Френсис Скотт Фицджеральд

Подшофе (сборник)

В книге использованы фотографии Стэнли Кубрика из архива Музея истории города Нью-Йорк.

© New Directions Publishing Corporation, 2011

© В. Коган, перевод с англ., 2015

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2015

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС»/IRIS Foundation, 2015

Из записных книжек

«Вполне достойная молодая женщина, вот только в тот день пила. Как бы долго она ни прожила, ей никогда не забыть, что она убила человека».

«С прелестным лицом, и в высшей степени эффектна. Это потому, что образование я получила в Париже, чем, в свою очередь, обязана случайному замечанию, брошенному кем-то в адрес кузины Арлетты: мол, у нее милая взрослая дочь – которой в то время было всего двадцать два или двадцать три. Чтобы заткнуть рот кузине Арлетте, понадобилось три таблетки снотворного, и на другой день я отправилась в монастырь Сакре-Кёр».

– Джина у нас больше нет, – сказал он. – Не хотите таблетку снотворного? – добавил он с надеждой в голосе.

«Да, мэм, в случае необходимости. Вот, к примеру, приходит девица в одно из тех кафе, куда ей ходить не пристало. Ну а ее кавалер, слегка перебрав, засыпает, и тут какой-нибудь малый подходит и говорит: “Приветик, милашка”, – в общем, то, что обычно говорят подобные надоедливые наглецы в здешних краях. Что же ей делать? Закричать она не может, ведь в наше время ни одна настоящая леди не станет кричать, – нет, она, просто порывшись в сумочке, незаметно надевает на пальцы защитный кастет Пауэлла, по размеру подходящий для светских девиц, исполняет “Светский Хук”, как я это называю, и – бац! – этот детина летит прямиком в подвал».[1]

Заказать это можно в четырех разных объемах: demi (поллитра), distingue (один литр), formidable (три литра) и catastrophe (пять литров).

Расплывчатый мир вокруг карусели обрел привычные очертания; карусель внезапно остановилась.

Там не было ничего, кроме колледжей и загородных клубов. Парки унылые, без пива и почти без музыки. Кончались они либо детским городком, либо неким подобием французской аллеи. Всё для детей – и ничего для взрослых.

Дебют: первый раз, когда юная девица появляется в обществе навеселе.

Покупая галстуки, он вынужден спрашивать, не линяют ли они от джина.

Макс Истман: подобно всем людям с качающейся походкой, он, казалось, хранил какую-то тайну.

Выступление парнишки в защиту невинности его матери в баре лозаннского «Паласа». Его мать спит с сыном консула.

Коктейли перед едой, подобно американцам, вино и бренди, подобно французам, пиво, подобно немцам, виски с содовой, подобно англичанам, а поскольку нынче они живут уже не в двадцатых – та жуткая смесь, что напоминает коктейль в гигантском бокале, приснившийся в страшном сне.

Сэр Фрэнсис Эллиот,[2] король Георг, ячменный отвар и шампанское.

Не пьет полгода и терпеть не может никого из тех людей, что нравились ему, когда он был пьян.

Посылаешь оркестру второсортное шампанское – никогда, никогда больше так не делай.

Лонсдейл: «Ты не хочешь так много пить, потому что совершишь кучу ошибок и расчувствуешься, а чувствительность деловым людям ни к чему».

Адреса у него в кармане – большей частью бутлегеры и психиатры.

От него редко пахло спиртным, потому что он заболел туберкулезом и уже не мог свободно дышать.

Возможно, пьяница, склонный к приступам сентиментальности, негодования или жалобной плаксивости.

Пьяница возле «Маджестика» и его забег на сто ярдов.

Он вернулся в ванную и залпом проглотил весь спирт для растирания, гарантировав себе сильнейшее расстройство желудка.

Впереди показались две коричневые бутылки портвейна с белыми этикетками, вскоре превратившиеся в чопорных монахинь, которые обожгли нас невинными взглядами, когда мы проходили мимо.

Когда он мочился, звук напоминал вечернюю молитву.

В двадцать лет пьяница, в тридцать развалина, в сорок покойник.

В двадцать один год пьяница, в тридцать один человек как человек, в сорок один веселый добряк, в пятьдесят один покойник.

Тогда на много лет я запил, а потом я умер.

Страшное бедствие

Решили мы гостей не принимать:

Они приходят и сидят часами;

Приходят, когда мы ложимся спать;

И в сильный дождь они надолго с нами;

Приходят, если гложет их тоска, —

Пьют, веселея, душу бередят.

А после, не оставив ни глотка,

Уходят, распевая «Рубайят».

Я был упрям: мол, у меня дела;

Ходил небритый, в гости не ходил;

«Джин кончился, кухарка умерла

От оспы», – всякий вздор я городил.

Мой тусклый взгляд, мой раздраженный тон

Терпели все – и хамы, и друзья.

Кто славой, красотой, умом не обделен,

Те знали: беспокоить нас нельзя.

А вот глупцы, зануды и невежи —

Болтун, страдалец одинокий, плут, —

Те, что, робея, к нам вторгались реже,

Нагрянули толпой – все тут как тут.

Молчанье как вниманье расценили,

А гнев – как эхо их домашних ссор:

С нас «сбили спесь»! – Но больше не ходили

Порядочные люди к нам с тех пор.

Остатки индейки и многочисленные простейшие рецепты их погребения

Нынче, по прошествии праздников, все холодильники нашей страны битком набиты большими кусками индейки, при виде которых у взрослого человека неизбежно начинается приступ головокружения. Значит, видимо, пора мне, старому гурману, поделиться с хозяевами своим опытом использования сего избыточного материала. Некоторые из этих рецептов применяются в нашей семье на протяжении многих поколений. (Обычно это происходит, когда наступает трупное окоченение.) Рецепты собирали много лет – из старых поваренных книг, пожелтевших дневников первых английских колонистов, каталогов «Товары почтой», гольф-клубов и мусорных ведер. Они были неоднократно проверены и испытаны, о чем свидетельствуют надгробные камни, установленные по всей Америке.

Ну что ж, приступим:

Коктейль «Индейка». К большой индейке добавить галлон вермута и бутыль горькой ангостуры.[3] Взболтать.

…

12. Индейка с виски-соусом. Это рецепт для компании из четырех человек. Раздобудьте галлон виски и дайте ему вызреть в течение нескольких часов. Затем подавайте на стол – каждому гостю по кварте. На другой день следует добавлять индейку – понемногу, непрерывно помешивая и поливая соусом.

– Давайте не будем сейчас говорить о подобных вещах. Лучше я расскажу вам кое-что забавное, – напряженного любопытства в ее взгляде не отразилось, но он продолжал. – Просто оглянувшись вокруг, вы сможете произвести смотр самого многочисленного на моей памяти батальона мальчиков, когда-либо собиравшихся в одном месте. Похоже, для них эта гостиница – нечто вроде биржи… – он кивнул в ответ на приветствие отличавшегося болезненной бледностью грузина, который сидел за столиком в другом конце зала. – Этот молодой человек с виду почти не жилец. А тот чертенок, с которым я пришел повидаться, неисправим. Вам бы он понравился. Если он придет, я его представлю.

Пока он говорил, бар начал заполняться посетителями. Усталость вынуждала Николь мириться с необдуманными словами Дика и смешивалась с тем причудливым Кораном, что вскоре возник. Она увидела мужчин, собравшихся у стойки: долговязых и нескладных; невысоких, развязных, с худыми покатыми плечами; широкоплечих, с лицами Нерона, Оскара Уайльда или сенаторов – с лицами, которые вдруг делались по-девичьи бессмысленными или искажались, отражая похоть; нервных типов, которые ходили вприпрыжку, подергивались, таращились вокруг широко раскрытыми глазами и истерически хохотали; инертных молчаливых красавцев, стрелявших глазками по сторонам; грузных прыщавых мужчин с учтивыми манерами; или неопытных, с ярко-красными губами и хрупкими грациозными фигурами, то и дело резко, пронзительно выкрикивавших свое любимое слово «коварный», перекрывая при этом громкий гул возбужденных голосов; чересчур застенчивых, с подчеркнутой деликатностью оборачивавшихся на каждый неприятный звук; были среди них типичные англичане, весьма умело скрывавшие расовые предрассудки, типичные выходцы с Балкан, один сиамец с тихим вкрадчивым голосом.

– Думаю, мне пора спать.

– Я тоже так думаю.

…Прощайте, горемыки. Прощай, Гостиница трех миров.

Названия

Журнал «Праздная жизнь»

Красно-желтые виллы, именуемые Fleur du Bois,

Mon Nid или Sans Souci.[4]

Злоупотребил гостеприимством.

«Ваш пирог».

Несмышленый мальчуган.

Темные круги.

Вульгарная шляпа.

Беседы с пьяницей.

Увольнение Джазбо Меррибо. Очерк.

Высокие женщины.

Воздушные замки.

Странствия нации.

Неужели вы этого не любите?

Все пять чувств.

Мундир Наполеона.

Кабацкая музыка, пароходы, поезда.

Устарелый.

Все отлично.

Кровать в бальном зале.

Книжка пародий под названием «Вышестоящие лица».

Название для плохого романа: «Божий каторжник».

Его последний шанс.

Склонность к кинематографу.

Любовь всей жизни.

Гвен Баркли в двадцатом веке.

В результате – счастье.

Убийство моей тетушки.

Полиция на похоронах.

Крушение

Крушение

Февраль 1936 г

I

Разумеется, вся жизнь – это процесс разрушения, но удары, служащие причиной драматической стороны этого процесса, – те внезапные сильные удары, что, как представляется, наносятся извне, – те, которые вы запоминаете и во всем вините и о которых в минуты слабости рассказываете друзьям, оказывают действие не сразу. Есть удары иного сорта, те, что наносятся изнутри, те, которых вы не чувствуете, пока не станет слишком поздно оказывать сопротивление, пока вы наконец не осознаете, что в некотором отношении больше никогда не будете так же хороши, как прежде. Крушение первого рода, по-видимому, происходит быстро, второго же – почти незаметно для вас, но то, что оно произошло, вы осознаете совершенно неожиданно.

Прежде чем я продолжу изложение этой краткой истории, позвольте сделать замечание общего характера: мерилом первоклассного интеллекта является способность одновременно держать в уме две взаимоисключающие идеи и при этом сохранять способность действовать. К примеру, человек должен уметь оценивать положение как безвыходное и тем не менее быть исполненным решимости найти выход. Такая философия вполне подходила мне в начале моей взрослой жизни, когда я видел, как осуществляется неправдоподобное, маловероятное, а зачастую и «невозможное». При наличии определенных способностей вы были хозяином жизни. Жизнь без сопротивления подчинялась уму и старательности, как бы ни сочеталось одно с другим. Занятие преуспевающего литератора казалось полным романтики: вы никогда не станете так знамениты, как кинозвезда, но та известность, что вы заслужили, может оказаться более долговечной; вы никогда не будете обладать такой властью, как человек твердых политических или религиозных убеждений, но вы, несомненно, более независимы. Конечно, в рамках своего ремесла вы никогда не бываете довольны – но что до меня, то я не променял бы это ремесло ни на какое другое.

В конце двадцатых – а мне тридцать стукнуло чуть раньше, чем веку, – мои юношеские сожаления о том, что я не вышел комплекцией (или был недостаточно хорош), чтобы играть в футбольной команде колледжа, и о том, что во время войны я так и не отправился сражаться за океан, вылились в наивные мечтания о фантастических геройских поступках, убаюкивавшие меня бессонными ночами. Казалось, серьезные жизненные проблемы решаются сами собой, а если и были какие-то трудности, то их преодоление вызывало слишком большую усталость, чтобы думать о проблемах более общего свойства.

Десять лет назад жизнь была в значительной степени делом личным. Я должен был уравновешивать ощущение тщетности усилий и ощущение необходимости их предпринимать, убежденность в неизбежности провала и решимость «добиться успеха» – более того, приходилось устранять противоречие между мертвым грузом прошлого и благородными целями будущего. Сумей я добиться этого, невзирая на обычные трудности – семейные, профессиональные и личные, – то ваш покорный слуга продолжал бы жить, как стрела, выпущенная из небытия в небытие с такой скоростью, что лишь благодаря силе тяготения она опустилась бы на землю.

Так продолжалось семнадцать лет, считая год запланированного безделья и отдыха в центре; очередная поденная работа выполнялась лишь в надежде на завтрашний успех. Да, жизнь была тяжелая, однако: «Лет до сорока девяти все будет нормально, – говорил я, – на это можно рассчитывать. Это все, чего может требовать человек, живущий так, как я».

…И вот, за десять лет до сорока девяти, до меня вдруг дошло, что я преждевременно потерпел крушение.

II

Собственно говоря, человек может потерпеть множество разных аварий – например, если произошла авария в голове, право принимать решения отбирают у вас другие! А после аварии в теле остается лишь покориться белому миру больниц. Возможна и авария в нервах. В одной нелицеприятной книге с кинематографической развязкой Уильям Сибрук[5] с некоторой гордостью рассказывает о том, как заботу о нем взяло на себя общество. Его алкоголизм был вызван коллапсом нервной системы – по крайней мере такова одна из причин. Хотя пишущий эти строки был не так безнадежен – в то время пил не больше стакана пива один раз в полгода, – у него как раз сдали нервы: чересчур сильный гнев и чересчур много слёз.

Кроме того, возвращаясь к моему тезису о том, что жизнь переходит в наступление лишь на время, факт крушения я осознал не одновременно с ударом, а в период затишья.

Незадолго до этого, сидя в кабинете одного замечательного врача, я выслушал тяжкий приговор. Сохранив остатки того, что при взгляде в прошлое представляется самообладанием, я продолжал заниматься своими делами в том городе, где тогда жил, не особенно переживая, не думая – в отличие от героев книг – ни о том, сколько еще не сделано, ни о том, что станется с тем или иным обязательством. Я был вполне обеспечен и при этом бездарно разбазаривал почти все, что оказывалось в моем распоряжении, даже свой талант.

Но внезапно я инстинктивно почувствовал, что непременно должен остаться один. Я решительно никого не хотел видеть. Всю жизнь я встречался с несметным количеством людей; особой общительностью я не отличался, зато отличался склонностью отождествлять себя, свои идеи, свою судьбу со знакомыми представителями всех слоев общества, их идеями и судьбами. То я кого-нибудь спасал, то спасали меня – и так постоянно. Порой я до полудня успевал испытать ту же гамму чувств, что вполне мог бы испытывать Веллингтон при Ватерлоо. Я жил в мире тайных врагов и неотчуждаемых друзей и почитателей.

Но теперь я захотел остаться совершенно один и потому, позаботившись об определенной изоляции, отгородился от постоянных треволнений.

То время не было безрадостным. Я удалился туда, где было меньше народу. Как выяснилось, я очень устал. Я с удовольствием бездельничал, иной раз мог двадцать часов в сутки спать или лежать в полудреме, а в промежутках всячески старался не думать; вместо этого я составлял списки – составлял и рвал их, сотни списков: списки кавалерийских командиров, футболистов и городов, популярных песенок и питчеров, счастливых мгновений и любимых занятий, домов, где я жил, всех костюмов, приобретенных после армии, и всех пар обуви (я не принял в расчет ни купленный в Сорренто костюм, севший после дождя, ни парусиновые туфли и белую рубашку с запасным воротничком к вечернему костюму, которые я годами всюду возил с собой и ни разу не надевал, потому что туфли отсырели и слегка помялись, а рубашка и воротничок начали расползаться от крахмала и пожелтели). Составлял и списки женщин, которые мне нравились, и перечни случаев, когда я терпел пренебрежительное отношение со стороны людей, которые не были выше меня ни по положению, ни по способностям.

…И тут, как ни удивительно, я вдруг пошел на поправку.

…А едва услышав эту новость, дал трещину, точно старая тарелка.

Вот, в сущности, и вся история. То, что следовало предпринять, наверняка еще долго будет, как выражались в прежние времена, «покрыто мраком неизвестности». Достаточно сказать, что, полежав часок в обнимку с подушкой, я начал сознавать: уже два года я живу, используя ресурсы, которыми не владею, живу, отдавая себя в заклад целиком, телесно и духовно. Что такое по сравнению с этим сей скромный дар, возвращение к жизни? – ведь когда-то была высокая цель, была вера в подлинную независимость.

Я осознал, что за эти два года, дабы что-то хранить – то ли душевный покой, то ли нечто другое, – я отказался от всего, что прежде любил: каждое действие в жизни, от утренней чистки зубов до ужина с другом, стало требовать определенных усилий. Я понял, что мне уже давно не нравится никто и ничто и всякий раз я лишь по привычке делаю вид, будто проявляю симпатию. Я понял, что даже любовь к самым близким людям превратилась всего лишь в попытку любить, что необременительные отношения – с редактором, продавцом табака, ребенком друга – я поддерживаю лишь по старой памяти, зная, что так принято. Всего за месяц меня начали раздражать такие вещи, как звучание радиоприемника, рекламные объявления в журналах, повизгивание рельсов, мертвая тишина сельской местности; я стал с презрением относиться к человеческой мягкости и резко (хотя и молча) противиться жесткости; стал ненавидеть ночи, когда не могу заснуть, ненавидеть день, потому что с течением дня приближается ночь. Я спал на левом боку, поскольку знал, что чем скорее устанет сердце, тем раньше наступит тот счастливый час ночного кошмара, благодаря которому я смогу с радостью встретить новый день.

