Наталия Миронина

Орешек для трёх Золушек

© Миронина Н., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Кто из нас не пытался сбежать от себя? Все, без исключения, мы это делали, и не один раз, но возвращались к себе, только другим, измененным. И зачастую не могли понять, что же было главным – перемены, которых так хотелось, или сама решимость совершить этот поступок?

Глава первая

Ольга Евгеньевна выбрала бледно-сиреневое платье. Нежная ткань, еле заметный мелкий рисунок, расклешенная юбка и узкий верх – все это подчеркивало ее тонкую фигуру, придавая мягкость силуэту. «К нему подойдут аметисты, – размышляла она, перебирая украшения в большой шкатулке, – длинные серьги и несколько ниток бус». Найдя все требуемое, Ольга Евгеньевна уселась перед зеркалом и стала внимательно себя разглядывать. В этом занятии было что-то от медитации – поставив локти на полированный столик трюмо, она скользила взглядом по собственному отражению и отмечала все, что в суете будней от нее ускользало. Вот, например, волосы. От природы пепельные, они сейчас стали чуть светлее, но это была не седина, а просто дымка. Словно волосы выгорели на солнце. Ее кожа, тонкая, идеальная, без пятнышка, без красноты, без веснушек, оставалась такой уже много лет, только вот сегодня Ольга Евгеньевна обнаружила вдруг морщинки вокруг губ, под подбородком и – о ужас! – на лбу. На прекрасном высоком лбу, который всегда был белее и ровнее снега. «Эти морщинки появились давно, я просто их не замечала!» – подумала она. Тот факт, что все приметы времени появились не сию минуту, а много месяцев назад, ее успокоил. К давно случившемуся положено относиться со смирением.

Больше всего Ольге Евгеньевне нравились ее глаза – в темных, но не черных ресницах большие серые глаза походили на драгоценные камни. И это было вовсе не преувеличение – ее глаза были не только большими, но и блестящими, глубокими, мерцающими в тени пушистых ресниц. «Да, глаза – это мое богатство!» – подумала Ольга Евгеньевна и почувствовала, как на смену ежедневной покорности и «примятости» приходит радостное возбуждение…

– Мама, ты все у зеркала сидишь?! – за дверью раздался резкий голос, потом шум – дверь, против обыкновения, открыли без стука. И сразу в комнату ворвалось раздражение.

– Нет, Леночка, я уже не сижу, – спохватилась Ольга Евгеньевна, – я собираюсь!

– Нет, ты можешь еще посидеть, я тебя не трогаю. Я вообще не возражаю, ты можешь сегодня хоть целый день провести в своей комнате! – Дочь Елена, открыв нараспашку дверь, тут же повернулась и ушла куда-то в глубь квартиры. Оттуда доносилось ее раздраженное бормотание.

– Лена, я уже готова идти гулять с девочками! Не переживай, поезжай по своим делам! – Ольга Евгеньевна вскочила с пуфика, на котором сидела перед зеркалом, и бросилась в детскую. Там ее ждали близнецы Саша и Маша. Обе обожали бабушку за то, что, в отличие от матери, она никогда не кричала, не ворчала и умела петь песни на незнакомом красивом языке.

– Синьорины! Готовы ли вы предпринять путешествие в волшебные сады? – послышался голос Ольги Евгеньевны из детской. Ответом ей были восторженные возгласы внучек и раздраженные замечания дочери и зятя.

– Господи, не дай бог, девочки в школе будут потом так разговаривать! – проворчала с осуждением Лена.

Ольга Евгеньевна, подхватив внучек, весело попрощалась с дочерью:

– Леночка, мы ушли! Не волнуйся, занимайся своими делами!

На улице было тепло и солнечно. Ольга Евгеньевна почувствовала себя так легко, словно за дверями дома осталось все, что сковывало ее душу. «Господи, до чего я глупа и неблагодарна! – подумала она про себя. – У меня умная дочь, хороший зять и любимые внучки! У меня вообще замечательная жизнь…»

– Синьора, о чем вы задумались? – дернула ее за руку Маша, оторвав от размышлений.

– Вам нельзя быть такой! Вы же волшебница! – подхватила Саша.

Ольга Евгеньевна улыбнулась и повела внучек есть сырники. Была у них такая тайная традиция – угощаться горячими сырниками в маленьком кафе на углу переулка.

Ольга Евгеньевна Вяземская между тем была женщиной молодой. Ей исполнилось всего пятьдесят четыре года. История ее жизни была проста – замужество, рождение дочери, ранняя смерть мужа. Овдовев, Ольга Евгеньевна почти не поменяла распорядок жизни. Все так же воспитывала дочь, все так же зарабатывала деньги. Когда ей сочувственно кивали – мол, без мужа, все на ее плечах, – она помалкивала. О покойниках плохо не говорят, но до смерти мужа и так все было на ее плечах. И, кстати, сам супруг тоже. Дочь Елена выросла очень правильной, ни малейшего отклонения от заданных целей: школа, институт, замужество. Она и мужа выбрала под стать себе – правильного, «четкого». Ольга Евгеньевна обрадовалась, поняв, что дочь нашла свое счастье. Обрадовалась и вздохнула с некоторым облегчением. В этот момент в ее жизни происходили некие перемены, которые приятно будоражили кровь. Ольга Евгеньевна, выполняя перевод одного из сборников по вопросам международной политики, познакомилась с весьма импозантным господином, депутатом итальянского парламента. Покоренный стройным станом, серыми глазами и белоснежным лицом, он стал ухаживать за ней, совершенно позабыв о своей жгучей, полненькой жене, оставленной на родине.

– Я не могу с вами встречаться! – сказала ему застенчиво Ольга Евгеньевна, потупив глаза. – Вы женаты. Вы – католик, вы не можете развестись.

– Могу. Я – депутат и богатый человек, – прямолинейно отвечал итальянец. – Выходите за меня замуж.

– Пока еще вы женаты, – улыбалась Ольга Евгеньевна. Она, с одной стороны, пугалась южного напора, с другой стороны – влюбилась, с третьей – боялась, что скажет дочь. Лена была очень правильной и очень суровой.

Итальянец задумался, отступил, потом как бы случайно познакомил Ольгу Евгеньевну со своим родным братом.

– Где ты нашел эту роскошную северную кошку?! – Тот был покорен Ольгой Евгеньевной, ее вкрадчивыми повадками, пепельными волосами, серыми глазами.

– Я еду просить развод, – почувствовав поддержку семьи, принял решение депутат. Он умчался в Италию, наказав Ольге Евгеньевне ждать. Времени для устройства всех дел требовалось немало.

В Италию Ольга Евгеньевна позвонила через несколько месяцев. Она почти плакала, просила прощения, умоляла оставить все как есть.

– Я не смогу уехать из Москвы и оставить дочь. У нее будет двойня. Мы так ждали этого, так ждали! Но роды будут тяжелыми. Я нужна здесь.

Как ни уговаривал ее итальянский депутат подумать о будущем, обещая всех перевезти в Италию, нанять сиделок и нянь, как ни умолял, Ольга Евгеньевна оказалась непреклонна.

– Я люблю тебя. Но ты такая русская, такая упрямая! – сетовал депутат горестно. Они еще немного повстречались, попереписывались, а потом пришло время выхаживать внучек, и Ольга Евгеньевна позабыла обо всем на свете. Так пролетело пять лет. За это время она ни разу не посмотрела ни на одного мужчину, те иногда бросали взоры на изящную даму, но внучки, повисшие на ее руках, явно были грузом, который потянут не все. Ольга Евгеньевна всегда была «в форме»: с прической, хорошо одета – никаких случайных кроссовок, стоптанных туфель или старых курток. Губы накрашены нежным перламутром – она осталась верна любимой помаде, хотя визажисты и утверждали, что перламутр – помада молодых. Ольга Евгеньевна за собой следила, но в этом не было готовности к романам, к встречам, к неожиданному счастью. Эта мобилизация женских сил объяснялась, скорее всего, дисциплиной.

Вот и сейчас в кафе она сидела в кремовой блузке, в строгих брюках, словно не бабушка малолетних внучек, а дама, зашедшая выпить в спокойном одиночестве привычную чашку кофе.

– Ба, а куда ты сегодня идешь? Мама сказала, что ты уходишь гулять, – спросила внезапно Маша, размазывая малину по теплому сырнику.

– Я иду встречаться с подругами.

– А у тебя есть подруги? – удивилась вторая девочка. – Мы их никогда не видели.

– Есть. Только мы не очень часто встречаемся.

– Почему?

– Ну, – ответила Ольга Евгеньевна, – у взрослых столько дел, что времени иногда не хватает.

Она хотела добавить что-то еще, но раздумала – сидящие перед ней пятилетние кокетки еще ничего не знали о трудностях зрелого возраста.

Уезжала она в шесть часов. Девочки под присмотром матери писали буквы. Лена строго следила, чтобы обстановка в детской была как на уроке.

– Пока все не сделаете, играть не разрешу.

Ольга Евгеньевна, нарядная, в тонком платье, с маленьким жакетиком в руках и сумочкой, вошла попрощаться.

– Бабушка! Ты такая красивая! – закричали внучки и вскочили со своих мест, забыв наказ матери.

– Ты – как та самая герцогиня из замка! Которая на лошади проскакала всю ночь! – Маша трогала тонкое платье и шумно вдыхала аромат духов.

– Мама, мы занимаемся, – ледяным голосом напомнила дочь.

– Да, девочки, да, возвращайтесь за свои столики. – Ольга Евгеньевна поцеловала внучек и, обращаясь к дочери, спросила: – Как я выгляжу?

– Нормально, – пожала плечами та, – только волосы давно надо отрезать. Нелепый старческий кукиш на макушке.

– Ну, отрежу, отрежу, – поторопилась сказать Ольга Евгеньевна, она очень боялась, что дочери все-таки удастся испортить ей настроение.

– Ты только говоришь, – безжалостно продолжила та, – и ничего не делаешь, чтобы молодо выглядеть.

– Дочка, мне всего пятьдесят. С небольшим, – напомнила мать.

– И что? Зрелый возраст, который еще вполне можно замаскировать, – парировала дочь.

Ольга Евгеньевна вышла из детской. Оказавшись на улице, она улыбнулась, постаравшись забыть о резкости дочери. «У меня все отлично!» – сказала Ольга Евгеньевна сама себе. И действительно, на ней было красивое платье, ее ждал отличный вечер, и ей было чем похвастаться перед старинными подругами – у нее первой появились внуки. Более того, это были внучки, красивые девочки, кокетливые и смышленые не по годам.

Подруги встречались редко – раз в несколько лет. Они переписывались, созванивались, были в курсе дел друг друга и при необходимости приходили друг другу на помощь. Но вот встречи, обстоятельные, долгие, с разговорами за полночь – такое случалось нечасто, а потому было для них событием, занимающим особое место в душе. Они не были одноклассницами, не были институтскими подругами, не работали вместе. Жизнь их столкнула в непростой для каждой момент, и каждая повела себя порядочно и преданно, а потому сохранились эти чувства – чувства благодарности, доверия и откровенности. Оказалось, что для крепкой женской дружбы этого достаточно. И теперь, как бы и когда бы подруги ни встретились, они понимали другу друга с полуслова, лишнего не спрашивали, но, если была нужда, выслушивали внимательно и помогали по-настоящему.

На этот раз, невзирая на все контрдоводы «да что мы стеснять тебя будем» и «мы твоей семье все выходные испортим!» – Лопахина затащила подруг к себе.

– Девочки, решено, собираемся у меня! Даже не хочу ничего слушать, в пять часов жду. Я даже вас встретить могу. Одним словом, ждите от меня известий.

Лопахина лукавила – она приготовила подругам сюрприз, но раскрывать его было еще рано. Подруги не устояли под напором и согласились.

А два дня назад Зинаида Алексеевна заехала в знакомый ресторан, чтобы сделать заказ. Времени для приготовления ужина у нее было немного – на работе ожидался аврал, а потому всевозможные закуски, горячее и десерт ей пообещали привезти.

Красавец Хасан, администратор заведения, где Лопахина заказала ужин, был легендой. В своем форменном костюме он напоминал то ли офицера фельдъегерской службы, то ли известного циркового артиста. Тонкое восточное лицо, осанка, блеск миндалевидных глаз и изысканные манеры производили на людей неизгладимое впечатление. А еще он работал так, что каждому гостю ресторана казалось, будто все эти священнодействия только ради него одного. Хасан был нарасхват – его приглашали работать на юбилеях, корпоративных торжествах, свадьбах и днях рождения.

– Хасан, ко мне приедут подруги – нужен ужин. Мы не виделись черт знает сколько времени. Придумай что-нибудь такое, необычное.

– Придумаем, – кивнул головой Хасан и придвинул к себе свой разбухший ежедневник. – Восточные мотивы?

Лопахина задумалась. Восточный ужин был бы неплох – Ольга вечно ела что-то безвкусное, деликатное, Софья в своих заграницах наверняка все больше итальянскую кухню осваивала.

– Хасан, но что? Шашлык? Овощи на гриле? Лепешки? Хасан, это уже все было, не удивишь.

– Зачем шашлык?! Хотя, я думаю, что ничего лучше человечество еще не придумало. Нет, мы подадим помидоры с кинзой и гранатовыми зернами. Потом почки.

– Почки? Не все их любят…

– Не ели наших, поэтому не любят, – невозмутимо ответил Хасан.

– Хорошо, но на всякий случай еще что-нибудь…

– Конечно. Бараньи отбивные с виноградным соусом.

– А я таких у вас не видела.

– Недавно стали готовить. Так вот, отбивные, свежие овощи, зелень.

– Лепешки…

– Нет, к таким блюдам нужен хлеб. Обычный. А вот к десерту – лепешки.

– Как скажешь. А закуски?

– Немного. Так, для аппетита – вяленое мясо, сало с черемшой, бастурма.

– А это разве не вяленое мясо?

– Бастурма – это бастурма…

– Десерт?

– Чай, с травами. Лепешки свежие, варенье из лепестков роз и грецких орехов. Ну, и пахлава верченая.

– Господи, Хасан, это что?

– Это кольца из слоеного теста с орехами и медом.

– Наверное, вкусно.

– Очень. Во сколько все привозить?

– К четырем. В пять у меня уже будут люди. Не хочу, чтобы остыло. Да и ждать не хочется.

– Еда будет в специальной упаковке. Не остынет. Вам помогут все разложить, расставить и уедут.

– Спасибо, дорогой Хасан!

Лопахина попрощалась с администратором, поднялась и прошествовала к выходу. По пути ей попалось огромное зеркало, и, глянув в него, она рефлекторно выпрямила плечи и втянула живот. Собственное отражение ответило на эти усилия появлением двух дополнительных подбородков. «Тьфу, черт! – в сердцах про себя чертыхнулась Зинаида Алексеевна. – Пора бы уже привыкнуть, что мой живот втянуть невозможно, как невозможно исправить и широкие бедра!» Садясь в машину, она краем глаза оглядела ноги. Ноги ее оставались еще вполне молодыми, полными, но без «подушек» на коленках.

Зинаида Алексеевна Лопахина была интересной крупной дамой сорока восьми лет. При встрече с ней взгляд в первую очередь отмечал гриву медных волос. Медь была своя, родная, чуть разбавленная сединой. Лопахина ее не закрашивала. Ей нравились эти поблескивающие в локонах ниточки, намекающие на жизненный опыт. Из всех дамских ухищрений она использовала только косметику. Использовала щедро – широкие подведенные брови, интенсивная бирюза на веках, румяна и помада все той же меди. Эта яркость ее не портила, не делала пошлой, не старила. Она просто довершала образ – образ крупной и сильной женщины, которая вела себя так же, как и выглядела: ярко, уверенно, иногда даже агрессивно-радостно. Когда однажды кого-то из близких Лопахиной спросили о ней, он задумался на секунду, а потом ответил: «Она из тех женщин, которые любят есть сладкий крем большой ложкой. Прямо из кастрюли!» Да, это действительно было о ней, наслаждавшейся жизнью вовсю. Но многие черты ее характера «образовались» вынужденно – Лопахина так долго сражалась за успех и достаток, что это неизбежно сказалось на ее поведении.

Зинаида Алексеевна была кондитером. И не просто кондитером, а самым главным человеком, отвечавшим за изготовление тортов и десертов. Работала Лопахина в крупной частной компании, пользовалась доверием администрации и, несмотря на руководящий пост, до сих пор частенько стояла у печей, выпекавших бисквит, сама готовила крем, сама украшала изделия. Делала она все мастерски. Впрочем, Лопахина бы могла профессионально изготавливать и самолетные крылья, да ее, когда-то единственную девушку, выпускницу факультета самолетостроения, никто об этом сейчас не просил. И десять лет назад тоже намекнули, что необходимости такой нет. Лопахиной надо было кормить семью, и она, уволившись из закрытого конструкторского бюро, пошла работать поваром в одну состоятельную семью. Лучше всего у нее получались торты и пироги. Подкопив денег, заняв недостающую сумму, она открыла свой кондитерский цех, который вполне успешно вписался в столичный рынок. И дела бы шли хорошо, но тут сначала грянул очередной кризис, а потом Лопахину подмяли конкуренты. Впрочем, конкуренты были умны, а Лопахина практична и сообразительна. После того как ее предприятие поглотил крупный концерн, она не разобиделась, не хлопнула дверью, не пошла гордо «начинать с нуля». Нет, она сумела договориться с обидчиками и осталась кондитером, но только уже подчиненным. Правда, через некоторое время ей уже доверяли, предоставляя относительную свободу, и, видя ее профессионализм, платили очень приличные деньги.

Пережить Зинаиде Алексеевне все эти события помогла любовь. К деньгам. Зинаида Алексеевна обожала их с какой-то детской непосредственностью. Она радовалась купюрам, особенно новым, хрустящим. Восторженно рассматривала кредитные карточки и пробовала на ощупь ценные бумаги, которые покупала осторожно, по чуть-чуть. В этой ее любви не было ничего предосудительного – ее семья в трудные времена буквально голодала, а сыновья носили одежду с чужого плеча. Зинаида Алексеевна полюбила деньги за то, что они дали ей возможность выбраться из этого. Они дали образование ее детям, своевременное лечение маме и, наконец, главное, о чем мечталось ей с того самого момента, как она поняла, что наступившие времена сулят невиданные до сих пор возможности, – они дали ей собственный дом. Ну, здесь ей пришлось немного поспорить с мужем, который предпочитал городскую квартиру, а не пригород с его неспешным образом жизни. Выслушав все доводы супруга, Лопахина взяла на раздумья пару дней, а потом, не говоря никому ни слова, наняла бригаду рабочих и начала строить дом.

В день встречи с подругами Зинаида Алексеевна не пошла на работу, решив, что один-единственный раз может себе это позволить. Тем более что накануне она вернулась почти в три часа ночи – изготавливали многоярусный свадебный торт. Лопахина не уезжала до тех пор, пока сахарной глазурью не покроют последний сантиметр и не водрузят на вершину фигурки жениха и невесты. «Господи, знали бы молодожены, что их ждет потом!» – невольно думала она, проверяя качество миндальной крошки. Сейчас, утром, когда она, проснувшись, лежала в кровати на втором этаже их малюсенького дома, ей казалось, что у нее внезапный отпуск. Зинаида Алексеевна посмотрела в маленькое оконце своей маленькой комнаты. Ее мечта, ее дом, на который она с таким трудом собирала деньги, был крохотным. И все в нем было маленьким: комнаты, коридоры, ванные. Участок достался Лопахиной от дальних родственников, домик она строила года три, зато сейчас у сыновей имелись свои комнаты рядом с гостиной на первом этаже, и еще было две комнаты наверху. В одной обитал муж, в другой – она. Зинаида Алексеевна ужасно начинала гордиться собой, когда вдруг вспоминала, что сама построила этот домик. «Ну, да, каждую копейку откладывала, ни одного платья себе не купила за это время. Зато теперь свой дом, а если Лопахин еще хоть слово скажет – выселю!» – привычно заканчивала она свою думу. Дело в том, что муж имел обыкновение насмешливо отзываться о масштабах жилья.

– Боюсь, нам не по карману еще одна пепельница, – шутил он.

– Почему это? – удивлялась Зинаида Алексеевна.

– Тогда придется телевизор вынести на улицу.

Да, теснота была, но это была своя собственная теснота, на собственной земле, что стоило дорогого. Сейчас, в ожидании встречи, Лопахина особенно остро чувствовала радость обладания своим жильем. «Вот, могу похвастаться – собственный дом! Теперь уже могу похвастаться! Все достроили, все посеяли, все оформили!» Зинаида Алексеевна поднялась с кровати, надела халат и по-хозяйски обошла свои владения. Она не рассердилась на сыновей, оставивших в комнатах беспорядок. Навести его Лопахиной было несложно. Потом она с удовольствием составила тарелки и чашки в посудомоечную машину – без нее это никто не сделал, – разложила по местам газеты, журналы, одежду. Выйдя в сад, нарезала цветов и расставила их в вазы. Затем достала большую скатерть – когда-то она ее купила за бешеные деньги, однако скатерть, несомненно, того стоила: вышивка белым шелком была тонкой, но придающей скульптурность ткани. Тогда, во времена их безденежья, все удивлялись ее поступку, а муж так просто ругал на чем свет стоит.

– Ну, видимо, мы будем питаться ею. Отрезать по кусочку и варить в кастрюле, – язвил он.

А Зинаида Алексеевна молчала. Она уже тогда, в самые тяжелые времена, знала, что наступит момент и эта скатерть ляжет на красивый стол в ее доме.

Из шкафа Лопахина достала парадный сервиз. Они так ни разу и не пользовались им – все было некогда, все спешка, да и гости сюда, за город, приезжали нечасто. Зинаида Алексеевна расставила посуду, положив на каждую тарелку маленький сувенирчик и смешную открытку. Букет для обеденного стола она составляла долго – ей хотелось сделать что-то совсем простое, деревенское, что не затмило бы красоту белой скатерти и тонкого фарфора. В конце концов она налила в неглубокую хрустальную тарелку воды и бросила туда несколько роз. Они поплыли по маленькому озерцу, а потом замерли. «Вот, это то, что надо!» – с удовлетворением отметила Зинаида Алексеевна и поднялась на второй этаж. По пути в ванную зашла в комнату мужа. Вообще-то теперь она делала это редко – его тайны ей были уже неинтересны. Она мельком взглянула на аккуратно застеленный пледом диван, поправила занавеску и обнаружила, что компьютер не выключен. Лопахина протянула руку к нужной кнопке, но тут словно бес толкнул ее под локоть. Она вдруг взяла «мышку» и без труда открыла страницу, на которой, вероятно, с утра побывал муж. Зинаида Алексеевна увидела фотографии. Все они были приличные – никакой порнографии. Никаких откровенных сцен, никаких объятий. Это были фотографии большого дома с бассейном на огромном ухоженном участке, фотографии огромной гостиной со старинной мебелью, кухни с очагом, искусственно закопченным и увешанным медной посудой. Лопахина все это просмотрела, а потом прочла комментарии. Потом открыла еще пару фото, полюбовалась какой-то худощавой блондинкой в коротком платье и выключила компьютер. Она выключила его прямо из розетки, не став терять время на все эти манипуляции с сохранением файлов. «Ничего нового. Мой муж удивительно однообразен!» – вздохнула Лопахина, заходя в ванную комнату.

Когда до встречи с подругами осталось всего сорок минут, Зинаида Алексеевна, одетая в широкое платье и мягкие замшевые сапожки, вышла из дома. Она выглядела модно и не очень нарядно. Зинаида Алексеевна всегда избегала торжественности в одежде. Пройдя к воротам, она по-хозяйски оглядела кусты сирени, жасмина, клумбу с однолетниками. Она так делала всегда, когда покидала дом. И этот последний взгляд доставлял ей такое удовольствие, придавал столько энергии и счастья, что полученных эмоций обычно хватало на весь рабочий день. Но на сей раз она не почувствовала хозяйской радости. Скорее по привычке проявила внимание к любимым вещам.

Зинаида Алексеевна выехала из ворот. Все шло по плану. Ужин доставили – нужно было только разложить все по тарелкам. Она сейчас встретит подруг у ближайшего метро и привезет их сюда. Сыновья, несмотря на уговоры, уехали по своим делам, муж, который терпеть не мог гостей вообще, а ее подруг в особенности, обещал быть поздно. Зинаида Алексеевна решила, что не имеет смысла переживать из-за того, что все складывается не так идеально, как хотелось бы. «А как хотелось?» – тут же мысленно задала она вопрос. И ответила сама себе же: «А хотелось, чтобы подруг встречала вся семья: и муж, и сыновья. Чтобы мужчины ухаживали за дамами, шутили, предлагали вино. Чтобы муж произносил тосты, чтобы он развел огонь в маленьком очаге. Хотелось, чтобы рядом со мной была моя семья». Зинаида Алексеевна вдруг почувствовала, что вот-вот расплачется. «Господи, да я просто дура. Ну о чем мы сможем поговорить в присутствии детей и мужа?! О чем посплетничаем, пошушукаемся?! Это ведь наша встреча, и хорошо, что я буду принимать девочек одна. Никому не интересны разговоры пятидесятилетних женщин, которые не виделись целую вечность!»

То ли окружающая природа подействовала на нее, то ли движение, то ли солнце, которое уже готовилось скатиться за лес, но к Москве Лопахина подъезжала уже в другом настроении: она была готова к радости от долгожданной встречи. «Это здорово, когда есть «тетки», с которыми так просто и легко. И которые, если что, всегда будут рядом!» Зинаида Алексеевна была восторженной дамой, а потому в ее груди что-то аж всхлипнуло. Впрочем, женское, суетное тут же напомнило о себе: «Ну, сегодня девчонки удивятся, они думают, что встречаться будем в старой квартире! А я их привезу сюда, в СВОЙ ДОМ!» Зинаида Алексеевна порадовалась, что вчера привела в порядок розы, чуть-чуть подстригла куст бирючины – теперь он выглядел забавной фигурой посреди лужайки. Еще она бросила подушки и пледы на новую садовую мебель – это было куплено специально перед приездом гостей, несмотря на возражения мужа. «Да, домик маленький, но уютный, и обстановка в нем очень милая!» – подумала Зинаида Алексеевна и почувствовала себя окончательно счастливой.

Софья Леопольдовна путешествовала много и, как правило, налегке. Сборы были короткими. В небольшую дорожную сумку укладывалось только самое необходимое: смена белья, валидол и анальгин, немного косметики, пара обуви. Она улетала, уезжала, но никогда не интересовалась погодой в тех местах, где окажется через некоторое время. Она не волновалась о зонтах, теплой обуви и одежде. Ей нравилось заскочить в магазин и купить себе что-нибудь из платьев, не дорогих, но меняющих облик. Со стороны могло показаться, что это такая особенная игра с переодеванием, в которой вместе с пальто или шляпой другой становилась не только походка, другим становился характер.

Путешествовала Софья Леонидовна просто и с удовольствием – она казалась «лакомым кусочком» для туристических агентств, более покладистую клиентку найти было сложно.

– Можно поехать в Прагу. Или Рим, – предлагали ей.

– Можно. Если мне не понравится в Праге, отправлюсь в Рим, – с готовностью кивала она.

Софья Леопольдовна следила за всеми скидками, акциями, собирала льготные жетоны и купоны, копила бонусы и мили. Она участвовала в лотереях, очень осторожно, дотошно, по-немецки высчитывая и возможный проигрыш, и возможный выигрыш. Еще она знала все свои права и льготы – и то и другое позволяло разнообразить жизнь.

