Арбутнот – выдуманный персонаж; первым губернатором штата Миннесота был Генри Гастингс Сибли.

«Плаза», «Сиркл», «Райндлэндер» – во время действия рассказа телефонные номера включали префикс телефонной станции; префиксы указывали на географическое местоположение коммутатора – упоминаемые в тексте префиксы соответствовали фешенебельным районам Нью-Йорка.

Такседо – Янси мечтает о Такседо Парк, престижном поселке в сорока милях от Нью-Йорка; большинство жителей этого анклава составляли миллионеры.

Хот-Спрингс – здесь идет речь о Хомстеде, фешенебельном курорте в Хот-Спрингс, в горах Вирджинии; курорт был знаменит своими полями для гольфа и минеральными водами.

Мо Мюррэй (1889–1965) – популярная киноактриса «немого» кино, много снимавшаяся в паре со знаменитым Рудольфом Валентино.

«Далси» – комедийный мюзикл Джорджа Кауфмана и Марка Коннели, сезон 1921 г.; в главной роли выступала Линн Фонтейн.

Пенсильванский вокзал – крупный железнодорожный вокзал в Нью-Йорке, выстроенный в 1905–1910 гг.; зал ожидания окружала помпезная колоннада из розового гранита, стилизованная под итальянские термы Каракаллы; этот архитектурный комплекс считался одной из главных достопримечательностей Манхэттена; вокзал был снесен в 1963 г.

«Манхэттен Трансфер» – пересадочный железнодорожный узел на берегу Гудзона, со стороны Нью-Джерси; прибывающие в город пересаживались на поезд, шедший под Гудзоном до Пенсильванского вокзала; уезжавшие из города садились на поезда до Джерси-Сити; упомянутая далее «нарядная деревенская платформа» этой станции – разумеется, ироничная шутка Фицджеральда.

«Чартер-клаб» – общественная жизнь в Принстоне концентрировалась вокруг студенческих клубов; принадлежность к определенному клубу определяла даже стиль одежды и манеру поведения студентов. «Чартер-клаб» был основан в 1901 г., в 1914 г. для клуба было возведено здание на Проспект-стрит. Во время Первой мировой войны здание было закрыто, поскольку большинство членов клуба служили в армии. Элен не имеет в виду, что она будет жить в здании клуба, но в клубе будут знать, где ее в студенческом городке можно найти.

«Плаза» – один из самых фешенебельных отелей Нью-Йорка, расположен на перекрестке Пятой авеню и Пятьдесят девятой улицы.

Это – журнал

(This is a Magazine)

Эта сатирическая сценка написана в 1920 г. и опубликована в журнале «Вэнити Фейр» в декабре 1920 г.; форма, абсурдность и злободневность содержания тесно связывают этот текст с включенными в книгу «Сказки века джаза» одноактными пьесами; в дальнейшем Скотт Фицджеральд больше никогда не обращался к подобной, характерной для его раннего творчества, форме.

Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница; в 1908 г., после несчастного брака с американским банкиром Уортоном, бежала во Францию, где и прожила всю оставшуюся жизнь; ее самый известный роман «Эпоха невинности» был опубликован как раз в 1920 г.; особое влияние на ее творчество оказал Генри Джеймс.

Весьма джеймсовская – прилагательное образовано от фамилии американского писателя Генри Джеймса (1843–1916), который, как и Эдит Уортон, в 1873 г. переехал жить во Францию и умер на континенте; многие его романы построены на противопоставлении наивности и детскости американцев изощренности и коварству европейцев (например, роман «Дэйзи Миллер»).

Роберт Чамберс (1865–1933) – американский писатель, написавший большое количество довольно слабых, но коммерчески успешных книг; снискавший большой успех сборник рассказов «Король в желтом» (1895) оказал значительное влияние на литературу ужасов.

Рассказ о Пенроде – герой цикла рассказов английского писателя Бута Таркингтона (1869–1946), одиннадцатилетний мальчишка, живущий на Среднем Западе; действие рассказов происходит в период до начала Первой мировой войны, рассказы отчасти напоминают «Приключения Тома Сойера» Марка Твена. В студенческие годы Фицджеральд опубликовал рецензию на одну из книг о Пенроде.

Портеровских дам – прилагательное образовано от фамилии писательницы Э. Портер, автора серии романов о Поллианне – о ней см. в комментарии к рассказу «Прибрежный пират».

Бэзила Кинга – речь идет о канадском священнике (1859–1928), бросившем служение и ставшем популярным писателем.

…типографской сеткой Бен-Дей (или, иначе, метод Бендей) – речь идет о методе печати изображения в виде точек и штрихов, дающих полутоновый эффект; метод назван в честь его изобретателя.

Content

Фрэнсис Скотт Кей Фицджеральд
Цент на двоих. Сказки века джаза

Вместо предисловия

Кто есть кто и как так вышло?

Цент на двоих

Содержание

Мои последние эмансипе

Фантазии

Шедевры вне категорий

Лоботряс

I

II

III

IV

Половина верблюда

I

II

III

IV

V

Первое мая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Фаянсовый и розовый

Огромный, как «Ритц», алмаз

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Странная история Бенджамина Баттона

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Тарквиний из Чипсайда

II

III

«О, рыжая ведьма!»

II

III

IV

Осадок счастья

II

III

IV

V

VI

Мистер Липкин

Джемина, девушка с гор

Цент на двоих

Популярная девушка

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Это – журнал

Комментарии

Сказки века джаза