Лишь на некоторые места, некоторые лица я смотрел с удовольствием. Как и большинство выходцев со Среднего Запада, я до сих пор имею весьма отдаленное представление о националистических предрассудках. Я всегда питал тайную страсть к миловидным белокурым скандинавкам, которые сидели на верандах в Сент-Поле, – так и не преодолев экономические трудности, они не сумели пробиться в тогдашнее высшее общество. Они были слишком милы, чтобы стать «доступными», и слишком поспешно покинули фермерские угодья, чтобы завоевать место под солнцем, но я помню, как обходил квартал за кварталом в надежде хоть мельком увидеть блестящие золотистые волосы – копну светлых волос девушки, с которой никогда не познакомлюсь. Но это всё светская болтовня, нынче она не в моде. Она не имеет никакого отношения к тому обстоятельству, что в наши дни мне стало противно смотреть на кельтов, англичан, политиков, незнакомцев, виргинцев, негров (и светлокожих, и темнокожих), на охотников, на розничных торговцев, да и вообще на посредников, на всех писателей (писателей я избегал весьма старательно, поскольку они как никто другой умеют увековечивать неприятности) – а также на сословия в целом и на большинство отдельных представителей своего сословия…

Не желая окончательно порывать с обществом, я испытывал симпатию к врачам, а также к маленьким девочкам лет до тринадцати от роду и хорошо воспитанным мальчикам лет восьми и постарше. Общаясь с этими немногочисленными категориями людей, я бывал спокоен и счастлив. Забыл добавить, что мне нравились старики – мужчины за семьдесят, а порой и за шестьдесят, если они производили впечатление людей бывалых. Мне нравилось лицо Кэтрин Хэпберн на экране, что бы там ни говорили о ее претенциозности, и лицо Мириам Хопкинс,[6] нравились старые друзья, если только я виделся с ними раз в год и при этом ухитрялся их не забыть.

Негусто, да и как-то не по-людски, не правда ли? Так вот, дети, это и есть верный признак крушения.

Картина неприглядная. Как и следовало ожидать, я вставил ее в раму и всюду таскал с собой на потребу многочисленным критикам. Среди них была дама, о которой достаточно сказать только одно: она жила так, что по сравнению с ней другие люди казались мертвецами – даже в данном случае, когда ей была отведена не самая привлекательная роль утешительницы Иова. Несмотря на то, что рассказ мой окончен, позвольте привести здесь наш разговор в качестве своего рода постскриптума:

– Вместо того чтобы так глубоко переживать, слушай… – сказала она. (Она всегда говорит «слушай», потому что думает, когда разговаривает, действительно думает.) Так вот, она сказала: – Слушай. Предположим, это не ты дал трещину – предположим, трещину дал Большой Каньон.

– Трещина во мне, – возразил я, чувствуя себя героем.

– Слушай! Мир существует только в твоем воображении – это твое представление о мире. Ты можешь увеличивать или уменьшать его по своему желанию. И при этом стараешься быть слабым маленьким человечком. Ей-богу, дай я когда-нибудь трещину, я бы постаралась сделать так, чтобы вместе со мной треснул весь мир. Слушай! Мир существует только благодаря тому, что ты способен его воспринимать, и поэтому гораздо лучше будет сказать, что трещину дал не ты, а Большой Каньон.

– Детка начиталась Спинозы?

– О Спинозе я понятия не имею. Зато знаю… – и тут она заговорила о собственных былых несчастьях, в ходе рассказа показавшихся более горькими, чем мои, и о том, как мужественно она их встречала, как пренебрегала ими и как с ними справлялась.

Ее слова вызвали определенный отклик в моей душе, однако я тугодум, и одновременно мне пришло в голову, что из всех врожденных свойств только жизнелюбие не является заразительным. В те дни, когда ваш покорный слуга то и дело заряжался энергией, не облагаемой пошлиной, он предпринимал попытки делиться ею с другими – и всякий раз безуспешно. Позволю себе употребить еще несколько смешанных метафор: жизнелюбие никогда ничего не «требует». Оно у вас либо имеется, либо нет – в этом смысле его можно уподобить здоровью или карим глазам, чести или баритону. Я мог бы попросить у дамы немного жизненной силы – аккуратно упакованной, пригодной для приготовления и употребления в домашних условиях, – но я никогда не смог бы ее заполучить; не смог бы, даже если бы тысячу часов прождал, держа в руке жестяную кружку, полную жалости к себе. Я вышел от дамы, сумев бережно, точно треснувшую фаянсовую тарелку, взять себя в руки, и удалился в злобный, жестокий мир, чтобы соорудить себе там пристанище из подручных материалов; выйдя за ее порог, я процитировал про себя:

«Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?»

Матфей, 5–13.

Склеивая осколки

Март 1936 г

В предыдущей статье автор этих строк рассказал, как до него дошло, что он видит перед собой не то блюдо, которое заказывал себе на четвертый десяток лет жизни. К тому же – поскольку автор тесно связан с упомянутым блюдом, – он изобразил себя в виде треснувшей тарелки, из тех, что хозяева нередко выбрасывают. Ваш редактор решил, что в статье содержатся намеки на чересчур многочисленные аспекты, так и оставленные без внимания, и того же мнения, вероятно, придерживаются многие читатели – а кроме того, всегда найдутся люди, для которых всякое саморазоблачение является недостойным поступком, если только дело не кончается высокопарным выражением благодарности богам за «непреклонную душу».

Однако я благодарил богов слишком долго, а благодарить их было не за что. Я хотел включить в свои письменные показания жалобную песнь, причем без единой отсылки к «Евганейским холмам»[7] для придания моей элегии образности. Не было у меня перед глазами никаких Евганейских холмов.

И все же иногда треснувшую тарелку приходится оставлять в буфетной, ибо она может быть незаменимой в хозяйстве. Ее больше нельзя ни ставить на горячую плиту, ни бросать в лоханку для мытья посуды вместе с другими тарелками; ее не поставишь на стол к приходу гостей, зато ночью с нее вполне можно лакомиться крекерами, а положив на нее остатки еды, ее можно поместить в холодильник…

Отсюда и продолжение – рассказ о дальнейшей судьбе треснувшей тарелки.

Человека, попавшего в трудное положение, нынче принято успокаивать напоминанием о тех, кто прозябает в полной нищете или испытывает физические страдания, – мысли о таких людях приводят в состояние блаженства, помогая рассеять мрак и уныние в любую погоду, и совет вспомнить о них весьма полезен в дневное время. Однако в три часа ночи даже забытый сверток приобретает трагическое значение смертного приговора, и указанное средство не действует, – а в подлинных потемках души всегда три часа ночи, изо дня в день. В этот час человек, как правило, отказывается смотреть фактам в лицо, стараясь как можно дольше пребывать в мире детских грез, – но многочисленные контакты с внешним миром то и дело возвращают его к реальной действительности. К этим затруднениям человек относится весьма легкомысленно: он старается как можно быстрее вновь погрузиться в мир грез, надеясь, что все наладится в материальном или духовном отношении благодаря удачному стечению обстоятельств. Но если человек продолжает замыкаться в себе, шансов на удачу становится всё меньше; он уже не ждет, когда пройдет печаль по какому-то поводу, а становится невольным свидетелем собственной казни – распада своей личности…

Если в ход не идут безумие, наркотики или выпивка, эта стадия кончается тупиком, сменяясь пустотой и покоем. В этот период можно попытаться дать оценку тому, что утрачено, и тому, что осталось. Лишь обретя этот покой, я понял, что со мной произошли два однотипных случая.

Первый случай произошел двадцать лет назад, когда я на предпоследнем курсе оставил учебу в Принстоне из-за болезни, диагностированной как малярия. Рентгенограмма, сделанная лет двенадцать спустя, показала, что это был туберкулез – в легкой форме, и, отдохнув несколько месяцев, я вернулся в колледж. Однако за это время я лишился некоторых должностей, а главное – президентского поста в клубе «Треугольник», театрально-музыкальной труппе, и к тому же отстал в учебе. Я понял, что для меня колледж никогда не станет прежним, что не видать мне ни знаков отличия, ни медалей. В один из мартовских дней мне показалось, что я уже утратил абсолютно все, к чему стремился, – и вечером я впервые устроил удачную погоню за призрачной любовью, найдя женщину, благодаря которой на короткое время перестает казаться важным все остальное.

Годы спустя я понял, что моя несостоятельность в качестве важной особы принесла большую пользу: вместо того чтобы заседать в разных комитетах, я провалился по английской поэзии; получив же некоторое представление об этом предмете, я начал учиться писательскому ремеслу. Согласно принципу Шоу: «Если вы не получаете того, что любите, вам лучше полюбить то, что вы получаете», – это был счастливый случай; но в то время горько и тяжко было сознавать, что моя карьера в качестве студенческого лидера окончена.

С тех пор я не способен уволить плохую прислугу, и меня поражают люди, которые это умеют. Не сбылись и изгладились из памяти былые мечты о личном господстве. Жизнь вокруг меня напоминала томительный сон, и спасался я при помощи писем, которые писал девушке в другой город. Мужчина не в состоянии оправиться от таких потрясений – он становится совсем другим человеком, и у этого новоявленного человека в конце концов появляются новые интересы.

Другой эпизод, аналогичный только что рассказанной истории, имел место после войны, когда я вновь переоценил свои возможности. Это была типичная трагическая любовная связь, обреченная из-за безденежья, и в один прекрасный день девушка, проявив здравый смысл, прикрыла лавочку. В течение долгого лета я пребывал в полном отчаянии и писал не письма, а роман, так что все кончилось неплохо – правда, неплохо для совсем другого человека. Мужчина со звонкой монетой в кармане, женившийся на этой девушке год спустя, навсегда перестал доверять классу дармоедов – не сделавшись убежденным революционером, он затаил ненависть, как простой обыватель. В последующие годы я то и дело невольно задавался вопросом, откуда берутся деньги у моих друзей, и не мог отделаться от мысли о том, что в прежние времена кто-нибудь из них, возможно, отобрал бы у меня девушку, использовав droit de seigneur.[8]

Шестнадцать лет я, в сущности, жил жизнью упомянутого субъекта: не доверял богачам, но трудился ради денег, позволявших разделять их тягу к перемене мест и к тому изяществу, что кое-кто из них привнес в свою жизнь. В ходе этой гонки я был вынужден загнать множество старых коней, и клички некоторых из них мне запомнились: Уязвленное Самолюбие, Обманутые Надежды, Позерство, Тяжелый Удар, Больше Никогда. Вскорости мне минуло двадцать пять, затем и тридцать пять, и дела шли уже не так хорошо. Но за все эти годы я не помню ни минуты разочарования. Я видел честных людей, подверженных унынию на грани самоубийства: одни сдались и погибли, другие приспособились и добились большего успеха, чем я; но мой моральный дух ни разу не упал ниже уровня отвращения к себе, которое я чувствовал, когда ломал неприглядную комедию, пытаясь кого-то обидеть. Уныние не обязательно имеет отношение к неприятностям – уныние рождается само по себе, и с неприятностями оно связано не в большей степени, чем артрит с неподвижностью сустава.

Прошлой весной, когда на утреннем небе сгустились тучи, заслонившие солнце, я не сразу связал это с тем, что произошло пятнадцать и двадцать лет назад. Лишь мало-помалу стало очевидным фамильное сходство: переоцененные возможности, безрассудно растраченные силы, необходимость в физических ресурсах, которыми я не располагаю, ибо превысил кредит, словно клиент банка. По своему воздействию этот удар оказался более жестоким, чем два предыдущих, но по природе своей ничем от них не отличался: было такое чувство, будто я стою на заброшенном стрельбище с незаряженной винтовкой в руках, и все мишени давно сбиты. Никаких проблем, требующих решения, – полная тишина, нарушаемая лишь звуком моего собственного дыхания.

В этой тишине обнаружилось крайне безответственное отношение ко всем обязательствам, произошла дефляция всех моих ценностей. Страстная вера в заведенный порядок, пренебрежение мотивами и последствиями ради догадок и предсказаний, ощущение, что в любой сфере деятельности найдется место умению и трудолюбию, – эти и прочие убеждения были развеяны в прах одно за другим. Я обнаружил, что роман, который в мои зрелые годы был самым простым и действенным средством передачи мыслей и чувств от одного человека другому, уступает место общедоступным ремесленническим поделкам, способным – будь то в руках голливудских лавочников или русских идеалистов – отражать только самые банальные мысли, самые фальшивые чувства. В этих поделках слова были подчинены образам, а личность стала играть пассивную роль рядового сотрудника. Еще в 1930 году я интуитивно догадывался, что с приходом звука в кинематограф даже самый популярный романист сделается таким же архаичным, как немое кино. Люди по-прежнему читали – даром что только «лучшие книги месяца», рекомендованные профессором Кэнби,[9] – любознательные детишки тыкались носом в грязные книжонки мистера Тиффани Тэйера,[10] продававшиеся в аптеках, но при виде того, как сила писательского слова подчиняется другой силе, более яркой, более грубой, меня терзала жгучая обида, едва не ставшая навязчивой идеей…

Я описал это как пример того, что не давало мне покоя долгой ночью, того, с чем я не мог ни смириться, ни бороться и из-за чего могли устареть мои произведения; приблизительно такой же вред наносит мелкому лавочнику сеть однотипных магазинов – неодолимая внешняя сила…

(У меня такое чувство, будто я читаю лекцию, поглядывая на часы, которые положил перед собой на стол, чтобы знать, сколько еще минут…)

Так вот, когда я достиг этого периода тишины, мне пришлось принять меры, к которым никто и никогда не прибегает по доброй воле: я был вынужден думать. Боже, как это было тяжело! Точно переносить с места на место огромные таинственные сундуки. Впервые дойдя до изнеможения и остановившись передохнуть, я задался вопросом, думал ли я когда-нибудь вообще. Прошло много времени, прежде чем я сделал следующие выводы – в том порядке, в котором я привожу их ниже:

1. Если мне и приходилось когда-нибудь размышлять, то лишь о проблемах, связанных с моим ремеслом. Двадцать лет мыслящей частью моего суперэго был один человек. Это Эдмунд Уилсон.[11]

2. Мое представление о здоровом мужчине, которому на роду написана долгая жизнь, олицетворял другой человек, хотя я виделся с ним раз в десять лет, и за это время он вполне мог бы спиться. Он торгует пушниной на северо-западе страны и не хотел бы, чтобы здесь упоминалось его имя. Однако, оказавшись в трудном положении, я пытался представить себе, о чем подумал бы он, как бы он поступил.

3. Третий современник был моим художественным супер-эго – я не подражал его заразительному стилю, поскольку мой собственный стиль, такой как есть, сформировался раньше, чем он что-то опубликовал, но если я сталкивался с трудностями, меня страшно тянуло к этому человеку.

4. Четвертый человек принялся диктовать мне, как налаживать отношения с другими людьми, когда эти отношения уже были успешно налажены: как поступать, что говорить. Как хотя бы на минуту делать людей счастливыми (в пику теоретическим рассуждениям миссис Пост[12] о том, как заставить всех испытывать крайнюю неловкость посредством неких систематических проявлений вульгарности). Это неизменно приводило меня в замешательство, хотелось пойти и напиться, но этот человек выучил правила игры, подробно разобрал их и преуспел в жизни, и его добрые советы мне пригодились.

5. Целых десять лет я, в сущности, был лишен политического эго, если не считать элемента иронии в моих текстах. Когда же я вновь увлекся изучением государственного строя, при котором мне приходится исполнять свои обязанности, его – с примесью страсти и свежего воздуха – вернул мне человек гораздо моложе меня.

Выходит, у меня больше не было собственного «я» – не было и основы для самоуважения, если не считать беспредельной работоспособности, да и ею я, похоже, больше не обладал. В отсутствие собственного «я» возникает непривычное ощущение, будто ты маленький мальчик, которого оставили одного в большом доме; ты знаешь, что теперь можешь делать всё что захочешь, но вдруг выясняется, что нет дела, которое пришлось бы тебе по душе…

(Часы показывают, что пора заканчивать лекцию, а я еще не раскрыл ее главную тему. У меня возникают некоторые сомнения в том, что она интересна всем, но если кто-нибудь потребует продолжения – а до конца еще далеко, – ваш редактор мне сообщит. Если вам всё это надоело, скажите – только не очень громко, поскольку у меня такое чувство, что кто-то – не знаю, кто именно, – крепко спит; а ведь, возможно, как раз благодаря ему я по-прежнему продолжаю работать. Это не Ленин. И это не Бог.)

Не кантовать!

Апрель 1936 г

Я уже поведал на этих страницах о том, как один необычайно жизнерадостный молодой человек пережил крушение всех ценностей – крушение, о котором он узнал лишь спустя много времени после того как оно произошло. Рассказал я и о последующем периоде безысходного отчаяния, и о необходимости жить дальше – правда, не прибегая к привычным высокопарным выражениям в духе Хенли:[13] «Не склонил я головы, хоть она в крови». Ревизия моих духовных обязательств показала, что склонять или не склонять мне попросту нечего, ведь для этого надо иметь голову на плечах. Когда-то у меня было доброе сердце, но по существу только это и не вызывало сомнений.

От этого можно было по крайней мере оттолкнуться, пытаясь выбраться из трясины, в которой я завяз: «Я чувствую – следовательно существую». Одно время на меня полагались многие люди, они приходили ко мне в трудную минуту или писали мне издалека, безоговорочно следовали моим советам и перенимали мое отношение к жизни. Даже самый тупой пошляк и самый бессовестный Распутин, способные влиять на судьбы многих людей, должны обладать какой-то индивидуальностью, поэтому весь вопрос сводился к тому, чтобы выяснить, в чем и почему я изменился, где возникла течь, из-за которой я, сам того не сознавая, непрерывно и преждевременно утрачивал свой энтузиазм и свое жизнелюбие.