– Вам все равно куда лететь? – однажды все-таки удивился кто-то.

– Ну, да… – улыбнулась она, а потом добавила, чтобы не показаться совсем уж странной: – У меня везде есть знакомые. И дела.

Софью Леопольдовну обожали билетные кассиры, официанты и таксисты. Первые подсовывали ей билеты, от которых отказывались все остальные, вторые не спешили обслужить, третьи пытались обмануть, везя самым длинным путем. Что самое интересное, она почти безропотно соглашалась со всем, что ей предлагали, и, в конце концов, выигрывала. Билетный кассир все равно отыскивал хороший билет, официант спохватывался и не отходил от нее до тех пор, пока не подадут последнее блюдо, а таксисты, вместо того, чтобы взять чаевые, давали щедрую сдачу. Что было в ней особенного, заставлявшего всех так вести себя? Неясно. Соседи и попутчики, которые проникались к ней уважением и симпатией, тоже затруднялись ответить на этот вопрос. Остававшаяся всегда в стороне, спокойная, улыбчивая, молчаливая, она все равно становилась центром, и окружающие наперебой старались завладеть ее вниманием. Но и в этой ситуации, когда любая другая могла бы повести себя дерзко и заносчиво, Софья Леопольдовна почти не менялась. Никого не удивляло ее ласковое и умелое обращение с детьми, никто не умилялся почтению к глубоким старикам, но все без исключения отмечали сдержанность и достоинство, которые сквозили в общении с ровесниками и людьми, равными по положению.

– Вы обязательно должны приехать! Без вас все будет не так! – зазывали ее. И, произнося это, все действительно верили, что без нее все будет не так, как надо бы. Софья Леопольдовна улыбалась в ответ скромной улыбкой, словно понимала незаслуженность такого к себе отношения.

На встречу с подругами Софья Леопольдовна летела из малюсенького города Плеттенберга, который находился в Вестфалии, на западе Германии, и в котором она жила последние семь лет. Поскольку встреча планировалась заранее, Софья Леопольдовна, со свойственной ей тягой к перемене мест, устроила все так, что по дороге в Москву посетила Марбург, Веймар и уже из Лейпцига полетела в Москву.

– Я не была в этих прелестных городах. Это история Европы, я должна их посмотреть! – сказала она дома и принялась высчитывать стоимость путешествия на автобусе. Ей, как всегда, повезло: в огромном туристическом автобусе, который вез пенсионеров на экскурсию, оказались свободные места. Софья Леопольдовна быстро собрала сумку, забронировала билеты в Москву и отбыла.

– Что-то маме совсем не сидится на месте, – за ужином пожаловалась дочь.

Ее муж Хайнрих только пожал плечами. Он свою русско-немецко-еврейскую тещу не понимал вовсе. Хайнрих вырос здесь, в Плеттенберге, здесь же учился, здесь же пошел работать. Да, он тоже любил путешествовать – был в Берлине, Бонне, Гамбурге и Мюнхене. И в командировки ездил. Конечно, самые лучшие поездки – это поездки на море, однажды они были в Греции, а сейчас планируют отправиться в Египет. Но, впрочем, Египет под вопросом – надо решить вопрос с жильем. Хайнрих считал, что для них троих квартира маловата, и подыскивал жилье побольше.

– Зачем нам четыре комнаты? – удивлялась его жена Аня, дочка Софьи Леопольдовны. – Нам и так хватает.

Им действительно хватало, поскольку теща дома практически не жила. Софья Леопольдовна умудрялась путешествовать все свободное время. А если учесть, что работала она удаленно – составляла анкеты социологических опросов для местных профсоюзов, – то времени для поездок у нее было достаточно. И на здоровье, слава богу, она не жаловалась.

– Я успею еще насидеться дома, – улыбалась она своей ясной улыбкой.

Дочь недоверчиво поглядывала на мать, пыталась вызвать на откровенный разговор, но ничего у нее не получалось. Их жизнь в малюсеньком городке разнообразием не радовала. Сказать больше – она была скудна. Но не столько на события – их как раз происходило много: фестивали, концерты, праздники профессий, соревнования – в рамках своего досуга народ здесь отличался подвижностью, не стеснялся и не ленился проявлять активность. Жизнь была скудна на эмоции и на новые лица. Софья Леопольдовна первое время все на это сетовала, пока дочь как-то обреченно не заметила:

– Мама, ну так получилось, что мы переехали сюда. Так получилось, что я вышла здесь замуж. И не могу же я срывать Хайнриха с места и отличной работы только потому, что в Москве вокруг нас было почти десять миллионов человек. А здесь – несколько тысяч.

Софья Леопольдовна посмотрела на дочь и поняла, что своими жалобами доставляет Ане нравственные мучения – разорваться между настроениями матери и желаниями мужа практически невозможно. «Из любой ситуации найдется выход. Пока у меня есть здоровье и какие-то деньги, я буду путешествовать!» – решила она и совершила свою первую поездку. Поехала недалеко – в Берлин, на театральный фестиваль. Войдя во вкус и обнаружив, что на территории маленькой Европы путешествуется легко и комфортно, она уже не ограничивалась известными туристическими местами. Софья Леопольдовна, буквально закрыв глаза, наугад выбирала точку на карте и ехала туда. Иногда это были милые захолустные города, просыпающиеся только часа на четыре в день – пара с утра, пара – вечером. В остальное время городки казались пустынными – все их жители работали или копались в садах. Софье Леопольдовне это очень нравилось – она пыталась представить, как бы жила, если бы вернулась на землю своих дальних немецких предков раньше, когда была помоложе. «Ну, скорее всего, поселилась бы в большом городе. И вышла замуж. Впрочем, а что мне мешало сделать это еще раз в Москве?!» – проблема несовершенного и упущенного ее порой мучила.

Софья Леопольдовна была исключительно интересной дамой, очень худой, плоскогрудой, с узкими бедрами. Это позволяло ей в любом наряде выглядеть молодо и современно. В одежде она предпочитала стиль слегка небрежный. Впрочем, в этой небрежности скрывалось предостаточно расчета. И брюки, широкие, чуть длиннее положенного, и свободный свитер, и широкий шарф – все было подобрано, выверено, просчитано. Когда Софье Леопольдовне исполнилось сорок пять лет, ей пришлось надеть очки. Она слегка расстроилась, поскольку те превратили ее в занудную училку. Но потом она, с интересом изучая историю эмиграции, наткнулась на фильм об известной певице Ларисе Мондрус. «Вот то, что мне надо сделать!» – подумала про себя Софья Леопольдовна и на следующий день отрезала длинные волосы. Теперь это была задорная моложавая женщина с короткими вихрами, в несколько смешных очках. Софья Леопольдовна купила себе круглую роговую оправу – такие были в моде лет семьдесят назад. Ее облик от этого только выиграл. И не было мужчины, который не оглянулся бы вслед столь удивительной женщине.

– Мама, а как долго ты пробудешь в Москве? – поинтересовалась дочь Аня, наблюдая, как мать собирает вещи.

– Не знаю. Посмотрю на обстоятельства, на погоду. Жить есть где, что же волноваться заранее.

– Я и не волнуюсь. Я просто не хочу, чтобы ты скучала, тосковала.

– Я и не буду скучать. Некогда. У меня там столько встреч!

– Ну, ну, – с сомнением отозвалась Аня.

Софья Леопольдовна сделала вид, что ничего не услышала и не поняла. Она совершенно не хотела вступать в уже ставшую привычной полемику на тему: «Что же тебе, мама, не сидится дома?» Объяснить это, не затронув каких-то личных моментов, было сложно. Оставалось только напомнить дочери, что Софья Леопольдовна всегда была активной и подвижной. К тому же имелось у нее подозрение, что дочь сама тоскует по прежней московской жизни, что сама никак не впишется в новые условия и что присутствие матери притупляет ее внутреннее одиночество. «Большая уже. А если я умру? Что она делать будет? Пусть сама справляется!» – думала Софья Леопольдовна.

В Москве она останавливалась в их собственной крохотной квартирке на окраине города, где мать и дочь перед окончательным отъездом сложили старые вещи. Те, которые выбросить жаль и которые никто никогда никуда не перевозит, а выбрасывает через несколько лет после упрямого хранения. Приезжая туда, Софья Леопольдовна бочком пробиралась сквозь залежи старых, тщательно упакованных вещей, первым делом вытирала пыль, мыла пол и расстилала в углу комнаты белую плотную ткань. На ней она расставляла свою идеально чистую обувь и сумки. Почему-то последнее действие ее успокаивало и служило настоящим началом московского вояжа. Несмотря на волнение дочери, в этой загроможденной квартире Софья Леопольдовна чувствовала себя отлично. Во-первых, она была одна, во-вторых, без угрызений совести предавалась воспоминаниям о прошлых годах. В каждый приезд Софья Леопольдовна разбирала одну из коробок с вещами. В этом не было необходимости – ничего из них не увозилось в Плеттенберг, ничего не выбрасывалось. Смысл этого занятия – перелистывания старых вещей – был в воспоминаниях. В-третьих, здесь она могла запросто в два часа ночи поужинать и попить чай. И не надо было ходить на цыпочках и поджимать губы от напряжения, боясь звякнуть чашкой и загреметь ложкой. Дома с девяти вечера соблюдалась тишина: Хайнрих ложился спать рано – к шести утра он должен был быть на своем заводе. Здесь она чувствовала ту свободу, которой ей недоставало дома и которая невозможна, когда под одной крышей живут два поколения.

Марбург и Веймар Софье Леопольдовне понравились, а вот в Лейпциге лил дождь, погулять по городу не пришлось – несколько часов Софья Леопольдовна провела в кафе и книжных магазинах, где можно было с удобством почитать. К вечеру она добралась до аэропорта, а поздней ночью оказалась в Москве. Как только она вошла в здание аэропорта, как только вдохнула эту сложную смесь московских запахов, так сразу же почувствовала необычайную приподнятость – помимо того что она погуляет по московским улицам, она будет жить одна и, самое главное, наконец встретится с подругами. При мысли о них Софья Леопольдовна горделиво расправила плечи – она любила приятельниц, но неизменно чувствовала превосходство перед ними. Она одна из них троих сумела – не побоялась – кардинально изменить жизнь, переехав в другое государство. Она одна так активно путешествует, что свидетельствует о молодости ума и тела. Софья Леопольдовна любила подруг, но амбиции порой были сильнее.

Глава вторая

Первой к месту встречи подошла Ольга Евгеньевна. Убедившись, что приятельниц еще нет, она придирчиво оглядела себя в огромное окно находящегося здесь кафе. Ольга Евгеньевна поправила волосы – ей показалось, что затянутый узел растрепался, потом одернула платье, разгладила манжеты и, достав помаду, старательно накрасила губы. Сложив губы, словно собиралась произнести звук «о», она промокнула их салфеткой и только тут заметила, что ее передразнивают. От волнения перед предстоящей встречей Ольга Евгеньевна не заметила, что прямо за стеклом расположен столик, за которым что-то едят двое мужчин.

«Господи, вот незадача!» Ольга Евгеньевна густо покраснела и быстро передвинулась вправо – там ее надежно прикрыла стена. «Неудобно получилось! – продолжала она переживать про себя. – Но выгляжу я отлично. Ни грамма лишнего веса, и лицо свежее, и одета… Так сразу и не скажешь, что бабушка». Она выпрямилась и переложила маленькую сумочку в другую руку. Даже со стороны было заметно, что она довольна собой.

– Ну, что ты воображаешь! Все равно мы уже старые тетки!

Голос раздался откуда-то сбоку. Ольга Евгеньевна оглянулась и увидела сухопарую, одетую, словно подросток, даму. На носу дамы сверкали смешные очки, которые делали ее похожей на черепаху.

– Софа! Ты! – Ольга Евгеньевна даже не успела обидеться, она была так рада видеть старинную подругу и так хорошо помнила ее несколько язвительную манеру говорить.

– Я. Кто же еще!

– Дай-ка я тебя поцелую, – Ольга Евгеньевна обняла подругу и горячо ее расцеловала. В ответ Софья Леопольдовна коротко коснулась губами ее щеки.

– Ты отлично выглядишь! – Ольга Евгеньевна была искренне доброжелательна.

– Дорогая, а как ты хочешь, если я все время на колесах. Я дома бываю раз-два в месяц.

– Софа, не понимаю, ты работаешь? – удивилась Ольга Евгеньевна, поражаясь тому, как молодо и современно выглядит подруга. «Лена права – волосы надо было давно отрезать! С этим кукишем на голове я просто древность», – промелькнуло у нее в голове.

– Леля, ты когда этот свой пучок уберешь?! Ты просто себя губишь!

– Брось, Софа! Ничего не гублю! Не выдумывай! Мне не идут эти короткие стрижки. У меня лицо бледное. – Тут Ольге Евгеньевне вдруг захотелось сказать, что лицо у нее не только бледное, но и тонкое, с почти прозрачной кожей, такие лица встречались на портретах Рокотова. А представьте красавиц Рокотова со стрижкой?! Нонсенс!

– Ну да! Ну да! Аристократизм и стрижки – вещи несовместимые! Леля, ты все играешь в эти игры?!

Ольга Евгеньевна смутилась и тут же рассердилась. Вот в этом была вся Софья – деликатности никакой. И зачем намекать на ту весьма анекдотичную и неловкую историю из прошлого, когда Ольга Евгеньевна, собравшись вступить в Дворянский Союз, тратила время и деньги на подтверждение своей аристократической родословной.

– Мне нужно найти сведения до тысяча девятьсот шестнадцатого года, – все разговоры Ольги Евгеньевны начинались одним и тем же. Софья Леопольдовна, чьи предки евреи, еще не успевшие в шестнадцатом году породниться с немецкими аптекарями, тогда жили за чертой оседлости, не могла сдержать язвительности:

– Ты уж сразу в монархический союз вступай. А там, глядишь, вспомнят о союзе архангела Михаила. Лель, ты меня заранее предупреди…

Затея Ольги Евгеньевны тогда закончилась почти ничем. Вернее, закончилась как надо – она разыскала следы своих родственников, нашла даже документальное подтверждение, что ее прапрапрабабка была фрейлиной во дворце. Но как только все эти сведения были получены, интерес Ольги Евгеньевны к Дворянскому Союзу угас. Так же резко, как возник. Появились дела более важные, более насущные, а самое главное, более интересные. На память об этом временном помешательстве остался большой альбом с фотографиями, справками, выписками. Ольга Евгеньевна не любила вспоминать о том всплеске аристократических амбиций, а Софья вот сейчас взяла и напомнила. Ссориться и обижаться было глупо, а потому Ольга Евгеньевна просто ответила:

– Брось. Я сама уже не помню те времена, а ты все их мусолишь…

– Я не мусолю, а предупреждаю твои неверные шаги.

И в этой фразе была вся Софья. Ну действительно, никто из них, кроме, разумеется, Софьи, не ставил перед собой такой важной задачи, как оберегать подруг от ошибок.

– Софья, ты лучше скажи, как Аня? Она счастлива со своим Хайнрихом?

– С Хайнрихом? – Софья Леопольдовна на секунду задумалась, а потом улыбнулась. – Конечно! Конечно, счастлива. Леля, Аня обрела вторую родину – в дочке достаточно немецкой крови, а язык она знает так же хорошо, как и русский. Она со школы читает книжки на немецком. Ей хорошо, она влилась в ту жизнь… Хайнрих помог…

Ольга Евгеньевна слушала подругу и завидовала – как просто у той все получается: одна страна, другая, путешествия, дочь, читающая на двух языках. Одним словом, весь мир на ладони. А вот она, хоть и прекрасно знает итальянский, путешествовать, уезжать далеко от дома не любит. Иногда Ольге Евгеньевне кажется, что брак с тем итальянским парламентарием не состоялся именно по этой причине: из-за страха к перемене мест, а рождение близнецов было лишь поводом.

– Да, это здорово. И ты молодец – знаю, что путешествуешь… – великодушно похвалила подругу Ольга Евгеньевна.

– Леля, я себе и представить не могу, что значит быть дома пять дней подряд. Все равно куда… – Софья Леопольдовна умолкла на полуслове.

– Ты, наверное, всю Европу объездила уже. – Ольга Евгеньевна не заметила заминки и снова почувствовала невольную зависть. Софья Леопольдовна была такой независимой, такой самостоятельной, такой всемогущей в своих желаниях, что собственная жизнь показалось Ольге Евгеньевне ограниченной и неподвижной.

– Ну, не всю, но большую часть, – спокойно, словно ничего удивительного в этом не было, заметила подруга.

– И работать успеваешь…

– Да, подключили к социологам. У нас проблема – старение нации, боятся, что скоро некому будет рожать, работать и кормить стариков, – важно сказала Софья Леопольдовна, словно находилась на передовой немецкой социологической науки, а не выполняла довольно рутинную работу. Помолчав, она огляделась:

– Слушай, что-то Зинаида опаздывает, а курить ужасно хочется.

– Ты так и не бросила? Я, например, со всеми привычками дурными завязала, – Ольга Евгеньевна с некоторым превосходством посмотрела на подругу.

– Это с какими, Леля? Ты же не курила, не пила ничего крепче березового сока и никогда не занималась чревоугодничеством.

– Ну, не скажи. Сладкое я все-таки любила. И жирненькое тоже. Но сейчас – ни-ни. Холестерин и прочее.

– Господи! И у тебя на это есть время?

– Чтобы что-то не делать, время не нужно, – нашлась Ольга Евгеньевна.

– Зануда, – бросила Софья Леопольдовна. – Ты хоть с этим своим техником-химиком разобралась?

Ольга Евгеньевна покраснела, словно первоклассница у доски.

– Мы расстались, – только и ответила она, подытожив несколько лет сложных отношений с женатым мужчиной. Подруги были в курсе и, разумеется, отговаривали ее от продолжения этого безнадежного романа.

– Ну, теперь вижу, что с дурными привычками ты действительно завязала, – промолвила Софья Леопольдовна и закурила.

– Куда же Зина делась? И почему мы не могли приехать прямо к ней? Что-то она темнит… – Софья Леопольдовна, с удовольствием затянувшись сигаретой, приготовилась с не меньшим удовольствием обсудить странности поведения Зинаиды Алексеевны.

– Не ломайте себе голову, так просто удобнее, – раздался громкий голос Лопахиной. Она вышла из машины, и приятельницы залюбовались ею – высокая, крепкая, рыжеволосая, она была большой и вместе с тем ладной. Платье, чуть свободное, тем не менее выгодно подавало фигуру, а легкие замшевые сапожки подчеркивали красоту сильных ног.

– Вот это да! Зина, ты просто красавица. И какие роскошные у тебя волосы! – Ольга Евгеньевна опять безотчетно дотронулась до своего маленького, похожего на лепешечку пучка. Не рядом с Софьей Леопольдовной, а рядом с громоздкой Лопахиной, пышущей здоровьем и энергией, она растерянно почувствовала себя немолодой.

– Быстро в машину! Все стынет! – скомандовала Лопахина.

– Надеюсь, ты не лихачишь?! – спросила Софья Леопольдовна и добавила: – Я, например, терпеть не могу Рим только по одной причине: там не могут ездить, не нарушая правила. Все несутся сломя голову. Ну, понятно, темперамент.

Лопахина что-то собралась было ответить, но в этот момент Ольга Евгеньевна произнесла с каким-то упрямством в голосе:

– А внучкам моим уже по пять лет. Совсем барышни.

Подруги закричали в один голос:

– Обставила! Обошла всех! Ах ты, Лелька, а молчала! Ты что же это скрывала? Вот молодец!

Ольга Евгеньевна растерялась от такой реакции, а потом наконец счастливо и довольно улыбнулась:

– Девочки, да мне все некогда было. Я же и мама, и папа, и бабушка, и учитель… Я ведь с ними вожусь… Иногда так устаю, что уснуть не могу.

– А детский сад? Няня? В Германии женщины очень ценят свободу, оставаясь при этом прекрасными матерями.

– Ага, прекрасные матери, чьи дети в саду и с нянями, – съязвила Лопахина, заводя машину.

– Если ты подумаешь об этом не банально, то поймешь, что тут есть рациональное зерно. Для ребенка очень важно, чтобы родители росли, состоялись как личности в плане карьеры.

– Софа, это вопрос спорный. Не будем ломать копья, – примирительно отозвалась Лопахина. Она, как и Вяземская, вспомнила, как любит Софья спорить и как не любит прислушиваться к чужому мнению. Ольга Евгеньевна не проронила ни слова. Она рассматривала бегущий пейзаж и ловила себя на мысли о том, что за последние пять лет не была нигде, кроме квартиры, двора, где гуляла с Машей и Сашей, и дачи в Софрине. «Я совсем одичала», – вдруг подумалось ей.

– Куда мы едем? – Софья Леопольдовна вдруг обратила внимание на сменившийся пейзаж – вместо домов появился лес.

– Ко мне, девочки, – отозвалась Лопахина.

– А ты что, на дачу нас везешь?

– Нет, – ответила Лопахина, лихо повернула на маленькую дорожку, и машина подкатила к аккуратному белому забору.

– А что это? – Ольга Евгеньевна выглянула в окно.

– Приехали, выходим! – скомандовала Лопахина. Она выскочила первая и открыла дверцы, помогая выйти подругам.

– Так, что тут у нас за пряничная избушка?! – Софья Леопольдовна указала на дом Лопахиной, который виднелся из-за забора. Лопахина счастливо рассмеялась – подруга дала очень точное определение ее маленькому жилищу. Вид действительно был сказочный – нарядный беленый забор с красными кирпичными столбиками, ворота и калитка с чугунными литыми украшениями. За забором, в обрамлении двух елей, стоял невысокий остроконечный дом, окна и деревянный балкон которого пестрели яркими цветами герани. Ее Лопахина частично вырастила сама, частично купила. Теперь, глядя на все это вместе с подругами, она гордилась не только собственными достижениями, но и настойчивостью и терпением, с которыми обустраивала жилище. В этой картинке было столько уюта, порядка, идиллии, что хотелось улыбнуться от умиления.

– Это – твой дом? – Софья Леопольдовна полезла за сигаретой. В голосе заядлой путешественницы, пожалуй, впервые чувствовалась растерянность. В машине ее огорошила Ольга Вяземская, которая, оказывается, уже бабушка, а Лопахина сумела построить дом.

– Да, девочки. Недосыпала, работала как лошадь, отказывала себе во всем, но дом построила.

– А московскую квартиру, конечно, продала. – Софья Леопольдовна, закурив, пришла в свое обычное критическое состояние духа.

– Конечно, нет! Двое сыновей взрослые, женятся, хоть один с жилплощадью будет!

– Разумно, – не могла не признать Софья Леопольдовна.

– Так, ну, что мы стоим, проходите! – Лопахина отворила калитку, и все прошли в малюсенький сад, имевший все тот же ухоженный, вылизанный вид. Каждая клумба, каждый куст были на своем месте и выглядели так, словно росли здесь с незапамятных времен.

– Зина, как же здорово! Как уютно! – Ольга Евгеньевна вспомнила свою дачу, которая состояла из отдельных участков, более-менее убранных и абсолютно заваленных буреломом и заросших травой и подлеском.

– Ты не представляешь, как я всего этого добивалась! Вы еще не видели мой огород! Вот полюбуйтесь!

Все прошли по тропинке за угол дома, и взору открылась картина овощного и салатного благолепия. Несколько грядок были покрыты квадратиками разноцветной зелени – от нежного травянистого до свекольно-бурого. Аромат укропа, петрушки, кинзы витал в воздухе. А может, это только так казалось – настолько впечатляющим был вид этого маленького огорода. Небольшую изгородь обвивали стебли зеленого горошка, а по обочине грядок поднимались подсолнухи. Они только-только начинали свой рост, еще не появились головы соцветий, но зелень, чуть мохнатая, образовала естественную изгородь.

– Лопахина, это не огород, это – произведение искусства. – Софья Леопольдовна признала совершенство сотворенного, но тут же добавила: – Хотя это не так сложно, все можно найти в немецких книжках по садоводству…

– Софа, заткнись, – вежливо попросила Вяземская, сохраняя абсолютно аристократический вид. Вообще, глядя на ее фигуру в муслиновом тончайшем сиреневом платье, на каблучках, с маленькой сумочкой и с пучком на макушке, очень хотелось вспомнить отчеты королевской хроники: «Ее Величество на выставке цветов и злаков».

– Заткнусь, – неожиданно кротко отреагировала Софья Леопольдовна.

– Девочки, прошу в дом! Должна вас, с одной стороны, огорчить, с другой – порадовать. Сыновья уехали – решили не мешать нашей «пьянке», как они выразились. Муж тоже занят, если и приедет, то очень поздно. Фотографии отсутствующих покажу, зато нам никто не будет мешать.

– Это хорошо, каждый должен чувствовать свободу и уместность своего присутствия, – снисходительно заметила Софья Леопольдовна.

– О, очень жаль! Я так хотела увидеть твоих сыновей. Я помню их подростками! – пожалела Вяземская.

Как легко заметить, в этих двух замечаниях проявилась разница характеров женщин.

Войдя в дом, подруги не могли не почувствовать тесноту. Места в нем было мало, но при этом все оказалось так разумно размещено, что опять прозвучали возгласы удивления и восхищения.

– Зина, как все удобно! – Ольга Евгеньевна кивнула на самый высокий шкаф, в котором стояли и книги, и безделушки, и макеты каких-то машин.

– На заказ сделали, для наших масштабов найти что-то подходящее в магазине почти невозможно.

– Здорово! Очень здорово! – Вяземская вдруг представила такой шкаф в своей комнате – как практично: для каждой мелочи предусмотрена своя полочка, а места он занимает совсем немного.

– Послушай, уж коль ты строила сама, почему не сделала дом просторнее? – Софья Леопольдовна практичным немецким глазом увидела все те проблемы, которые могут возникнуть в этом жилище.

– Софа, причина одна – деньги. Деньги. Я не могла размахнуться, потому что должен быть запас. Неприкосновенный запас. Сама понимаешь, нам не по двадцать лет. Вдруг кто жениться задумает, или что случится, не дай бог!

– Так, никого и ничего не слушай. Удобнее и уютнее места я не видела. А ты знаешь, в нашем Софрине дома всякие. И у соседей в гостях я была. Зина, это лучшее, что я видела, поверь мне!

– Спасибо тебе, – Лопахина обняла подругу.

– Нет, мне тоже очень нравится, – спохватилась Софья Леопольдовна, – я просто рассуждаю.

– Девочки, мойте руки, садимся за стол! Честно говорю – готовила не я. Заказала в известном ресторане, я с ним часто работаю. Обещали, что для нас все сделают исключительно хорошо!

Возникла небольшая суета: сталкиваясь в узких местах маленькой гостиной, подруги устремились в ванную, где привели себя в порядок – причесались, помыли руки и зачем-то перед самым обедом подкрасили губы. «Знаешь, я не совсем понимаю, зачем Зиночке этот огород, она могла бы там поставить маленький гостевой дом – ну, одна комнатка, гостиная, где всех принимают, а жилое пространство неприкасаемое», – зашептала Софья Леопольдовна под шум льющейся из крана воды.

Вяземская не вступила в сепаратные обсуждения:

– Софа, ты в гостях, не лезь с замечаниями. Как люди смогли, так и сделали.

– Нет, ну я же просто так…

– Софа, я тебя хорошо знаю… – Ольга Евгеньевна примирительно, но вместе с тем предостерегающе улыбнулась.