Как-то раз, бесприютной, изнурительной ночью, я уложил вещи в портфель и уехал за тысячу миль, чтобы все обдумать. Я снял дешевый номер в скучном городишке, где не знал ни души, и бездумно вложил весь свой наличный капитал в запас мясных консервов, крекеров и яблок. Только не поймите меня превратно: сменив довольно сытую жизнь на относительный аскетизм, я не стремился к неким «Великим исканиям»[14] – мне просто требовалась абсолютная тишина, чтобы разобраться в том, почему я стал печалиться по поводу чужой печали, страдать меланхолией из-за чужой меланхолии и превращать чужие трагедии в свои собственные – почему стал отождествлять себя с объектами моего отвращения или сострадания.

Стоит ли этим гордиться? Ни в коем случае: подобное отождествление чревато крушением всех замыслов. Именно нечто подобное мешает работать душевнобольным. Ленин отнюдь не был готов страдать так же, как его пролетариат, да и Вашингтон – как его войска, а Диккенс – как его лондонская беднота. И когда Толстой пытался таким же образом поставить себя на место объектов своего внимания, в этом не было ничего, кроме фальши, и дело кончалось неудачей. Этих людей я упоминаю потому, что они наиболее широко известны.

Это заблуждение очень опасно. Когда Вордсворт пришел к выводу, что «какой-то свет погас, что прежде озарял лицо земли»,[15] у него не было ни малейшего желания угаснуть вместе с этим светом, а Китс,[16] поддерживая «огонь души», до самого конца не прекращал бороться с чахоткой и даже в последние минуты жизни не оставлял надежды занять достойное место среди английских поэтов.

В моем самопожертвовании была какая-то загадка. Оно явно не соответствовало современным взглядам – хотя уже после войны я замечал подобные настроения у других людей, у дюжины людей благородных и трудолюбивых. (Слышу, слышу, но не надо всё упрощать – среди этих людей были марксисты.) Я был свидетелем того, как один мой знаменитый ровесник целых полгода обдумывал план ухода из жизни, а другой, не менее выдающийся, не выносивший коллег, много месяцев провел в сумасшедшем доме, чтобы исключить любые контакты с ними. А тех, кто сдался и сошел в могилу, я мог бы и вовсе насчитать с пару десятков.

Всё это привело меня к мысли, что тем, кто выжил, удалось каким-то образом вырваться на свободу и начать новую жизнь. Это большое достижение, не имеющее ничего общего с побегом из тюрьмы, после которого беглеца, возможно, ждет новая тюрьма, а то и вынужденное возвращение в старую. Пресловутый эскапизм, или «бегство от действительности», это путь в западню, даже если в этой западне есть южные моря, которые нужны лишь тем, кто хочет пуститься в плавание или писать морские пейзажи. Начав жизнь с чистого листа, вы уже не сможете вернуться назад; возврата в прошлое нет, потому что прошлое при этом попросту перестает существовать. Короче говоря, если я больше не смогу выполнять обязательства, которыми связала меня жизнь или я связал себя сам, почему бы не сбросить маску, четыре года прикрывавшую мое истинное лицо? Я наверняка останусь писателем, ибо не способен изменить свой образ жизни, но прекращу все попытки проявлять личные качества – быть добрым, щедрым или справедливым. Вокруг полным-полно фальшивых монет, имеющих хождение вместо истинных качеств, и я знаю, где можно раздобыть их по пять центов за доллар. За тридцать девять лет наметанный глаз не может не научиться распознавать, где молоко разбавлено водой, а в сахар подмешан песок, где стекляшка выдается за бриллиант, а декоративная штукатурка за камень. Не будет больше никакого самопожертвования – все пожертвования отныне объявлены вне закона под другим названием, и название это – «потери».

Это решение, подобно всему новому и серьезному, вызвало у меня прилив кипучей энергии. Для начала по возвращении домой надо было выбросить в корзину целую гору писем, авторы которых просили меня сделать что-нибудь даром: прочесть чью-то рукопись, пристроить чье-то стихотворение, бесплатно выступить по радио, написать рекомендательное письмо, дать какое-то интервью, помочь разобраться в сюжете какой-то пьесы, в чьих-то семейных проблемах, проявить заботу или сострадание.

Шляпа фокусника опустела. Ловкость рук долго помогала извлекать из нее всякую всячину, и вот теперь, если прибегнуть к другой метафоре, я навсегда закрыл пункт раздачи пособий.

Меня по-прежнему пьянило собственное злорадство.

Я чувствовал себя похожим на тех людей с глазками-бусинками, которых часто встречал в пригородном поезде из Грейт-Нека[17] лет пятнадцать назад, – на тех, кому глубоко наплевать на весь мир: пусть он хоть завтра провалится в тартарары, лишь бы при этом уцелели их дома. Теперь я был с ними заодно, заодно с ловкачами, которые изрекают заученные фразы:

– Сожалею, но бизнес есть бизнес.

Или:

– Ничем не могу помочь, раньше надо было думать.

Или:

– Это не моя забота.

И улыбка – ах, как я научусь улыбаться! Я еще не довел эту улыбку до совершенства. В ней должны отражаться все лучшие качества гостиничного администратора, старого, опытного, общительного проныры, директора школы в день открытых дверей, цветного лифтера, педика, умеющего строить глазки, продюсера, покупающего сценарии за половину рыночной стоимости, хорошо обученной сиделки, пришедшей наниматься на новое место, обнаженной натурщицы на ее первой ротогравюре, многообещающей статистки, на мгновение оказавшейся перед камерой, балерины с распухшим от заражения пальцем ноги – и, конечно, широкая, лучезарная, добродушная улыбка, характерная для всех, от Вашингтона до Беверли-Хиллз, кто вынужден всю жизнь скрывать свои истинные чувства.

Да и голос тоже – над изменением голоса я работаю под руководством учителя. Сразу по окончании обучения я смогу управлять гортанью так, чтобы мои слова звучали убедительно не для всех, а только для моего собеседника. Поскольку из гортани чаще всего придется извлекать звуки, составляющие слово «да», на нем мы с учителем (адвокатом) и сосредоточиваемся – правда, на дополнительных занятиях. Я учусь произносить его с тем изящным сарказмом, благодаря которому люди чувствуют, что их присутствие не только нежелательно, но и невыносимо, и что они непрерывно, ежеминутно, подвергаются унизительному психоанализу. Разумеется, в такие минуты на моем лице не будет упомянутой выше улыбки. Я припасу ее исключительно для тех, с кого нечего взять – для измученных стариков и борющейся за существование молодежи. Они возражать не станут – в конце концов, эту улыбку они видят чуть ли не каждый день.

Впрочем, довольно. Этот вопрос не терпит легкомысленного отношения. Допустим, вы молоды и вам вдруг вздумалось написать мне письмо с просьбой о встрече: вы хотите узнать, как стать угрюмым литератором и сочинять произведения, основанные на состоянии эмоционального истощения, каковое частенько подстерегает писателей в расцвете сил, – будь вы настолько молоды и бестолковы, чтобы так поступить, я даже не подтвердил бы получение вашего письма, если только вы не состоите в родстве с очень богатым и влиятельным лицом. А если вы будете помирать с голоду у меня под окном, я поспешно выйду из дома, улыбнусь вам своей новой улыбкой, заговорю с вами новым голосом (хотя больше не протяну руку помощи) и буду рядом до тех пор, пока кто-нибудь не раздобудет монетку на телефон, чтобы вызвать «скорую», – да и то лишь в том случае, если сочту, что рассказ об этом происшествии можно продать.

Наконец-то я стал просто писателем. Человек, которым я когда-то упорно пытался стать, превратился в такую обузу, что пришлось отшить его без всякого сожаления, так же, как субботним вечером отшивает соперницу негритянка. Пусть хорошие люди исполняют свои обязанности в качестве таковых – пусть умирают на работе перетрудившиеся врачи с их ежегодным недельным «отпуском», который можно посвятить приведению в порядок семейных дел, пусть врачи, не загруженные работой, дерутся за пациентов и берут по доллару за визит; пусть солдаты гибнут на поле боя и тут же попадают в свою воинскую Валгаллу. Это предусмотрено в их договоре с богами. Писателю ни к чему подобные идеалы, если он не примеряет их на себя, а ваш покорный слуга с этим покончил. Былые мечты сделаться нравственно чистым человеком в духе традиции Гёте-Байрона-Шоу, густо замешенной на типично американских ценностях, то есть объединить в себе черты Дж. П. Моргана, Топема Боуклэра[18] и Св. Франциска Ассизского, отправлены на свалку вместе с наплечниками, которые я надел перед своей единственной игрой за футбольную команду принстонских первокурсников, и пилоткой солдата заокеанской группы войск, которую я так и не надел за океаном.

Ну и что же в итоге? Вот как я теперь рассуждаю: естественное состояние взрослого человека, способного чувствовать, то есть человека несчастного, это плохо скрываемое уныние. Кроме того, я полагаю, что желание взрослого человека обладать редкими качествами, не свойственными ему от рождения, «постоянное стремление к совершенству» (как говорят те, кто зарабатывает на кусок хлеба подобными речами), в конце концов лишь усугубляет это состояние – в конце концов, то есть тогда, когда проходит молодость и рушатся наши надежды. Сам я в прошлом бывал счастлив на грани такого исступленного восторга, что не мог поделиться своим счастьем даже с единственным человеком, который очень много для меня значил; пытаясь развеяться и успокоиться, я бродил по улицам и переулкам, и лишь остатки этого счастья выкристаллизовывались потом в короткие строчки на страницах книг – и мне кажется, что мое счастье, или способность к самообольщению, называйте как хотите, это исключение из правила. Это состояние не было естественным, оно было противоестественным – таким же противоестественным, как наш экономический подъем; и то, что приключилось недавно со мной, вполне соответствует волне отчаяния, захлестнувшей страну, когда миновала эпоха бума.

Освободившись от обязательств, я смогу зажить по-другому, хотя для того чтобы в этом убедиться, понадобилось несколько месяцев. Веселый стоицизм, который издавна позволяет американским неграм безропотно терпеть невыносимые условия их существования, стоил им восприятия истинного положения дел; точно так же придется платить по счетам и мне. Я больше не испытываю симпатии ни к почтальону, ни к бакалейщику, ни к редактору, ни к мужу кузины, да и они скоро тоже станут меня недолюбливать, так что жизнь уже никогда не будет такой приятной, как прежде, и над входом в мой дом навсегда прибьют табличку с надписью «Cave Canem».[19] Тем не менее я постараюсь вести себя как воспитанный пес, и если вы швырнете мне кость, на которой осталось немного мяса, быть может, я даже лизну вам руку.

«Проводите мистера и миссис Ф. в номер…»

Май – июнь 1934 г

Мы поженились. Похожие на сивилл попугаи протестуют против покачивания первых коротко остриженных голов в обшитом панелями люксе «Билтмора». Отель пытается выглядеть старше.

Коридоры «Коммодора» с выцветшими розовыми обоями на стенах кончаются тоннелями и подземными городами – какой-то тип продал нам неисправный «Мармон»,[20] а во вращающейся двери полчаса вращалась пьяная компания.

Возле пансиона в Уэстпорте, где мы просидели всю ночь, дописывая рассказ, цвела сирень, встречавшая рассвет. Сумрачным росистым утром мы поссорились из-за отношения к нравам и помирились благодаря отношению к красному купальному костюму.

«Манхэттен» приютил нас однажды ночью, несмотря на то, что мы выглядели очень молодо и казались беспечными. Вместо благодарности мы побросали в пустой чемодан ложки, телефонную книгу и большую квадратную подушку для булавок.

Номер в «Грейморе» был мрачноватым, а шезлонг – достаточно большим для какой-нибудь куртизанки. Шум моря мешал нам уснуть.

Благодаря электрическим вентиляторам по коридорам «Нью-Уилларда» в Вашингтоне распространялся запах персиков и горячего песочного печенья, смешанный с коньячным ароматом, исходившим от коммивояжеров.

А в гостинице «Ричмонд» были длинные коридоры с запертыми номерами, мраморная лестница и мраморные статуи богов, сгинувшие где-то в оглашавшихся эхом подвалах.

Администрация «О. Генри» в Гринсвилле полагала, что в тысяча девятьсот двадцатом году муж и жена не должны носить одинаковые бриджи, а мы полагали, что в воде, льющейся в ванну, не должно быть примеси красной глины.

На другой день юбки молодых южанок в Афинах надувались, как паруса, от воя граммофонов. Аптеки были наполнены множеством запахов, вокруг – очень много тонкой кисеи и очень много народу, все просто проездом… Мы уехали на рассвете.

1921

В лондонском «Сесиле» все были вежливы; долгие величественные сумерки на реке дисциплинируют, а мы были молоды, но нас все равно поражали индусы и королевские процессии.

В парижском «Сен-Джеймс и Албани» весь номер провонял нашим армянским бурдюком из необработанной козлиной шкуры, и «мороженое», которое не тает, мы положили за окно; там имелись непристойные открытки, но мы были беременны.

В венецианском «Ройял Даниэли» был игровой автомат, на подоконнике – вековой слой воска, а на американском эсминце служили превосходные офицеры. Мы веселились, плывя на гондоле, все время хотелось послушать нежную итальянскую песню.

В залах для приемов в Hôtel d’Italie во Флоренции равным образом запечатлелись в памяти бамбуковые занавески, больная астмой, жалующаяся на зеленый плюш, и рояль из черного дерева.

А на золоченой филиграни «Гранд-Отеля» в Риме обосновались блохи; скрываясь за пальмами, чесались служащие Британского посольства; администратор и портье сказали, что начался блошиный сезон.

В лондонском «Клариджез» подавали клубнику на золотом блюде, а вот номер располагался в глубине здания, и там весь день было сумрачно, к тому же официанту было все равно, съезжаем мы или нет, хотя из всего персонала мы только с ним и общались.

Осенью мы перебрались в «Коммодор» в Сент-Поле, и пока ветер гонял по улицам опавшие листья, мы ждали рождения нашего ребенка.

1922–1923

Стены в «Плаза» были увешаны гравюрами, гостиница изысканная и тихая, а метрдотель был настолько любезен, что никогда не отказывался дать пять долларов взаймы или одолжить «Роллс-Ройс». В те годы мы путешествовали не много.

1924

Deux Mondes в Париже торцом выходила в унылый бездонный внутренний двор у нас за окном. По ошибке мы искупали дочку в биде, потом она выпила джин с шипучкой, приняв напиток за лимонад, а на другой день сломала столик для завтрака.

В отеле «Гриммз-Парк» в Йере кормили козлятиной, а в горячем облаке белой пыли делалась ломкой и утрачивала присущий ей цвет бугенвиллия. У входа в парк и возле борделей слонялось множество солдат, слушавших патефоны-автоматы. Ночи, наполненные запахами жимолости и армейской кожаной амуниции, с трудом поднимались по склону горы и окутывали сад миссис Эдит Уортон.[21]

На пляже Рул в Ницце мы решили, что разумнее снять номер без вида на море, что все смуглые мужчины – принцы, что даже в мертвый сезон нам всё это не по карману. Во время ужина на террасе в наши тарелки падали звезды, а мы, пытаясь почувствовать себя там уютнее, искали глазами знакомые лица людей с нашего парохода. Однако мимо никто не прошел, и когда подали filet de sole Ruhl[22] и вторую бутылку шампанского, мы остались наедине с темно-синим великолепием.

Hôtel de Paris в Монте-Карло напоминал роскошный особняк из детективного романа. Чиновники выдали нам все: билеты и письменные разрешения, карты и странные, только что оформленные удостоверения личности. Сидя на солнце, уже получившем официальный статус, мы довольно долго ждали, пока они обеспечивали нас всем необходимым, чтобы мы смогли стать желанными гостями Казино. Наконец, сделавшись хозяевами положения, мы властным тоном послали коридорного за зубной щеткой.

С глицинии во дворе Hôtel d’Europe в Авиньоне капала вода, грохот рыночных тележек возвестил о наступлении рассвета. В мрачном баре пила мартини одинокая дама в жакете и юбке из твида. В Taverne Riche мы встречались с французскими друзьями и слушали, как отражается от городских стен предзакатный перезвон колоколов. Над широкой спокойной Роной громадной химерой возвышался в золотистой дымке заката Папский дворец, а мы усердно бездельничали, сидя под платанами на другом берегу.

В «Континентале», что в Сен-Рафаэле, какой-то французский патриот, подобно Генриху IV, поил своих маленьких детишек красным вином, а поскольку в начале лета там убрали все ковры, эхо детских воплей протеста вносило приятное разнообразие в звон металлической и фарфоровой посуды. К тому времени мы уже могли распознать несколько французских слов и чувствовали себя своими в стране.

Hôtel du Cap в Антибе был почти безлюдным. Дневная жара застревала в полых бело-голубых кирпичах балкона, а мы сидели на больших кусках брезента, которые расстелили на террасе наши друзья, грели на солнышке свои загорелые спины и изобретали новые коктейли.

«Мирамаре» в Генуе украшал темную береговую линию гирляндами огней, а яркий свет окон гостиниц, расположенных в вышине, выхватывал из темноты очертания холмов. Мужчин, шествовавших вдоль нарядно украшенных аркад, мы принимали за непризнанных Карузо, но все они уверяли нас, что Генуя – деловой город, очень похожий на Америку и Милан.

В Пизу мы приехали ночью, и найти падающую башню нам удалось только на обратном пути, когда мы, уже покинув гостиницу «Роял Виктория», случайно проезжали мимо. Башня стояла в чистом поле, совсем одна. Река Арно была грязной и привлекала гораздо меньше внимания, чем в кроссвордах.