Когда они вернулись в гостиную, на столе уже были закуски, лепешки, дымилось горячее.

– Подруги, начнем с шампанского, а потом будем пить кьянти. Из Италии привезено, настоящее…

– Ах, Италия! – вдруг неожиданно воскликнула Ольга Евгеньевна, подруги посмотрели на нее с удивлением и сожалением. Они не раз обсуждали этот странный поступок Вяземской, когда она отказалась от явного счастья и любви.

– Он тебе хоть иногда пишет? – поинтересовалась Софья Леопольдовна и спросила, обращаясь к хозяйке дома: – Я закурю?

– Кури! – махнула рукой та. – К мальчишкам гости приезжают – проветриваю потом два дня. Муж только ворчит.

– Софа, не надо, перекусим, пойдем в сад, там покуришь, – Ольга Евгеньевна выразительно посмотрела на подругу. Дело в том, что Вяземская уже сталкивалась с мужем Лопахиной и вынесла о нем весьма неласковое суждение. «Да он просто хам! Как Зину угораздило выйти за него, да еще двоих детей родить?!» – подумала она тогда, но вслух никогда ничего не говорила, а только, помня об этом впечатлении, старалась, чтобы Лопахиной не доставалось от мужа из-за подруг. Но Софья не заметила предостерегающего взгляда, а может, не сочла нужным заметить. Она аппетитно затянулась сигаретой и обратилась к Вяземской:

– Так ты скажи нам, он пишет тебе? Или ты ему?

Теперь наступил черед Лопахиной укоризненно взглянуть на Софью:

– Сначала мы выпьем за встречу. За нашу дружбу, за будущее. А потом уже примемся вопросы друг другу задавать!

Женщины подняли и сомкнули бокалы. Затем настал черед угощения – все действительно оказалось очень вкусным, свежим, по-восточному острым. Было много южной зелени, которая заполнила пряным ароматом весь домик. И за трапезой подруги наконец утратили настороженность, которая неизбежна после долгой разлуки, после неизвестности – а какие перемены случились с ними, как поменялся характер? Сейчас, за столом, стало понятно, что они не переменились, были точно такими же, как и пять лет назад, и семь, и десять. Стало ясно, что они сохранили присущие им черты, не приобрели ничего такого, что отвратило бы их друг от друга, что время и обстоятельства не испортили их.

– А помните…

– А помнишь…

– А как было здорово! – то и дело слышалось в гостиной, и становилось ясно, что в первую очередь такие встречи важны из-за воспоминаний.

– Так ты бабушка?! – взоры подруг в какой-то момент обратились к Вяземской.

– Да, – радостно откликнулась та, – бабушка.

– Почему ты никому не написала, не позвонила, не сказала?!

– Девочки, все было так сложно, так непонятно. Дочка чувствовала себя не очень хорошо, я боялась сглазить.

– Ну да, о своем итальянце когда-то писала романы на пяти листах.

– Я же объясняю, очень много забот – двойня! Вы представляете, что это такое?!

– Если честно – нет! – подняла брови Софья Леопольдовна.

– Да уж, – Лопахина покачала головой. – И что же – все на тебе?

– Зачем ты спрашиваешь? Не знаешь Лелю? Конечно, на ней, – возмущенно заметила Софья Леопольдовна и добавила: – Родители, небось, сели на шею и ноги свесили.

– Нет, зачем ты так, – улыбнулась Вяземская, – я сама действительно все взвалила на свои плечи, но это стоит того. Я ведь не только вынянчила девочек, я теперь их воспитываю, прививаю манеры.

– Дворянские, – не удержалась Софья Леопольдовна.

– Представь себе, именно такие манеры у моих внучек. И образование, я хочу, чтобы они получили разностороннее. Родителям некогда, времена наступили другие.

– Времена всегда одинаковые. И деньги нужно зарабатывать, и детей воспитывать, – вздохнула Лопахина.

– Верно. Деньги я тоже зарабатываю. По-прежнему преподаю итальянский, но главное – главное – девочки. Вы не представляете, что они уже умеют делать!

– Ты что же, сама и обучаешь их?

– Господи, Софа, а что тут сложного?! Пока им пять лет – букварь, счет, истории всякие, наблюдения за растениями. Это нетрудно. Тяжелее воспитывать. Ты смеешься надо мной, над тем, что я стараюсь привить им хорошие манеры, но, согласись, им легче будет в жизни. От этого может зависеть и удачное замужество, и карьера.

– Верно, совершенно верно, – задумчиво произнесла Лопахина.

– Я не отрицаю важности поведения, но и придавать ему такое значение… И рафинированность в этом смысле бывает смешна. Жизнь стала иной.

– Не соглашусь, любые времена были благосклонны к тем, кто уважает других. А манеры – это именно то самое.

Софья Леопольдовна хотела поспорить, но вмешалась Лопахина:

– Леля, скажи, а дочка не ревнует тебя к ним?

Вяземская, помолчав, ответила:

– Думаю, немного. Конечно, ей хотелось бы больше времени проводить с детьми, но дела, работа. В общем, без меня Лене было бы очень трудно. Она так и говорит: «Никаких нянь, никаких садиков! Пусть девочки будут с тобой!»

– Ты счастлива? – Софья Леопольдовна подняла бровь.

– Да, – торопливо ответила Ольга Евгеньевна, – я даже не представляю, что будет, если вдруг…

– Что – вдруг?

– Ну, они вырастут, в школу пойдут…

Подруги залились смехом:

– Ты что?! Они, конечно, вырастут, и бабушка будет не так нужна! Это же нормально.

– Ох, девочки, не говорите… – голос Ольги Евгеньевны дрогнул, и она быстро повернулась к Софье Леопольдовне:

– Расскажи, как же ты все успеваешь? И работаешь, и столько путешествуешь! Слушай, мне, конечно, не очень удобно спрашивать, но ведь это дорого стоит – путешествия!

Софья Леопольдовна усмехнулась:

– Видишь ли, в Европе все немножко не так, как у нас. Там все близко…

– И дорого! Знаю я – ездила. Расстояние двести километров – почти двести евро!

– Но для работающего человека это вполне приемлемо! И вообще, надо творчески подходить к таким вопросам.

– Это как?

– Ну, скидки, акции, заранее купленные билеты. Я все привыкла планировать, а потому всегда плачу меньше.

– Ну что же, это разумно! Но Софа, скажи, неужели тебе не хочется побыть дома? Делами домашними позаниматься, в уюте посидеть, книжки почитать, что-то приготовить? Неужели тебе больше нравится «на колесах» всю жизнь проводить? – Лопахина посмотрела на подругу.

– Ну, Зина, что ты! Она же не каждую неделю ездит! – возмутилась Вяземская.

– Каждую, почти каждую. Я как-то подсчитала – в месяц я дома не больше восьми дней.

– Так, подожди… Это получается два дня в неделю? Слушай, так ты, считай, дома вообще не живешь!

– Ну почему…

– Нет, ты все-таки объясни, я не понимаю, куда ты ездишь и почему так часто?

– Леля, я всегда хотела посмотреть мир. Понимаешь, всегда. Когда еще училась в школе, я по вечерам брала атлас мира, такая коричневая книжечка у нас была, и рассматривала там разные страны. Я больше всего любила не физические карты, а те, где указаны дороги, города, промышленность стран. Я рассматривала и прямо себе представляла, как переезжаю с места на место, гуляю по городам. Тогда мне все казалось таким близким, легко достижимым. Но потом я выросла…

– Да, понятно… Потом этот вечный выбор: деньги на зимнюю одежду ребенку или летняя поездка к морю. Затем ребенок подрастает и просит купить уже джинсы не на рынке, а в магазине. И не просто джинсы, а именно такие, которые стоят почти месячный оклад. А кроме джинсов еще нужны куртки, шапки, рубашки! Господи, да какие тут путешествия, в самом деле! Софа, ты совершенно правильно живешь! Ты все правильно делаешь! Ты заработала этот образ жизни! Заслужила! Ну что делать, если деньги нам доставались тяжело…

– Знаешь, я тоже иногда так думаю, начинаю переживать, корить себя. Это бывает тогда, когда вдруг, внимательно прочитав отчет банка, понимаешь, что на все свои поездки ты потратила огромные деньги. Если их сложить, то получится изрядная сумма, часть которой можно было бы оставить Ане и Хайнриху. Ну мало ли, ребенка рожать вздумают… Еще что-нибудь…

– Ага, ты мало сделала для Ани? Не выдумывай. Они люди взрослые, работающие, ты не должна по этому поводу переживать. Хотя, конечно, какой-то запас должен быть, на всякий случай. Но всего лишь запас, твой резерв!

– Ну, это есть. Я откладываю деньги. Много не получается, но откладываю…

– Вот это правильно. А из-за путешествий даже не переживай. Ты имеешь на это право. И вообще, где написано, что родители должны во всем себе отказывать, помогая детям?

– Ну, ты же понимаешь, дети, как не думать о них!

– Софа, а как Аня относится к тому, что ты так часто отсутствуешь?

– Ей приходится считаться с этим. Она же не может мне диктовать… И потом, я самостоятельная. Работаю, получаю небольшое пособие от государства… Я вполне могу себе позволить этот образ жизни.

– Слушай, ты никогда не рассказывала о ее муже. Хайнрих – имя красивое, необычное, – Вяземская мечтательно улыбнулась.

– Господи, Леля, это всего лишь немецкое произношение имени Генрих.

– Да? Нет, пусть будет Хайнрих. Так что он? Каков он?

Софья Леопольдовна достала сигарету. Только после того как прикурила, затянулась, она туманно ответила:

– Ну, не мой герой. Но и не я замужем за ним. Аня довольна, и слава богу!

– Софа, а ты все-таки молодец! Столько энергии, столько сил, столько энтузиазма!

– Ну, это было заложено во мне с детства. А сейчас у меня появились время и возможности.

– Заметь, ты сама всего достигла. Девочки, согласитесь, важно понимать, что твои успехи – это именно твои успехи! – Лопахина обвела взглядом подруг.

– Однозначно! – отозвалась Вяземская.

– Вынуждена согласиться, – иронично заметила Софья Леопольдовна и тут же спросила: – А вот ты этот свой дом сама построила? Или муж принимал участие?

Вопрос был задан прямолинейно, только Софья Леопольдовна могла его так сформулировать. Ольге Евгеньевне тоже было интересно, как Зина справилась с такой задачей, но деликатность не позволила заговорить об этом.

– Ну, конечно, он помогал. Если честно, без него я бы и половины не сделала. Он многое сам придумал, сам чертежи сделал. Ну, и, конечно, средства… Девочки, построить дом, даже такой небольшой, – это ужас сколько стоит!

– Да и земля здесь у нас тоже не дешевая, – поддержала ее Софья Леопольдовна. – Впрочем, у вас тут сотки две, не больше?

Вяземская громко закашлялась, привлекая к себе внимание. Ольге Евгеньевне очень хотелось уберечь Лопахину от всякого рода неудобных и не совсем тактичных вопросов, на которые была так ловка их подруга.

– Что ты? – посмотрела на Вяземскую Зинаида Алексеевна. – Поперхнулась? Сейчас я тебе воды налью. А соток у нас пять. Не много и не мало. Как видишь, и на садик места хватило, и на огород.

– На огородик, – заметила верная себе Софья Леопольдовна.

– Ну, на огородик, – благодушно согласилась хозяйка. – Как бы то ни было, а без мужа я бы не справилась, на втором этаже столько вопросов было с перегородкой – нам хотелось выкроить место для гардеробной. Если бы он расчеты не сделал…

– То их бы запросто сделала бы ты. Если самолетное крыло умеешь начертить, то гардеробную и подавно… – Софья Леопольдовна возвысила подругу, принизила ее мужа, и непонятно было, хорошо это или плохо. Вяземской показалось, что Зина обрадовалась бы, если бы отдали должное мужу.

– Нет, что ни говори, а мужская помощь в таких вопросах неоценима, – миролюбиво заметила она.

– Вы – неисправимы, хлебом не корми, а мужикам фимиам воскури.

– Не фимиам, а должное отдаем.

– Бросьте, мы им ничего не должны, даже комплиментов.

– Софа, ты неисправима… – Лопахина рассмеялась. – А если говорить серьезно, то очень хочется подвести итоги. Мы не виделись пять лет. За это время у нас у всех произошло много событий, мы благодаря нашим способностям, силе духа, упорству добились очень многого. Леля, ты стала не только бабушкой! Ты стала наставницей, близким, доверенным человеком, ты воспитываешь своих внучек, и они, я уверена, будут достойными наследницами всего того, чем обладаешь ты сама: душевной красоты, благородства, ума. Софа, глядя на тебя, начинаешь понимать, что возраст для женщины – это такое богатство, такое сокровище, которое надо холить и лелеять, ибо нет ничего, что так красит и поддерживает умную женщину, как ее года. Что касается меня, я горжусь тем, что смогла воплотить в жизнь мечту. Я построила дом. Ах, девочки, как это приятно, понимать, что ты построил свой дом!

– Ну, ну, раньше это относилось к мужчинам – посади дерево, построй дом, вырасти сына. А теперь перед нами сидит изумительная, яркая женщина, которая безумно счастлива от того, что решила проблему ленточного фундамента, двухскатной крыши и еще чего-то в этом роде… – Софья Леопольдовна улыбнулась. – Есть тост – за хозяйку дома!

– Тем более что она не только дом построила, а еще и свое дело отлично знает! Зина, я не задам тебе вопрос, как ты все успеваешь. Это дурацкий, избитый вопрос, я задам другой: когда ты успеваешь быть счастливой? – Вяземская подняла свой бокал.

– А вот когда все успеваю, тогда и счастье наступает, – рассмеялась Зина.

Подруги, подозрительно похлюпывая носами, счастливо улыбаясь, опять сдвинули бокалы.

Где-то через два часа после того как была выпита и вторая бутылка кьянти, Зинаида Алексеевна провозгласила:

– Торт нас ждет специальный, моего собственного изготовления. Девочки, все диеты потом, сегодня будем есть торт. Настоящий, со сливочным кремом, бисквитным тестом и прослойкой из смородинового джема.

– Твой знаменитый «Венок»? – Раскрасневшаяся Вяземская убрала со лба прядь волос, которая выбилась из пучка-лепешечки. Ольга Евгеньевна очень пожалела, что нарядилась в узкое тонкое платье, – она так объелась, что оно теперь оказалось немного тесным. А тут еще предстояло отведать знаменитый торт «Венок», который получил премию на специальной выставке кондитерского искусства. Этот торт был очень маслянистым, очень нежным, с вкраплением кислого джема. Но самым вкусным была верхушка из сливочного мороженого, немного подтаявшего и образующего на бисквите нежную пенку.

– Зина, что ты делаешь! Я уже так объелась! – Ольга Евгеньевна откинулась на мягкую спинку стула.

– Ничего страшного! Пара кусочков торта с кофе не повредит здоровью.

– Не повредит! Хотя, впрочем, не в коня корм! – горделиво сказала она, намекая на свое удачное сухощавое сложение, которому калории нипочем.

– Счастливица, – искренне произнесла Лопахина, – а мне приходится два разгрузочных дня в неделю, бег в воскресенье…

Вяземская промолчала – она следила за собой, но вот заставить себя заниматься спортом было выше ее сил.

И вот посуду убрали в посудомоечную машину, Лопахина постелила яркую большую салфетку, на которую водрузила высокую подставку с огромным тортом. Он действительно имел форму венка – из отверстия посередине выглядывала марципановая веточка ландыша.

– Господи, это все ты сама?! – в один голос воскликнули подруги.

– А кто же еще? Девочки, я работаю иногда по двенадцать часов в день. Такие заказы бывают, что только глаз да глаз, – рассмеялась Лопахина, расставляя чайные чашки.

– Ты – героиня! Ты единственная из нас продолжаешь работать и занимаешься мужским делом. А мы так! – Ольга Евгеньевна растроганно посмотрела на кондитерское великолепие, стоящее посередине стола.

– Ну, – запальчиво было начала Софья Леопольдовна…

– Софа, успокойся, твои социологические исследования крайне важны, спору нет, но попробуй испеки такое чудо! – улыбнулась Вяземская.

– Да, уж, – Софья Леопольдовна уже тихонько отковыряла от цветочков марципановую глазурь.

– А вот и чай, девочки! Ну, наливаю…

В это время во дворе послышался шум. Ольга Евгеньевна и Софья Леопольдовна с удивлением посмотрели на Лопахину.

– О, это, наверное, муж! – воскликнула та, и на ее лице появилась неуверенная улыбка.

– Зина, может, мы поедем домой? Неудобно, он с работы, отдохнуть хочет…

– Ерунда, – бросила Лопахина, – мы только начали. Мы еще пойдем погулять, снова перекусим. Я вас оставляю ночевать – ребят же дома сегодня не будет, – а утром позавтракаем и поедем в Москву.

– Ох, неудобно, неудобно, – засуетилась Вяземская.

– Слушай, Зина, почему он в дом не проходит? – по обыкновению задала неловкий вопрос Софья Леопольдовна.

Вяземская тихо закатила глаза, а Лопахина на секунду растерялась.

– Ну, не знаю, пойду посмотрю, что там такое…

Она вышла из гостиной, и подруги услышали, как хлопнула входная дверь.

– Софа, думаю, нам надо уехать. Неудобно. Вроде бы все обсудили, обо всем поговорили, все рассказали.

– Ну, посмотрим. Странно все это. Почему он не входит?

– Ах, оставь, мало ли что у людей…

– Нет, не скажи. Что он, в лесу вырос…

– Софа, что ты за человек?! Промолчать не можешь?

Подруга в ответ независимо задымила сигаретой.

– И покурить можно на улице…

– Ну уж нет. На улице, судя по всему, отношения выясняют…

В это время опять хлопнула дверь, и появилась Лопахина.

– Зиночка, спасибо тебе огромное! Очень все вкусно было, а мы тут с Софой решили, что нам пора… Не беспокойся, мы сами доберемся до Москвы, я заприметила автобусную остановку неподалеку от поворота к тебе.

– Девочки, все хорошо. Муж не заходит, потому что приехал не один, с ним специалисты: надо посмотреть ту стену дома – там вентиляция, и с ней маленькие проблемы. Когда рабочие закончат, он к нам присоединится.

– Так если они будут что-то ремонтировать, мы тем более мешать будем, – не могла угомониться Вяземская.

– Пейте чай и попробуйте наконец мой торт. – Лопахина как будто не слышала подруг.

Она взялась за нож и кондитерскую лопаточку, отрезала кусочек, и в это время дом содрогнулся от ужасного шума. Шум этот, вопреки ожиданиям, не умолк через какое-то время, а продолжал сотрясать воздух. Женщины вздрогнули, попытались что-то сказать, но не тут-то было – они друг друга не слышали. Лопахина с каким-то странным выражением посмотрела в окно и вздохнула.

– Зина, торт великолепный, – неожиданно громко и твердо произнесла Софья Леопольдовна, – я лучше не ела. Ни разу в жизни. А моя мама, как я говорила, была изумительной рукодельницей в этом смысле. Нет, тебе премию не зря дали за него. И патент! Ты, Зина, просто гениальный кондитер. Творец!

Вяземская обомлела от этой тирады. Со двора доносился все тот же грохот, но сила голоса Софьи Леопольдовны Кнор побеждала, как и побеждала ее подоспевшая вовремя немецкая тактичность – что бы ни происходило, надо было вести беседу и делать вид, что ничего не происходит.

– Да что ты! – произнесла Лопахина, но подруги скорее прочитали ее слова по губам.

– Нет, нет, ты действительно талантлива, – поспешила прокричать Вяземская с набитым ртом. Она от растерянности откусила слишком большой кусок.

Ольга Евгеньевна внезапно поняла, что, несмотря на странность ситуации, уезжать из этого дома в данный момент нельзя – станет очевидна неловкость. Придется некоторое время еще побыть здесь, чтобы хозяйка не чувствовала себя виноватой в том, что испорчен вечер. Придется кричать изо всех сил, делать вид, что слышишь ответ, и внимать шуму. Она оглянулась за помощью к Софье Леопольдовне, та понимающе и успокаивающе кивнула – мол, все нормально, доверься мне. В критические минуты она умела взять бразды правления в свои руки.

– Зина, может, там им помочь надо? – Софья Леопольдовна кивнула в сторону окна. – Может, они справиться не могут?

– Не знаю, надеюсь, скоро это кончится.

Однако она ошиблась – безумно неприятный звук, с которым что-то врезалось в ближайшую стену, только нарастал.

– Ты сюда именно смородиновый джем кладешь, да? – проорала тогда со светской интонацией Софья Леопольдовна.

– Да, только разрыхлитель здесь не подойдет. Лучше обычную соду, с уксусом, – невпопад ответила Лопахина. Она то ли не расслышала, то ли находилась в растерянности.

– Ага, я поняла, так и стану делать, – как ни в чем не бывало отозвалась Кнор.

– Кирпич не такой пористый материал, как блоки, – нетактично сказала Вяземская, но это произошло от того, что у нее вдруг заломило затылок.

– Зиночка, а что там происходит? У вас еще не закончился ремонт? – Софья Леопольдовна указала в направлении шума.

Лопахина не расслышала вопрос, но догадалась, что интересует подруг.

– Ну, там вентиляция и коммуникации, провода…

– А, – понимающе протянули те.

Прошло еще немного времени, за которые Софья Леопольдовна собственноручно взялась сварить кофе, Ольга Евгеньевна, поддерживая беседу, пыталась выяснить у хозяйки, кто изображен на большой картине, что висела на стене напротив. Лопахина же только кивала головой. Наконец, когда запахло подгоревшим кофе и Софья Леопольдовна громко поинтересовалась, где найти губку, чтобы протереть плиту, Лопахина вдруг вскочила со своего места, схватила связку ключей, лежавшую на столе, и выбежала на улицу. Через секунду шум стих, теперь слышались только громкие голоса. Как люди деликатные, женщины, оставшиеся в доме, одновременно заговорили друг с другом.

– Ты на самолете в Москву прилетела? – спросила Вяземская.

– У вас хорошее лето стоит, а у нас дожди, – сказала Кнор.

Потом они грустно улыбнулись друг другу и опять в один голос произнесли:

– Неудобно как! И вроде уезжать нельзя…

Почти в это же время за окном промелькнули фигуры, хлопнула калитка, и Лопахина вернулась в дом.

– Зина, как хочешь, я еще себе тортика отрежу! – сказала Софья Леопольдовна.

Лопахина растерянно посмотрела на подруг, а потом… Потом она рухнула на стул и горько заплакала.

Глава третья

Через три часа мизансцена практически не поменялась. Только было тихо, и в этой тишине звучал мягкий голос Ольги Евгеньевны.

– И представляете, я иду из ванной комнаты и слышу, как он ей говорит: «Давай возьмем няню! Лучше будет. Когда за услуги платишь деньги, проще требовать! Думай, Лена, думай. В доме обстановка нервозная». А дочь ему отвечает как ни в чем не бывало. Словно она согласна с ним. Словно тоже считает меня неспособной справиться с подрастающими девочками. «Знаю, – говорит Лена. – Я сама не понимаю, откуда идет это вселенское раздражение. Вроде бы мама отлично справляется с девочками: они всегда веселы, сыты, ухожены». А зять выскакивает в прихожую с бутербродом в руке – он вечно на ходу что-то дожевывает, внучки пытаются его копировать, к сожалению. Так вот, выскакивает и таким раздраженным тоном продолжает: «И что она там им рассказывает по-итальянски? Я давно заметил, если они начинают плакать, она что-то говорит по-итальянски, и девочки сразу затихают. Нет, это, конечно, хорошо, что она может справиться с их капризами, но все же, все же, что она им говорит?! Что им, пятилетним, она может рассказывать?»

Вяземская перевела дух, глотнула вина и продолжила:

– Слышу, дочь отвечает: «Я тоже удивлялась, а потом взяла и спросила напрямую. Представляешь, это обычная скороговорка. Как у нас. Ну, например, про Карла и кораллы. Мама им сказала, что это секретное заклинание. Оно не дает злости стать большой. Девочки поверили». И что, вы думаете, ей ответил зять? Он крикнул: «Ты с ума сошла! Они же все это будут рассказывать. Их засмеют». Ну, дочка успокаивать его стала, мол, ерунда, не волнуйся. Дети отлично чувствуют, что можно говорить, а что нельзя. Но в конце вдруг так серьезно говорит: «Няню надо искать. Ты прав. И чем раньше мы этим займемся, тем безболезненнее все пройдет!» Потом Лена подошла к мужу, поцеловала его, проводила до двери. Зять ушел. А я и не знаю что делать. До этого раза ни одного слова про няню я не слышала. А вот теперь оказывается, они эти разговоры вели за моей спиной. И им не нравится, как я с девочками общаюсь.

– А они не заметили, что ты подслушиваешь? – по-деловому осведомилась Софья Леопольдовна.

– Нет, я в такой нише спряталась, – ответила Вяземская, – у нас там всякий хлам лежит типа раскладных стульчиков, старых удочек и прочего. Лена с мужем меня не заметили, я потом проскользнула к себе в комнату и все думала, думала об услышанном. А потом не выдержала, подошла к дочери. Мне хотелось узнать, что их как родителей не устраивает. Но я же не могла признаться, что слышала разговор, поэтому издалека начала. О том, о сем, о кружках, куда надо записать девочек, об отпуске предстоящем… Лена охотно на разговор откликнулась, но я по лицу видела, что она боится мне про няню сказать. Только когда я упомянула о занятиях английским и итальянским, она вдруг перебила меня:

– Мама, мне не нравится, что ты все время играешь с детьми. Понимаешь, ты все время изображаешь что-то. Как будто у вас цирк, а не серьезные дела. Девочки ведь должны понимать, что все, чему их учат, очень важно.

И я вдруг поняла, ее раздражали и эти «непонятные» итальянские слова, и вечный смех в детской, и песенки, и театральный налет на всех повседневных делах.

– Мама, это перебор. Это уже не воспитание, а потакание капризам и инфантильности, – сказала она мне.

– Лена, твоим дочерям всего по пять лет, – напомнила я. Но она отмахнулась. И я поняла, что дочери хочется, чтобы дети себя вели как взрослые, осознанно подавляя собственные желания.

Лена еще долго говорила, упрекала меня, так, что я даже устала слушать. Я просто кивала головой, стараясь делать вид, что меня это вовсе не обижает. Что это просто разговор о мелочах, которые надо обсудить. И что отношения с дочерью совсем не поменяются после нашего разговора. Я делала вид и понимала, что это совершенно напрасно. Не будут отношения такими же.

– Успеется. Не волнуйся. Пока им всего по пять лет, – повторила я, пытаясь успокоить ее, и вызвала еще большее недовольство. После этого она в открытую обвинила меня в том, что я недостаточно серьезно отношусь в процессу воспитания.

Еще я поняла, что Лене неудобно перед мужем. Анатолий – человек математического склада. Душа его тоже математическая. Он не понимает, как можно отклоняться от планов, графиков, распорядков. «Ольга Евгеньевна, если вы решили с девочками идти гулять – надо обязательно идти. Неважно, что они сейчас играют или читают», – не раз говорил он мне.

– Толя, а если они заняты очень важным делом? Например, лечат больную куклу? Или рисуют? На прогулку можно выйти и через полчаса, – пыталась объяснить я.

– В пять лет важных дел не бывает, – снисходительно отвечал тридцатилетний Анатолий.

Я не придавала значения всем подобным его замечаниям. Думала, это просто разговоры. А вот оказалось, что все более серьезно.