В римском отеле «Квиринал» умерла мать Мэриона Кроуфорда.[23] Все горничные помнят об этом событии и рассказывают постояльцам, как потом застилали весь номер газетами. Гостиные герметически закрыты, а окна не открываются, потому что вплотную к ним стоят кадки с пальмами. Англичане средних лет клюют носом в спертом воздухе и грызут несвежий соленый арахис со знаменитым гостиничным кофе, наливая его из большого, как каллиопа,[24] аппарата, полного кофейной гущи и напоминающего стеклянные шары, в которых при сотрясении поднимается снежная буря.

В римском Hôtel des Princes, где нашей насущной пищей был сыр Bel Paese с вином Corvo, мы подружились с хрупкой старой девой, которая намеревалась оставаться там до тех пор, пока не дочитает трехтомную историю семейства Борджиа. Простыни были влажные, а ночи то и дело оглашались храпом соседей, но нам было все равно, ведь мы в любую минуту могли вновь спуститься по лестнице и выйти на любимую Via Sistina, вдоль которой цвели жонкилии и просили подаяния нищие. В то время мы были слишком высокомерны, чтобы пользоваться путеводителями, и хотели отыскать развалины без посторонней помощи, что и сделали, когда нам надоели рыночные площади, ночная жизнь и сельская местность. Замок Святого Ангела понравился нам благодаря непостижимому единству его круглой формы, реке и обломкам, разбросанным вокруг его основания. Просто дух захватывает, когда в римских сумерках вы блуждаете между столетиями, а при виде Колизея вновь обретаете чувство пространства и времени.

1925

В нашей гостинице в Сорренто мы увидели тарантеллу,[25] причем настоящую, а раньше мы видели великое множество хитроумных переделок…

Южное солнце вогнало в дремоту весь двор «Квисисаны». Под высоким кипарисом пытались бороться с сонливостью странные птицы, а Комптон Маккензи[26] объяснял нам, почему он живет на Капри: у англичан должен быть остров.

«Тиберио» – белоснежный отель, построенный на высоком месте и украшенный фестонами вдоль основания, вровень с округлыми крышами Капри с их углублениями – водостоками на случай дождей, которых никогда не бывает. Мы поднимались к отелю по темным извилистым улочкам, где ютились рембрандтовские пекарни и мясные лавчонки; потом мы спускались обратно и вновь окунались в мрачную языческую истерию Пасхи на Капри, символизировавшую воскрешение народного духа.

Когда мы вернулись в Марсель – снова проездом на север, – яркое солнце над оживленным портом побелило приморские улицы, и в маленьких кафе на углу пешеходы весело обсуждали ошибки в пароходном расписании. Это биение жизни нас чертовски порадовало.

Гостиница в Лионе выглядела старомодной, и там никто никогда не слыхал о картофеле по-лионски, к тому же нам так надоели туристические поездки, что мы бросили там свой маленький «Рено» и в Париж отправились поездом.

Номера в отеле «Флорида» расположены наискосок друг от друга; с карнизов для занавесок сошла позолота.

Несколько месяцев спустя мы вновь отправились в путь, решив поездить по югу страны; в Дижоне мы ночевали вшестером в одной комнате (отель «Дыра», пансион от двух франков, льющаяся вода), потому что больше ночевать было негде. Наши друзья считали, что это их слегка компрометирует, но храпели до самого утра.

В городке Сали-де-Беарн, в Пиренеях, мы лечились от колита, главной болезни того года, и отдыхали в отеле «Бельвью», в номере, отделанном белой сосной и освещенном бледным солнцем, которое катилось вниз с Пиренеев. На камине в нашем номере стояла бронзовая статуя Генриха IV: в этом городке родилась его мать. Заколоченные досками окна Казино были заляпаны птичьим пометом – прогуливаясь по застланным туманом улицам, мы купили трости с пиками на конце и были слегка разочарованы всем на свете. На Бродвее приняли нашу пьесу, и киношники предлагали шестьдесят тысяч долларов, но к тому времени мы сделались хрупкими, как фарфоровые статуэтки, и казалось, что всё это не имеет большого значения.

Когда курс лечения закончился, взятый напрокат лимузин довез нас до Тулузы, кренясь на сторону при объезде серой стены Каркассона и разогнавшись на протянувшихся вдаль незаселенных равнинах Кот-д’Аржана. Отель «Тиволье», нарядный с виду, был совершенно заброшен. Желая убедиться, что в этом мрачном склепе еще продолжается жизнь, мы то и дело вызывали звонком официанта. Он возмущался, но приходил, и в конце концов мы вынудили его принести нам так много пива, что оно усугубило мрак.

В отеле «О’Коннор» мерно покачивались в гостиничных креслах, благоразумно убаюкивая свое прошлое, старые дамы в белых кружевах. Зато в кафе, расположенных на Английской набережной, по цене портвейна подавали синие сумерки, а мы танцевали местное танго и смотрели, как трясутся от холода девушки в платьях, подходящих для отдыха на Лазурном берегу. Мы с друзьями направились в ресторан «Перрокет», одна из нас – с голубым гиацинтом, другой – со скверным характером, из-за которого он купил тележку, полную жареных каштанов, и тут же щедрой рукой распространил их теплый, пригорьковатый аромат по всей холодной весенней ночи.

В грустном августе того года мы съездили в Ментону, где заказали буйабес в похожем на аквариум павильоне у моря, напротив гостиницы «Виктория». Холмы серебристо-оливкового цвета своими очертаниями идеально подходили для обозначения границы.

Покидая Ривьеру после третьего лета, мы заглянули в отель «Континенталь» в Канне навестить знакомого писателя. Он гордился тем, что самостоятельно принял решение взять себе черную дворнягу. У него были хорошенький домик и хорошенькая жена, и мы с завистью смотрели на его удобные предметы обихода, благодаря которым складывалось впечатление, будто он удалился от мира, хотя на самом деле он всегда воспринимал внешний мир по-своему, ограничивая его влияние.

Вернувшись в Америку, мы поселились в гостинице «Рузвельт» в Вашингтоне и навестили одну из наших матерей. Хлипкие однотипные гостиницы серийного производства вызывали у нас такое чувство, будто, живя в них, мы занимаемся профанацией – мы покинули клинкерные мостовые[27] и вязы Вашингтона с его разнородными качествами и продолжили путь на юг.

1927

Путь до Калифорнии очень далек, к тому же по дороге приходилось поворачивать такое множество никелированных ручек, избегать стольких технических новинок, взывать к помощи такого количества кнопок – короче, встречалось так много непривычного и так много «Фреда Харви»,[28] что когда один из нас решил, будто у него аппендицит, мы сошли с поезда в Эль-Пасо. Захламленный мост с шумом переносит вас в Мексику, где рестораны украшены папиросной бумагой и можно купить контрабандную парфюмерию – после войны мы ни разу не видели мужчин с револьверами на бедрах и потому восхищались техасскими рейнджерами.

До Калифорнии мы добрались как раз к началу землетрясения. Погода была солнечная, а ночами туманная. На освещенной шпалере за окнами «Амбассадора» висели в тумане белые розы; в пятне аквамаринового света непрестанно выкрикивал нечто невразумительное неестественно большой попугай яркой расцветки – само собой, все принимали эти возгласы за непристойную брань; дисциплинированность калифорнийской флоры подчеркивали горшки с геранью. Мы воздали должное неброской, слегка отрешенной и старомодной красоте Дианы Мэннерс[29] и пообедали в «Пикфэре»,[30] где поразились тому, как энергично покоряет жизнь Мэри Пикфорд. Заботливый лимузин в удобное для жителей Калифорнии время доставил нас туда, где мы были глубоко тронуты хрупкостью Лиллиан Гиш,[31] слишком спешившей жить и питавшей слабость к оккультным наукам.

Оттуда мы направились в отель «Дюпон» в Уилмингтоне. Одна знакомая привела нас на чашку чая в отделанный красным деревом укромный уголок почти феодального поместья, где от серебряного чайного сервиза робко, словно извиняясь, отражался солнечный свет, были сдобные булочки четырех сортов, четыре абсолютно одинаковые дочери в одежде для верховой езды и хозяйка дома, слишком энергично оберегавшая очарование минувшей эпохи, чтобы разлучаться с детьми. Мы сняли большой старинный особняк на реке Делавэр. Квадратная форма комнат и размах колонн должны были действовать успокаивающе и придавать нам здравомыслия. Во дворе росли унылые конские каштаны и белая сосна, изогнувшаяся так же красиво, как на японском рисунке кисточкой.

Мы съездили в Принстон. Там появилось новое общежитие в колониальном стиле, но в кампусе был всё тот же учебный плац с вытоптанной травой, словно предназначенный для романтичных призраков «Легкого Кавалериста Гарри» Ли и Аарона Бёрра.[32] Мы полюбили сдержанные очертания старинного кирпичного Нассо-Холла,[33] который по-прежнему представляется оплотом старых американских идеалов, полюбили луга и ильмовые аллеи, полюбили университетские окна, распахнутые навстречу весне – распахнутые навстречу всему, что есть в жизни, – правда, лишь на мгновение.

В отеле «Кавалье» в Вирджиния-Бич негры носят штаны до колен. Городок подчеркнуто, театрально южный, не особо поощряющий новизну, зато там расположен лучший пляж в Америке; в то время, еще до постройки коттеджей, там были дюны, и лунный свет, спотыкаясь, падал на песчаную зыбь вдоль набережной.

Отправившись в путь в следующий раз, мы, столь же растерянные и непоседливые, как и прежде, совершили дармовую поездку на север, в Квебек. Предполагалось, что мы напишем о ней. «Шато-Фронтенак» сплошь состоял из игрушечных каменных сводов – ни дать ни взять замок оловянного солдатика. Сильный снегопад приглушал наши голоса, огромные, как сталактиты, сосульки на низких крышах превращали город в ледяную пещеру. Мы почти все время проводили под гулкими сводами нашего номера, вдоль стен которого стояли лыжи: тамошний инструктор пытался привить нам хорошее отношение к лыжному спорту, хотя кататься мы не умели. Впоследствии его в том же качестве взяло под свое крыло семейство Дюпонов, и он сделался пороховым магнатом или кем-то в этом роде.

Решив вернуться во Францию, мы провели ночь в гостинице «Пенсильвания», манипулируя новыми радио-наушниками и прислугой; уже к вечеру там можно было превратить костюм в кусок льда. И все же нас поражали автономные гостиничные номера с ледяной водопроводной водой, которые могли функционировать, даже если их осаждала толпа репортеров. Мы крайне редко поддерживали связь с внешним миром, и в такие минуты нам казалось, что мы очутились на переполненной станции метро.

Наша гостиница в Париже имела треугольную форму и фасадом выходила на квартал Сен-Жермен-де-Пре. По воскресеньям мы сидели в Deux Magots и смотрели, как люди, благочестивые, точно оперный хор, входят в старинные двери аббатства, или наблюдали за французами, читавшими газеты. За кислой капустой в Lipp велись долгие разговоры о балете, а бесплодные часы восстановления сил заполнялись прогулками вдоль книжных и журнальных развалов на пронизывающе сырой аллее Бонапарта.

Путешествовать стало уже не так интересно. Во время следующей поездки, в Бретань, мы остановились в Ле-Мане. Тем знойным летом сонный городок плавился от жары, и в гостиничной столовой обедали только коммивояжеры, по-хозяйски передвигавшие свои стулья по не покрытому коврами полу. Вдоль дороги на Ла-Боль росли платаны.

В отеле «Палас» в Ла-Боле, среди всеобщей элегантной сдержанности, мы чувствовали себя грубиянами. На пустынном сине-белом пляже загорали дети, был отлив, и море отступило достаточно далеко, чтобы они могли рыться в песке в поисках крабов и морских звезд.

1929

Мы уехали в Америку, но там в отелях не останавливались. Вернувшись в Европу, мы до утра остановились в Генуе, в залитой солнцем гостинице «Бертолини». Ванная там была отделана зеленым кафелем, чисткой и утюжкой одежды занимался очень вежливый служащий, и можно было разучивать балетные па, вместо перекладины используя спинку медной кровати. Было приятно увидеть, как на террасированном склоне холма воюют за место под солнцем бурно распускающиеся бутоны ярких цветов, и вновь почувствовать себя иностранцами.

Добравшись до Ниццы, мы из соображений экономии поселились в отеле «Бо Риваж», повернувшемся своими многочисленными витражами в сторону сверкающего на солнце Средиземного моря. Была весна, и на Английской набережной стоял невыносимый холод, однако толпы людей упорно прогуливались в летнем темпе. Мы любовались росписью на окнах перестроенных дворцов на площади Гамбетты. Вечером, когда мы шли пешком, в туманном полумраке звучали тихие чарующие голоса, звавшие нас полюбоваться первыми звездами, но нам было некогда. Мы сходили в «Казино» на пирсе, где посмотрели скверные балеты, и едва не доехали до Вильфранша ради салата с анчоусами и совершенно особого буйабеса.

В Париже мы снова соблюдали режим экономии – в гостинице, где еще не просох цемент; название мы уже забыли. Проживание обошлось нам в кругленькую сумму, так как мы каждый вечер ужинали в ресторанах, чтобы избегать табльдотов[34] с крахмалом в некоторых блюдах. Нас пригласила на ужин Сильвия Бич,[35] и разговор шел только о людях, открывших Джойса; мы бывали в гостях у знакомых, живших в более приличных отелях: у Зои Акинс,[36] пытавшейся как можно ярче описать открытые камины в ресторане «Фойо», и в «Порт-Рояле» у Эстер,[37] которая повела нас осматривать мастерскую Ромейн Брукс,[38] рай в стеклянном кубе, парившем высоко над Парижем.

Потом – снова на юг, а вместо ужина – бесплодный спор из-за выбора отеля: в Боне была гостиница, где Эрнесту Хемингуэю пришлась по вкусу форель. В конце концов мы решили ехать всю ночь – и досыта наелись во дворе конюшни с видом на канал; мы были уже настолько ослеплены бело-зеленым великолепием Прованса, что нас перестало волновать качество пищи. Той ночью мы остановились под деревьями с белыми стволами и опустили ветровое стекло, чтобы впустить лунный свет, полюбоваться просторами юга и насладиться ароматом ветерка, беспокойно шелестевшего листьями тополей.

Во Фрежюсе, на взморье, построили новую гостиницу, ничем не примечательное здание, фасадом выходящее на пляж, где купаются матросы. Мы чувствовали огромное превосходство над окружающими, вспоминая о том, что были первыми путешественниками, которым это место приглянулось летом.

После того как в Канне закончился купальный сезон, а в расщелинах скал повзрослели родившиеся в тот год осьминоги, мы отправились обратно в Париж. Ночь краха фондовой биржи мы провели в отеле «Бо-Риваж» в Сен-Рафаэле, в номере, который на пару лет раньше занимал Ринг Ларднер.[39] Мы выехали как только смогли, поскольку у нас был большой опыт по этой части – куда печальнее снова столкнуться с прошлым и обнаружить, что оно не дотягивает до настоящего, чем позволить ему ускользнуть от вас и навсегда остаться в памяти некой гармоничной концепцией.

В отеле «Юлий Цезарь» в Арле мы сняли номер, который некогда был молельной комнатой. Поехав вдоль берега застоявшегося гнилого канала, мы добрались до развалин римского жилого дома. За величавыми колоннами находилась кузница, а на лугу паслись в отдалении друг от друга несколько коров, питавшихся золотистыми цветами.

Потом – дальше на север; над Севеннской долиной, безжалостно разлучившей горы, простирался сумеречный небесный свод, и плоские вершины выглядели ужасно одинокими. Под нашими колесами хрустели колючки каштанов, а над горными коттеджами вился ароматный дым. Придорожная гостиница выглядела скверно, полы были покрыты опилками, однако в трактире нам подали самого вкусного фазана, который мы когда-либо ели, и самую вкусную колбасу, а перины были просто чудесные.

Сквер перед деревянной эстрадой в Виши был покрыт опавшей листвой. На дверях в Hôtel du Parc висели листочки с советами врача, напечатанными и на обеденных картах, но гостиная была заполнена людьми, пившими шампанское. Нам очень понравились огромные деревья в Виши и то, как приятный городок приютился в лощине.

Добравшись до Тура, мы почувствовали себя в своем маленьком «Рено», как кардинал Балю в его клетке.[40] В Hôtel de L’Univers было не менее душно, зато после ужина мы нашли кафе, битком набитое людьми, игравшими в шашки и хором распевавшими песни, и мы решили, что все-таки сможем продолжить путь в Париж.

Нашу дешевую гостиницу в Париже превратили в школу для девочек – и мы поселились в гостинице без названия на Рю дю Бак, где в затхлом воздухе пожухли пальмы в кадках. Благодаря тонким перегородкам мы многое узнали о личной жизни и естественных функциях организмов наших соседей. Вечерами мы шли мимо литых колонн театра «Одеон» и в гангренозной статуе за оградой Люксембургского сада узнавали Екатерину Медичи.

Зима выдалась тяжелая, и, чтобы позабыть трудные времена, мы уехали в Алжир. Отель «Оазис» был обнесен декоративными решетками в мавританском стиле; аванпостом цивилизации был бар, где никто не стеснялся своих чудачеств. На улицах, прислонясь к белым стенам домов, сидели нищие, а преобладание людей в форме колониальных войск создавало отчаянно залихватскую обстановку во всех кафе. У берберов грустные доверчивые глаза, но на самом деле доверяются они только судьбе.