Ольга Евгеньевна помолчала, а потом призналась:

– Неделю назад впервые Лена честно сказала, что девочкам нужна няня и что она как раз сейчас ищет подходящую кандидатуру. Я все-таки думала, что не услышу этого. Надеялась, что дочь просто поддакивала мужу, что пройдет время, и вопрос сам по себе исчезнет, как исчезнут нелепые придирки ко мне. Однако Лена завела об этом разговор, и мне стало ясно, что вопрос почти решен. Я чуть не задохнулась от боли и обиды, но уже через пять минут как ни в чем не бывало улыбнулась.

– Дочка, я разве не справляюсь? – не выдержав, спросила я.

– Мама, спасибо тебе большое. Ты сделала самое трудное. Ты вырастила их. Но сейчас им нужно больше, чем песенки и сказки. Им необходимо серьезное обучение. Мы хотим, чтобы они рано пошли в школу. Надо развивать способности. Ты не справишься. Это должен делать профессионал.

– А няня? Где вы ее возьмете? Где она станет жить? И вообще, как это все будет выглядеть?

– Мам, да сейчас вообще проблем никаких с поиском няни нет. А места у нас вдоволь! – отмахнулась Лена.

Оказывается, любая перемена в моем возрасте – болезненная штука. Я тогда вдруг испугалась, что лишусь привычной и такой милой жизни с внучками. Больше на эту тему мы не разговаривали.

– И что? Что сейчас? Они нашли няню? Ты видела ее? – Софья Леопольдовна с жалостью посмотрела на подругу.

– Нет, они не стали мне говорить, кто это. Только рассказали, что у нее много отличных рекомендаций. Ну что ж, познакомимся, когда она выйдет на работу.

– А дочь все-таки что сказала?

– Что сказала? Она сказала, что теперь я смогу отдохнуть, заняться своими делами. Что буду чаще видеться с подругами. Что она видит, как мне скучно без них.

– Но, Леля, это же правда! Ты не можешь всю себя отдавать детям и внучкам! Это неправильно! – воскликнула Кнор и опять закурила.

– Софа, все было неожиданно для меня. И еще я вдруг подумала, что дочь близорука. Она не понимает меня или не хочет понять. Не понимает, что лишает меня смысла жизни, что с кровью отрывает от сердца самое дорогое, сокровенное. Я подумала, что да, скучаю я по подругам. Но у них всех свои дела. Вот как у меня внучки. Как у меня были внучки, а теперь что? Два репетиторских урока в неделю. И… Все. Больше у меня ничего нет. Ну, книжки, парк, магазин. Соседки. Я их терпеть не могу. Что еще? Может, кино? Ну, да. Мультфильмы. Но уже без девочек. Господи! Девочки! Да зачем им эта няня?! Я же человек с высшим образованием, знаю два иностранных языка, школу с золотой медалью окончила. Я астрономию за девятый класс помню как таблицу умножения! Зачем им няня?!

Вяземская замолчала. В глазах у нее стояли слезы.

– Перестань сейчас же! Перестань плакать! Ну, подумаешь, няня! Разве она заменит бабушку родную! Что за глупости! – Софья Леопольдовна вдруг вскочила и бросилась обнимать подругу. От этой открытой поддержки, этого участия Вяземская раскисла совсем и уже заплакала, не сдерживаясь, причитая сквозь всхлипы:

– У меня же ничего… абсолютно ничего не осталось. У меня нет никого, с кем бы я могла пойти в кино, погулять, поделиться чем-то! Я же все свое время отдала им. Лене и внучкам. Но я не жалуюсь, я просто не хочу это терять!

– Успокойся! Успокойся! – Теперь Лопахина, на лице которой еще не высохли слезы, бросилась утешать Вяземскую. – Вот будет у тебя свободное время, и появятся те, с кем можно и гулять, и в кино…

– Да не надо мне это, понимаешь, не надо! Мне нужны они… Я думала, к школе их подготовлю, по музеям водить буду, на экскурсии поеду…

– Да поедешь, поведешь, но чуть позже…

– Нет, они заберут у меня их!

Вяземская не могла успокоиться, в ее голосе уже слышалась истерика, та, которая нередко заканчивается сердечным приступом.

– Замолчи! – вдруг проорала над ее ухом Софья Леопольдовна. – Замолчи! О чем ты плачешь?! На что жалуешься?! У тебя есть внучки! Понимаешь, они уже у тебя есть! И они знают, что у них есть бабушка. И дочь тебя любит! Только по молодости и глупости обижает! Но вы все равно одна семья, один дом. А ты попробуй, как я, на птичьих правах, когда точно знаешь, что тебя еле терпят. Когда знаешь, что дочери из-за тебя все время мозг выедают. Когда следят за каждым твоим шагом и все время делают замечания: «У нас так не принято!», «Мы не привыкли», «Это у вас там можно было, а у нас здесь порядок!» Я слышать не могу этот его скрипучий голос! Голос человека, гортань которого словно от древности высохла. А ведь он молод!

– Подожди, Софа, ты о чем? О ком?! – Вяземская изумилась горечи и страданию, которые слышались в голосе Кнор.

– О себе, о себе. О них. Вернее, о нем, а она не может заступиться! Ну, то есть я ее понимаю, любит его, старается и с ним отношения сохранить, и со мной не поссориться. Мне жаль ее, но бывает так обидно, так обидно…

– Господи, Софа, да объясни же, наконец! – в один голос вскричали Лопахина и Вяземская.

– Ну, что вам объяснить? От хорошей жизни я езжу черт знает по каким захолустьям? На столицы Европы, видите ли, у меня не всегда есть деньги.

Подруги переглянулись.

– Ты всегда была активной, энергичной, ты вообще никогда не сидела на месте.

– Да, но сейчас бы согласилась посидеть. Не мотаться по экскурсиям, а ходить на работу, обычную, рутинную. Возвращаться вечером домой, ужинать и валяться с ногами на диване, щелкая пультом телевизора. Впрочем, последним я занимаюсь часто, только не у себя дома, а в мотелях или частных пансионах.

– Софа, в чем дело?

– В Хайнрихе. В нем. Зануда злобный, не оставляет Аню ни на минуту. Он ее пилит, пилит… Выговаривает за все, включая мое поведение. Якобы очень вызывающее. За то, что покупаю не то, что надо. За то, что трачу деньги, вступаю в беседы с незнакомыми людьми. Да за все… Я ему мешаю…

– Ты ничего не говорила, – растерянно проговорили подруги чуть ли не разом.

– А зачем? Вы обе такие… Такие… У вас все хорошо, все по-человечески! А у меня там… Ни старых друзей, ни новых, ни семьи, в которой чувствовала бы себя свободно. Нет, жаловаться я не могла! И, знаешь, Зина, я так рада, что ты нас пригласила сюда и что твой муж устроил этот безумный шум, благодаря которому мы наконец честно смогли признаться друг другу во всем, что с нами происходит. А то играем, как актрисы провинциальной антрепризы.

– Послушай, если у тебя такие сложные отношения с зятем, поживи отдельно! Ты же столько денег тратишь на поездки, что вполне можешь снять квартиру! – воскликнула Лопахина.

– Я пробовала. Даже нашла маленькую, почти рядом с ними.

– И что? Почему не переехала?

– Аня попросила остаться. Она у меня не очень многословна, лишнего не скажет. Значит, есть причины на то…

– Но ты же все равно уезжаешь? Ты практически не живешь с ними…

– Наверное, психологически ощущается мое присутствие. Я все равно возвращаюсь…

– Ты темнишь…

– Нет же. Просто это такое банальное объяснение, что кажется, будто я что-то скрываю.

В комнате повисло молчание. Вяземская тихо вытерла слезы, с которыми так и не сумела справиться, Лопахина шумно высморкалась.

– Понимаете, я там не прижилась. Может, и этот Хайнрих не так уж плох. Просто живет по своим привычным правилам. Как все они там. Но я…

Я не могу, мне там тошно, – тихо сказала Софья Леопольдовна. – Девочки, я элементарно не прижилась в другой стране. Да, у меня есть знакомые, хорошие, неглупые люди, но разговаривать с ними – все равно что говорить с теми, кто потерял обоняние. Понимаете, мы совсем разные. И стать такой, как они, я не смогу. Мне плохо, очень плохо… Я путешествую, уезжаю, чтобы отвлечься от этого состояния, от тоски. Чтобы обмануть себя, заставить себя поверить, что я живу. Чтобы движение вокруг меня было, перемены… Ох, я никогда ничего не говорила, но вы себе представить не можете, как тяжело.

– Да, и в голову не приходило, глядя на тебя, такую энергичную, самоуверенную, что у тебя такое на душе!

– Ах! – махнула рукой Софья Леопольдовна и залилась слезами.

Лопахина растерянно оглядела стол:

– Да, погуляли. Повеселились. А все Лопахин с этим чертовым перфоратором. Все он с его мстительностью! Девочки, я ненавижу его. Иногда кажется, что убила бы!

– Как же так? Он ведь тебе помогал с домом, у вас двое сыновей! – все это в один голос, всхлипывая, прокричали Вяземская и Кнор.

– А-а! – отмахнулась Лопухина. – Я, как и вы, пыль в глаза пускала. Нет у нас нормальной жизни. Живем назло другу другу. И делаем все назло другу другу, и, что, самое ужасное, остановиться не можем. Бедные мальчишки…

– Они уже большие, – заметила Софья Леопольдовна.

– Твоя Аня тоже не маленькая, а ты жалеешь ее.

– Конечно, конечно… Извини. Слушай, а почему, почему так у вас?

Лопахина залпом осушила свой бокал.

– О, история длинная, скучная, банальная. – Зинаида Алексеевна, оглядев накрытый стол, вздохнула при виде белоснежного торта и рассказала то, что так упорно скрывала от подруг.

В трудные времена в семье Лопахиных не хватало многого, в том числе и преданности. Именно с этим Зинаиде Алексеевне не повезло. Пока она боролась с нуждой, муж, сохраняя внешнюю лояльность, завел любовницу. Лопахина прознала об этом быстро, но ни разу не устроила скандала – подрастали сыновья. Отца они любили, и Зинаиде Алексеевне приходилось совсем туго – она изображала если не счастье, то покой. Муж это очень быстро обнаружил и теперь вовсю пользовался безнаказанностью. Связи, сменявшие одна другую, длительные командировки, отпуска врозь и, наконец, раздельные спальни. Зинаида Алексеевна уже была не рада собственной самоотверженности – муж со своими бабами надоел до чертиков. И сыновья уже выросли, а ей все не хватало духу развестись. «Ну, сейчас затею я это все, и что? Дом, только что выстроенный, придется делить, мальчишки, хоть и взрослые, переживать будут, мать старенькая покой совсем потеряет. Да и некогда на это время и силы тратить, надо дело расширять, а тут…» – эти мысли посещали ее неоднократно. Так она и лавировала между злостью, презрением, усталостью и каким-то щемящим чувством, которое, судя по всему, называлось привычкой. Привыкла она к своему беспутному Лопахину, даже не всегда злилась на него за похождения, больше ей досаждали его неожиданные выходки, которые она объясняла его вредностью и невоспитанностью. Именно история с перфоратором была отличной иллюстрацией манер и повадок мужа. Он отлично знал, что приедут гости, видел, как жена готовится к этому, и не удержался, чтобы не испортить ей настроение. Иногда Лопахиной казалось, что он мстит ей. Мстит за то, что она более удачливая в делах, что всегда в хорошем настроении, что легко относится к проблемам. Действительно, трудности Зинаида Алексеевна встречала с улыбкой, в то время как муж злился, матерился и готов был кричать: «Все пропало!» Лопахина же все делала молча, споро и быстро выбиралась из проблем.

Жизнь в семье всегда была сложной – спасала работа и мечта о доме. А еще Лопахина очень боялась, что об этих ее домашних стыдных неурядицах узнают подруги. Ей казалось, что ее терпимость ко всему, что привнес в их семью муж, сродни безволию, зависимости и отсутствию гордости. Поэтому в дружеском кругу Зинаида Алексеевна отзывалась о муже неизменно тепло, превозносила его деловые качества и ни намеком не обнаруживала истинное положение дел. Даже сегодня утром, почти случайно заглянув в компьютер мужа и обнаружив там множество снимков с эффектной блондинкой, она сначала только усмехнулась про себя. Но уже через мгновение поняла, что настроение испорчено. «И чего я полезла туда?! Пусть все это исчезнет!» – бормотала она, уже стоя в душе и пытаясь отрегулировать горячую воду. Душевая кабина вскоре наполнилась шумом воды и плачем. Зинаида Алексеевна плакала не из-за измены мужа, не из-за этой блондинки с соблазнительным бюстом. Она плакала, жалея себя, свою жизнь, сыновей и свой малюсенький домик. Ей очень хотелось счастья, такого же маленького, но окончательного, точного, верного. А его на горизонте и не предвиделось.

В глубине души поселились разочарование и усталость. «Надо было развестись. Давно. А теперь у меня нет сил! И я чувствую себя просто дурой!» – эта мысль не давала ей покоя все то время, пока она добиралась до Москвы, чтобы забрать подруг.

– Мне даже и в голову не могло прийти, что у вас такие отношения, – произнесла Софья Леопольдовна, когда Лопахина закончила свой рассказ. – Ну, ладно, гуляет. Ну, ладно, характер. Но, Зина, объясни про сегодняшний шум. Что это было? Зачем?

– Я же объясняю, это и был весь Лопахин. Он знал, что вы придете в гости, а потому назло мне привел рабочих.

– Господи, и не поленился… – Вяземская, несмотря на некоторую трагичность ситуации, не могла не улыбнуться.

– Да, а вот попроси его что-нибудь сделать, пройдет три года, прежде чем соберется. И сделает не так, как надо…

– Ну, понеслось! – Софья Леопольдовна закатила глаза. – Зина, будь благоразумна. Не все так ужасно, ты просто не можешь простить измену.

– Да, – согласилась Лопахина и добавила: – Вы не поверите, я так мечтала об этом доме, так представляла жизнь в нем. А сейчас… Сейчас иногда я хочу сбежать отсюда. И постоянно задаю себе вопрос: а зачем я все это затеяла? Для кого? Для каких таких времен, ведь мне уже столько лет!

– Сколько?! Ты, матушка, с ума сошла! Пятьдесят лет – это не возраст! – Софья Леопольдовна возмущенно запыхтела. Ольга Евгеньевна только вздохнула:

– А я тоже считаю, что нам уже много лет…

– Это потому что ты на голове свой пучок дурацкий носишь!

– При чем тут пучок?! – изумилась Вяземская.

– Да при том, что человек не имеет права себя старить! Ни одеждой, ни походкой, ни отношением к жизни. А твой кукиш в виде блина – это все сразу: и прическа, и отношение к жизни.

– И походка, еще скажи! – Лопахина фыркнула.

– А если хочешь, и походка. С другой головой и ходят по-другому.

– Девочки, оставьте в покое мой пучок. Софа, обещаю, я отрежу волосы и сделаю короткую модную стрижку. Но… потом…

– Когда? – Софья Леопольдовна готова была вцепиться в нее, как клещ.

– Потом… Сначала мне нужно привыкнуть, что жизнь изменится… Дома все эти разговоры, но не явные, а за моей спиной, и няню будут смотреть без меня, дабы я не расстроилась. Дураки, не понимают, что я уже расстроилась, мне уже плохо. Ох, я даже не хочу возвращаться домой. И деться некуда.

– Не выдумывай. Хотя… я ведь тоже понимаю, что мне нет места там, рядом с молодыми… Я готова остаться здесь и жить в нашей крохотной, заставленной вещами квартире. Но там даже ногу некуда поставить…

Вяземская только вздохнула. Сетования подруги казались ей надуманными. Велика беда, зять, с которым общий язык найти сложно… Но как только Ольга Евгеньевна произнесла про себя слово «зять», она тут же поняла, что проблемы всех троих не только в конфликте с окружающими. Дело в другом. В том, что некоторые назовут жизненными ошибками или стечением обстоятельств, а на самом деле это их собственная боязнь, их страх перед будущим и неумение сделать решительный шаг. Словно читая ее мысли, поднялась Лопахина и произнесла:

– Все, больше не могу. Да, не могу с ним жить!

Вяземская и Кнор замерли на месте.

– Господи, давай без трагедий, Зиночка! Все будет нормально, ну, подумаешь, чего не случается в семейной жизни. Еще внуков будете воспитывать, – Софья Леопольдовна осеклась, бросив взгляд на зареванную Вяземскую.

– Господи, да не про это я! Если я с ним не развелась раньше, потому что жалела и себя, и его, потому что надеялась, то сейчас у меня нет времени на все эти тяжбы и хлопоты. Я просто хочу пожить одна. Без него, без семьи! Все! Я тяну эту лямку с девяностых годов. Хватит, все они люди взрослые, без меня проживут!

– Ты о чем?

– Девочки, давайте сбежим куда-нибудь! Все равно куда! Ну хоть на некоторое время!

– Куда мы сбежим? – недоуменно подняла плечи Кнор. – Это раньше сбегали на курорты. Во времена Антона Павловича Чехова. А сейчас?! О чем ты говоришь?!

– Я знаю, что говорю. Только слова не очень верные подбираю, – огрызнулась Лопахина. – Вот, например, давайте снимем дом один на троих! И попробуем пожить в нем. Немного. Насколько хватит сил и терпения. Мы поставим себе цель жить так, как мечталось в молодости. Ну, я имею в виду вещи возможные. Реальные.

– Ты с ума сошла! – покачала головой Вяземская. – Куда мы пойдем?! Как это будет выглядеть? А как родным объясним?

– Так и объясним: «Достали вы нас! Мы на год-другой самостоятельные стали», – воинственно заявила Софья Леопольдовна. – Заодно пусть и они от нас отдохнут. Зина, я – за! Я готова! Леля! Решайся!

Вяземская в растерянности смотрела на подруг. Она даже представить себе не могла, что уедет хоть на день из дома. От дочери, от того самого зятя, который «отодвигал» ее от воспитательного и педагогического процессов. И самое главное, она и помыслить боялась о том, что может хоть на какое-то время покинуть внучек. Нет, она не хочет никуда ехать. Ведь только она исчезнет, ее место займут. В сердцах маленьких девочек поселится другая, чужая женщина и станет родной, близкой. Это в лучшем случае! А если она будет плохо обращаться с ними? И никто не проследит, никто не заметит этого – родители вечно заняты. Нет, Ольга Евгеньевна не хотела никуда уезжать, хоть и все перемены, которые надвигались, разрывали ее душу.

– Я – не могу! Я просто не могу себе этого позволить! Вы представляете, к нам в дом придет посторонний человек, как я оставлю без присмотра девочек?!

– Господи! Леля! Дай же дочери и зятю отдохнуть от тебя! Пойми, они ведь тоже устали от твоей деятельности. Они имеют право на свои желания, свои планы. Не спорю, могли бы сначала с тобой поговорить, но, в конце концов, они – родители твоих внучек, им решать. Что же ты вцепилась в этот свой статус «воспитательницы наследников»?! Леля, подумай сама, когда еще тебе удастся пожить вот так: одной, в полной свободе, наедине со своими желаниями. Слушай, надо дать себе отдых, надо хоть раз в жизни совершить что-то, что совсем не укладывается в привычные рамки.

– А ты? Ты что, не будешь переживать за Аню? Она сама просила тебя не переезжать…

– Буду переживать, но ничего не поделаешь, я приняла решение. Мне, по сути, возвращаться некуда, – Софья Леопольдовна улыбнулась и, обращаясь к Лопахиной, произнесла: – Зина, ты просто гений! Как славно, что тебе в голову пришла эта идея.

– Я – не гений, просто надо что-то делать с нашими жизнями.

– Девочки, а… Ну, надо же посчитать, во сколько нам все обойдется? Для этого деньги нужны! – деликатная Вяземская старалась охладить пыл подруг.

– Втроем осилим. Я уверена, – отрубила Лопахина. – Завтра же я начну собирать информацию, что, где сдается и сколько это стоит. Потом мы будем смотреть – только надо быстро реагировать, хорошие варианты долго не ждут. Вы готовы?!

– Готовы, готовы! Что ты спрашиваешь! – Софья Леопольдовна решительно махнула рукой.

– Я даже не знаю! – Ольга Евгеньевна покачала головой. – И как об этом сказать Лене?

– Так и сказать. Ты имеешь право на собственную жизнь?

– Имею. Наверное. – Ольга Евгеньевна даже подумать не могла, как она заведет разговор об отъезде и вообще об этой идее.

– Девочки, решено. Давайте по-деловому подойдем к этому вопросу, а потому поставим сроки. На поиски отведем недели две. На переезд – три дня.

– Почему так мало? – удивилась Вяземская.

– Потому что запал нужно сохранить. А то все в разговорах и обсуждениях потонет. Ну, думаю, близким скажем, как только найдем дом и отдадим предоплату. Кстати, о деньгах. Если у кого-то проблемы, не волнуйтесь. Я могу на первое время одолжить. У меня на закупку отложено, но что-то пока ничего подходящего не нашла.

– Все будет зависеть от аренды. Но, конечно, и другие траты посчитать надо.

– Тогда сбор через два дня. Я прикину расходы, проживание и все остальное. Вот и обсудим.

– Отлично. Решили. А теперь я могу с чистой совестью взять второй кусок торта. Он у тебя замечательный. – Софья Леопольдовна улыбнулась и добавила, глядя на Вяземскую: – Леля, у нас начинается новая жизнь. Это, черт возьми, так приятно.

Летний вечер выдался дождливый и ветреный. Прохожих на улицах не было. Глядя на бесконечные лужи, сорванные с веток листья и мокрые фасады, мечталось о теплом пледе, горячем чае и символе уюта – камине. Вяземская, промокшая и уже деликатно проклинавшая в душе их затею, приехала первой. Она вцепилась обеими руками в большую чашку какао, которую ей принесла официантка, и стала обдумывать речь. «Ситуация не проста, что и говорить. Скажу, денег нет – Лопахина предложит. Скажу, внучки не отпускают – Кнор засмеет, да еще выведет на чистую воду. Она обожает уличать. Ну, можно сказать, плохо себя чувствую, хочу подлечиться, буду ходить на процедуры. Или что в санаторий должна поехать. Точно!» – как только она все это подумала, сзади раздался бодрый голос Софьи Леопольдовны:

– Ну, я уже предвкушаю, как встретят эту новость мои! Ничего, ничего, давно надо было что-то такое предпринять. Но, понимаешь, я хоть и решительная дама, это все знают, а в одиночку все же как-то страшно. А тут… Тут все просто… Да?

– Да, – растерявшись, согласилась Вяземская.

– Ну, очень хорошо, что наконец решилась. А то сама понимаешь, все время держаться за кого-то, даже пусть это и близкие родственники, не очень дальновидно.

Вяземская еще больше растерялась – она поняла, что все, придуманное до этого, как-то стало очень неубедительным. В санаторий можно и позже поехать, жить они, судя по всему, собираются за городом, а там самое место о здоровье заботиться.

– Извините, опоздала, аврал на работе. – Лопахина ворвалась в кафе, позвякивая ключами от машины. Заказав себе кофе, она достала из сумки толстую тетрадь, раскрыла ее и произнесла: – Ничего такого сверхъестественного – траты небольшие, а при разумном ведении единого хозяйства просто мизерные. Мы точно справимся.

– Отлично, и во что нам это дело обойдется?

– Так, аренда дома будет стоить около шестидесяти тысяч в месяц. Но можно найти за меньшие деньги, только чуть подальше от Москвы. На продукты нам надо в общий котел около тридцати тысяч.

– В месяц?

– Ну да. Понятно, что это минимум. Но мы должны рассчитывать на себя и быть готовыми к трудностям.

– Надо учесть, что бакалея закупается не так часто, – задумчиво произнесла Кнор.

– Но и стоит не так дорого.

– Верно, и тем не менее. Получается, что с нас, слава богу, здоровых женщин, в месяц требуется тридцать тысяч обязательных расходов. Все остальное по желанию и ситуации.

– Осилим. Мы же работаем. Леля, что скажешь?

– Да, думаю, да, – Вяземская растеряла кураж, с которым шла на встречу. Она уже поняла, что не откажется от затеи, хотя на душе по-прежнему было беспокойно.

– Ну, теперь давайте обсудим, что нам еще понадобится в хозяйстве и чего может не быть в доме. Это на тот случай, если появятся незапланированные траты.

– Например, пылесос… – тихо подала голос Вяземская.

Глава четвертая

Ощущение собственной тайны дает силу. Ольга Евгеньевна это поняла тотчас, как только стало ясно, что обратного пути нет. Ну, посудите сами, подруги на нее рассчитывают – если она передумает, то подведет их. Финансовая составляющая оказалась мощной цементирующей силой. «Надо было раньше решать. А теперь нехорошо, если я пойду на попятную. Девочкам придется платить больше…» – подумала Ольга Евгеньевна за завтраком и вдруг сразу же почувствовала превосходство над зятем, который деликатно, но немного ехидно рассуждал о деформации детской психики в условиях большого коллектива. «Ах ты боже мой! – про себя воскликнула Ольга Евгеньевна. – Не иначе дипломированный психолог передо мной сидит! И откуда только берется этот апломб. Даже я с позиции своего возраста так не позволяю себе рассуждать! Ну, ничего. Это все теория, а практика будет тогда, когда у вас появится няня!» Вяземская вдруг неожиданно решила, что, если они с подругами найдут дом раньше, чем сыщется няня, она все равно уедет. «Ничего страшного, выйдут из положения. Мои дочь и зять очень умные, с передовыми взглядами, и все им по плечу». Ольга Евгеньевна сама удивилась своей решимости и в каком-то смысле даже вредности.

– Мама, что ты задумалась? – Лена чутко уловила смену материнского настроения.

– Я? – очнулась от мыслей Вяземская. – Нет, не задумалась… Я… Я кофе пью.

– Мама, – смущенно заговорила дочь, – мы очень переживаем из-за того, что придется пригласить профессиональную няню.

– Лена, а какой вуз выпускает этих дипломированных специалистов. – Ольга Евгеньевна поддела ножом кусочек сыра и простодушно посмотрела на зятя.

– Ну, ты же понимаешь, это скорее фигуральное выражение. Оно означает, что человек профессионально присматривает за детьми.

– То есть вы хотите сказать, что все дело в оплате труда? – Ольга Евгеньевна осознавала, что занимается демагогией, но ей хотелось, чтобы и дочь, и зять обязательно вспомнили этот разговор, когда настанет тот самый час «икс» и она объявит о своем отъезде.

– Нет, оплата производится, потому что человек профессионально занимается детьми. – Зять был все так же снисходителен. Теперь, когда родители близнецов довели свое решение до сведения бабушки, они почувствовали, что их руки развязаны. Отпала необходимость деликатничать, боясь расстроить Ольгу Евгеньевну.

– Понятно, понятно. Может, вы и правы, – улыбнулась она. А дочь обрадованно, но недоверчиво улыбнулась.

– Хорошо, что ты не обижаешься на нас.

– Ни в коем случае, – ответила Ольга Евгеньевна и встала из-за стола. – Ну а пока – я с девочками на прогулку.

В детской, где шум от радости доходил до самых высоких децибел, у нее сжалось сердце – самый милый, самый радостный период ее жизни в качестве бабушки подходил к концу. Дальше будут другие люди, чужое влияние, потом друзья и подруги. И только где-то рядом с этим всем останется она, бабушка, рассказывающая сказки на итальянском языке и называющая внучек «синьоринами».

Софья Леопольдовна позвонила в Германию дочери.

– Аня, я задержусь в Москве.

– Что-то случилось? – забеспокоились там, в центре Вестфалии.

– С чего ты взяла? – отрезала Софья Леопольдовна. – Ничего не случилось! Я хочу побыть здесь, с подругами. Аня, ты без меня не справишься с домашним хозяйством?!

– Справлюсь. – Голос Ани звучал тихо. Она всегда была немного «потухшая».

– Аня, громче, ты, как лягушка в зимнем пруду – ни голоса, ни прыти.

– Мама, я поняла, ты приедешь позже. Хорошо. – Голос на том конце провода чуть ожил, но разница все же была незначительная.

– Аня, если что – звони!

– Хорошо. – Голос совсем пропал в международном пространстве.

«Господи! Да в кого она такая?! Ни за себя постоять, ни инициативы проявить! Понятно, почему я должна быть рядом – ей нужна опора, как слабому вьюнку. Вокруг Хайнриха «оплелась», вокруг меня. Ну, ничего, надо когда-то и самостоятельную жизнь начинать», – подумала Софья Леопольдовна, отключила телефон и стала разбирать вещи, которые складировались в их квартире. Она, человек практичный, тут же сообразила, что половину предметов покупать не придется. Когда они с дочерью уезжали в Германию, множество вещей было сложено здесь, в этой квартире. Так, на всякий случай. И теперь, точно зная, что затея с арендой дома удастся, она, не теряя время, принялась откладывать то, что может сгодиться в новой жизни. «Ну вот, только кастрюль пять штук!» – удовлетворенно отметила Софья Леопольдовна, открыв первую попавшуюся коробку.

Труднее всего пришлось Зинаиде Алексеевне Лопахиной. Ей предстояло покинуть место, в которое было вложено не только огромное количество денег и сил, ей предстояло покинуть место, с которым она связывала свое будущее. И именно это обстоятельство оказалось тем «кирпичом», который тянул ее на дно. «Ведь они за огородом смотреть не будут. И кусты не обрежут. И огород не перекопают. Даже если я напомню. А приезжать сюда и заниматься всем этим? Ну, тогда вообще лучше ничего не начинать. Только нервы себе измотаешь! Значит… – Лопахина вздыхала и делала вывод, что если уж решила уезжать, то надо это делать. С концами, без всяких набегов в родной дом. – Вот только кое-что лучше убрать – поколотят, разобьют! Да, от греха подальше уберу в коробки и сложу в гараж!» – решила она, и в то время как Софья Леопольдовна коробки распаковывала, Зинаида Алексеевна, наоборот, собирала.

Работа в кондитерском цеху двигалась, но как-то вяло. Во-первых, не было срочных заказов, а с привычным объемом пирожных и кексов сотрудники справлялись влегкую. Во-вторых, глава фирмы уже третий день безвылазно сидела в своем кабинете. Что там происходило, никто не знал, поскольку оттуда не доносилось ни звука. Пока коллектив пользовался неожиданно свалившимся свободным временем и отсутствием хозяйского глаза, Лопахина занималась поиском дома. Именно это с утра и до вечера делала она в своем кабинете, вооружившись компьютером, картой Подмосковья, разноцветными маркерами и большими листами бумаги. Так удобно было отмечать особенности того или иного варианта. Как полководец, она чертила красным направления, обозначала маршруты следования транспорта, большими цифрами фиксировала время. Конечно, можно было обойтись без этакой театральности, но Лопахиной нравилось придавать действиям значимость. К исходу четвертого дня поисков наметилась недурная перспектива в виде трех вариантов. Первый дом о трех этажах находился в районе Новоподрезково, недалеко от Химок. Судя по описанию, которое, кстати, соответствовало фотографиям, это были стандартные шесть соток и утепленная стандартная дача. Степень морозоустойчивости летом проверить затруднительно, но Лопахина, съевшая на строительстве своего дома пуд не только соли, но и стрихнина, на глаз могла определить, насколько тепло окажется в доме. Что было привлекательным в этом варианте, так это цена – чуть больше пятидесяти тысяч рублей с возможностью торга. Близость больших супермаркетов – экономия на продуктах. И… Ну, в общем, и все. Дом стоял на территории садоводческого товарищества, и, как оживленно там было зимой, тоже понять сложно. «Ну, мы три тетки, конечно, справимся. Нападение отобьем, если что, но все-таки хочется цивилизации. Общества, скажем так», – подумала Лопахина и вписала этот дом пунктом номер один.

Второй дом был богатый. Кирпич, также три этажа, но на всех балконы. Еще была крытая веранда, летняя кухня и баня. На участке росли плодовые деревья, смородина, малина. Все, по утверждению дающих объявление, цвело и плодоносило. Лопахина обратила внимание на описание обстановки – мебель дорогая, обстановка «приличная». Так и было написано. Цена за дом – шестьдесят пять тысяч. «Пять заложено на скидку», – опытным глазом определила Зинаида Алексеевна. В этом варианте был один недостаток – южное, киевское, направление и достаточно далеко от Москвы. Лопахина прикинула, что на работу ей придется добираться около двух, а то и больше часов – пробки никто не отменял. Но этот вариант тоже отметила.

Описание третьего дома было невразумительным – почему-то указывалось количество окон, крыша из черепицы и крыльцо без ступенек. Лопахина посмотрела фотографии и увидела небольшой дом в два этажа, скорее широкий, чем высокий. Он как бы раздался вширь. «Не дом, а буханка хлеба!» – подумала Лопахина, потом рассмотрела небольшой аккуратный участочек и внесла этот вариант под номером три.

Еще день у нее ушел на переговоры с хозяевами.

– Софа, завтра едем смотреть один дом, постараемся в этот же день увидеть и остальные. Чтобы не затягивать! Времени у нас мало. Да и люди ждать не будут, им тоже быстрее деньги получить хочется.

– Что ты мне говоришь, Вяземской звони!

– И верно, – согласилась Лопахина и набрала телефон Ольги Евгеньевны.

– Леля, завтра поедем смотреть варианты. Не опаздывай, встречаемся у метро. – Лопахина напряглась, ожидая услышать неуверенное бормотание и какие-нибудь отговорки. Но ее удивило бодрое: «Буду! Обязательно буду!» «Ого! Допекли нашу Лельку, не иначе!» – отметила про себя Лопахина.

На следующий день у метро ее ждала живописная группа из двух человек. Вяземская олицетворяла собой «уходящую натуру» романтических времен. Вся в белом, длинном, широком, в шляпке и с зонтом от солнца, она напоминала героиню пьесы Горького «Дачники». Лопахина хотела было засмеяться, но вовремя увидела предостерегающее лицо Софьи Леопольдовны. «Не вздумай! Будут слезы!» – казалось, говорил ее взгляд. Сама же Софья имела вид засушенно-европейской дамы, которым несть числа на просторах Александерплац. Ее круглые очки сверкали на солнце воинственно, как оптические прицелы киллеров. Только Лопахина в своей джинсовой юбке, старой футболке и кроссовках выглядела обычно и безыскусно.

– Девушки, могу обрадовать. Все варианты смотрим сегодня. Я употребила все свое умение договариваться, и хозяева согласились нас ждать хоть до двух ночи.

– Я только за, – одобрила изменения в графике работ Софья Леопольдовна.

– Ну, конечно, если надо, – пискнула Вяземская и аристократическим жестом подобрала свои длинные белые юбки.

– Начинаем с самого близкого – с Новоподрезково.

– С дачи? – Софья Леопольдовна достала блокнотик и что-то туда записала.

– Что значит – дача? – забеспокоилась Вяземская. – Там зимой жить невозможно! Может, мы не будем смотреть этот вариант?

– Леля, в Переделкине сплошь дачи, а живут там и зимой. Между прочим, писатели. Они не капризничают, в отличие от тебя, – ехидно сказала Кнор. Теперь, когда уже все сидели в машине и Вяземская сбежать не могла, Софья Леопольдовна позволила себе иронию.

– Софа, если что-то делать, так с умом, – неожиданно остро отреагировала Ольга Евгеньевна.

– Не ссорьтесь, – Лопахина лавировала среди потока, – никто не знает, что там будет на самом деле. Меня предупредили, что голову на этих сайтах морочат только так.

– А что, здесь нет службы, которая помогает в таком деле? Вот в Германии…

– Софа, у нас полно риелторов, больше, чем самих объектов. Но им надо платить. Вот и посчитай – прежде чем въехать, мы заплатим аренду за два месяца и комиссию агенту. По-моему, лучше самим попытаться что-то найти, а сэкономленные деньги потратить на себя.

– Вот-вот… – подхватила Вяземская, – ты, Софа, не в Германии. Ты теперь будешь здесь жить, и вообще нельзя сравнивать.

Зинаида Алексеевна про себя улыбнулась – уже становилось очевидным, что разница в темпераменте, в характерах добавит перца в будущем совместном проживании. «Нормально, даже интересно!» – подумала Лопахина, нажала на газ, пролетела два перекрестка и повернула налево. Как в волшебной сказке, сменилась картинка за окном автомобиля, запахло вдруг зеленью, землей и колодезной водой. Послышались крики птиц.

– Господи, где это мы? – изумилась Софья Леопольдовна.

– В Новоподрезкове. Рядом Химки. И Москва. Ты что, никогда здесь не была? – удивилась Лопахина.

– Не помню. Но какой контраст!

– Да, а ведь мы просто свернули чуть в сторону.

– Если домик приличный, то можно вполне здесь обосноваться.

– А мне не нравится вот это, – Вяземская указала на лужи, которые плескались вдоль обочины дороги.

– Почему?

– Откуда здесь вода? Низина? Овраг? Близко подземные воды? Или здесь такая канализация и сливы? – Ольга Евгеньевна вдруг обнаружила неожиданные познания в геодезии.

– Так, девочки, мы приехали! Прошу сохранять спокойствие. Сначала все смотрим, ничего не обещаем, выходим за ворота и только потом совещаемся. – Лопахина притормозила у высокого деревянного забора, потом справилась со своими записями.

– Забор хороший, Лельку нашу не украдут, – не удержалась Софья Леопольдовна.

– Почему именно меня должны красть?! – насупилась Вяземская.

– Ты такая нежная, загадочная.

– А тебя не украдут?

– Ты можешь представить того, кто посмеет это сделать? – рассмеялась Софья Леопольдовна.

– Нет, – честно ответила Ольга Евгеньевна.

– То-то же.

– Простите, добрый день! Мы по объявлению, дом приехали посмотреть! – прокричала через калитку Лопахина и сделала угрожающий знак подругам.

– Да, да, сейчас! – послышался веселый женский голос.

Их впустила приятная женщина лет пятидесяти, одетая в широкий спортивный костюм, в руках у нее были резиновые перчатки.

– Извините, я тут на грядках копаюсь. Сейчас мужа позову, он покажет вам все.

– Этот дом? – Кнор указала на небольшую дачку с круглым мансардным окном.

– Да, совершенно верно.

– Было написано, что три этажа.

– Ну, и есть три этажа. Вот оконце, на самом верху, – это и есть третий этаж. Там одна комната и маленькая умывальня.

– Что такое умывальня?

– Это комнатка с рукомойником. А туалет внизу, на втором этаже.

– Понятно. А сколько всего комнат?

– Три спальни. Внизу кухня и гостиная. Ну, можно сказать, что гостиная. И еще у нас прекрасный участок. Он небольшой, но удобный: и яблони растут, и кусты смородины. Есть где позагорать. Кстати, мы живем по соседству. Мешать вам не будем, но если что понадобится – всегда поможем.

– Это замечательно! – вежливо отозвалась Вяземская.

– А кто из вас снимать дом будет? – Хозяйка с любопытством переводила взгляд с одной гостьи на другую.

– Мы все и будем, – улыбаясь, ответила Лопахина.

– Это как? – удивилась хозяйка.

– Так. У меня дома ремонт, у Ольги Евгеньевны – обмен. А вот Софья Леопольдовна вообще приехала из Германии и ждет, когда ей освободят квартиру. Дружим мы давно, и вот жилищные затруднения заставили нас пойти на такой шаг. Сами понимаете, втроем платить легче. Да и остальных расходов меньше.

– Ох, как вы здорово придумали! А нам тоже хорошо – женщины всегда аккуратнее мужчин и спокойнее семей с детьми. Шума не будет.

– Да, мы жильцы надежные и степенные, – важно сказала Кнор.

– Если не возражаете, мы все-таки осмотрим дом? – Лопахина вежливо улыбнулась и двинулась в сторону крыльца.

– Ой, конечно! Витя, Витя, приехали дом посмотреть!

Витя появился из-за кустов малины. В руках у него был секатор и детское яркое ведро.

– Я здесь! – приятным баритоном отозвался Витя.

– Витя, покажи гостям дом. Я вся в земле. А переодеваться долго, люди спешат.

– Конечно. – Готовность, с которой Витя тут же бросил на землю секатор и ведро, свидетельствовала о том, что особого удовольствия от ухода за малиной он не получал.

– Так сколько все-таки здесь комнат? – послышалось вскоре из дома. Софья Леопольдовна целиком завладела вниманием хозяина, и вопросы летели один за другим.

– Теплый дом, очень теплый. Комнат три. Одна на третьем этаже. Я сам очень любил эту комнату. Бывало, заберешься наверх, большую чашку чая с мятным листом, книжку хорошую с собой возьмешь. Лампочка маленькая горит, комары в стекло бьются, за окном в темноте синь летняя, а ты читаешь, читаешь…

– И что же вы любите читать? – неожиданно поинтересовалась Софья Леопольдовна.

– Я? – Витя на мгновение замолчал, а потом произнес: – Я всегда любил хорошие, умные книжки. Например, Фейхтвангера.

– О! Да, писатель интересный. Я его «Безобразную герцогиню Маульташ» читала еще подростком, потом перечитывала. Человеческая трагедия в исторических декорациях.

– Совершенно верно. Но, согласитесь, этот самый антураж добавляет шарма. Я бы даже сказал, усугубляет драматизм!

– Согласна, согласна. Я вот любила Томаса Манна. Но с возрастом эта любовь несколько поутихла. Может, становясь старше, начинаешь критически относиться к тому, что в молодости воспринимал безоговорочно и с пиететом.

– Ну что вы! О каком возрасте вы говорите. – Хозяин дома галантно улыбнулся, а Софья Леопольдовна вдруг обнаружила, что небольшая рыжеватая борода делает этого самого Витю крайне привлекательным. Придает ему очарование некогда модных интеллектуалов с гитарами.

– А вы, случайно, не поете бардовские песни? – кокетливо сняв очки и как-то по-детски наморщив маленький носик, осведомилась Кнор.

Витя замялся, а потом явно соврал:

– Ну, да, было дело! Как угадали?! Вы очень наблюдательны.

– Типаж, у вас определенный типаж, – снисходительно пояснила Софья Леопольдовна.

Пока велся этот разговор, Лопахина в сопровождении Вяземской осмотрела дом и пришла к выводу, что он очень удобный, теплый и места для них троих здесь хватит с лихвой. Ко всем удобствам, которые они увидели, добавился огромный шкаф-купе, который был встроен на первом этаже.

– Леля, – обратилась Лопахина к подруге, – ты смотри, комнаты небольшие. Но проблема с одеждой, обувью и прочими вещами решается легко – сюда все поместится. И я успела заметить, что участок небольшой, но аккуратный.

– Да, но где живут хозяева? Это очень важно. Я не хочу, чтобы за мной следили все сутки напролет. А еще не хочу вступать в вежливые беседы каждый день. Мне хочется выйти из дома, сесть на скамеечку и помолчать, не изображать радость, а сохранить на лице ту мину, с которой я встала с постели.

– Я поняла, что хозяева живут рядом, через забор. Мы будем соседями. Но ты права, надо все уточнить. Софа там заговорила этого Витю, пойдем к хозяйке во двор.

Но в сад они вышли все вместе. Сначала по ступенькам спустились Вяземская и Лопахина, а потом вышли Софья Леопольдовна и Витя.

– Понимаете, опыт человечества говорит об обратном. А писатели любят придумывать, любят все шиворот-навыворот перевернуть и выдать это за реальную жизнь. Но на самом деле все ведь обстоит иначе… И мы с вами это знаем, мы практики, мы живем здесь и сейчас! – Витя заливался соловьем, Софья Леопольдовна внимала ему. Она подалась всем своим худощавым корпусом к этому крупному сильному мужчине, она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде читался неподдельный интерес.

– Я с вами не согласна. Но это долгий и очень подробный спор. Он требует времени и страсти. О таких вещах разговаривать равнодушно нельзя, – проговорила она, не обращая внимания на всех, кто собрался в саду обсудить детали возможной сделки.

– Простите, так сколько же все-таки будет стоить аренда в месяц? Может, мы договоримся о скидке? – Лопахина приготовилась достать из сумки задаток. Она точно знала, что вид наличных денег делает торг продуктивным.

Хозяйка в спортивном костюме и резиновых перчатках разогнула плотный стан, оторвалась от грядок, смерила взглядом мужа Витю, совершенно поглощенного разговором с Софьей Леопольдовной, внимательно посмотрела на Кнор, которая теперь стояла, кокетливо закутавшись в широкий тонкий палантин, и что-то чертила носком изящных серебристых мокасин. Стан Софьи Леопольдовны был изогнут, даже, можно сказать, изломан, и в этом изломе чувствовалась утонченность. Хозяйка нарочито грубо стряхнула землю с резиновых перчаток и ответила:

– А мы не сдаем ничего. Передумали. – Она повернулась ко всем спиной, наклонилась над грядкой и произнесла: – Виктор, малину доведи до ума. Опять за тобой переделывать все надо.

– Нет, что это за люди здесь?! – возмущалась Кнор, сидя в машине. В ее голосе слышалась вина.

– Софа, помолчи. Нечего с чужими мужьями шашни интеллектуальные заводить! Ты сюда приехала дом снимать, а не о философии и литературе беседовать! – Лопахина хоть и разозлилась, но от улыбки все равно не удержалась.

– Да я же ничего такого….

– Ну да, ну да, – Вяземская покачала головой с преувеличенным осуждением.

Лопахина молчала. Она прикидывала упущенную выгоду, гадая, на какую бы скидку согласились хозяева, если бы сделка состоялась. «Черт его знает, как во втором месте себя вести. Как торговаться?!» – думала Лопахина.

Доехали они быстро – Киевское шоссе было свободно. Отыскав указатель «дер. Толстопальцево», Лопахина свернула на обочину и сверилась с картой.

– Третий поворот и упремся в голубые ворота, – наконец сказала она, разобравшись с картой и собственными записями.

– Фи, голубые ворота! – покачала головой Кнор. – Голубые ворота – это дурной тон. Дешево.

– Софа, помолчи. Пожалуйста. – Вяземская бросила на подругу суровый взгляд. – Не дай бог, что-то испортишь.

– Ничего я не испорчу. За голубыми воротами живут куркули. Приличные люди выбирают цвета близкие к естественным: коричневый, охра и прочее.

– Пошли. – Лопахина, словно главнокомандующий, чеканя шаг, направилась к воротам. Они были открыты – легко толкнув их, подруги попали на большой участок.

– О! – воскликнула Лопахина с некоторым восхищением в голосе. Все пространство было поделено на грядки. Между ними виднелись узенькие дорожки, а на самих грядах аккуратными рядами выстроились всевозможные овощные культуры.

– Эге, да здесь даже знаменитая черная фасоль есть! – Зинаида Алексеевна указала на высокую деревянную изгородь, которую оплетали красные листья. Среди листьев виднелись темные стручки. Они были еще маленькие, только-только набирающие силу.

– А что в ней такого? Ужасный внешний вид. А если приготовить? – спросила Кнор.

– Такой же мрачный вид будет. Зато очень полезная штука, но капризная в выращивании.

– А тут – пожалуйста, растет себе! На этом огороде, похоже, есть все. – Вяземская с интересом огляделась и заприметила виноград, который вился по стене дома.

– Только хозяев нет.

– Как это нет?! Вот я! – послышалось откуда-то сбоку, и перед очами подруг появился солидный, пузатый мужчина в широких бриджах. Как всякая одежда неопределенной длины, эти брюки делали его еще короче.

– Вы ко мне? – обратился он к вошедшим подругам.

– Если вы сдаете дом.

– Сюда, сюда… Ко мне…

– Отлично. Можно посмотреть?

– Конечно, поднимайтесь на крыльцо! – гостеприимно махнул рукой хозяин.

– Здесь просто какие-то плантации! А вон вдалеке малина и яблони. Сколько же всего тут растет!

– Да, как в ботаническом саду! – Кнор иронично улыбалась, глядя на ровные ряды грядок.

Хозяин тем временем предложил всем войлочные тапочки, отстроченные пестрой каймой.

– Как грамотно! Правильно, на даче всегда должны быть тапочки. И в доме чище, и еще это уют создает! – шепнула Вяземская, но хозяин ее услышал.

– Вот, женщина меня понимает, а некоторые морщат носы.

– Ну, зачем же морщить носы. И потом, в чужой монастырь со своим уставом не лезь. – Ольга Евгеньевна одобрительно хмыкнула, разглядев тапки. – Слушайте, это же ручная работа!

– Ну уж ручная, так просто, для забавы. Новости по телевизору смотрю и шью. Не сразу получалось, но потом все понял, свои приемы уже появились. Даже украшать начал. Цветными нитками стежки делаю.

– Так это вы сами мастерите?! Ах, как же я люблю такую обувь! Она и удобная, и теплая, и сносу ей нет.

– Есть. Моль ее жрет очень быстро, – вступила в разговор Софья Леопольдовна.

– Что ты, Софа! С молью легко справляется мята и табак. Ну, правильно приготовленные. – Вяземская снисходительно улыбнулась и обратилась к хозяину: – Я вам дам рецепт настойки. На всякий случай.

– А? Да? – Хозяин завороженно смотрел на Ольгу Евгеньевну в ее длинных белых одеждах.

– Да, результат гарантирую. Я всегда заготавливаю летом травы, чтобы на зиму сделать нужное количество настойки. У нас тоже дача, – сказала она и добавила: – Но такого великолепия нет. У вас здесь просто образцово-показательное хозяйство! Так вот, о моли. Вещи надо обработать настойкой, чуть подсушить их и сложить на зиму в пакеты. Пакеты плотно завязать. Это очень легко. И эффективно.

– Спасибо. А как вас зовут? – хозяин обратился персонально к Вяземской.

– Ольга Евгеньевна, – вдруг смутилась та.

– Очень приятно. А меня – Юрий Петрович.

– Мне… нам тоже приятно. – Вяземская, натура трепетная и ценившая прежде всего хорошие манеры, вдруг почувствовала неловкость за хозяина, который, казалось, не обращал внимание на ее спутниц.

– Юрий Петрович, – обратилась к нему Лопахина и выразительно посмотрела на часы, – у нас времени в обрез. Нам еще надо успеть в другое место. Может, вы покажете дом?

– Конечно, конечно! – Юрий Петрович сменил калоши на войлочные тапки и поспешил в глубь своего жилища. – У меня площади много, но вся она используется по назначению. Вот тут, рядом с кухней, я храню варенье и компоты. Там, в той дальней комнате, на полках стоят соленья. Это холодная комната – там можно и капусту квашеную хранить. Ну, тут, собственно, кухня, дальше гостиная…

Подруги завороженно рассматривали запасы, от которых ломился дом.

– Э… Юрий Петрович, а что, в погребе или кладовой это все нельзя хранить? – вымолвила наконец Лопахина. Было заметно, что она потрясена хозяйственным размахом владельца дачи.

– У меня нет погреба. Увы. Тут такой грунт, что воды начинают сочиться, как только копнешь. Поэтому и приходится все размещать в доме.

– А картошка, лук? – не унималась Лопахина.

– О! Для этого у меня есть специальное место. Знаете, как во Владимирской губернии погреба делают? Посреди поселковой улицы напротив каждого дома возводят кирпичное строение. Там и хранят картошку, морковь, лук. Я тоже построил такое – маленькое, правда. Не весь урожай влезает.

– Откуда же столько всего? Соток у вас не очень много, – сухо заметила Софья Леопольдовна. По виду Кнор было ясно, что ни дом, ни его хозяин со своим сугубо бытовым отношением к жизни ей не по нраву.

– Да, соток немного, все засажено, засеяно. А картошка с надела у реки, там еще живность всякая. Да, и банька, кстати.

Тут Юрий Петрович посмотрел на Ольгу Евгеньевну. Лопахина про себя усмехнулась – похоже, он пытался кокетничать с Вяземской. «Интересно, такой «хозяйчик-кулак», а обратил внимание на нашу тонкую и в общем-то манерную Лельку».

– Картошка – это хорошо, но нам бы комнаты посмотреть…

– Сейчас, – хозяин повел их дальше.

За кухней и гостиной шла темная комната с одним узким оконцем. Здесь было сухо и холодно, в полумраке что-то мерно гудело. Лопахина напрягла зрение и обнаружила несколько огромных промышленных морозильных камер.

– А это что? – удивилась она.

– Это – еда, – выразительно ответил Юрий Петрович, – здесь много разной еды.

– Какой еды? – спросила Кнор.

– Вы знаете, я люблю все домашнее, свое. Я не покупаю в магазине мясо и прочее. Я практически все делаю сам.

– Как? И колбасу? И сыр?

– Ну вот сыр я еще не научился делать. Не получается он у меня. А колбаса отменная. Обязательно вас угощу.

– А где же вы мясо берете? – Вяземская заглянула в один из холодильников.

Юрий Петрович от ее вопроса оживился. Он зажег свет и подвел их к морозильным камерам.

– Рассказываю, – с каким-то наслаждением произнес он, – вот здесь у меня лежат мои собственные полуфабрикаты. Замороженный фаршированный перец, голубцы, долма. Немного пельменей – килограммов десять обычно леплю, не больше. Но с разным мясом. Да, вот еще нарезанные овощи для тушения и жарки – цукини, кабачки обычные, ну, морковь…

– Господи! Как же много всего! – Вяземская всплеснула руками, а хозяин довольно заметил:

– Это еще не все! Вот здесь, в этой морозилке, битая птица: гуси, утки, куры, цыплята. Кролики прошлого года. В этом году не стал связываться – девать некуда. Индюшки мало – я ее в основном пускаю на фарш. Он у меня отдельно всегда. Вот в том холодильнике. Там, кстати, и грибной фарш есть.

– Это как?

– Просто. Грибы, которые не очень хорошие, поломанные, промываю, отвариваю и рублю мелко. Потом добавляю лук и замораживаю. Фасую по полкило, не больше. Один такой пакет на кастрюлю супа. Или в картошку, потушить. Ну а белые или лисички – это все чистенькое, красивое укладываю в пластиковые ведерки, заливаю бульоном и тоже морожу.

– А ягоды? – в Лопахиной проснулся прямо-таки профессиональный интерес.

– Перетертые с сахаром есть. Просто мороженые. Сахаром пересыпанные. На все вкусы. Несколько банок малины на меду. Но это на случай болезни.

– А как это – на меду?

– Мед нагревать нельзя. Свойства полезные исчезают. Так вот, я делаю иначе. Малину спелую перебираю, раскладываю на пергаменте и в духовку надолго на маленький жар. Чтобы чуть подвялилась. Главное, чтобы она горячая стала. Как только ягода нагрелась, раскладываю ее в банки и заливаю медом. Когда все остынет, закрываю – и в холодное место.