По улицам Бу-Саада разносилось благоухание амбры, исходившее от просторных одежд, которые носят жители пустыни. Мы смотрели, как на фоне мертвенно-бледного неба спотыкается о песчаные кочки луна, и верили гиду, когда он рассказывал нам о своем знакомом священнике, способном усилием воли вызывать железнодорожные катастрофы. Танцовщицы Улед-Наиль[41] оказались очень смуглыми привлекательными девушками, которые во время ритуального танца превращаются в безликие идеальные инструменты для секса, позвякивающие золотыми украшениями точно в такт первобытным мелодиям своего дикого племени, скрывающегося в далеких горах.

В Бискре все трещало по швам; улицы ползли по городу, словно потоки раскаленной лавы. Под открытым пламенем газовых рожков арабы торговали нугой и лепешками с ядовитой гвоздикой. После выхода фильмов «Сад Аллаха» и «Шейх» в городе появилось множество неудовлетворенных женщин. На крутых булыжных улочках мы вздрагивали при виде ярко-красных бараньих туш, висевших перед мясными ларьками.

В Эль-Кантаре мы остановились в беспорядочно выстроенной гостинице, увитой глицинией. Из глубин узкого ущелья поднялись лиловые сумерки, окутавшие город, и мы пошли в гости к художнику, который жил в уединенном месте, в горах, где писал копии картин Месонье.[42]

Затем – Швейцария и совсем другая жизнь. В парке «Гранд-Отеля» в Глионе была в расцвете весна, и в горном воздухе искрилась панорама мира. Солнце согревало нежные цветы на плодовых деревьях, которые росли среди скал, а далеко внизу ярко блестело Женевское озеро.

За балюстрадой лозаннского «Паласа» охорашиваются на ветру, точно птицы, парусные лодки. На посыпанной гравием террасе плетут кружевные узоры ивы. Все постояльцы – элегантно одетые беглецы, скрывающиеся от жизни и смерти; находясь в безопасности на отгороженном от мира балконе, они раздраженно гремят чайными чашками и учатся правильно произносить названия швейцарских отелей и городов с клумбами и ракитником – золотым дождем; в этой стране даже уличные фонари увенчаны коронами из вербены.

1931

В ресторане при Hôtel de la Paix в Лозанне неторопливо играли в шашки мужчины. В американских газетах начали открыто писать о кризисе, и нам захотелось вернуться на родину.

Однако еще две летних недели мы провели в Анси, после чего решили больше никогда туда не ездить, потому что недели эти были просто чудесными, и так же провести время еще раз было бы невозможно. Сначала мы жили в «Бо-Риваж», увитом розами отеле с вышкой для прыжков в воду, закрепленной в стене у нас под окном, между небом и озером, но внизу, на плоту, были огромные мухи, поэтому мы перебрались на другой берег озера, в Ментону. Вода там была зеленее, длинные тени хранили прохладу, и по уступам обрыва с трудом поднимались к отелю «Палас» запущенные сады. Мы играли в теннис на твердых грунтовых кортах и пробовали удить рыбу, сидя на низкой кирпичной стене. От летней жары в купальне из белой сосны кипела смола. Вечерами мы прогуливались до кафе, украшенного японскими фонариками, похожими на цветы, и в сырой темноте белые туфли светились, как радий. Казалось, вернулись те добрые, навеки ушедшие времена, когда мы еще любили летние гостиницы и верили в философский подтекст популярных песен. В один из вечеров мы танцевали венский вальс, а потом просто-напросто кружились без музыки.

В «Ко-Палас», на высоте в тысячу ярдов, мы танцевали на неровном дощатом полу павильона, где пили чай, макая тосты в горный мед.

Когда мы проездом остановились в Мюнхене, «Регина-Паласт» пустовал; нам предоставили апартаменты, где в те дни, когда члены королевской семьи путешествовали, останавливались принцы крови. Молодые немцы шагали по тускло освещенным улицам с мрачным видом – под вальсы в пивных на открытом воздухе все говорили о войне и трудных временах. Торнтон Уайлдер повел нас в знаменитый ресторан, где пиво было достойно серебряных кружек, в которых его подавали. Мы осмотрели бережно хранимые свидетельства проигранного дела; планетарий оглашался эхом наших голосов, и во время лекции о том, как устроен мир, мы заблудились в темно-синем космосе.

Лучшим отелем в Вене был «Бристоль»; он тоже пустовал, и потому нам были очень рады. Наши окна выходили на обветшалые барочные украшения Оперного театра, возвышавшегося над поникшими верхушками вязов. Обедали мы в ресторане вдовы Захер[43] – над дубовыми панелями стены висела гравюра с изображением Франца Иосифа, ехавшего в карете по какому-то более счастливому городу много лет назад; за кожаной ширмой обедал кто-то из Ротшильдов. Город был уже – или еще – беден, и люди, окружавшие нас, выглядели замкнутыми и изможденными.

Несколько дней мы прожили в «Веве Паласе» на Женевском озере. В гостиничном парке росли самые высокие деревья, которые мы когда-либо видели, а над поверхностью озера били крыльями гигантские одинокие птицы. Чуть поодаль был небольшой нарядно украшенный пляж с современным баром; мы сидели там на песке и обсуждали венские рестораны.

В Париж мы возвращались на автомобиле – то есть нервничали, сидя в своем «Рено» мощностью в шесть лошадиных сил. В знаменитом отеле «Ла Клош» в Дижоне нам достался уютный номер с ванной, оснащенной адски сложными механизмами, которые работник, занимавшийся утюжкой и чисткой одежды, с гордостью называл американской водопроводной системой.

Оказавшись в Париже в последний раз, мы удобно устроились среди поблекшего великолепия отеля «Мажестик». Мы побывали на Выставке,[44] где дали волю своему воображению, разглядывая золотистые факсимиле с видами Бали. Унылые затопленные рисовые поля на унылых далеких островах поведали нам неизменную старую историю о труде и смерти. Непосредственное соседство такого множества реплик, представлявших такое множество разных культур, приводило в замешательство – и навевало тоску.

Вернувшись в Америку, мы остановились в «Нью-Йоркере», поскольку в рекламных объявлениях было сказано, что отель недорогой. Повсюду все жертвовали покоем ради спешки, и на мгновение жизнь там показалась невыносимой, хотя сверху было видно, как в синих сумерках всё вокруг сверкает огнями.

На сонных, захолустных улицах Алабамы демонстрировали каллиопу, из последних сил игравшую песенки нашей молодости. Некоторые члены семьи болели, и в доме было полно сиделок, поэтому мы остановились в большом новом роскошном отеле «Джефферсон Дэвис». Наконец-то начали разваливаться старые дома близ делового района. Вдоль кедровых аллей на окраине выстроились новые бунгало; под старым железным оленем цвела ялапа, аккуратно вымощенные кирпичом тротуары окаймляла восточная туя, а мостовые поросли густой сорной травой. Там ничего не происходило со времен Гражданской войны. Все уже забыли, зачем был построен отель, и портье предоставил нам три комнаты и четыре ванные за девять долларов в день. Одну комнату мы использовали как гостиную, так что коридорным было где прикорнуть в ожидании нашего вызова.

1932

В самой большой гостинице в Билокси мы читали Книгу Бытия и смотрели, как море устилает пустынный берег мозаикой из черных веточек.

Мы отправились во Флориду. Унылые болота перемежались библейскими указателями пути к лучшей жизни; в солнечном свете растворялись рыболовные суда. Отель «Дон Сезар» в Пассагриле лениво растянулся над усеянной пнями дикой местностью, целиком отдавшись ослепительно яркому солнцу залива. Сумерки, сгущавшиеся на пляже, наполняли темнотой разноцветные переливчатые раковины, а следы бродячего пса на мокром песке закрепляли его право беспрепятственно прогуливаться по берегу океана. Вечерами мы гуляли и обсуждали пифагорову теорию чисел, а днем ловили рыбу. Нам было жаль морских окуней и желтохвостов – они казались такой легкой добычей, что улов не приносил никакой радости. Загорая на отдаленном пляже, мы читали «Семеро против Фив».[45] Отель был почти пуст, и столь многие официанты дожидались конца рабочего дня, что нам кусок в горло не лез.

1933

Номер в «Алгонкине» находился на одном из верхних этажей, среди золоченых башен Нью-Йорка. Каждый час звенели куранты, и этот звон едва доносился до мрачных узких улиц внизу. В номере стояла страшная жара, зато ковры были мягкие, а темные коридоры за дверью и ярко освещенные фасады зданий за окном изолировали нас от внешнего мира. Много времени мы тратили на сборы в театры. Мы посмотрели картины Джорджии О’Киф[46] и испытали глубокое эмоциональное потрясение, оказавшись во власти тех возвышенных желаний, что столь адекватно выражены посредством ярких абстрактных форм.

Мы давно хотели съездить на Бермудские острова. И вот поехали. В гостинице «Элбоу-Бич» было полно новобрачных, проводивших там медовый месяц; они так упорно смотрели друг на друга сияющими глазами, что мы бесстыдно переехали.[47] В гостинице «Сент-Джордж» было уютно. Вокруг деревьев росли ниспадающие кусты бугенвиллеи, а под окнами домов коренных жителей, соблюдавших там непостижимые тайные обряды, тянулась длинная лестница. Вдоль балюстрады спали кошки, подрастали прелестные дети. Мы катались на велосипедах по незащищенным от ветра дамбам и словно завороженные в изумлении следили за такими феноменами, как петухи, рывшиеся в земле среди цветов сладкого бурачка. Мы пили херес на веранде, над спинами поджарых лошадей, привязанных на городской площади. Мы много путешествовали, думали мы. Быть может, эта поездка надолго станет последней. Мы считали, что Бермуды – вполне подходящее место, чтобы стать последним за много лет, проведенных в путешествиях.

Сон и бодрствование

Декабрь 1934 г

Несколько лет назад я прочел рассказ Эрнеста Хемингуэя «И вот ложусь я спать» и решил, что это наиболее точное описание бессонницы, и тут просто нечего добавить. Теперь я понимаю: дело в том, что тогда я крепко спал почти каждую ночь; судя по всему, бессонница каждого человека так же отличается от бессонницы соседа, как в дневное время различаются их надежды и устремления.

Так вот, если бессонница неизбежна, ее первые признаки обычно появляются, когда вам под сорок. Ваши драгоценные семь часов сна резко сокращаются до двух. Остаются – если повезет – первая ночная «сладость сна»[48] и последний глубокий сон под утро, но между ними возникает зловещий промежуток, который постоянно увеличивается. Это период, о котором написано в Псалтыри: Scuto circumdabit te veritas eius: non timebis a timore nocturne, a sagitta volante in die, a negotio perambulante in tenebris.[49]

У одного моего знакомого расстройство сна началось с мыши; что до меня, то я предпочитаю винить во всем одного-единственного комара.

Мой приятель в одиночку приводил в порядок свой загородный дом и в конце утомительного дня обнаружил, что единственным спальным местом является детская кровать – довольно длинная, но по ширине подходящая разве что младенцу. Короче говоря, он плюхнулся на эту кроватку и вскоре забылся сном, но при этом невольно свесил одну руку вниз. Несколько часов спустя он проснулся – как ему показалось – от булавочного укола в палец. Он вяло шевельнул рукой и вновь задремал – чтобы вновь проснуться от того же ощущения.

На сей раз он зажег лампу – и увидел, что в окровавленный кончик пальца впилась маленькая кровожадная мышка. Мой приятель, по его словам, «вскрикнул», хотя, скорее всего, он испустил истошный вопль.

Мышь отпустила палец. А ведь она собиралась сожрать человека, причем не спеша – так, словно он спал беспробудно. И теперь ему грозила опасность перестать спать вообще, даже урывками. Приятель, ставший жертвой мыши, сидел на кровати совершенно измученный и весь дрожал. Он думал о том, как бы поместить кровать в клетку и спать в этой клетке до конца своих дней. Однако той ночью заказывать клетку было уже поздно, и в конце концов он задремал, после чего то и дело просыпался от страха: ему снилось, будто он – Крысолов, чьи крысы повернули обратно и гонятся за ним.

С тех пор он не может уснуть, если в комнате нет кошки или собаки.

А моя встреча с ночными вредителями произошла в период крайнего изнеможения: слишком много взятых на себя обязательств, стечение обстоятельств, сделавшее работу вдвое тяжелее, болезнь внутри и рядом – как известно, беда не приходит одна. Ах, как долго я планировал выспаться после завершения всех своих дел, с каким нетерпением ждал возможности отдохнуть в постели, мягкой, как облако, и надежной, как могила! Даже приглашение отужинать a deux с Гретой Гарбо оставило бы меня равнодушным.

И все же, получи я такое приглашение, мне следовало бы его принять, ибо ужинал я в одиночестве, а вернее сказать, сам служил ужином одинокому комару.

Просто поразительно, насколько один комар может быть опаснее тучи этих насекомых. К нашествию насекомых можно подготовиться, а вот один комар становится индивидом – отвратительным, наделенным губительной способностью биться не на жизнь, а на смерть. Сей индивид – совершенно один – появился в сентябре на двадцатом этаже нью-йоркского отеля, такой же нежданный гость, как броненосец. Его появление было связано с тем, что штат Нью-Джерси сократил ассигнования на осушение болот, после чего он в числе других представителей молодого поколения своей семьи вынужден был наведываться в соседние штаты в поисках пропитания.

Ночь выдалась теплой – однако после первого столкновения, после неудачных попыток прихлопнуть противника, тщетных поисков, нанесения ударов по собственным ушам с опозданием на долю секунды я решил воспользоваться старинным рецептом и с головой укрылся простыней.

И продолжение старой истории не заставило себя ждать: укусы сквозь простыню, снайперские уколы в незащищенные места на руке, удерживающей простыню на месте, натягивание одеяла на голову с последующим удушьем, затем – изменение душевного состояния, сна уже ни в одном глазу, бешеная, бессильная ярость, и наконец – повторная охота.

С нее началась маниакальная стадия: ползание под кроватью с торшером вместо фонаря, обход комнаты, показавший, что насекомое отступило на потолок, и атака с завязанными узлом полотенцами, полученное при этом ранение – Боже мой!

После этого ненадолго наступило выздоровление, о котором, по-видимому, знал мой противник, ибо он нагло устроился неподалеку от моей головы – но я вновь промахнулся.

Наконец, еще через полчаса, в течение которых нервы напряглись до крайней степени настороженности, была одержана пиррова победа, и на деревянном изголовье кровати появилось расплывшееся пятнышко крови – моей крови.

Как я уже писал, я считаю, что той ночью, два года назад, было положено начало моей бессоннице – ведь тогда я понял, каким образом один бесконечно малый, не подлежащий измерению, элемент может помешать уснуть. У меня возникло, выражаясь несколько архиачным языком, «сомнение в собственной способности спать». От этой неуверенности я сделался мнительным. Я пил, не ежедневно, но много, и в те вечера, когда я не употреблял спиртного, мысли о том, гарантирован ли мне ночной сон, лишали меня покоя задолго до того, как наставало время ложиться спать.

Типичная ночь (жаль, не могу сказать, что все подобные ночи уже в прошлом) наступает после очень длинного трудового дня, заполненного сидячей работой и непрерывным курением. Такой день кончается, когда уже нет времени, скажем, на расслабляющий перерыв, и пора ложиться спать. Все подготовлено: книжки, стакан воды, запасная пижама – на тот случай, если я проснусь обливаясь потом, таблетки люминала в маленьком круглом тубусе, блокнот и карандаш – вдруг ночью появится мысль, достойная записи. (Это бывает нечасто – как правило, наутро эти мысли кажутся поверхностными, что не умаляет их глубины и актуальности в ночное время.)

Я ложусь, возможно, выпив стаканчик на ночь; для работы мне приходится изучать кое-какую литературу относительно научного характера, поэтому я выбираю наименее увесистый том по соответствующему предмету и читаю до тех пор, пока не выкурю в полусне последнюю сигарету. Когда одолевает зевота, я захлопываю книгу с закладкой на нужной странице, бросаю окурок в очаг, выключаю лампу. Сначала я поворачиваюсь на левый бок, поскольку при этом, как я слышал, замедляется сердцебиение, а потом – кома.

Пока всё хорошо. От полуночи до половины третьего в комнате мир и спокойствие. Затем я вдруг просыпаюсь, потревоженный одной из бед или функций организма, слишком ярким сновидением, переменой погоды – либо потеплением, либо похолоданием.

Всё быстро приводится в норму, и появляется робкая надежда на продолжение непрерывного сна, но не тут-то было – поэтому я зажигаю свет, принимаю слабенькую таблеточку люминала и вновь открываю книгу. Началась настоящая ночь, самое темное время суток. Я слишком устал и смогу читать, только если налью себе что-нибудь выпить, что приведет к плохому самочувствию на следующий день, поэтому я встаю и принимаюсь ходить. Я выхожу из спальни и по коридору иду в кабинет, затем возвращаюсь, а если дело происходит летом, то выхожу на заднюю веранду. Над Балтимором навис туман; я не могу разглядеть ни единого шпиля. Опять в кабинет, где в глаза мне бросается куча незавершенных дел: письма, верстки, расписки и так далее. Я делаю шаг по направлению к столу и тут же останавливаюсь: нет! – это стало бы роковой ошибкой. Уже ощущается слабое действие люминала, поэтому я снова пробую лечь, и на сей раз так нервничаю, что, пытаясь устроиться поудобнее, долго перемещаю подушку с места на место.

«Однажды, давным-давно, – рассказываю я себе, – понадобился принстонской команде квотербек, а на примете никого не было, и все впали в отчаяние. Главный тренер заметил, как я отрабатываю пасы и удары по мячу за боковой линией поля, и он воскликнул: “Кто этот парень – почему мы его раньше не замечали?!” Его помощник сказал: “Он впервые на стадионе”, – и ответ был таков: “Приведите его ко мне”.

…переносимся в день игры с Йельским университетом. Мой вес всего сто тридцать пять фунтов, поэтому меня выпускают на поле только в третьей четверти, при счете…»

…Но это не помогает – почти двадцать лет я использую эти грезы об утраченных грезах, чтобы вызвать сон, однако в конце концов они изрядно поблекли. Я больше не могу на них рассчитывать – хотя даже теперь, в более спокойные ночи, в них есть нечто усыпляющее…

Тогда – грезы о войне: повсюду одерживают победу японцы – моя дивизия несет большие потери и держит оборону в той части Миннесоты, где мне знаком каждый клочок земли. Весь личный состав штаба и командиры полковых артиллерийских дивизионов, прибывшие в штаб на совещание, убиты одним снарядом. Командование передано капитану Фицджеральду. При величественной осанке…

…впрочем, довольно; за годы употребления эти грезы тоже поблекли. Почти стерлись черты персонажа, который носит мою фамилию. Глубокой ночью я – всего лишь один из безвестных миллионов, едущих в черных автобусах с темными окнами и не знающих, что их ждет впереди.

Теперь снова на заднюю веранду, и под влиянием сильной умственной усталости вкупе с извращенной нервной настороженностью – словно смычок с разорванной струной на трепещущей скрипке – я испытываю неподдельный страх, когда вглядываюсь в туман над крышами, слышу резкие гудки ночных такси и назойливую монодию, возвещающую о появлении очередного гуляки в нашем районе. Страх и потери…

…Потери и страх – если я и мог бы кем-то стать и что-то сделать, то всё уже утрачено, упущено, потеряно, промотано, кануло в Лету. Я мог бы поступить вот так, воздержаться от того поступка, быть смелым там, где оказался робким, осторожным там, где пошел на опрометчивый шаг.

Не надо было так обижать ее.

И говорить это ему.

И из последних сил рваться разорвать то, что было неразрывно.

Страх уже накатывает штормовыми волнами: а вдруг эта ночь – прообраз ночи после смерти… вдруг отныне придется вечно дрожать на краю бездны, и все низкое и злобное во мне будет толкать меня вперед, а прямо впереди – лишь низость и злоба всего мира. Ни выбора, ни надежды, ни пути – лишь бесконечное повторение низких поступков и дешевых трагедий. Или навсегда остановиться на пороге жизни, не в силах ни переступить его, ни повернуть обратно. Я уже превратился в призрак, а часы бьют четыре.

На краю кровати я обхватываю голову руками. Потом – тишина, тишина… и вдруг – или так представляется ретроспективно – вдруг я засыпаю.

Сон – настоящий сон, долгожданный, желанный, словно под колыбельную. Сон так глубок, так тепла постель, так нежно меня обнимает подушка, что наступает успокоение, и я погружаюсь в небытие – теперь, после катарсиса, пережитого глубокой ночью, мои грезы переходят в сны, и снятся мне чудесные молодые люди, по молодости занимающиеся чудесными вещами, снятся девушки, которых я некогда знал, девушки с большими карими глазами, с настоящими золотыми волосами.

Осенью 16-го, в прохладный час дневной,

Я встретил Каролину под белою луной.

Играл оркестр – Бинго-Банго,

Просили нас: станцуйте танго.

Все хлопали, узнав, что мы готовы:

Она мила, а я – в костюме новом…

А ведь именно такой и была жизнь; дух мой воспаряет в минуту забытья; потом – глубже, глубже зарыться в подушку…

– …Да, Эсси, да… О Боже, ладно, я сам подойду к телефону.

Неотразимая, в ярком наряде с отливом – приходит Аврора… приходит новый день.

Мой пропавший город

Сначала был паром, неслышно отходивший от побережья Нью-Джерси на рассвете, – мгновение, кристаллизовавшееся в мой первый символ Нью-Йорка. Пять лет спустя, когда мне было пятнадцать, я прямо после уроков ездил в город посмотреть на Ину Клер в «Квакерше» и Гертруду Брайан в «Грустном мальчике».[50] Пребывая в замешательстве от своей безнадежной и печальной любви к обеим, я никак не мог сделать выбор между ними – поэтому в моих глазах они слились воедино, превратившись в одно очаровательное существо, в любимую девушку. Она стала для меня вторым символом Нью-Йорка. Паром означал триумф, девушка – романтические отношения. Со временем мне предстояло пережить и то и другое, но был и третий символ, который я где-то потерял, потерял безвозвратно.

Этот символ я обнаружил хмурым осенним днем, спустя еще пять лет.

– О, Банни![51] – вскричал я. – Банни!

Он меня не слышал – мое такси потеряло его и, проехав полквартала, снова нашло. На тротуаре появились черные капли дождя, и я увидел, как он торопливо пробирается сквозь толпу. Поверх своего неизменного коричневого костюма он надел желтовато-коричневый плащ; я был потрясен, заметив, что он стал ходить с тросточкой.

– Банни! – снова крикнул я и осекся. Я еще учился на последнем курсе в Принстоне, а он уже стал жителем Нью-Йорка. И вот, выйдя на дневную прогулку, он спешил вперед со своей тростью под усиливающимся дождем, и поскольку я должен был встретиться с ним только через час, вряд ли стоило навязываться ему заранее и вмешиваться в его личную жизнь. Однако такси не отставало от него, и, продолжая наблюдать, я всё больше поражался: это был уже не робкий маленький школяр с Холдер-Корта[52] – он уверенно шагал вперед, погруженный в свои мысли, и смотрел прямо перед собой; было очевидно, что новая обстановка подходит ему как нельзя лучше. Я знал, что у него есть квартира, где, освободившись наконец от всех университетских табу, он живет с тремя другими мужчинами, однако не только эта свобода придавала ему такую уверенность, было и нечто другое, совершенно новое, и я понял, что это – дух большого города.

Раньше я видел лишь тот Нью-Йорк, что открыт для всеобщего обозрения – я был Диком Уиттингтоном из деревни,[53] глазевшим на дрессированных медведей, или юнцом из южной провинции, плененным парижскими бульварами. Я приехал просто полюбоваться зрелищем, хотя проектировщики здания «Вулворт» и рекламы «Гонки колесниц»,[54] продюсеры музыкальных комедий и проблемных спектаклей и мечтать не могли бы о более благодарном зрителе, ведь к блеску и роскоши Нью-Йорка я относился даже не так критически, как сам город. И все же, получая по университетской почте фактически анонимные приглашения на балы дебютанток, я никогда их не принимал: быть может, я просто опасался, что действительность не будет соответствовать моему представлению о великолепии Нью-Йорка. К тому же та, кого я называл «моей девушкой», родилась и выросла на Среднем западе, который по этой причине был для меня самым теплым местом на свете, а Нью-Йорк я всегда считал циничным и жестоким – всегда, кроме того вечера, когда она оказалась в городе проездом, и благодаря ей стало светлее в мрачном баре на крыше отеля «Ритц».

Однако вскоре я потерял ее окончательно, и мне захотелось пожить в мире мужчин, а именно в таком свете и представлялся мне Нью-Йорк, когда я смотрел, как Банни уверенно шагает по улице. Неделей раньше монсеньер Фэй[55] повел меня в «Лафайет», где нам предложили блестящий ассортимент еды, именуемой hors d’oeuvre,[56] и запивали мы ее превосходным бордо, придававшим нам уверенности так же, как трость – походке Банни, но ведь это было в ресторане, а потом нам предстояло сесть в машину и возвращаться через мост в глубинку. Нью-Йорк студенческой разгульной жизни, город таких заведений, как «Бастаноби», «Шенли», «У Джека»,[57] стал невыносимым, и хотя я продолжал туда ездить, зачастую, увы, в пьяном угаре, каждая такая поездка казалась мне изменой неким незыблемым идеалам. Мое участие во всем этом было связано скорее с похотливостью, чем с распущенностью, и приятных воспоминаний о загулах тех времен почти не осталось; как однажды заметил Эрнест Хемингуэй, кабаре нужны только для того, чтобы неженатые мужчины могли знакомиться со сговорчивыми женщинами. Все прочее – пустая трата времени в духоте.

А вот тем вечером, в квартире Банни, жизнь казалась веселой и безмятежной, это была квинтэссенция всего, что я полюбил в Принстоне. К негромкому звучанию гобоя примешивался шум городской улицы, с трудом проникавший в комнату сквозь огромные баррикады из книг; диссонансом звучал лишь хруст бумаги, когда один из жильцов вскрывал конверты с приглашениями. Так я открыл для себя третий символ Нью-Йорка, после чего начал прицениваться к подобным квартирам и подыскивать знакомых, с которыми мог бы ужиться.

Но не тут-то было: в течение следующих двух лет моя судьба зависела от меня в такой же степени, в какой от заключенного зависит покрой его тюремной робы. В 1919 году, когда я вернулся в Нью-Йорк, я уже так запутался в жизненных неурядицах, что о периоде веселого монашества на Вашингтон-сквер не приходилось и мечтать. Первым делом нужно было заработать в рекламном агентстве достаточно денег, чтобы снять тесную квартирку на двоих в Бронксе. Девушка, о которой идет речь, раньше никогда не бывала в Нью-Йорке, но ей хватило ума, чтобы не прийти в восторг от подобной перспективы. И за четыре месяца, проведенных в мареве тревоги и уныния, я набрался больше впечатлений, чем за все предыдущие годы моей жизни.

Нью-Йорк сверкал всеми цветами радуги, как в первый день творения. По Пятой авеню маршировали вернувшиеся на родину войска, и навстречу им, на север и восток, инстинктивно устремились девушки – наша страна была величайшей в мире, и настроение у всех было праздничное. Слонялся ли я субботним днем, как призрак, по «Красному залу» отеля «Плаза», ходил ли на приемы в пышных садах с бассейнами в районе Восточных шестидесятых улиц, пьянствовал ли со студентами Принстона в баре «Билт мор», – я ни на минуту не забывал о том, что у меня есть другая жизнь: унылая комнатенка в Бронксе, клочок пространства в вагоне подземки, каждодневное напряженное ожидание нового письма из Алабамы – придет ли и что в нем будет написано? – мои поношенные костюмы, моя бедность – и любовь. В то время как мои друзья вступали в жизнь, становясь добропорядочными людьми, я с трудом удерживал свою утлую лодчонку на стремнине. Золотая молодежь, окружавшая юную Констанс Беннетт[58] в «Клубе двадцати», однокашники, шумно отмечавшие нашу первую послевоенную встречу в клубе «Йель-Принстон», атмосфера в домах миллионеров, где в свое время я часто бывал, – все это не имело для меня большого значения, хотя я признавал, что обстановка в подобных местах производит глубокое впечатление, и сожалел о том, что предан другой романтической идее. Я не видел никакой разницы между самым веселым застольем и самым скучным кабаре; оттуда я спешил к себе домой на Клермонт-авеню – там был мой дом, потому что за дверью меня могло ждать письмо. Одна за другой угасали мои возвышенные мечты о Нью-Йорке. А после встречи с обрюзгшей домовладелицей в Гринвич-Виллидж поблекло и сохранившееся в памяти очарование квартиры, где жил Банни. Она сказала, что я могу приводить в комнату девушек, и мысль об этом повергла меня в смятение: с какой это стати мне понадобится приводить к себе в комнату девушек? – девушка у меня есть. Я бродил по окрестностям 127-й улицы, и меня возмущала тамошняя суматошная жизнь; а иногда я покупал в аптеке «Грейз» билеты на дешевые места в театр и пытался забыться на несколько часов, отдавшись давнему страстному увлечению бродвейскими постановками. Я был неудачником – средней руки рекламным агентом, не способным начать карьеру писателя. Испытывая отвращение к этому городу, я на последние гроши напивался почти до бесчувствия и тащился домой…

…Непостижимый город. То, что произошло в результате, было типичной историей успеха, одной из многочисленных подобных историй, происходивших в те яркие годы на каждом шагу, но эта играет важную роль в моем личном фильме о Нью-Йорке. Полгода спустя, когда я вернулся, передо мной уже были открыты двери всех редакций и издательств, антрепренеры просили пьесы, кинопродюсеры стремились заполучить материал для экранизации. К моему величайшему удивлению, Нью-Йорк взял меня под свое крыло, причем не как уроженца Среднего Запада и даже не как стороннего наблюдателя, а в качестве архетипа того, что требовалось городу. Это утверждение будет нелегко понять без краткого рассказа о том, что представлял собой метрополис в 1920 году.

В городе уже высились те же белые здания, что и сегодня, уже началась эпоха бума с ее лихорадочной деятельностью, но при этом Нью-Йорк по-прежнему был почти бессловесным. Лучше других угадывал настроения простых людей и масс обозреватель Ф. П. А.,[59] но при этом он осторожничал, словно предпочитая смотреть на всё происходящее из окна. Еще не слились воедино светское общество и американское искусство – Эллен Маккей еще не вышла за Ирвинга Берлина.[60] В двадцатом году жителю Нью-Йорка показались бы бессмысленными многие работы Питера Арно,[61] и если бы не колонка Ф. П. А., читателям негде было бы вести свободную дискуссию о жизни города.

Потом многие слои нью-йоркского общества ненадолго объединила идея «молодого поколения». Люди лет пятидесяти могли делать вид, будто по-прежнему верят в существование неких «четырех сотен»,[62] а Максвелл Боденхайм[63] мог сколько угодно делать вид, будто верит в существование богемы, достойной своих красок и карандашей, – но уже начали объединяться группы способных, веселых, энергичных людей, и впервые появилось общество несколько более живое, чем то, что собиралось за массивным столом на званых обедах у Эмили Прайс Пост. Если это общество устраивало прием, там непременно набирались ума-разума состоятельные обитатели Парк-авеню, и образованный европеец впервые был вправе ожидать, что поездка в Нью-Йорк будет представлять собой нечто более приятное, чем экспедиция золотоискателей в глубь австралийского буша, застроенного высокими зданиями.

Совсем ненадолго я, знавший о Нью-Йорке меньше, чем любой репортер с полугодовым стажем, а о светском обществе города – меньше, чем любой коридорный, прислуживающий на холостяцкой вечеринке в «Ритце», оказался в положении не только выразителя той эпохи, но и ее типичного продукта. Я – хотя теперь вернее будет сказать «мы» – мы толком не знали, чего требует от нас Нью-Йорк, и это приводило нас в смятение. Спустя всего несколько месяцев после начала нашей нью-йоркской авантюры мы уже плохо представляли себе, кто мы такие, и не имели ни малейшего понятия о том, чем занимаемся. Стоило нам прыгнуть в городской фонтан или слегка повздорить с полицией, как мы становились героями светской хроники, причем в газетах приводилось наше мнение по целому ряду вопросов, в которых мы совершенно не разбирались. Все наши «связи» по существу ограничивались пятью-шестью неженатыми однокашниками да несколькими новыми знакомыми из литературной среды. Помню тоскливое Рождество, когда все наши друзья разъехались кто куда, а в гости нас никто не пригласил. Не найдя компании, которая могла бы стать для нас центром притяжения, мы сами сделались таким маленьким центром и, несмотря на свои неуживчивые характеры, постепенно приспособились к жизни тогдашнего нью-йоркского общества. А вернее сказать, Нью-Йорк забыл о нас, и мы смогли там остаться.

Это рассказ не о переменах, происходивших в городе, а о тех переменах, что происходили в авторском восприятии города. Из всей неразберихи 1920 года мне запомнилось то, как жаркой воскресной ночью я ехал по безлюдной Пятой авеню на крыше такси, как завтракал с томной красавицей Кей Лорел и Джорджем Джином Натаном[64] в прохладе «Японского сада» в «Ритце», как то и дело писал всю ночь напролет, как переплачивал за тесные квартиры и покупал великолепные, но вдребезги разбитые автомобили. Появились первые подпольные питейные заведения, вышли из моды неторопливые прогулки, лучшим местом для танцев был просторный «Монмартр», где в толпе подвыпивших студентов мелькали белокурые кудряшки Лиллиан Тэшман.[65] Все валом валили на спектакли «Деклассированная» и «Любовь небесная и любовь земная»,[66] а на представлении «Полночные безумства» можно было станцевать бок о бок с Мэрион Дэвис[67] и узнать жизнерадостную Мэри Хэй[68] среди молоденьких танцовщиц кордебалета. Нам казалось, что мы далеки от всего этого; возможно, всем кажется, что они далеки от своего окружения. Мы чувствовали себя маленькими детьми, впервые попавшими в огромный ярко освещенный сарай. Когда нас пригласили в студию Гриффита на Лонг-Айленд, мы испытывали трепет при виде знакомых лиц из «Рождения нации»; потом до меня дошло, что многие зрелища, которыми город развлекает всю страну, создают люди одинокие и не очень уверенные в себе. Мир киноактеров походил на наш собственный тем, что он находился в Нью-Йорке и не был там своим. Это был неуютный мир, ему недоставало объединяющего центра: когда я познакомился с Дороти Гиш,[69] у меня возникло такое чувство, будто оба мы стоим на Северном полюсе и идет снег. Впоследствии актеры обрели свой дом, но Нью-Йорку так и не суждено было им стать.