– Юрий Петрович, у вас, наверно, большая семья? Столько продуктов надо заготовить на зиму…

– Одинок я, одинок, – просто ответил хозяин и повел их дальше.

– Вот тут у меня бакалея всякая – крупы, мука…

– Мука тоже своя? – не удержалась Софья Леопольдовна.

– Эх, я бы сеял рожь, кабы земля была. Рожь очень хорошая вещь! А мука из магазина. Просто небольшой запас, – ответил хозяин. Похоже, он не расслышал сарказма.

– А где же жилые комнаты?

– На втором этаже. Там две спальни. Моя-то здесь, внизу. Я встаю рано, чтобы никого не будить, здесь располагаюсь. Ну, на первом этаже все удобства – и душ, и туалет.

– А на втором?

– Тоже. У меня дом устроен правильно. Все есть.

– Да он у вас как крепость. Можно в осаде продержаться хоть целый год, – рассмеялась Вяземская.

– Вот Ольга Евгеньевна правильно говорит! Правильно она поняла задачи жилища. – Было видно, что Юрию Петровичу очень приятно слышать похвалу Вяземской.

– Что вы думаете, я только еду здесь держу? Ошибаетесь. Вот – пожалуйста, – с этими словами хозяин открыл стенной шкаф, и подруги увидели ряды стеариновых и восковых свечей, упаковки спичек, соли и масло. Масло было разное, даже лампадное.

– Да, – как-то уже совсем ошалело почти крякнула Кнор, – я такого никогда не видела.

– И не увидите. У меня все поставлено на производственную основу. Все подчинено порядку. Если что-то может испортиться или слишком уж долго хранится – я те продукты отдаю. Они же еще хорошие, но я каждый год заготавливаю новые. Так что я не жмот какой, я все учитываю, веду записи, и на каждом продукте есть дата.

– Вы – молодец. Но все это съесть…

– Увы, да, не могу. Угощаю всю округу и в церковь ношу. У меня самого ведь язва. И, кстати, я совсем не пьющий, но свою наливку делаю. Самогон терпеть не могу, хотя свеклы у меня вдоволь. А вот ягодные наливки – это да. Они у меня очень вкусные. Я угощу вас.

– Может, мы наконец дойдем до второго этажа? И посмотрим там спальни? – Кнор, похоже, теряла терпение.

– Да, да, поднимаемся, – спохватился Юрий Петрович.

Второй этаж носил все тот же оттенок довольства и зажиточности. Перины, пледы, огромные подушки – «Пух и перо – свои, сами понимаете!» На окнах висели дорогие шторы. Везде было чисто, богато, но чувствовалась некоторая дежурность во всем. Так бывает в отелях, хозяева которых имеют средства, но не знают, как создать уют.

– Понятно. – Лопахина переглянулась с подругами. Вяземская пребывала в каком-то ошеломлении, Кнор зло пыхтела. Видимо, Софья Леопольдовна не представляла свою жизнь на территории агрофирмы.

– Если вы все посмотрели, приглашаю перекусить. Отведаете моей копченой рыбки.

– У вас и рыбка есть?! – воскликнула Вяземская.

– Ее я покупаю в рыбном хозяйстве, а вот коптильня своя. И метод копчения свой.

В гостиной они уселись за большой стол.

– Давайте я вам помогу, – вызвалась Вяземская.

– Буду рад. Вы же спешите, а одному возиться долго, – отозвался Юрий Петрович. Они скрылись на кухне, а Кнор посмотрела на Лопахину и тихо прошипела:

– Слушай, нечего здесь делать. Представляешь, что тут творится? Птицу забивают, колбасу делают, картошку перебирают… Нет, Зинуля, даже если даром…

– Даром можно. Только пусть еще и кормит, – рассмеялась Лопахина. – Ты не злись. Мужик-то молодец. Посмотри, как все по уму здесь сделано.

Софья Леопольдовна не успела ответить – в комнату вошли Юрий Петрович и Вяземская. Последняя была румяна, и глаза у нее блестели.

– Ну, вот и мы! – Хозяин поставил на стол поднос с тарелками. Чего тут только не было! Буженина, копченое сало, колбаса с чесноком и перцем, вяленое мясо и кусочки копченой птицы. Отдельно блюдо с копченой рыбкой. Соленья были представлены огурчиками размером с мизинчик ребенка и томатами, фаршированными укропом.

– Вкусно пахнет! – Лопахина восхищенно посмотрела на снедь.

– А вы попробуйте, попробуйте. Не стесняйтесь! Вот мы вам и стопочку нальем. Наливочка сладенькая, да крепенькая. Ольга Евгеньевна вон отведала, ей понравилось!

Софья Леопольдовна сурово посмотрела на Вяземскую, но та даже не обратила на это внимания.

– Я не могу – за рулем! – Лопахина с явным сожалением посмотрела на пузатую бутылку с темной наливкой.

– Ничего, я вам сейчас морса дам. Он тоже свой.

– Скажите, – произнесла Кнор, когда хозяин уселся за свой стол, а Вяземская с Лопахиной принялись за угощение, – что же все-таки с арендой? У вас наверху всего две спальни. А нас трое.

Хозяин выпил стопку, зажмурился, как-то криво ухмыльнулся и виновато сказал:

– Понимаете ли… Тут такое дело, я, короче… не обижайтесь, я не сдаю дом. Я хозяйку ищу.

– Какую хозяйку? – изумилась Лопахина, пытаясь удержать на вилке кусочек сала.

– Хорошую. Добрую. Мне одному тяжело. Свататься не умею. Года не те. Соседи у меня хорошие, и женщины очень приятные среди них есть, да только все боятся – у меня же вон сколько работы! Но я ведь не заставляю работать никого, я работников приглашаю. Однако процессом надо руководить, за порядком следить, а что-то и самим сделать! Вот, посудите, разве можно кому-то чужому доверить закрывать грибные консервы?! То-то! Нельзя. Хозяйка мне нужна. Очень.

– То есть вы так пытаетесь познакомиться?! – чуть не поперхнулась салом Лопахина.

– Ну да, – совсем уж виновато проговорил Юрий Петрович.

– Но вы же… Это же…

– Вы просто вводите в заблуждение порядочных людей! – Софья Леопольдовна, наконец, взорвалась.

– Софа, тише, – одернула ее Вяземская.

– Нет, а зачем же вы объявление давали? Почему не написали на какой-нибудь сайт знакомств? – продолжала Кнор.

– Да вы что! Я порядочный мужчина! Мне ведь не просто время провести, мне жена, хозяйка нужна! Зачем же я буду писать в такие места?!

– Господи, ну вы голову только людям морочите.

– Так, все нормально! Юрий Петрович, не переживайте, – Лопахина вдруг миролюбиво улыбнулась, – вам повезло, сразу три невесты пожаловали. Выбирайте любую!

– Ну зачем вы так, я же никого не хотел обидеть. И наливка вот, и рыбка. Угощайтесь, хорошо, что приехали. А потом, ну, я как думал, кому-то жилье нужно. Кто-то комнату ищет. Поживет здесь. Может, кто-то не устроен, на работу приехал. Посмотрит, как у меня все справно здесь, и захочет остаться.

– Мы уже поняли. – Лопахиной вдруг стало жаль этого «зажиточного крестьянина».

– Вы вообще отдаете себе отчет?! – Софья Леопольдовна все не могла угомониться. Казалось, что она сердится не на сам факт обмана, а из-за того, что хозяин совершенно явно оказывает знаки внимания Вяземской.

– Ну, погодите, не сердитесь! А может, я вам цыплят дам с собой? Получится, что вы не зря проездили. Цыплята – корнишоны, если вы знаете, что это? Маленькие, размером с воробья. Нежные.

– Да зачем нам цыплята?

– Ну, хорошо, утку возьмите. Утки у меня не очень жирные, мясистые. И к ним я вам дам соус из терна. Очень вкусно. Кстати, соус тоже мой собственный. Правда, терн растет за оградой.

– А зачем вам еще и терн? – устало спросила Лопахина.

– Ну а что ж ему пропадать? Ягода крупная, темная, терпкость средняя. Соус к птице получается очень хороший. Зачем же пропадать такой ягоде?! Ну, с верхушки я ягоды никогда не собираю – это птицам на зиму. У меня вон и кормушки для них развешены…

– Мы жилье ищем. Так что спасибо за угощение, гусей и уток не возьмем, нам еще ехать далеко, смотреть последний вариант. Мы надеялись, что у вас найдем…

– А можно спросить, что, вам всем троим жить негде? Странно это как-то…

– Да что тут странного. У каждой свои обстоятельства, Юрий Петрович.

– Мы время теряем, а вы… Вы даже и не собирались сдавать дом! Почему же сразу не сказали? – продолжала сердиться Кнор.

– А мне вот очень Ольга Евгеньевна понравилась, – вдруг произнес хозяин, совершенно не обращая внимания на горячность Софьи Леопольдовны, – Ольга Евгеньевна очень приятная…

– Он – сумасшедший, – тихо шепнула Кнор Лопахиной. А Вяземская совсем зарделась.

– Ну вот, сейчас вы все обидитесь. И Ольга Евгеньевна тоже. Конечно, с первого взгляда человека не разгадаешь. И я вам могу не показаться, но все же… И работы здесь много…

– Мы, пожалуй, поедем. Спасибо за угощение. – Лопахина сунула в рот кусочек сала и кинулась вон из дома. Растерянные подруги устремились за ней. Юрий Петрович провожал их, ворота закрывать не торопился. На его лице явно читались растерянность, неловкость и даже стыд.

Когда машина вынырнула на шоссе, Лопахина от души расхохоталась. Стало ясно, что все это время она сдерживала себя что было сил.

– Ой, я умру! Это надо же додуматься! Искать жену таким образом! А Лелька наша скромница, раз-два – и приглянулась!

Вяземская обиделась:

– Я же не виновата. Я даже не пойму, что это он вдруг на меня внимание обратил.

– А что тут непонятного? – вступила в разговор все еще недовольная Кнор. – У него сплошная проза жизни: куры, гуси, фарш, картошка, банки, консервы. Он устал от всего этого, а тут появляется создание в белом длинном платье, нежное, тонкое…

– И про тапочки все хорошо понимает. И одобряет чистоту в доме, – подхватила Лопахина. – Ай да Лелька! Ай да скромница.

– Если вы от меня не отстанете, я обижусь и дальше не поеду!

– Ну брось, согласись, что смешно! – Лопахина, все еще улыбаясь, посмотрела в свои записи. – У нас остался один вариант. Будем надеяться на удачу!

Третий дом как на фотографии, так и наяву, напоминал буханку хлеба. Двухэтажный, но широкий, с покатой коричневой крышей. Лопахиной показалось, что она кривовата. На участке виднелись деревья: березы, сосны, ели – и не было никаких признаков хозяйственной деятельности. Приятным для глаза оказался забор – низенький штакетник обсаженный плотным строем низких кустов с красными листьями. Общий вид участка от этого становился почти сказочным.

– Приехали, – Лопахина вылезла из машины. – А я забыла позвонить и сообщить, что мы подъезжаем. Все этот Юрий Петрович со своими утками и индюшками.

– Ты хочешь сказать, нас не ждут? – насупилась Кнор. Было похоже, что вся эта затея с поиском жилья начинает ее раздражать. Вяземская же, напротив, светилась нежным румянцем, и с лица ее не сходила благостная улыбка. Было заметно, внимание Юрия Петровича Ольге Евгеньевне очень польстило.

– Софа, нас ждут. Но я обещала позвонить, как только будем подъезжать. – Лопахина потрогала запертую калитку. – Сейчас позвоню. Может, отошли куда-нибудь! Кстати, дом большой, хозяева живут в правой половине. Входа два. Удобно. Мелькать не будем друг перед другом. А если что-то понадобится – хозяева рядом.

Лопахина наконец нашла в сумке телефон и набрала номер. Ответили ей только на третий раз.

– Михаил, добрый день! Это Зинаида, по поводу аренды. Извините, не предупредила, но мы уже здесь, перед вашим домом. Подождать? Хорошо. Конечно. Не волнуйтесь. Подождем.

– Ну что? – Вяземская присела на пенек, который возвышался на обочине улочки.

– Он дома, но пока занят. Просил немного обождать.

– Ну, если немного, – проворчала Кнор, а Лопахина не выдержала:

– Софа, давай ты будешь заниматься всеми этими делами! Договоришься о просмотре, о деньгах, о сроках!

– Почему ты так разговариваешь? – возмутилась Софья Леопольдовна.

– Потому что ты уже два часа ворчишь. На пустом месте поднимаешь бучу. Ну, подумаешь, съездили впустую. Да ты представляешь, сколько надо посмотреть вариантов, чтобы найти подходящий? С первого раза редко когда получается.

– Девочки, не ссорьтесь. Такой чудесный день. Мы вместе, занимаемся делами. Зиночка, тебе огромное спасибо за все: и за то, что возишь нас, и за терпение, и за…

– Юрия Петровича… – съязвила Кнор.

– Не будь злой, – совершенно спокойно отреагировала Вяземская. – Он хороший человек, работящий.

В это время послышались шаги по дорожке, звякнула калитка, и перед подругами предстал мужчина, совсем не похожий на Юрия Петровича с его пузом, короткими смешными штанами и войлочными тапками. Это оказался красавец почти двухметрового роста с чуть седыми висками и синими глазами на загорелом лице. Он был облачен в джинсы, а футболку натянул буквально на ходу, и подруги успели заметить весь положенный для суперменов набор бицепсов и трицепсов.

– Добрый день, извините за ожидание, – улыбнулся этот «Ковбой Мальборо», и его голова вынырнула из горловины футболки.

Подруги ответили вразнобой и тут же отвели глаза от лица мужчины – до того он был хорош собой.

– Э… мы посмотреть дом, – сказала Лопахина и посмотрела в землю.

– Если мы вовремя, – добавила Кнор.

– Извините, – тихо пролепетала Вяземская.

– Прошу, прошу, проходите… – мужчина сделал широкий приглашающий жест, гостьи посмотрели в сторону дома и тут же увидели женскую фигуру в ярком платье. Фигура спешно, но достаточно грациозно перелезала через низкую изгородь.

– Спасибо. – Лопахина наконец посмотрела на хозяина дома и тихо добавила: – У вас щека в чем-то измазана.

– По-моему, это помада, – сказала Кнор.

– Извините, – пролепетала Вяземская.

Мужчина схватился за щеку и быстро вытер ее.

Подруги вошли в дом.

– У нас просто. Один длинный дом со всеми удобствами, два входа, две калитки. Наша выходит на эту улицу, гостевая – на соседнюю.

Мужчина вел себя так, словно и не было на его лице алого следа от женских губ, словно не мелькала в саду женская фигура, спасающаяся бегством через низкий кустарник, словно вообще ничего такого не происходило. Он улыбался, привычно кокетничая с женщинами, поигрывал мускулами, когда открывал фрамугу в потолке, ходил широким шагом, точно моряк на палубе. Было видно, что этот человек любуется собой и что он в курсе того, что окружающие тоже любуются им.

– Вы можете ничего не привозить, смены постельного белья, посуда, бытовая техника – все это здесь есть. Более того, раз в неделю я езжу за продуктами, могу покупать и вам, только давайте список. Раз в три недели прихожу стричь газон и обновить цветники.

Подруги рассматривали дом и не могли найти ничего, что бы им не понравилось. Дом был почти идеален. В подвальном помещении находилась мини-прачечная: две стиральные машины, сушилка, гладильные доски и два паровых утюга.

– А машину у вас есть где поставить? – только и нашлась что спросить Лопахина.

– Конечно! Можете при входе на своей половине, можете в наш гараж. Он у нас на три места.

– Здорово. И как по деньгам? Торговаться, глядя на это великолепие, уместно?

– Ну, символически могу скинуть.

Все уже спустились в палисадник. Пахло зеленью, шумели сосны, и было ощущение, что где-то вдалеке плещется море и нет никакого шоссе, ведущего в большой город.

– Здесь очень хорошо, – вздохнула Вяземская.

– Как на побережье Балтийского моря, – подтвердила Кнор.

– Ну, я думаю, что… – собралась сказать Лопахина, но в это время в калитку вошла молодая женщина. Она была худенькая, с короткой стрижкой, одета в белые брюки и футболку.

– У нас гости? – задорно прокричала она.

Лопахина, Вяземская и Кнор оглянулись и цепким женским глазом сразу определили, что это не та женщина, которая полчаса назад, сбегая отсюда, перелезала через забор. Та была полной блондинкой в цветастом платье. И даже если платье можно сменить на брюки, то превратиться из полной блондинки в худую брюнетку не под силу никому.

– Гости, – растерянно ответила Вяземская, – мы по поводу аренды.

– Здорово! Миша, что же ты стоишь?! Показывай дом! Будем рады, если станем соседями.

Эта женщина казалась очень приятной, безмятежной и бесхитростной. Лопахина помедлила, потом внимательно посмотрела в лицо хозяина, усмехнулась и произнесла:

– Это прекрасный дом. Сразу видно, что у вас есть вкус. – Зинаида Алексеевна обращалась исключительно к женщине. – Но, увы, он нам не подходит. У нас троих аллергия на некоторые вещи.

– Жаль, – растерялась женщина и даже не спросила, на что же аллергия у этих дам.

– Нам тоже. Поверьте. Нам тоже очень жаль, – отозвалась Кнор.

– Извините, – опять пролепетала Вяземская.

– Дом и место отличные, – вздохнула Софья Леопольдовна.

Они мчались в сторону Москвы. День прошел быстро и не принес никакого результата. Переезжать им пока было некуда.

– Девочки, может, мы поторопились?! Может, плюнуть надо на это все? – робко произнесла Вяземская, но тут же добавила: – Хотя… так неловко!

– Слушай, ну противно же! – поморщилась Софья Леопольдовна. – Мы поступили совершенно правильно. Этот важный и самоуверенный козел на наших глазах будет таскать любовниц в дом, а мы, наблюдая такое, станем смотреть в глаза его жене? Вот же зараза! Не постеснялся привести бабу в свой дом! И жена ведь отлучилась ненадолго, и он знал, что мы должны приехать.

– А та кошка драная тоже хороша, по заборам прыгать! – поддержала ее Лопахина.

– Просто ужасно, – промолвила Вяземская, а перед глазами у нее стоял Юрий Петрович, который вряд ли так поступит. Во-первых, ему некогда – у него хлопот много с хозяйством, во-вторых, он человек основательный, ему серьезное чувство нужно.

Большую часть дороги подруги проехали в молчании. Каждая думала о несправедливости, которую таит в себе семейная жизнь. Увиденное только что оставило в их душах очень неприятный осадок – за таким красивым фасадом оказались совсем некрасивые тайны, вызывающие чувство неловкости и стыда.

Глава пятая

Пока машина подруг медленно, преодолевая пробки, тащилась к Москве, большой внедорожник Никиты Звягинцева мчался во весь опор из Старой Рузы в ту же сторону. Никита Звягинцев знал, что ближе к столице он все равно встанет в тянущую жилы пробку, а потому сейчас спешил, стараясь обеспечить себе запас времени. Никита прожил в этих местах почти с рождения, а потому знал все объездные дороги, все лесные тропинки, все тайные пути. Никита Звягинцев спешил, но все равно получал удовольствие от дороги – машина была резвая, сильная, любовно собранная его руками. Никита хотел попасть в Москву засветло, а потому петлял, срезал, объезжал попутчиков, сам себе напоминая героя боевика, заметающего следы. Но как только дорога пошла лесом, он вдруг успокоился, ему показалось, что даже его душа вдруг «притормозила», перестала метаться, суетиться, рваться куда-то. Вокруг стоял настоящий сосновый бор, каких здесь было много. Под ногами, вернее, под колесами, стелился песок, серо-желтый, пересыпанный сухими иголками. Мелкие шишки камешками лежали вдоль дороги. И погода стояла такая, которую он любил больше всего и называл «морской»: свежий ветер, прохладный из-за близости леса, жаркое солнце и облака на синем небе, белые, высокие, похожие на снег. «Хорошо как!» – подумал Никита. Он давно уже миновал и условную городскую черту в виде полувысохшего русла реки, и жилые дома, и редкие предприятия. Впереди была дорога, уходящая вниз и потом вновь поднимающая горизонт. Никита приоткрыл окно, впустил в машину прохладу. В дороге ему предстояло быть недолго, но все равно хотелось насладиться этим летним днем.

Но вот он миновал дачные участки и деревни, куда горожане ездили за огурцами, потом пошли леса, темные, еловые, без прогалин, стоящие одной сплошной стеной. Дорога стала сумрачной, Руза и дом отдалялись, и все заботы потихоньку покидали Никиту. Нет, он не отмахнулся от них, просто на расстоянии они превратились во что-то плоское, словно декорации. Подчиняясь дорожному ритму, Никита теперь плавно перебирал в голове все то, о чем некогда было подумать в будни, что пряталось в закоулках памяти и души, на что вообще не хватало времени.

Никита жил в Старой Рузе и там же работал. Работы у него всегда было много. В этом по большей части была виновата часть дороги, которая вела из Старой Рузы в Новую. После строительства внушительного агрокомплекса именно в этом месте появилось особенно много глубоких ям и участков раскрошенного асфальта.

– Нет, я в принципе доволен. У меня очередь стоит, но, черт их дери, такой городок красивый, а подъездные пути – говно! – любил возмущаться Никита, оформляя в ремонт очередную машину путешественников, угодивших в яму. Его автосервис выполнял все виды работ, включая самые сложные. Слухи об этом распространились далеко за пределы городка, и теперь к Никите приезжали из Дорохова, из Бородина, из Тучкова. Иногда с проблемами, нередко посоветоваться, договориться о ремонте, а порой просто поболтать. Никита Звягинцев был человеком разносторонне образованным. Конечно, большая часть его клиентов была из числа проезжающих. Путешественники, деловые люди, просто случайно оказавшиеся здесь про себя кляли тот час, когда они решили сократить путь. Дорогу эту уже пару раз латали, но спустя рукава, «на живую нитку». Впрочем, где-то через час после беседы с Никитой пострадавшие смягчались. Хозяин сервиса вел себя очень вежливо, у него были честные голубые глаза, он, не пугая, подробно объяснял, что произошло с машиной, и тут же предлагал разные варианты ремонта. Это подкупало. Попавшим в передрягу оставалось прикинуть, на сколько они здесь застряли, и спланировать программу пеших прогулок по Рузе и ее окрестностям на то время, пока машина будет у Никиты. Как только автовладелец сокрушенно вздыхал и задавал вопрос: «Ну а что тут можно посмотреть?» – Никита огорошивал ответом:

– Если хотите, я вам наши места покажу! Только о времени договоримся, а потом можно будет у нас перекусить. Мы вам наши местные лакомства приготовим.

Все обязательно шумно удивлялись и соглашались. Они удивлялись, потому как не знали, что Никита Звягинцев по образованию был историком. И что когда-то он водил экскурсии и по московским улицам, и по Звенигородскому городищу, и по Старой Рузе. И вообще, Никита знал о Подмосковье и столичном Кремле больше, чем те самые девушки и юноши, которые водят и возят стаи экскурсантов с утра до ночи. У них, у штатных сотрудников, все слова уже «отполированы», а потому потеряли вкус и запах. Никита же это делал с удовольствием человека, который ради азарта и памяти возвращается к любимому когда-то занятию.

Денег он за экскурсии не брал. Хотя его знакомые и стучали выразительно по лбу в знак неодобрения. «Время тратишь. Силы. Работу основную бросаешь», – говорили знакомые. Но Никита отмахивался. Он не был бессребреником. Более того, он любил деньги и имел вполне «затратную» мечту. Никита отлично понимал, что сервис, которым он владеет, должен иметь филиалы, и желательно на больших трассах, что ведут к Москве. А для этого нужны деньги. В представлении Никиты порядок и устроенность в его жизни должны наступить тогда, когда он откроет в Рузе гостиницу, где будет небольшой парк экскурсионных микроавтобусов – подмосковная земля и близлежащие области хранят множество тайн, до которых можно добраться только так. А при гостинице будет не только ресторан, но и автомастерская. «Вряд ли у нас скоро отремонтируют все дороги. Я разбогатею быстрее!» – объяснял он знакомым. Что же касается экскурсий – это был его отдых. То, что возвращало его в детство и в недалекое в общем-то студенчество, когда изучение истории представляло собой перманентное первооткрывательство, словно до тебя никто об этом ничего не знал и не писал.

Клиенты-экскурсанты запоминали своего благодетеля – ну, право, нечасто восстановление лопнувшего колеса или погнутого бампера сопровождается вкусным обедом и экскурсией по близлежащим местам. Эти самые клиенты передавали координаты хозяина автосервиса друзьям, родственникам и случайным попутчикам. Никита довольно потирал руки – до его мечты было еще далеко, но ориентир он взял правильный.

– Это будет продолжаться бесконечно. Надо сделать перерыв. Съездить в отпуск. В теплые края. Надо хоть на немного сменить обстановку! – говорила мама Никиты, которую волновало не только здоровье сына, но и его будущее. При таком напряженном графике работы времени на личную жизнь у Никиты не оставалось. Парень он был симпатичный, и девушки с ним с удовольствием знакомились, но вот терпения и выдержки у этих девушек не хватало. Вместо походов в кино и театр им предлагались вечера в автосервисе и рассказы о том, каким он видит будущую гостиницу.

– Слушай, им не это интересно, – выговаривала ему мать, – им хочется красивое платье надеть, сходить куда-нибудь.

– Тогда пусть других ищут, – отвечал спокойно Никита, – мне нужна жена, которая бы понимала меня.

Мать вздыхала, Никита, довольный, что от него отстали, мчался по своим делам. И верной его помощницей, можно даже сказать соратником, оставалась мама. Она поддерживала его всегда и во всем, а также брала на себя часть забот. Угощение для туристических чаепитий готовила она, и разговором за столом занимала она, и детишкам сувениры раздавала тоже. Никита был очень благодарен матери за все это. Понимая, что ее самое горячее желание – увидеть не гостиницу, а внуков, он нередко говорил:

– Мам, потерпи, вот как только я…

Каждый раз в этом предложении менялся глагол. И только. Остальное не менялось. Никита все так же ремонтировал машины, возил клиентов на маленькие экскурсии и обивал пороги местной администрации. Общение с местным руководством отнимало львиную долю времени и нервов. В администрацию Никита ходил как на работу. Каждый день с новой бумажкой.

– О, тут срок вот-вот закончится, а пока мы вот это завизируем, надо будет новый пакет документов делать, – говорили ему, хотя еще вчера все было в порядке.

– Вам необходимо принести план участка, – требовали в другом кабинете.

– Ну вот же он, план! – восклицал Никита и доставал из груды собранных им бумаг нужный листок.

– Это относится к другому. А на новом плане должно быть написано… – чиновник долго объяснял, что должно быть написано.

Из здания администрации Никита выходил красный, мокрый, злой. Он садился в машину, которая с визгом трогалась с места. Он догадывался, что из окон администрации, злорадно улыбаясь, смотрят люди, с которыми он только что разговаривал. Никита понимал, что они ждут от него «знака внимания» в размере определенной сумы, но также помнил, что с этими людьми он раньше соседствовал, в детстве дрался и ходил в одну школу. Эти люди в городе не посторонние, они прожили здесь всю жизнь и собираются прожить еще много лет, у них тут уже подрастают дети. А потому этим самым людям из администрации не должно быть безразлично то, что он, Никита, собирается сделать. «Понимаю, если бы я хотел все к черту снести и построить новодельную фигню, но я ведь планирую восстановить старое, историческое!» – жаловался он матери. Та хотела его предостеречь – сын, несмотря на практичность и деловитость, удивительным образом не растерял черты романтизма, – но молчала. Она знала, что Никиту не переубедишь, потому что отлично помнила, как сын собирался в университет и какие разговоры тогда велись в семье.