Иногда мы от скуки брали свой город штурмом, пуская в ход извращенное воображение в духе Гюисманса. Днем, одни в своей «квартире», мы выпивали кварту виски «Бушмиллз», подаренную Зои Акинс, и закусывали сэндвичами с маслинами, потом – на улицу, в только что заколдованный город, в чужие парадные двери, в чужие квартиры, с периодическими поездками на такси во мраке теплых ночей. Наконец-то мы с Нью-Йорком были неразлучны и тащили его за собой в каждую дверь. И до сих пор во многих незнакомых квартирах у меня возникает ощущение, что я уже бывал то ли там, то ли в квартире этажом выше или ниже – может, это было в ту ночь, когда я пытался раздеться в клубе «Скандалы», или в ту ночь, когда (как я с удивлением прочел в газете наутро) «Фицджеральд сбил с ног полицейского по эту сторону рая»? Победы в драках среди моих достижений не числились, и я тщетно пытался восстановить в памяти ход событий, которые привели к столь драматической развязке в клубе «Вебстер-Холл». И последнее, что запомнилось мне из того периода, это как однажды днем я ехал на такси между очень высокими зданиями, под розовато-лиловым небом; я принялся громко кричать, ведь у меня было все, чего я мог желать, и я знал, что больше никогда не буду так счастлив.

Для нашего шаткого положения в Нью-Йорке было типичным то, что перед самым рождением ребенка мы, не желая рисковать, уехали домой в Сент-Пол – казалось, этот мир, полный очарования и одиночества, не создан для новорожденных младенцев. Тем не менее, через год мы вернулись и снова взялись за старое, правда, такая жизнь нам уже почти разонравилась. Мы многое повидали, но при этом оставались едва ли не театрально наивными, предпочитая не наблюдать, а находиться в центре внимания. Однако наивность – не самоцель, и, невольно становясь людьми здравомыслящими, мы увидели жизнь Нью-Йорка во всем ее многообразии, и кое-что из этого многообразия постарались приберечь на будущее, ибо не сомневались, что вскоре заживем по-другому.

Было слишком поздно – или слишком рано. Для нас жизнь в Нью-Йорке была неразрывно связана с возлияниями во славу Бахуса, то умеренными, то экстравагантными. Взять себя в руки мы могли только по возвращении на Лонг-Айленд, да и то не всегда. У нас не было стимула к тому, чтобы пойти городу на уступки. От моего первого символа остались одни воспоминания, ибо я осознал, что каждый переживает триумф в одиночку; второй утратил свой романтический ореол – обе актрисы, которых я издали боготворил в 1913 году, уже отобедали у нас дома. Но то, что потускнел даже третий символ, вызывало у меня определенные опасения: темп жизни в городе непрестанно нарастал, и там уже не осталось мест с такой безмятежной обстановкой, как в квартире Банни. Сам Банни женился и вот-вот должен был стать отцом, некоторые друзья уехали в Европу, а холостяки превратились в младших представителей семей, более многочисленных, чем наша, и занимавших более высокое положение в обществе. К тому времени мы уже были «знакомы со всеми» – то есть с большинством тех, кого Ральф Бартон[70] мог бы нарисовать в виде музыкантов оркестра на очередной премьере.

Однако мы больше не были важными лицами. К 1923 году перестали считаться современными – по крайней мере на Востоке страны – женщины свободной морали, описание жизни которых во многом способствовало популярности моих первых книг. Я решил нагрянуть на Бродвей с пьесой, но Бродвей отправил своих скаутов в Атлантик-Сити и загубил идею на корню.[71] Мне стало ясно, что пока нам с городом почти нечего предложить друг другу. Оставалось лишь запомнить атмосферу Лонг-Айленда, с которой я уже сроднился, и воссоздать ее под чужим небом.

Прошло три года, прежде чем мы вновь увидели Нью-Йорк. Пароход плавно двигался вверх по реке, и вдруг, в бледных сумерках, нашим взорам открылся этот внушающий трепет город – белый ледник нижнего Манхэттена, устремившийся вниз, словно пролет подвесного моста, чтобы подняться на верхний Манхэттен, – чудо, сотканное из мерцающего света, под звездным небом. На палубе заиграл оркестр, но при виде величественного города звуки марша казались заурядным бренчанием. Я осознал, что Нью-Йорк – как бы часто я его ни покидал, – это мой дом.

Ритм городской жизни резко изменился. Все сомнения, одолевавшие людей в 1920 году, развеялись, сменившись неуемным желанием преуспеть, и многие наши друзья разбогатели. Однако в 1927 году неугомонность Нью-Йорка была уже близка к истерии. Приемы отличались гораздо большим размахом – к примеру, те, что устраивал Конде Наст,[72] ни в чем не уступали легендарным балам девяностых годов; город не отставал от века – по части развлечений он подавал пример Парижу; в спектаклях уже допускались сальности, дома стали выше, нравы – свободнее, спиртное – дешевле; но все эти приметы благоденствия не вызывали особого восторга. Молодые люди рано начинали стареть – уже в двадцать один год они становились вялыми и тяжелыми на подъем, и никто из них, кроме Питера Арно, не вносил в жизнь города ничего нового; быть может, Питер Арно и его соавторы сумели сказать об эпохе бума в Нью-Йорке все то, что невозможно было выразить игрой джаз-оркестра. Многие люди, которые отнюдь не были алкоголиками, закладывали за воротник четыре дня в неделю, и почти у всех были истрепаны нервы; на основе общей нервозности образовывались теплые компании, и ежедневное похмелье считалось делом таким же естественным, как сиеста в Испании. Чем лучше люди приспосабливались к жизни, тем больше пили, и большинство моих друзей пили запоем. В те времена в Нью-Йорке людям многое доставалось легко, и если человек предпринимал какие-либо усилия, особого уважения это не вызывало; любой план достижения успеха стали неодобрительно называть «аферой» – я проворачивал литературные аферы.

Мы поселились в нескольких часах езды от Нью-Йорка, и вскоре до меня дошло, что, приезжая в город, я всякий раз становлюсь активным участником сложной цепи событий, а потом, два-три дня спустя, меня в состоянии почти полного изнеможения сажают на поезд до Делавэра. Целые районы города стали фактически непригодными для жизни, но во время недолгой прогулки верхом – в темноте через Центральный парк на юг, туда, где между деревьями видны огни зданий 59-й улицы, я неизменно обретал душевный покой. Там вновь возникал мой пропавший город, всё так же окутанный неразгаданной тайной и вселяющий смутные надежды. Однако вскоре всякий раз приходилось возвращаться обратно: если работяге надлежит жить во чреве города, то я был вынужден обитать в его помрачившемся рассудке.

Зато там были подпольные питейные заведения, самые разные – от роскошных баров, чья реклама печаталась в студенческих изданиях Йеля и Принстона, до пивных под открытым небом, где сквозь немецкое добродушие хозяев проглядывал злобный лик преступного мира, и странных, еще более мрачных мест, где за посетителями следили парни с каменными лицами, а вместо жизнерадостной атмосферы было сплошное скотство, способное испортить посетителю настроение на весь следующий день. Еще в 1920 году я привел в негодование подающего надежды молодого бизнесмена, предложив выпить по коктейлю перед обедом. В 1929 году едва ли не в каждом втором учреждении делового района имелось спиртное, и едва ли не в каждом втором большом здании находилось подпольное заведение.

Подобные заведения приобретали все большую популярность, как, впрочем, и Парк-авеню. За минувшее десятилетие почему-то были преданы забвению, да и перестали что-либо символизировать Гринвич-Виллидж, Вашингтон-сквер, Марри-Хилл,[73] роскошные особняки Пятой авеню. Город обрюзг, зажрался, отупел от обилия хлеба и зрелищ, и весь восторг, вызванный сообщением о строительстве новых сверхвысоких небоскребов, находил свое выражение в новомодной фразе «Ведь это ж надо!». Мой брадобрей ушел на покой, заработав полмиллиона игрой на бирже, и я ничуть не сомневался в том, что метрдотели, которые с поклоном – или без поклона – провожают меня к моему столику, гораздо богаче меня. Все это было совсем не весело – Нью-Йорк снова надоел мне, и было приятно чувствовать себя в безопасности на пароходе, в баре которого непрерывно, до самого прибытия во Францию с ее непомерно дорогими гостиницами, продолжалось шумное веселье.

– Какие новости из Нью-Йорка?

– Акции растут в цене. Ребенок зверски убил гангстера.

– И все?

– Все. На улицах орет радио.

Когда-то я считал, что в жизни американцев не бывает второго акта, но Нью-Йорк времен бума обойтись без второго акта никак не мог. Мы были где-то в Северной Африке, когда вдалеке что-то с треском рухнуло – до нас донесся глухой звук, и эхо от него прокатилось по всей пустыне.

– Что случилось?

– Вы слышали?

– Ничего страшного, пустяки.

– Может, стоит вернуться домой и все выяснить?

– Нет… это пустяки.

Спустя два года, безрадостной осенью, мы вновь увидели Нью-Йорк. Необычайно вежливые таможенники произвели досмотр, а затем, сняв шляпу и почтительно склонив голову, я вошел в огромный гулкий склеп. Среди развалин все еще играли немногочисленные призраки детей, притворявшиеся живыми, но притворство было неубедительным: их выдавали взволнованные голоса и щеки, покрытые нездоровым румянцем. Пустые разговоры на приемах, едва ли не последних пережитках карнавальной эпохи, напоминали стенания раненых: «Пристрелите меня, ради всего святого, кто-нибудь, пристрелите!» – да стоны и крики умирающих: «Вы заметили, что акции “Юнайтед Стейтс стил”[74] упали еще на три пункта?!» Мой брадобрей снова работал в своей парикмахерской; и вновь с поклоном провожали посетителей к их столикам метрдотели – если было кого провожать. Над руинами, одинокий и непостижимый, как сфинкс, возвышался Эмпайр-стейт билдинг, и если раньше я, не изменяя своей традиции, поднимался в бар на крыше отеля «Плаза», чтобы попрощаться с этим прекрасным городом, простиравшимся до самого горизонта, то теперь я вышел на крышу последней, самой величественной из башен. А потом я понял – всему нашлось объяснение: я уже обнаружил, в чем заключается величайшее заблуждение города, нашел его ящик Пандоры. Упоенный тщеславной гордостью, житель Нью-Йорка поднялся сюда и в смятении увидел то, о чем никогда не подозревал: оказалось, что город – это не бесконечная череда каньонов, как он предполагал, у города есть границы; с крыши самого высокого здания он впервые увидел, что город со всех сторон плавно переходит в сельскую местность, в зеленые и голубые просторы, и лишь они безграничны. И стоило ему прийти в ужас от осознания того факта, что Нью-Йорк – всего лишь город, а не вселенная, как вся стройная система взглядов – то сверкающее здание, которое он воздвиг в своем воображении, – с грохотом рухнула на землю. Вот как опрометчиво поступил Альфред У. Смит,[75] сделав такой подарок жителям Нью-Йорка.

И вот я прощаюсь с моим пропавшим городом. При взгляде на него с парома ранним утром становится ясно, что он больше не сулит ни вечной молодости, ни невероятного успеха. Перезрелые красотки, которые дрыгают ногами перед пустыми креслами партера, не вызывают у меня никаких ассоциаций с неописуемой красотой девушек моей мечты, танцевавших на сцене в 1914 году. А Банни, уверенно шагавший с тросточкой средь карнавала, направляясь в свою обитель, сделался коммунистом и теперь печется о правах рабочих юга и фермеров запада, чьих голосов он не услышал бы пятнадцать лет назад, когда сидел в стенах своего кабинета.

Пропало все, остались лишь воспоминания, и тем не менее иногда я представляю себе, как с жадным интересом прочту один из номеров «Дейли ньюз» за 1945 год:

МУЖЧИНА ПЯТИДЕСЯТИ ЛЕТ БУЙСТВУЕТ В НЬЮ-ЙОРКЕ

Фицджеральд всюду устраивал любовные гнездышки, утверждает красотка

Застрелен взбешенным бандитом

Так что, быть может, мне суждено когда-нибудь вернуться и набраться новых впечатлений в городе, где происходят события, о которых я до сих пор только читал. А пока мне остается лишь громко жаловаться на то, что пропал мой прекраснейший мираж. Вернись, вернись, о великолепный и непорочный!

Избранные письма

Эдмунду Уилсону

[1920]

Саммит-авеню, 599

Сент-Пол, Минн

15 августа

Дорогой Банни!

Рад был получить твое письмо. Я в страшных муках произвожу на свет новый роман.

Которое из названий лучшее?

«Воспитание важной персоны»

«Романтичный эгоист»

«По эту сторону рая»

Роман отправляю в «Скрибнер». Им понравился первый вариант названия. Получил от них два письма, вкладываю их в конверт – возможно, они тебя позабавят. Верни их, пожалуйста.

Я только что сочинил рассказ для твоего сборника. Он еще не написан. Молодая американка влюбляется во французского офицера в военном городке на юге.

За то время, что мы с тобой не виделись, я предпринял попытку жениться, потом – попытку умереть от беспробудного пьянства, но, одураченный, подобно многим достойным мужчинам, противоположным полом и государством, вновь занялся литературным трудом.

Продал три или четыре рассказика американским журналам.

Рассказ для тебя начну писать примерно 25-го d’Auout (как говорят, а может, и не говорят, французы) (то есть дней через десять).

Стыдно сказать, но от моего католичества остались одни воспоминания – хотя нет, это не совсем так; во всяком случае, в церковь я не хожу, да и не бормочу всякую невнятицу, перебирая четки из золота и хрусталя.

Возможно, в сентябре или в начале октября буду в Нью-Йорке.

Джон Бишоп[76] все там же?..

Ради Бога, Банни, напиши роман, перестань тратить время на редактирование сборников. Это может войти в привычку.

Кажется, все это звучит бессвязно и глупо, но ты знаешь, что я имею в виду.

Твой, один из компании Холдера*,

Скотт Фицджеральд

[*Имеется в виду Холдер-Холл, одно из принстонских общежитий.]

* * *

Джону Пилу Бишопу

[Зима 1924–25 гг.]

Я сильно пьян

Говорят, я на Капри,

хотя, насколько я помню,

на Капри было спокойнее

Дорогой Джон!

Как говорят остроумные литераторы, твое письмо получено, и его содержание принято к сведению. Давай кое-что добавим: по-моему, оно написано очень талантливо, а сдержанность, проявленная при описании последнего эпизода – ужина у молодых Бишопов, – просто вызывает восхищение. Я рад, что американцы наконец-то сами стали писать письма, достойные публикации. Кульминация изумительна, а в словах «искренне ваш» кроется такая тонкая ирония, которую можно встретить лишь в работах двух непревзойденных мастеров – Флобера и Фарбер…[77]

У меня теперь будет два экземпляра «Яблока» Уэсткотта,[78] так как в отчаянии я заказал еще один – целый яблоневый сад. Отдам один Бруксу, который мне нравится. Ты знаешь Брукса? Просто один малый, с которым мы здесь подружились…

Извини за задержку. Писал адрес на конверте…

А теперь телефон. Звонил человек по фамилии, кажется, Мусселини – по его словам, он местный политик. А кроме того, я потерял ручку, придется и дальше писать карандашом* [*Эта фраза написана карандашом. Все остальное – чернилами. ] …Оказалось, я всё время писал ручкой и не замечал этого. Все потому, что я всецело занят новой работой – пишу пьесу, основанную на биографии Вудро Вильсона.

Акт I. В Принстоне

Мы видим, как Вудро ведет занятие по философии.[79] Входит Пайн.[80] Сцена ссоры – Вильсон отказывается признавать клубы. Входит женщина с бастардом из Трентона.[81] Снова входит Пайн с членами попечительского совета и клуба хорового пения. Крики за сценой: «Мы победили! Принстон – Лафайет 12:3!» Радостные возгласы, оживление. Входит футбольная команда, игроки обступают Вильсона. «Старый Нассо».[82] Занавес.

Акт II. Особняк губернатора в Паттерсоне Мы видим, как Вильсон подписывает документы. Входят Таскер Блисс и Марк Коннелли,[83] они предлагают предоставить больше самостоятельности местным политикам. «Я тут подписываю важные документы – и ни один из них не узаконивает коррупцию». За окном заводят песню члены клуба «Треугольник»… Входят женщины с бастардом из Трентона. Президент продолжает подписывать документы. Входят миссис Галт, Джон Гриер Хиббен, Ал Джолсен и Грантленд Райс.[84] Песня «Чувство большого долга». Живая картина. Загадочная немая сцена.

Акт III. (Необязательный)

На фронте, 1918

Акт IV.

Мирная конференция. За столом Клемансо, Вильсон и Джолсен… Через окно в крыше спускается комитет по организации студенческого бала. Клемансо: «Мы хотим Саар». Вильсон: «Нет, саар, и слышать об этом не желаю». Смех… Входят Мэрилин Миллер, Гилберт Селдиз и Ирландец Мьюзел.[85] Таскер Блисс падает в плевательницу.

О Господи! Я трезвею! Напиши мне, какое мнение ты – возможно, с удовольствием – составишь о моем шедевре, и каково будет мнение других людей. Пожалуйста! Я считаю, что пьеса великолепна, но поскольку многие факты в ней искажены, некоторые критики, склонные делать скоропалительные выводы, к примеру, Раско, могут по ошибке приписать ее Чемберсу.[86] По-моему, пьеса просто захватывающая. Она мне никогда не надоедает…

Зельда, бедняжка, уже пять недель прикована к постели, и лишь теперь начинает поправляться. Новостей нет, разве что сейчас я получаю две тысячи за рассказ, а рассказы становятся все хуже и хуже, и моя мечта – перебраться туда, где больше не нужно будет писать ничего, кроме романов. Как тебе книжка Льюиса?[87] Думаю, моя гораздо лучше – разве нынешней весной критики хвалят что-нибудь еще? Возможно, моя книжка* [*«Великий Гетсби»] отвратительна, но я так не считаю.