– Куда ты лезешь? В университет! Обломаешься. Шел бы сразу на автобазу, – все это он слышал от отца, пока не сдал вступительные экзамены и не был зачислен на исторический факультет. После этого отец почему-то обиделся на него. Мать, как могла, пыталась смягчить ситуацию, но не в ее силах было победить упрямство старшего Звягинцева. Никита не обращал внимания на молчание отца, жалел мать, продолжал помогать им по хозяйству, потом деньгами. И все хотел улучить минуту и поинтересоваться у отца, почему же в других семьях так радуются взлетам детей, а он достижение сына воспринял как обиду. Но спросить отца Никита не успел, тот умер. А мать после его смерти все больше молчала. Никита не стал ее тревожить ненужными уже спорами и упреками.

«Думаю, дело в недоверии к гуманитарным наукам. К «болтовне», как любил говорить отец. В его представлении история – это лишь повод поболтать. Но не способ заработать денег. А если дело не приносит пользы – это уже не дело», – объяснил он сам себе.

Дом под гостиницу Никита приглядел давно. Это было двухэтажное строение с низенькими флигелечками, которое для своей семьи выстроил богатый купец. После революции дом пустовал, потом там обитали скорняки. В войну в нем разместили госпиталь. И, к удивлению всех, он не пострадал ни капельки. Потом туда заселили тех, чье жилье разбомбили немцы. Квартиры были коммунальные, внизу – палисаднички-огороды.

– Никита, есть строения новее и крепче, – как-то раз сказала мать, которая выросла здесь.

– Понимаешь, этот дом простоит еще не одно столетие. Там такие стены! Купцы для себя строили, а они не одним днем жили. Я хорошо знаю историю этого дома.

Мать не стала спорить – она никогда не спорила, если речь шла об «истории».

Но каждодневные похождения в муниципальную администрацию по-прежнему продолжались, несмотря на некоторые «знаки внимания», которые вынужден был оказать чиновникам Никита. Хозяина автосервиса в городе знали, о доходах его догадывались, а потому тянули жилы и деньги.

– Пошлю к черту! Или напишу письмо «батюшке-царю»! – бесился Никита. Мать молчала – она понимала, что лучше не вмешиваться. Это было похоже на поединок со злыми духами, но не зря в здешних местах распространены сказки и былины, в которых повествуется о том, как случайный путник-странник вдруг приходит на помощь в самый тяжелый момент.

В тот день в сервисе царил переполох. Понадобилась запчасть, которая в городе вряд ли могла быть, – рано поутру к ним обратился человек, опрометчиво решивший «проскочить с Можайского шоссе на Новорижское на канареечно-желтом авто премиум-класса. Как надо было гнать и зачем, ребята в сервисе не поняли, уяснив только, что успокоить господина почти невозможно – надо либо срочно отремонтировать машину, либо вызвать службу, которая отгонит это в прямом смысле сокровище по месту прописки. В Рузе такие машины попадались, попадались и круче, но вот ремонтировали их в специальных местах, которых в городе пока не имелось.

– Я боюсь даже за нее взяться, – шепнул старший механик Никите, когда тот прибыл в сервис. – Хозяин или пристрелит, или дом отберет.

– Не отберет, – в ответ вздохнул Никита. За время работы в сервисе он повидал многое, стал неплохим психологом, и сейчас что-то ему подсказывало, что история не так проста. Больно странно вел себя хозяин желтого авто. Никита с серьезным видом походил вокруг автомобиля, а потом предложил пострадавшему:

– Пойдемте, оформим договор, а потом я вас приглашаю к себе. Отдохнете, пообедаете. Ну, если у вас в городе больше нет никого. А если и есть, все равно приглашаю…

Пострадавший чертыхнулся, подписал договор на ремонт и проследовал за Никитой.

Обед был самый простой, какой мать готовила чаще всего: суп из куриных потрохов, салат из редиски и огурцов, жареная печенка с картошкой. Да, еще соленые помидоры, которые Никита делал сам.

Пострадавший сначала хмурился, потом опрокинул рюмку смородиновки, заел горячим супом и разомлел.

– Вкусно, сами готовите? – он посмотрел на Никиту.

– Конечно, – не удивившись, ответил тот.

– Вкусно… – повторил гость похвалу и запил ее еще одной рюмкой смородиновки.

– Я что хотел спросить, вам обязательно надо на своей машине возвращаться? – Никита встал, чтобы нарезать хлеба.

– А на чем еще? Я без нее не уеду и с эвакуатором ее не отправлю.

– Почему?

– Так, – туманно ответил гость.

– А если мы не справимся?

– Голову сниму.

– Но машину уже испортим.

– Ты чего, серьезно?

– Серьезно.

– А что же молчал? Договор липовый подписывали?

– Так ее еще не делают. И печать, если вы заметили, я пока не поставил. Специально. Чтобы иметь время предупредить вас о последствиях.

– У вас в городе еще кто-нибудь занимается такими работами?

– Нет, никто не возьмет вашу машину.

– Ежу понятно! Ну, и что теперь?!

– Ничего, надо просто организовать отправку автомобиля. Позвоните, у вас же есть обслуживающая компания. У таких машин специальные сервисы.

– Не могу позвонить.

– Почему?

Тут Никита вдруг все понял.

– Она не ваша?

– Не моя. По доверенности езжу.

– Господи, а я уж думал…

– Нет, я в службе безопасности. Работаем с одним человеком. Охраняем и все такое. Я машину должен был отогнать знакомым, пока хозяин в командировке. Черт меня дернул этот крюк сделать! У меня тут приятельница недалеко живет…

«Понятно, – подумал про себя Никита, – ты, братец, даже не козел. Ты – козлище… Это же надо такое придумать – машина как полгорода нашего стоит…»

– Хорошо, а если бы вы попали в аварию на том шоссе, которое ведет прямо к тем самым знакомым хозяина? Все было бы нормально?

– Ну, думаю, да.

Через два часа старенький эвакуатор, бодренько подпрыгивая на ухабах, вез авто к месту возможной аварии. Еще через некоторое время неудачливый путешественник объяснялся с шефом и максимум, что услышал, – это пару нецензурных слов и короткое распоряжение: «Решай проблему как хочешь, но машина должна быть в сервисе у «официалов»!»

Путешественник перекрестился и чуть не облобызал Никиту.

– Не, погоди, – остановил тот мужика, – ты скажи, может, мне кто-нибудь посодействует из твоих крутых знакомых? Ну, есть хоть кто-то, кто сумеет повлиять на наших местных?

И Никита коротко обрисовал проблему с покупкой дома.

– Черт его знает! У начальства своего спрошу. Давай телефон.

Они обменялись номерами, а через пару месяцев все бумаги были подписаны.

– Спасибо. Только одно слово – кто? Кто помог?

– Жена шефа. У нее там старые знакомые, – хмыкнул он.

«Как все сложно и неожиданно просто!» – философски подвел итоги Никита.

К частной собственности Никита привык быстро. Как только он заработал первые свои деньги и купил первые инструменты, он понял, что нет ничего серьезнее на свете, чем собственность. И неважно, чем ты владеешь, цветочным горшком, пилой или коровой. Важно, что это твое и ты имеешь возможность распорядиться «богатством» по своему усмотрению. А вот продукт твоей деятельности приносит тебе независимость, которая позволяет принимать самостоятельные решения…

– Понимаешь, это и есть «вечный двигатель», – поделился как-то Никита с другом, – не надо ничего изобретать. Независимая деятельность человека и является вечным двигателем.

– Человек смертен, – напомнил тот.

– Кто же спорит, но к концу своей жизни он уже готов все передать детям, которые должны следовать его примеру и продолжить его дело. А они передадут своим детям.

– А если они не хотят заниматься тем, чем занимался их отец?

– Ты не понял сути – важно что-то делать. Приумножать достигнутое. Не останавливаться. Но совсем необязательно это понимать буквально. Хотя… Хотя в династиях есть что-то фундаментальное… Исторически прочное.

К осознанию важности частной собственности Никиту подготовила и профессия историка. Все, что случалось с человечеством, и хорошее, и плохое, – так или иначе касалось земли, орудий производства, полезных ископаемых.

– Человек не свободен. Вообще. Он привязан к миру, в котором живет. И переустраивает его по потребностям. Из этого следует, что то, чем он владеет, и является основой его жизни.

Друг все это слушал и напоминал об искусстве, литературе, живописи. Но и на это у Никиты находился ответ:

– Искусство – тоже объект собственности.

Надо ли говорить, что при таком подходе покупка большого, старинного, хоть и порядком запущенного дома была предметом особой гордости. Никита чувствовал себя купцом, который обзавелся по меньшей мере прииском или пароходством.

– Ну что ж, начнем, – говорил он, прохаживаясь по обветшалым этажам, где давно были сворованы двери, рамы, разобрана часть крыши.

– Ты представляешь, сколько сюда надо вложить денег? – скептически говорили знакомые, оглядывая дом.

– Представляю. А еще надо облагородить участок вокруг дома. Но ни одного дерева я не вырублю. Пусть растут.

Дом окружали старые ветлы, несколько уже диких яблонь, в углу сада старым кирпичом краснел вросший в землю крепкий малюсенький флигелек, в котором пустили корни вьюны и дикая вишня. Лет сто пятьдесят тому назад, «при барине», здесь располагалась прачечная.

Теперь в доме Никиты гостили архитекторы, строители и дизайнеры. Никита был требователен:

– Внешние стены не трогать. Сохраняем все. Я смотрел – там даже фундамент крепкий. Он ни на сантиметр не опустился в землю.

– Ну, дом не настолько старый, чтобы уходить вниз, – деликатно заметил молодой архитектор, – надо посмотреть, нет ли плесени, грибка. Это важно.

– Смотрите, что надо. Но место высокое, песчаные почвы. Откуда там взяться плесени?

– Мало ли. Я нашел старые фотографии этой улицы. На одной из них – ваш дом. Если хотите – посмотрите. Можно восстановить его в точности.

Никита с удивлением поднял глаза:

– Как вы догадались, что я именно так и хочу сделать?! Это же просто здорово!

Он взял в руки переснятые фото и стал внимательно их разглядывать.

– Да, мы так и поступим. Мы восстановим его. И этот флигелек. А еще табличку закажем, где будет имя купца, который больницу построил. Это правильно!

Стало ясно, что теперь идея гостиницы приобрела для Никиты «историческое» значение, теперь в нем проснулся обладатель профессии, которую он очень любил, но по воле случая почти бросил.

– Я все поняла – ты теперь будешь пропадать на стройке. И опять никаких свиданий! – рассмеялась мать, когда поздним вечером увидела склонившегося над чертежами Никиту. – А ведь мы, сынок, сто лет не приглашали гостей, только мои подруги-соседки и ходят к нам. А у нас полгорода родственников. Хоть и дальних, но родственников.

– Успеется, – ответил Никита, – нам не нужны завистники и шпионы.

– Господи, да что ты такое говоришь! Совсем с ума сошел! – возмутилась мать.

– Нет, мама, поверь, не сошел! Городишко у нас небольшой, а конкуренция огромная. Я вот, например, с удовольствием нанял бы обслуживающий персонал из посторонних людей. И запретил бы им разглашать внутренние тайны.

– Какие могут быть тайны в гостинице или ресторане? – рассмеялась мать. – Они давно всем известны.

– Не скажи. Всегда можно выудить такое, что потом навредит делу.

– Ты преувеличиваешь!

– Может быть. Но я, мама, вкладываю почти все свои деньги, а потому имею право на подозрительность.

– Но родственников хотя бы можно же пригласить!

– Мам, потом, позже, – надулся Никита.

Впрочем, время показало, что он был прав. Его двоюродный брат, как выяснилось, тоже обивал пороги администрации – хотел открыть ресторан.

«А где ресторан, там и гостиница!» – здраво рассудил про себя Никита. Матери он ничего не сказал, но ухо держал востро и стал еще более осторожным. О своих планах и о том, как собирается их претворять в жизнь, Никита теперь не рассказывал даже в сервисе, в среде проверенной.

«Да, нельзя, ни в коем случае нельзя все пустить на самотек. Ребята тут хорошие, но тем не менее надо за всем следить», – говорил сам себе Никита и каждый день ездил смотреть восстанавливаемый дом.

Стройка шла споро. Никита хорошо платил рабочим. Подружившись с архитектором, он вникал во все детали и порой два раза за день менял принятые решения.

– Вы не спешите. Подумайте. Время есть, – успокаивали его.

Но Никита не мог себя заставить сбавить темпы. Ему казалось, что он должен, обязан сделать все как можно быстрее.

– Стройка – процесс бесконечный! Я боюсь в нем увязнуть. Я хочу как можно быстрее открыть гостиницу, – признавался он.

Никите казалось, что все теперь подчинено одному – гостинице, а остальная жизнь ушла на второй план. «Вот сейчас закончим ремонт. А там уже только мебель завезти, занавески повесить, белье постельное купить. Мама поможет. Ах, да, потом все для ресторана… Осталось совсем немного, а главное, не такие уж сложные дела», – уговаривал он сам себя.

– Ты на какого клиента рассчитываешь? – как-то спросила мать. Чем ближе было открытие, тем больше она беспокоилась.

– На любого. Мне надо, чтобы и местные ходили, и приезжие останавливались, и чтобы специально приезжали отдохнуть.

– Тогда нанимай больше людей. Пойми, если не справишься с самого начала, если пойдут огрехи, клиентов потеряешь. Первое впечатление должно быть хорошим.

– Понимаю, но у нас и так уже народу полно.

Действительно, штат был укомплектован давно. Люди теперь ждали открытия.

А Никита задумался: «Клиент – он и есть клиент. По деньгам, что называется. Надо сделать так, чтобы ресторан обслуживал и туристов, и местных. Ну, кто-то кофе выпить зайдет, кто-то поужинать. Есть еще иностранцы. Под них надо меню продумать. Или сделать два ресторана. Места ведь хватит! Один для туристов – шведский стол, быстрые завтраки и прочее. Второй обычный, но с хорошей местной кухней. Рыба, дичь, грибы, ягоды». Ночь тогда он провел беспокойную, а наутро отдал распоряжение спешным образом перегородить большой зал и сделать два ресторана. Работы несколько затянулись, и сейчас, направляясь в Москву, он беспокоился об оставленном хозяйстве: «Хоть бы не забыли еще одну вытяжку сделать. Хуже нет, когда едой пахнет на весь дом!»

Вольница свободной дороги вскоре закончилась, Никита выехал на трассу, которая уже заполнилась машинами, двигающимися в сторону Москвы. И время теперь двигалось медленно, и пейзаж за окном был городским. Прошло полтора часа, а Никита проехал всего лишь пару километров. От его бодрости ничего не осталось. Стояние в пробке сделало его сонным, уставшим, у него сводило ноги, и было ощущение, что он в дороге уже двадцать четыре часа. «Этак я до утра не доеду!» – чертыхался Никита про себя, объезжая мелкие аварии. В конце концов он съехал на обочину и, нарушая все правила, двинулся вдоль шоссе. «Меня сейчас схватят за одно место и будут правы, но что поделать, если опаздывать нельзя!» Никите было стыдно за пыль, которая вилась из-под его колес и оседала на покорно стоящих в пробке машинах. Он сам терпеть не мог такого поведения. «Вот еще чуть-чуть, и вернусь на трассу. Хоть немного ближе к Кольцевой!» – подумал Никита и резко нажал на тормоз. Почти наперерез ему двигалась небольшая машинка. Она скособочилась, припадая на одну сторону. «Господи, да что еще такое?!» Никита мысленно перекрестился – от столкновения их спасла совсем небольшая скорость машинки и его, Никиты, реакция.

– Спятил! – высунулся из окна Никита и хотел прибавить еще пару убедительных и резких слов, но заметил в окне тетеньку, которая неуверенно улыбалась, пытаясь удержать равновесие на остром гребне обочины.

– Куда?! Куда?! Сейчас в кювет свалишься! – опять заорал Никита, видя, как дама продолжает боком двигаться вперед. То ли она его услышала, то ли сообразила сама, но машинка вздрогнула, пыхнула и остановилась. Тотчас из нее вывалились три дамы, которые заголосили на разные лады.

– Я так и знала! Так и знала! Надо было колесо поменять. Заплатки ставить – себе дороже, – восклицала одна.

– Ну да, все надо делать вовремя! – сурово повторяла другая.

– Ну и что?! Мы же еле-еле ехали! Хорошо, что это случилось в пробке, а не на большой скорости. – Третья рассматривала подол юбки, на который попало что-то зеленое.

Никита тоже вышел из машины, по обочине теперь ехать было нельзя – путь преградила машинка. Оставалось только вклиниться в ряд неподвижно стоящих на шоссе автомобилей, но чем ближе было к Москве, тем теснее смыкались ряды.

– Что это вы не смотрите?! Ни вперед, ни по сторонам?! И сами убьетесь, и других покалечите!

– Извините, у нас колесо лопнуло! – Дама, которая была за рулем, пыталась закурить. – И, понимаете, никто не хочет пропустить вправо. Я им объясняю, а они как истуканы. Посмотрят, как рыбы безмозглые в аквариуме, и опять в профиль повернутся. Господи, что за люди!

– Не волнуйся, все же нормально! – дама с испачканной юбкой стала утешать подругу.

– Ага, а вот молодой человек сделает все еще более нормальным – он нам колесо поменяет, – голос третьей дамы был скрипуч, интонация требовательной и малоприятной.

Никита только собрался извиниться и отказаться – рядом была полная дорога неспешно двигающихся в сторону Москвы мужчин. Уж кто-нибудь бы да и отважился вылезти. Но, взглянув на часы, он понял, что, как бы ни спешил, как бы ни лавировал сейчас, что бы ни предпринял, в Москву он приедет поздно. А дамы действительно были напуганы и растеряны.

– У вас, что же, колесо никогда не спускалось? Почему вы так испугались?

– Да было дело! Но здесь вдруг такой хлопок…

– Понятно. – Никита снял куртку, бросил ее в машину и спросил: – Запаска-то есть?

– Есть, есть, – закивала дама-водитель, – только ее достать надо, а в багажнике столько всего набросано!

– Зина, это очень безответственно. Такая вещь должна быть доступна. Как и трос, домкрат, огнетушитель и аптечка, – выговорила подруге худая стриженая дама.

– Ах, Софа! Отстань! Конечно, все должно быть под рукой. Но когда спешишь на свадьбу и везешь три килограмма миндальной мастики, сахарную пудру в специальной упаковке, ведро коктейльной вишни и прочее, как-то не до запаски и домкрата!

– Но дама права! – Никита кивнул в сторону Софы. – Лучше, если это все под руками!

– Да знаю я! И запаска есть, но у меня в багажнике всегда много вещей. Они мне нужны для работы.

– Кем же вы работаете, если коктейльную вишню ведрами возите? – спросил Никита, а сам помогал выгружать вещи из багажника. Их действительно было много.

– Кондитер я. Работаю в большой компании, но моей специализацией являются торты, пирожные, десерты. Вот и приходится возить иногда необходимые продукты.

– Но разве компания не закупает все разом?

– Вы правы, закупает, – удивилась дотошности незнакомца дама-водитель, – но иногда торт мы собираем на месте. Понимаете, его же невозможно иной раз перевезти. Коржи, прослойки, пропитки, крем, украшения – иногда это везем с собой и заканчиваем все на месте.

– Понятно.

– И, кстати, я сама люблю некоторые вещи покупать. То есть платит, разумеется, фирма, но выбираю я, тщательно. Сами понимаете, любое торжество требует особого внимания.

– Конечно, конечно. Тут я вас хорошо понимаю, лучше все самому. И пощупать, и понюхать… – Никита тем временем откопал под огромным количеством не относящихся к автомобилю вещей колесо и приступил к работе.

– Давайте познакомимся, а то неудобно получается, – подала голос дама в длинной юбке.

– Давайте, – согласился Никита. Он и сам собирался это предложить, да только не успел.

– Зинаида Алексеевна, Ольга Евгеньевна и Софья Леопольдовна, – произнесла дама в юбке и указала на каждую женщину в соответствии с именем.

– Очень приятно, я – Никита. Должен сказать, что вам действительно повезло – колесо в хлам, если бы это случилось при быстром движении, не знаю, чем бы все закончилось.

– Господи, не пугайте, иначе мы не сядем в машину. А нам надо еще много ездить. Мы сегодня так и не нашли дом.

– Дом? – удивился Никита.

– Ну да. Мы целый день колесим, – поспешила вмешаться Зинаида Алексеевна, та самая, которая была за рулем.

– Может, молодой человек что-нибудь нам посоветует! Вы ведь не москвич? Номер у вас подмосковный.

– Да. – Никита улыбнулся такой бдительности.

– Леля, не мешай человеку! – Зинаида Алексеевна одернула подругу.

– Да что вы, никто и не мешает! – откликнулся Никита. – Может, я и помогу. Только я из Рузы.

– Ну, вот видишь! – набросилась на подругу Зинаида Алексеевна. – Я же говорила! Это очень далеко! Нам точно такой вариант не подходит.

– Ну, я же не знала. – Ольга Евгеньевна огорченно вздохнула и добавила: – А могло быть и иначе.

– Так, а что вам все-таки надо? Какой дом?

– Ой, да это наши дела. Я же говорю, мы сегодня целый день провели в дороге, в трех местах побывали, а толку ноль.

– Ну, как знаете. – Никита пожал плечами и поинтересовался: – А кондитером давно работаете?

– Давно. Но по образованию я не кондитер, – Зинаида Алексеевна рассмеялась. – Я проектировала крылья для авиалайнеров.

– С ума сойти! – Никита даже бросил возиться с колесом. – Крылья самолетов!

– И не говорите, я сама в это не верю иногда.

– А с другой стороны, что тут удивляться, я – историк. Представляете? Историк, а занимаюсь, знаете чем?

– Чем? – в один голос спросили дамы. Они уселись прямо на траву и даже не обращали внимания на поток машин, который медленно двигался мимо.

– Я – автослесарь.

– Да? – в голосе стриженой дамы, которую называли Софой, послышалось разочарование.

– Ну, если честно, не совсем слесарь. Я – владелец. Владелец автосервиса, – произнеся это, Никита вдруг застыдился самого себя. «Черт, что это я попался на такую удочку! Чем им автослесарь не угодил? Что это я заважничал?!» – подумал он, но внутренняя неловкость длилась мгновение. Никита тут же продолжил:

– Я ведь не только автомастерской владею. Я собираюсь гостиницу открыть. Настоящую, с ресторанами. Ну, и мастерская тоже будет. Еще одна. А окончил я МГУ, истфак. Прилично учился, подрабатывал экскурсиями. И сейчас тоже иногда занимаюсь этим.

– Какой вы молодец. – Ольга Евгеньевна восхищенно посмотрела на него. – Как стройно все спланировали. И профессию свою не оставляете.

– Нет, конечно. Она мне помогает деньги зарабатывать. Мне есть о чем поговорить с людьми, которые случайно или нарочно заехали в наш городок. Мне есть чем их увлечь.

– А гостиницу вы строите?

– Что вы! Я реконструкцию делаю в старом здании. Я все решил сохранить. У меня есть даже чертежи. Я по ним восстанавливаю. И архитектор у меня работает.

– А если вдруг дело не пойдет? – Софья Леопольдовна уже оправилась после происшествия и настроила себя на привычную критическую волну.

– Жаль будет. Потому что… Ну, словом, потому что потому…

– Понятно, – кивнула Ольга Евгеньевна, словно услышала развернутое и исчерпывающее объяснение. Она вообще была не просто догадлива, она умела слышать и видеть больше, чем ей иной раз предлагали.

– Вот-вот. – Никита обернулся к ней, как будто они вели разговор между собой. – Если дело не пойдет, что ж! Тогда начну все заново.

– Послушайте, а вы единственный собственник? Или вам кто-то еще помогает? – спросила Зинаида Алексеевна.

– Единственный. Я с мамой живу, – Никита смутился, – не женат. Все сам делаю. Компаньонов нет.

– Боитесь, что потом делить надо будет все? – ехидно спросила Софья Леопольдовна.

– Боюсь, – просто ответил Никита. – Боюсь. И не хочу, если что, обвинять кого-нибудь. Лучше и решения принимать самому, и ругать потом себя.

– Или гордиться собой, – Ольга Евгеньевна улыбнулась.

– Ну, или так. Хорошо. Вы из меня все тайны вытянули, а сами так и не рассказали, что это вы ездили смотреть. – Никита положил поврежденное колесо в большой пакет, на котором было написано «Сахар-песок».

– У вас даже упаковка сладкая, – повернулся он к Зинаиде Алексеевне. – Ну, так что же вы искали в нашей стороне?

– Дом, который можно снять на длительный срок.

– А кто снимать будет? – Никита уже заканчивал ставить «запаску».

– Мы и будем, – за всех ответила Ольга Евгеньевна.

Подруги замолчали. Они ждали, что их новый знакомый удивится, начнет задавать вопросы, расспрашивать… Но Никита только кивнул головой.

– Понимаю, покоя захотелось. Очень понимаю. Мне однажды хотелось так на Белом море поселиться. Одному, чтобы никто не мешал.

– И? – Софья Леопольдовна с интересом посмотрела на молодого человека.

– Не получилось. Мама очень переживала. Одну ее оставлять не хотелось.

– Правильно поступили. Маме одной тяжело было бы, – вздохнула Зинаида Алексеевна.

– Я так и понял. И потому никуда не уехал, но очень хотел. Значит, вы ничего не нашли?

– Честно говоря, мы первый день ищем. И было у нас всего три варианта. Но что-то нам не понравилось, где-то мы не понравились.

– У нас, понимаете ли, принципы есть. – Ольга Евгеньевна серьезно посмотрела на Никиту.

– Принципы уважаю, – так же серьезно ответил тот.

– Понимаете, нам важна гармония. Уж если мы решились на такой шаг…

– Леля, человеку, может быть, совершенно неинтересно, на что мы решились и по какой причине. – Софья Леопольдовна с независимым видом прикурила очередную сигарету. Она как бы хотела отделить себя от подруг и подчеркнуть свое право на личную тайну.

– Да что ж вы так волнуетесь?! – Никита даже обиделся. – Во-первых, мне интересно. Во-вторых, я и помочь вам могу. Между прочим, у меня все проблемы решались совершенно случайно. Благодаря абсолютно посторонним людям.

Никита вспомнил того самого человека, который разбил дорогую машину и в результате помог приобрести ему старый купеческий дом.

– Да, я с вами согласна, – Зинаида Алексеевна кивнула, – у меня тоже так получалось чаще всего.

– Ну, вот видите! – Никита рассмеялся. – Чего уж тут секретничать.

Было видно, что ему страшно захотелось узнать, зачем, почему и какой дом ищут эти женщины. К тому же Никита давно заметил, что любое происшествие на дороге облегчает общение, подталкивая к откровенности.

– Решили сменить обстановку? – продолжал расспрашивать он.

– Да, мы хотим отдохнуть от семейных проблем, – произнесла наконец Ольга Евгеньевна, – понимаете? Дети у нас взрослые. У меня уже внучки подрастают…

– Да что вы?! – галантно удивился Никита.

– Представьте себе. Пять лет. Близнецы, – доверчиво и польщенно поделилась Вяземская.