Что ты сейчас пишешь? Пожалуйста, расскажи мне что-нибудь о своем романе. Если замысел мне понравится, я превращу его в рассказ, он выйдет в «Пост» чуть раньше твоего романа, и все лавры достанутся мне. А кто им займется? Биби Даниелс?[88] Она чудо как хороша!

Как приняли первый фильм Таунсенда?[89] Рецензии хорошие? Чем занимается Алек?[90] А Ладлоу?[91] А Банни? Ты прочел описание того, что я иронически называю нашей «личной» жизнью, которое Эрнест Бойд[92] приводит в своих «Портретах»? Понравилось? Мне – пожалуй, да.

Скотт

Я опять сильно пьян и кладу в конверт почтовую марку.

* * *

Джону Пилу Бишопу

[Вероятно, январь или

февраль 1929 г.]

Дорогой Джон!

Моя депрессия, вызванная низким качеством романа* [*неопубликованный роман Бишопа] как романа, едва не свела меня в могилу, но тут я начал читать новеллу** [**«Подвал», рассказ Бишопа] – Джон, такое впечатление, что писали два разных человека. Новелла – одно из лучших произведений о войне, которые я когда-либо читал, ничуть не уступающее рассказам Крейна и Бирса, умное, прекрасно продуманное и написанное – о, новелла взволновала меня и восхитила: окрестности Чарльзтауна, ночь в городе, старая дама, но больше всего – насколько я мог судить сегодня в четыре часа дня, когда был в агонии из-за романа, – чрезвычайно точное, яркое описание старой дамы, а также эпизод с серебром и сцена свежевания. Подготовка к последнему описана искусно и деликатно, ничего лишнего.

Теперь к делу: журнал «Скрибнерз», я уверен, опубликует новеллу, если ты не будешь против, и заплатит тебе за нее 250–400. Цена предположительная, но вряд ли я ошибаюсь. В данном случае я с радостью выступил бы в качестве твоего агента-любителя. По своему опыту, связанному с публикацией рассказов «Алмаз величиной с отель Ритц», «Молодой богач» и т. д., я знаю, что писатель, еще не ставший знаменитым, почти никогда не сможет продать рассказ в двух частях ни в один журнал, который платит больше. Сообщи мне, могу ли я начинать действовать – разумеется, мои полномочия ограничены исключительными правами публикации в американских периодических изданиях.

Написав роман, ты просто кое-чему научился, это полезный опыт. В романе попадаются замечательные места – чаще всего это разговоры с участием Брейкспира, но в целом он написан ужасно холодным пером; я воздержусь… хотя нет, все-таки приведу некоторые факты, наверняка хорошо известные тебе так же, как мне… *** [***Далее, на нескольких страницах, следует подробный критический разбор романа, вряд ли интересный кому-нибудь, кроме меня. Дж. П. Б.]

Я устроил тебе хорошую порку, но вспомни, какие письма ты писал мне о «Гетсби». Я стерпел, но при этом кое-что усвоил, так же как и тогда, когда ты по-дружески давал мне уроки английской поэзии.

Большой человек может произвести гораздо больший беспорядок, чем маленький, и за те без малого три года, что ты работал над романом, тебе, человеку внушительного калибра, удалось разбить целую кучу глиняных горшков. К счастью, гончарные изделия тебе всегда были не по вкусу. Романы не пишут – по крайней мере не начинают – с намерением создать стройную философскую систему; отсутствие уверенности в себе ты попытался возместить пренебрежительным отношением к форме.

Самое главное вот что: в нашей литературе никто – возможно, кроме Уайлдера, – не обладает такой способностью «познавать мир», таким культурным багажом и такой проницательностью при критическом отношении ко многим общественным явлениям, как ты, что находит подтверждение в твоем рассказе. Он отличается продуманным подходом (повествование от второго и от третьего лица и т. д.), полной свободой при выборе сюжета, лучше всего раскрывающего твои особые способности (яркость описаний, ощущение le pays[93]) и твои личные добродетели: верность, сокрытие чувственности, которое опротивело тебе самому до такой степени, что ты больше не в состоянии увидеть его в мрачном свете, как и я – из-за своего пьянства.

Так или иначе, рассказ изумителен. Не сердись на меня из-за этого письма. Сегодня у меня подавленное настроение, и, наверное, я просто срываю его на тебе. Напиши мне, когда мы сможем увидеться здесь, в Париже, между половиной третьего и половиной седьмого, и поговорить; назови день и кафе – когда и где тебе будет удобно. В воскресенье у меня назначена встреча, а в остальные дни я свободен. А тем временем я нанесу еще один удар по твоему роману и посмотрю, смогу ли я придумать, как надо сократить рукопись так, чтобы она каким-то чудом стала более презентабельной. Правда, боюсь, роман не принесет тебе ни славы, ни денег.

Твой старый и вечно

любящий друг

Скотт

Прости за менторский тон письма, приличествующий разве что Христу. На второй странице я начал пить и теперь, несомненно, сделался святым праведником (как тот монах, от которого никогда не воняло, у Достоевского).

Примечания

1

Из рассказа «Кости, кастет и гитара» (1923). – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Сэр Фрэнсис Эллиот (1851–1940) – британский дипломат, посол в Греции.

3

Ангостура – венесуэльский алкогольный напиток крепостью 45 %, в коктейли добавляется 2–3 капли.

4

«Лесной цветок», «Мое гнездышко», «Сан-Суси» (фр.).

5

Уильям Сибрук (1884–1945) – американский оккультист, исследователь, путешественник и журналист. Лечился от алкоголизма в психиатрической больнице. Написал об этом опыте книгу «Убежище».

6

Мириам Хопкинс (1902–1972) – американская актриса, популярная в 1930-х годах.

7

Имеется в виду поэма Перси Биши Шелли «Строки, написанные среди Евганейских холмов».

8

Droit de seigneur – право сеньора (фр.).

9

Генри Сейдел Кэнби (1878–1961) – профессор, критик и редактор, оказавший большое влияние на литературные вкусы межвоенного периода.

10

Тиффани Тэйер (1902–1959) – американский актер и писатель. По мнению Дороти Паркер, его книги отличались отталкивающими описаниями секса.

11

Эдмунд Уилсон (1895–1972) – американский писатель и критик, один из самых влиятельных литературоведов США середины XX века, близкий друг Фицджеральда.

12

Миссис Пост, Эмили Пост (1872–1960) – автор книги «Этикет», вызвавшей насмешки со стороны многих писателей, в том числе Дороти Паркер.

13

Уильям Хенли (1849–1903) – английский поэт, издатель и критик, автор стихотворения «Непокоренный».

14

«Великие искания» – роман Г. Дж. Уэллса (1915).

15

Строки из оды Уильяма Вордсворта «Отголоски бессмертия» (1802), пер. Г. Кружкова.

16

Джон Китс (1795–1821). По мнению Дж. Г. Байрона, Китса погубила негативная критика: «Как странно, что огонь души тревожной/Потушен был одной статьей ничтожной» («Дон Жуан», пер. Т. Гнедич).

17

Грейт-Нек – район Лонг-Айленда, в тридцати минутах езды от Манхэттена.

18

Топем Боуклэр (1739–1780) – знаменитый английский библиофил и светский острослов, отличавшийся несносным характером.

19

«Cave Canem» – «Берегись собаки!» (лат.)

20

«Мармон» – марка автомобиля.

21

Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии.

22

Филе морского языка по-рульски (фр.).

23

Фрэнсис Мэрион Кроуфорд (1854–1909) – американский писатель.

24

Каллиопа – клавишный музыкальный инструмент, паровой орган.

25

Тарантелла – традиционный итальянский танец в быстром темпе.

26

Комптон Маккензи (1883–1972) – шотландский писатель.

27

Мостовые из клинкерного кирпича, который производится из специального вида глины путем обжигания при высокой температуре.

28

«Фред Харви» – компания, основанная Фредериком Генри Харви (1835–1901), занималась строительством и эксплуатацией гостиниц, ресторанов и сувенирных лавок, обслуживавших пассажиров железных дорог.

29

Диана Мэннерс (1892–1986) – английская актриса.

30

«Пикфэр» – большое поместье, принадлежавшее Мэри Пикфорд и Дугласу Фэрбенксу. Прославилось зваными обедами, на которых бывали многие знаменитости.

31

Лиллиан Дайана Гиш (1893–1993) – американская актриса, звезда немых фильмов Гриффита, дружила с Мэри Пикфорд.

32

«Легкий кавалерист Гарри» Ли, Генри Ли Третий (1756–1818) – офицер кавалерии времен американской Войны за независимость; окончил Колледж Нью-Джерси (ныне Принстонский университет). Прозван так в честь легкой кавалерии, которой он командовал.

Аарон Бёрр (1756–1836) – третий вице-президент США, герой Войны за независимость; окончил Колледж Нью-Джерси.

33

Нассо-Холл – старейшее здание Принстонского университета, памятник архитектуры.

34

Комплексный обед в гостинице или пансионе.

35

Сильвия Бич (1887–1962) – американская писательница, издатель, владелица книжного магазина Shakespeare and Co., одна из крупнейших фигур литературного Парижа между Первой и Второй мировыми войнами.

36

Зои Акинс (1886–1958) – американская писательница, драматург и поэт.

37

Эстер – возможно, имеется в виду Эстер Мёрфи, литератор, в те годы дружившая с Ф. Скоттом Фицджеральдом, Дороти Паркер и другими писателями.

38

Ромейн Брукс (1874–1970) – французская художница американского происхождения.

39

Ринг Ларднер (1885–1933) – американский писатель, друг Фицджеральда.

40

Кардинал Балю, Жан Ла Балю (1421–1491), был на одиннадцать лет заточен в темницу, где, по преданию, содержался в железной клетке.

41

Улед-Наиль – племя, обитавшее в алжирской горной местности; девочек племени с малолетства учили танцевать, отсюда – одноименный стиль танца.

42

Жан-Луи-Эрнест Месонье (1815–1891) – французский живописец.

43

Анна Захер (1859–1930) – владелица гостиницы и ресторана в Вене.

44

Выставка – Международная колониальная выставка, открывшаяся в Париже в 1931 году.

45

«Семеро против Фив» – трагедия Эсхила.

46

Джорджия О’Киф (1887–1986) – американская художница.

47

«…мы бесстыдно переехали». – В одном из современных рекламных проспектов, посвященных отдыху на Бермудах, эта фраза приведена в измененном виде: «…даже мы бесстыдно расчувствовались».

48

Первая «сладость сна» – цитата из стихотворения Перси Биши Шелли «Индийская серенада. («В сновиденьях о тебе/Прерываю сладость сна…», пер. Б. Пастернака.)

49

«Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке…» (лат.) Псалтирь, 90, 5–6.

50

Ина Клер (1893–1985) – американская актриса. «Квакерша» – музыкальная комедия, поставленная на Бродвее в 1911 году и выдержавшая 240 представлений.

Гертруда Брайан (1888–1976) – американская театральная актриса, в начале XX века выступавшая на Бродвее. В 1911 году сыграла главную роль в романтической оперетте «Грустный мальчик».

51

Банни («Зайчик») – прозвище Эдмунда Уилсона, друга Фицджеральда (см. примечание 11).

52

Холдер-Корт – двор Холдер-Холла, одного из общежитий Принстонского университета.

53

Дик Уиттингтон – мальчик, герой английской сказки «Уиттингтон и его кошка», приехавший из деревни в Лондон.

54

Вулворт-билдинг – здание «Вулворт» на Бродвее, построенное в 1913 году, до 1931 года – самый высокий небоскреб Нью-Йорка. «Гонки колесниц» – электрическая световая реклама на крыше отеля «Норманди» на Бродвее, самая большая и сложная на тот период; над движущимися римскими колесницами поочередно появлялись названия ста пятидесяти рекламодателей.

55

Монсеньер Фэй, или отец Сигурни Фэй (1875–1919) – наставник Ф. Скотта Фицджеральда, прототип одного из персонажей романа «По эту сторону рая».

56

Закуска (фр.).

57

Известные в те годы бродвейские кабаре.

58

Констанс Беннетт (1904–1965) – американская актриса и продюсер.

59

Франклин Пирс Адамс (1881–1960), известный газетный обозреватель, ведущий рубрики «Боевая рубка».

60

Ирвинг Берлин (1888–1989) популярнейший американский композитор, выходец из России; в 1925 г. женился на светской девице и богатой наследнице Эллен (Эллин) Маккей и прожил с ней до самой ее смерти в 1988 г.

61

Питер Арно (1904–1968) – иллюстратор и карикатурист, работавший в журнале «Нью-Йоркер» со дня его основания в 1925 году; высмеивал нравы местной богемы.

62

«Четыре сотни» – элита нью-йоркского общества; термин, придуманный в конце 19 века и якобы имевший отношение к вместимости бального зала миссис Астор, знаменитой светской дамы.

63

Максвелл Боденхайм (1892–1954) – американский поэт и романист, считавшийся королем нью-йоркской богемы.

64

Кей Лорел (1890–1927) – американская актриса. Джордж Джин Натан (1882–1958) – американский редактор и театральный критик.

65

Лиллиан Тэшман (1896–1934) – американская актриса.

66

«Деклассированная» – драма Зои Акинс, впоследствии экранизированная.

«Любовь небесная и любовь земная» – спектакль, поставленный на Бродвее в 1920 году по роману Арнольда Беннетта «Книга Карлотты».

67

«Полночные безумства» – представление варьете Флоренца Зигфельда. Мэрион Дэвис (1897–1961) – американская комедийная актриса, участвовавшая в этом шоу.

68

Мэри Хэй (1901–1957) – американская танцовщица, актриса и драматург, популярная в двадцатые годы.

69

Дороти Гиш (1898–1968) – американская актриса, сестра Лилиан Гиш.

70

Ральф Бартон (1891–1931) американский художник, известный своими дружескими шаржами и карикатурами на актеров и других знаменитостей.

71

Речь идет о единственной пьесе Фицджеральда «Размазня», спектакль по которой был снят со сцены через неделю ввиду кончины президента Хардинга, послужившего прототипом главного героя.

72

Конде Монтроз Наст – основатель журнальной империи, издававший в числе прочих журналы «Вог» и «Нью-Йоркер».

73

Район Манхэттена, некогда считавшийся престижным.

74

Крупнейшая металлургическая монополия США.

75

Альфред У. Смит, точнее – Альфред Эмануэль «Ал» Смит (1873–1944) – бывший губернатор штата Нью-Йорк, президент компании Эмпайр-стейт, которая построила Эмпайр-стейт билдинг.

76

Джон Пил Бишоп (1892–1944) – американский поэт и писатель, друг Эдмунда Уилсона и Ф. Скотта Фицджеральда.

77

Эдна Фарбер (1885–1968) – американская писательница, сценарист и драматург.

78

Вероятно, имеется в виду Гленвей Уэскотт (1901–1987), автор романа «Глазное яблоко» («Зеница ока»).

79

28-й президент США Вудро Вильсон окончил Принстон, а впоследствии был профессором и ректором университета.

80

Мозес Тэйлор Пайн (1855–1921) – финансист и филантроп, один из самых влиятельных попечителей Принстонского университета.

81

Возможно, намек на то, что Вильсон выступал не только против принстонских клубов, но и против приема женщин в университет. Кроме того, Принстон всегда относился к соседнему Трентону свысока, как к незаконнорожденному сыну.

82

«Старый Нассо» – гимн Принстонского университета.

83

Таскер Говард Блисс (1853–1930) – Начальник штаба армии США в 1917–1918 гг.

Маркус Кук Коннелли (1890–1980) – американский драматург, режиссер, продюсер, актер.

84

Миссис Галт, Эдит Боллинг Галт Вильсон (1872–1961) – вторая жена президента Вудро Вильсона.

Джон Гриер Хиббен (1861–1933) – священник, философ и просветитель; занял пост ректора Принстонского университета после отставки Вильсона.

Ал Джолсен – видимо, имеется в виду Ал Джолсон (1886–1950), джазовый певец, популярный в «золотые» двадцатые.

Грантленд Райс (1880–1954) – американский спортивный журналист, популярный в начале XX века.

85

Мэрилин Миллер (1898–1936) – одна из самых популярных звезд бродвейских мюзиклов двадцатых – начала тридцатых годов. Гилберт Вивьен Селдиз (1893–1970) – американский писатель и критик. Эмиль Фредерик «Ирландец» Мьюзел (1893–1963) – знаменитый американский бейсболист.

86

Возможно, Роберт У. Чемберс (1865–1933), автор произведений в стиле хоррор.

87

Возможно, имеется в виду роман Синклера Льюиса «Мартин Эрроусмит», изданный в 1925 году.

88

Биби Даниелс (1901–1971) – американская актриса, певица, танцовщица, писательница и продюсер.

89

Возможно, Таунсенд Мартин (1895–1951), драматург и сценарист, друг Фицджеральда.

90

Алек Маккейг, однокашник Фицджеральда.

91

Ладлоу Фаулер, однокашник Фицджеральда.

92

Эрнест Бойд (1887–1946) – критик, писатель и переводчик, выходец из Ирландии.

93

Страна, (зд.) место действия (фр.).

Content

Френсис Скотт Фицджеральд
Подшофе (сборник)

Из записных книжек

Страшное бедствие

Остатки индейки и многочисленные простейшие рецепты их погребения

Названия

Крушение

Крушение Февраль 1936 г

I

II

Склеивая осколки Март 1936 г

Не кантовать! Апрель 1936 г

«Проводите мистера и миссис Ф. в номер…» Май – июнь 1934 г

Сон и бодрствование Декабрь 1934 г

Мой пропавший город

Избранные письма

Примечания