– Никогда бы и в голову не пришло! – Никита обратился к Софье Леопольдовне за свидетельством этого невероятного обстоятельства.

– Ну, – уклончиво ответила та.

– Понимаете, кризис. У кого – в отношениях с детьми. У кого-то с мужем. Кому-то надо просто подумать. А для этого нужен покой, одиночество. Но не безысходное, а добровольное и неполное. – Лопахина вздохнула. – Вы так молоды, в вашем возрасте хочется просто перемены места. А не перемены жизни.

– Мне как историку кажется, что это очень связанные между собой вещи. Вот если обратиться к истории древних племен…

– Не надо. Слово «древние» как-то уж очень грустно звучит. В нашем контексте, – Вяземская улыбнулась.

– Ну, я же про историю…

– И тем не менее…

– Так, все… Теперь мы можем попытаться въехать в Москву. – Никита вытер руки влажной салфеткой, которую ему подала Лопахина.

– Спасибо. Можно я вам заплачу?

– С ума сошли… Кто же на дороге за это деньги берет? Дорога накажет…

– Какой вы… – начала Вяземская, но Никита ее перебил:

– Вот если бы вы у меня в сервисе были, я бы с вас обязательно деньги взял. А на дороге… нет, на дороге это делать нельзя…

– Спасибо еще раз, – дамы в один голос проговорили слова благодарности и погрузились в машину… Никита на прощание махнул рукой и, галантно прикрывая их от невежливых попутчиков, помог выбраться с обочины на шоссе.

– Вот тебе и поколение капиталистов, стяжателей… – Вяземская мельком взглянула на себя в зеркало.

– Господи, да откуда у тебя этот лексикон… замшелый? – рассмеялась Лопахина.

– Родом из девяностых, – съязвила Кнор, – хотя по виду и не скажешь, что нашей Лельке столько лет.

– Зря смеетесь. Приятный парень. Вот мой зять…

И разговор в машине потек знакомым руслом – подруги вспомнили недостатки домочадцев.

Пока Никита на обочине менял колесо, пробка стала меньше. Машины уже бойко бежали к Кольцевой, а затем ныряли в широкие городские улицы. Никита ехал с легким сердцем. День подошел к концу, и, хотя он не успел сделать все, что наметил, настроение у него было хорошее. «Ну ничего, у Сереги заночую, а завтра с утра все решу!» – думал он и тут же мысленно возвращался к трем незнакомым дамам, которые дисциплинированно следовали за ним. «Странно, неужели и я захочу куда-нибудь сбежать, когда мне стукнет лет пятьдесят?! Или это им так не повезло? Хм, а дом они долго будут искать. Они же с принципами… Интересно, а сколько они готовы платить? Что ж я, дурак, не сообразил!» В этот момент он отчаянно засигналил и поворотником показал, что собирается припарковаться. Посмотрев в зеркало заднего обзора, он удостоверился, что его маневр заметили и маленькая машинка следует за ним.

– Что случилось? – обеспокоенно осведомилась Лопахина, когда Никита подбежал к их машине.

– У меня же дом есть. Для вас. Ну вот точно для вас. Приезжайте посмотреть, детали обговорим. Пишите адрес, мой телефон!

В этот вечер, остановившись у своего приятеля, Никита был задумчив и до разговоров неохоч. Он извинился, сослался на усталость и рано лег спать. Но через стену друг слышал, как Никита вздыхает и ворочается. По всей видимости, заснуть ему удалось только под утро.

– Руза – это почти сто километров! Это далеко! Зина как на работу будет ездить?! – Ольга Евгеньевна осуждающе посмотрела на Кнор. Подруги в условленном месте ждали Лопахину.

– Это, конечно, ее дело, но если вариант хороший и на работу не надо ездить каждый день, то, может, ее все устроит. – Софья Леопольдовна поджала губы. Получалось так, что все упиралось в кондитерскую деятельность подруги.

– Софа, это нам хорошо: тебе платят что-то вроде пенсии, а я живу за счет сбережений и уроков, время которых могу регулировать. У нее же – почти служба!

– Зато там воздух чистый. Речка.

– Ну, сам дом мы не видели и о деньгах не разговаривали. Пусть решает Зина. У нее ситуация самая сложная. – Вяземская примирительно улыбнулась. – Вот, кстати, и она.

Лопахина подъехала к бордюру и посигналила.

– Девочки! Времени совсем мало, поедем быстро!

– Ох, Зиночка, не надо быстро! Успеем! – Оль-га Евгеньевна вжалась в кресло и пристегнулась ремнем.

– Леля, у меня срочный заказ!

– Тогда, может, завтра?

– Завтра Никита не может.

Подруги опять ехали по той самой дороге, где пару дней назад застряли в пробке и прокололи колесо. Но казалось, что времени прошло много, – так подробно и тщательно они обдумывали и обсуждали предложение этого незнакомого молодого человека. Взяемская, склонная к романтическим выводам, была в восторге от поступка, от предложения Никиты и от него самого.

– Он совсем не похож на этих деловых людей. Наверное, потому, что родом из маленького городка, что близок к природе! – повторяла Ольга Евгеньевна.

Софья Леопольдовна только иронично улыбалась и язвила в адрес подруги:

– Леля, как тебе удалось сохранить такую восторженность и наивность?! Так, как ты, не думают уже лет двадцать! – говорила она, но втайне мечтала, чтобы дом и условия, на которых он сдается, оказались приемлемыми. Кнор когда-то очень давно, еще в студенческие каникулы, ездила в санаторий «Дорохово». Тогда у нее были отношения с одним приятным молодым человеком, и их совместные лыжные прогулки остались самым приятным воспоминанием о молодости. Софье Леопольдовне очень хотелось вновь оказаться в тех местах. «Хотя это – иллюзии. Чистой воды иллюзии. Но все равно приятно!» – думала она и сейчас в дороге все больше молчала, мысленно перебирая воспоминания о том времени.

Лопахина тоже вела машину молча – она разрывалась между производственным долгом и долгом перед подругами. Зинаиде Алексеевне во что бы то ни стало надо было успеть к шести в Москву – торжество, для которого они готовили десерты, было ответственным мероприятием с огромным количеством гостей. «Думаю, управлюсь и к положенному времени успею!» – успокаивала она себя, чувствуя, как на нее накатывает усталость и раздражение. Уже какую неделю она жила в бешеном ритме, не имея возможности ни отдохнуть, ни толком работать.

– Зинаида Алексеевна, давайте творчеством займемся позже. Сейчас нам надо поставить на поток производство больших тортов.

Лопахина хотела возразить, хотела напомнить, что все эти многоярусные и многофигурные образчики практически несъедобны. Что они почти все без исключения состоят из самого простого бисквита и огромного количества сахарной глазури, которая, застывая, превращается в прочный панцирь, сберегающий товарный вид изделия. Ну, правда, между слоями бисквита иногда можно почувствовать крем или джем, но его кладут немного. Да, с художественной точки зрения это были впечатляющие изделия – земляничные лукошки, букеты цветов, автомобили и даже фигуры людей. Но с точки зрения вкуса это просто и незатейливо. Лопахина много раз предлагала свои варианты тортов, однако руководство боялось проблем – крем может потечь, украшения осыпаться, безе треснуть. Все, что могло не выдержать форму, отметалось. Для Лопахиной ванильный или шоколадный крем, засахаренные фрукты, марципан и тот же бисквит были предметами, схожими с масляными красками, холстами и мастихинами, без которых не представляет свою жизнь художник. Но вот уже пару лет их компания, обзаведясь огромным количеством клиентов, творчество приносила в жертву.

– Мне надоело лепить одно и то же! – как-то воскликнула она и получила недвусмысленный ответ:

– У нас не лаборатория и не цех по изготовлению авторских работ. У нас производство. И это надо учитывать.

Лопахина уставала и от безысходности, и от гонки, в которую потихоньку превращалась ее работа.

– Зина, а если все понравится, как же ты на работу будешь ездить?! – Вяземская нарушила молчание. – Это так далеко!

– Но ведь еще не понравилось, – Лопахина покачала головой, – что загадывать. И потом, девочки, этот самый Никита, хоть он и помог нам, и не взял денег, бизнесмен. Он за просто так ничего делать не будет. Он же нам не назвал стоимость проживания? Не назвал. Значит, думать еще рано. Надо внимательно смотреть.

Поговорить толком подруги не успели – дорога была свободной, домчались они быстро и, переехав двойной мост через речку, который вел к Дорохову, попали на ровную, обрамленную сосновым и еловым лесом дорогу. Софья Леопольдовна громко вздохнула – она узнала те самые места из своей студенческой молодости. И что с того, что тогда была зима, шоссе было бело-желтым из-за рассыпанного песка – так боролись с гололедом. Ели и сосны были намного темнее – на фоне снега они порой казались почти черными, а воздух был морозный и влажный и пах дымом. Этот запах Софья Леопольдовна ощутила сейчас прямо в машине. А еще она вспомнила, словно наяву увидела, лыжи, которые они тащили за собой: обычные деревянные, все время выпадавшие у нее из рук. Тот самый молодой человек, наконец, не выдержал и сказал:

– Господи, давай я их возьму. Ты их потеряешь!

И он забрал лыжи. Она шла с пустыми руками, изредка запуская в него снежки.

– Девочки, хоть бы получилось! – неожиданно для себя произнесла Кнор.

– Да что с тобой? – Вяземская повернулась к ней.

– С Софой – ничего. Ей просто понравились эти места. Правда? – Лопахина словно поняла все, но пощадила подругу. Софья Леопольдовна была скрытна и терпеть не могла откровенничать.

Пока Вяземская обдумывала поведение Софы, машина въехала в Рузу, поплутала по улочкам и остановилась у кирпичной ограды. Впрочем, ограда такой была не вся – через несколько метров старый белесо-красный кирпич сменился обычным деревянным забором.

– Приехали! – Лопахина вышла из машины и потерла онемевшее плечо. – Девочки, у меня скоро суставы болеть будут. Профессиональное заболевание кондитеров. Все на весу, все с поднятым локтем.

– А я думала, у вас ноги болят. – Вяземская указала на удобные туфли без каблука, в которых была Лопахина.

– И ноги тоже. Но локтевые суставы очень устают.

Софья Леопольдовна ничего не говорила – она рассматривала заросли сирени и высокие сосны, свечками торчавшие на участке. Она обратила внимание на жасмин, старые клумбы и остатки фонтана.

– А строительство велось так, чтобы деревья сохранить и все элементы старины, – Софья Леопольдовна указала на доски, которыми были обиты стволы старых деревьев.

– Да. – Лопахина, похоже, даже не заметила все эти детали. Она спешила, а потому хотела сразу посмотреть дом и приступить к переговорам.

Подруги вошли в ворота, миновали небольшую аллею и оказались перед окрашенным желтой и белой красками двухэтажным домом. Он имел два низеньких, в один этаж, флигеля. Все сооружение блестело новизной – отремонтированное, отштукатуренное, с новыми рамами и дверями, оно при этом сохранило печать былых времен. Ничего современного в облике не было.

– Отличный дом, – Софья Леопольдовна покачала головой, – очень красивый.

– Обычный, купеческий. Таких знаешь сколько в подмосковных усадьбах?!

– Не знаю. Я вижу этот и понимаю, что он – хорош. Никита – молодец. Это отличное место для гостиницы. Смотрите, вон там – обрыв, а внизу речка. Вы представляете, какой вид из комнат?

– А вот и тот самый дом, наверное. Который предлагают нам, – Вяземская указала в глубь участка. Там стоял маленький домик из красного кирпича. Кладка была фигурной – особенно бросался в глаза узор над окнами. Сами окна оказались чуть вытянутыми, узкими, с коричневыми широкими рамами. По стене кое-где вился плющ – рваные его концы перекинулись на близстоящие низкие сосны. Самой замечательной была дверь. Низкая, массивная, видимо, дубовая, с двумя засовами, она делала дом настоящим, внушительным, тем самым местом, которое и послужит тебе крепостью.

– Вы быстро доехали! – раздался голос сзади. Никита, одетый в рабочую спецовку, спешил к ним.

– Скажите, этот дом вы сдаете? – обратилась к нему Кнор.

– Именно. Тут сделан ремонт полностью. И я еще не придумал, как его использовать. Но, встретив вас, решил, что можно сдавать. Конечно, хорошо бы сделать апартаменты для почетных гостей, но, сами понимаете, у нас еще вообще гостей нет, не говоря уже о почетных. Это когда-нибудь потом. Ну, пойдемте, я вам все покажу.

– Да, хорошо бы. Нам скоро возвращаться в Москву, у меня сегодня торт огромный и десерты – торжество, сами понимаете, с безумным количеством гостей, – Лопахина нервничала, и это бросалось в глаза.

– Конечно, я вас не задержу. Более того, вы посмотрите и спокойно поезжайте, подумайте на досуге, потом позвоните мне. – Никита заспешил вперед. Массивная дверь открылась на удивление легко, но войти в дом можно было, только нагнув голову.

– Я ничего не поменял. Решил, пусть все будет как раньше. Наклонить голову – это же не так сложно, – улыбаясь, пояснил Никита.

– А дом небольшой. – Лопахина уже шагнула в темные сени – маленькое помещение с крохотным оконцем хотелось назвать именно так. Затем шел коридор, в который выходили двери.

– Здесь три комнаты? – спросила Вяземская.

– Четыре. Три маленьких и одна большая. Ее можно использовать как гостиную. Кстати, при спальнях – ванные комнаты. Это, конечно, уже сделали мы. Там все просто: обычная плитка, обычный душ. Никакой роскоши, зато все чистое и свежее.

– Здесь тепло, хотя батареи холодные. – Кнор потрогала чугунные радиаторы.

– Старые толстые стены. Кирпич не такой, как сейчас. Он держит тепло. В жару здесь будет прохладно. Кстати, большой дом точно такой же.

– А что же здесь было раньше? – Лопахина оглядела низкий сводчатый потолок.

– При последнем капиталистическом хозяине, – Никита улыбнулся, – контора. Купеческая контора. В большом доме жила семья, были комнаты прислуги. А здесь велись дела. У него и в центре старого города контора была, а сюда шли, если кто-то приезжал и требовалось обсудить важную коммерцию. Мы отыскали документы, которые это подтверждают.

– Послушайте, а это не памятник архитектуры? Вдруг у вас его государство отберет? – спросила Кнор.

– Нет. К счастью для меня. Но я все равно все сберегу. Мне нравятся и места эти, и дом. История у него не самая простая. Хозяин и его жена умерли еще до семнадцатого года. А взрослые дети к этому времени уже жили за границей. Отец на заработанные деньги их отправил учиться, но они там и остались. Только на похороны родителей и приезжали. А потом здесь был госпиталь, коммуналки. И ведь выстоял дом, хоть бы кирпичик откололся. Крепкий, что гриб свежий. Но я об этом помалкиваю. Пусть думают, что дом негодный, что работы много требует… Меньше завидовать будут, меньше мешать.

– Разумно, – согласилась Лопахина и спросила: – Ну и сколько вы брать с нас будете? Мы платить много не можем.

– Ну, – Никита по всем правилам купеческого торга почесал затылок, – ну, даже не знаю… Может, вы сами назовете сумму?

– Вот интересно! Где же это видано? Вы уж скажите сами! – Лопахина в нетерпении заходила по комнате. – Мы спешим. Нас все устраивает. И воздух свежий, и тихо…

– У вас ремонт закончился? – Вяземская тоном смягчила резкость Лопахиной.

– Да, уже все готово, наводим последнюю красоту, завозим посуду и прочее.

– Не томите, – в голосе Софьи Леопольдовны послышались не свойственные ей умоляющие нотки.

– Ну, с учетом того, что почти сто километров от Москвы, тысяч семьдесят?

– Шестьдесят. И за свет по счетчику! – резко сказала Лопахина.

– Идет, – быстро согласился Никита и тут же добавил: – Зинаида Алексеевна, а иногда в плане кондитерских изделий поможете? Ну, мы будем благодарны…

«Ах ты жук! – подумали подруги. – Кондитера хорошего себе таким образом приобрести хочет!»

– Никита, оценила вашу находчивость… – Лопахина улыбнулась, – но…

– Да не подумайте, мы вас загружать не будем! Но здесь ни у кого такого уровня нет! И потом, ведь кафе будет, люди же сладкое больше водки уважают!

Лопахина посмотрела в ясные голубые глаза молодого предпринимателя.

– Хорошо! Но аренда только по договору, где все будет прописано, каждый шаг!

– Конечно, что я, обманывать вас собираюсь? Мне бы эклеры и торты только в кафе! – Никита довольно потер руки. И неясно было, кого эта сделка привлекала больше.

Глава шестая

Договор об аренде подписали на год. Никита проявил благородство и взял только полторы цены – стоимость первого месяца и половину суммы в качестве страхового взноса.

– Я могу и без этого обойтись! – проговорил он, но Лопахина его перебила:

– Нет, давайте так. Мало ли что… Но мы вам очень благодарны, что только половина суммы. На оставшиеся деньги мы кое-что из хозяйственных принадлежностей купим.

– И не вздумайте – составьте список, я все куплю. Я как раз в большой дом недостающее буду приобретать. Там и для кухни, и для спален… Не тратьте деньги, они вам пригодятся. Вам же теперь на бензин гораздо больше тратить придется!

Лопахина ничего не ответила. Хитрость молодого человека она разгадала. Своей репликой про бензин Никита намекал, что поработать кондитером можно и на месте, тут же, у него.

– Так, мы переезжаем через две недели. А пока надо собраться и с родственниками обо всем договориться.

Лопахина произнесла это бодро, но на душе у нее зацарапали кошки – когда уже все было решено, она вдруг испугалась. «Что я скажу мужу? И как дети без меня?» – эти мысли теперь преследовали ее. Но пути назад не было – на все объяснения подруги дали себе не больше пяти дней.

– Да нечего тут разводить церемонии! – воскликнула Кнор и тут же набрала номер дочери.

– Анечка, как ты там? Хорошо? – прокричала она, хотя слышимость была отличная. – Нет, Анечка, я никуда не вылетаю. Я буду в Москве еще целый год. Во всяком случае, пока я решила так. А потом – посмотрим! Ничего не случилось, просто я хочу пожить нормальной оседлой жизнью. Не буду я жить в квартире – там же просто негде! Там одна мебель и тряпки. Я буду жить за городом. Не одна, с приятельницами.

Тут Кнор отвела трубку от уха, потому что тихая Аня что-то отчаянно заверещала.

– Ох, как она у тебя умеет! – Лопахина покачала головой.

Кнор сделала предупреждающий жест и гаркнула:

– Анна, возьми себя в руки. У меня тоже должна быть личная жизнь! Я напишу тебе подробное письмо!

Потом Софья Леопольдовна отключила телефон и улыбнулась.

– Ну вот. Одна бы я долго собиралась, а в вашем присутствии мне это далось намного легче. Ничего! Пусть попробует пожить без меня. Столько лет замужем, а все между мужем и матерью притулиться пытается!

Остаток пути прошел в молчании и тихой зависти – Лопахина и Вяземская завидовали Кнор. В том, что они затеяли, самым трудным было не найти деньги и тем самым получить возможность переменить жизнь. Не найти дом и переехать. Самым трудным было покинуть близких, суметь объяснить им собственные мотивы и остаться с ними в хороших отношениях. Самым трудным было решиться отстоять свое право на свободу, не разрушив мир дома. Кнор первая это сделала. Она сделала это на гребне воодушевления, на волне радости и новых впечатлений. Она не стала дожидаться, когда появятся неизбежные сомнения и переживания. Она отрезала себе обратный путь, разорвав те нити, которые не соединяли, а впивались в кожу, как впивается запутанная нитка, потерявшая катушку.

Ольга Евгеньевна откладывала разговор дважды. Только когда листок настольного календаря намекнул на необратимость времени, она спохватилась.

«Я бы и вчера все сказала, но не хотелось портить настроение Леночке. Да и внучки рядом бегали, они бы расстроились!» – уговаривала себя Вяземская. Она не хотела признаваться, что ей страшно – она боялась рассердить дочь и зятя, боялась расстаться с внучками и очень хотела быть полезной в этом сложном домашнем хозяйственном механизме. «Вдруг они эту самую няню не найдут! И что тогда?! Леночка не справится, ей потребуется помощь!» – говорила Ольга Евгеньевна сама себе и тут же корила себя за нерешительность.

В среду она проснулась позднее обычного и, заслышав голоса внучек, поспешила на кухню.

– Доброе утро! Девочки, погода отличная, сейчас позавтракаем и пойдем гулять. – Ольга Евгеньевна насыпала в кофеварку кофе и обратилась к дочери, которая делала бутерброды: – Ты тоже еще не завтракала? Вот и хорошо, вместе посидим.

– Мама, девочки сейчас уезжают. Они едут на занятия в студию.

– Ох, как жаль, я так хотела с ними время провести…

– Ольга Евгеньевна, придется привыкать. – В кухню неожиданно вошел зять Толик, который давно должен был быть на работе.

– К чему привыкать? – удивилась Ольга Евгеньевна.

– К тому, что у девочек будет совсем другая жизнь. Бесцельное хождение по детским площадкам, прогулки по улицам – это все в прошлом. Им теперь надо заниматься.

– Ну, видите ли, прогулки по улицам тоже нужны, – резко ответила Ольга Евгеньевна. Очарование позднего утра, когда в доме остаются одни женщины, включая самых маленьких и смешливых, пропало. А ей так хотелось выпить кофе и поболтать с дочерью. Ей так хотелось взять на колени внучек и рассказать им какую-нибудь историю. Ей хотелось не торопиться, а проживать этот солнечный день так, как пьют кофе, – не спеша, со вкусом, смакуя каждый глоток. Но не получилось. Ей напомнили о том, чего она так страшилась, о том, что было не очень понятно и неприятно. Вот только вопрос – зачем ей об этом говорили? Зачем уже в сотый раз с удовольствием наблюдали, как портится у нее настроение, как исчезает улыбка, как вырывается вздох сожаления и беспомощности.

– Скажите, а как по-вашему, детям с бабушками вообще нельзя общаться? – спросила она, глядя зятю в лицо.

– Можно, – с готовностью ответил тот. Он вообще отвечал всегда быстро, с удовольствием и, как правило, говорил вещи неприятные.

– Можно, конечно, можно, – повторил зять, вгрызаясь в поджаренный хлеб, – но до определенного момента. Наступает период, когда детям нужен другой уровень. Понимаете, не только возрастной, но и интеллектуальный, педагогический.

– То есть бабушка может только попу подтереть и памперс поменять? – Ольга Евгеньевна с каким-то наслаждением произнесла эту фразу. Она давно заметила, что зять достаточно брезглив и впечатлителен.

– Мама, мы за столом… – Лена попыталась одернуть мать.

– Ну мы же о детях разговариваем! Что такого неприличного я сказала? – сделала наивное лицо Ольга Евгеньевна.

– Не волнуйся, Леночка, считай, я уже позавтракал. – Зять демонстративно отложил надкусанный бутерброд.

Вяземская налила себе вторую чашку кофе. Впрочем, вкуса она сейчас не чувствовала. Ее опять задели слова зятя. Она уже хотела было добавить реплику, но в этот момент зазвонил мобильный и кухня заполнилась голосом Толика.

– Ну вот, Ленок, тебе девочек везти в студию! Меня вызывают срочно!

– Я не могу! У меня же собеседование! Я не могу его перенести! Я его ждала месяц! – воскликнула Лена, и в этот момент оба, и дочь, и зять, посмотрели на Ольгу Евгеньевну.

– Что? – она сделала вид, что не понимает их взглядов.

– Мама, ты можешь…

– Ольга Евгеньевна, вы хотели побыть с внучками…

Эти двое заговорили одновременно.

– Я уезжаю, – произнесла Вяземская и почувствовала себя космонавтом, который вышел в открытый космос. Казалось, ее связывает с реальной жизнью только тоненький поясок ее старенького халата, на который так часто шипела дочь Лена.

– Куда?

– Куда?

– Я переезжаю. Буду жить за городом.

– Ты едешь в санаторий?

– Нет, я сняла дом. Часть дома. В Рузе. Сняла на год. А там посмотрим. Я как раз сегодня вам хотела все сказать. Кстати, поэтому я не смогу никуда отвезти девочек – мне надо собрать вещи.

– Ты шутишь?! – Лена во все глаза смотрела на мать.

– Нас шантажируют! – важно произнес зять.

Ольга Евгеньевна давно догадывалась, что большой сообразительностью и чуткостью муж дочери не отличался. Она покинула кухню, предоставляя родителям самим решать проблему с посещением девочками занятий.

Весь день прошел в сборах – белье, платья, брюки, пальто и куртки. Потом Ольга Евгеньевна вдруг подумала, что надо взять книги. Любимые, которые она часто перечитывала, открывая в произвольно выбранном месте. Нужны были словари и рабочие тетради с лекциями – Ольга Евгеньевна собиралась преподавать. Ездить в Москву раза три в неделю ей вполне под силу. Тем более что до пенсии оставался год. Сбережения у нее имелись, но теперь, в этой самостоятельной жизни, надо было быть осторожной. Ольга Евгеньевна отложила несколько милых безделушек и подарки внучек. Сборы она закончила под вечер, и оказалось, что в новую жизнь вещей она берет не так много. Больше оставалось здесь, в доме, где все-таки хозяйкой назвать себя она не могла. Ольга Евгеньевна села в кресло и задумалась. Ей было не страшно, ей было не жаль разлучаться с внучками, она со спокойной душой оставляла дочь. Та выросла организованной и сильной. Ольге Евгеньевне казалось, что она уезжает со спокойным сердцем и любопытством. Ей было страшно интересно, как оно будет там, в новой жизни, в компании подруг.

Дочь зашла к ней поздно ночью. Ольга Евгеньевна и ждала этого момента, и страшилась.

– Мама, ты точно все решила? И потом, куда? Как, в каком месте ты будешь жить?! Почему ты ничего не сказала нам?

– Лена, решилось все неожиданно. И буду я не одна. И тетя Зина, и Софья Леопольдовна…

– Она же в Германии.

– Она тоже будет жить с нами.

– Вы с ума сошли! Вам много лет! Здоровье, нервы… без ухода, без внимания…

– Лена, но и здесь я тоже не очень… – Ольга Евгеньевна хотела договорить, но Лена ее перебила:

– Мама, ну все-таки, мне кажется, что я, мы… Мы тебя вниманием не обижаем…

Ольга Евгеньевна спохватилась:

– Что ты! Что ты! Леночка, без вашей помощи я бы не знаю, что делала! – сейчас она была искренней. И дочь, и вредный зять помогали ей. Каждый месяц на ее карточку ложилась небольшая сумма, которая обеспечивала покой, уверенность и позволяла некоторые развлечения. «Я должна быть честной и благодарной – дети обо мне заботятся!» – подумала Ольга Евгеньевна.

– И все-таки, мама, ты мне можешь объяснить, почему так решила поступить?!

Ольга Евгеньевна посмотрела на дочь. Даже в пижаме та выглядела строго. Длинные волосы заплетены в косу, точно так, как когда-то ее учили. Ольга Евгеньевна хотела повторить все то, что они – Зина, Софа и она – говорили другу другу, обсуждая этот шаг. Хотела рассказать про отдых, нервы, здоровье и свежий воздух. Но она промолчала. Потому что вдруг поняла, что причина совсем другая и дочь ее никогда не поймет. Ольге Евгеньевне вдруг стало ясно, что уходит, уезжает она от неравенства, от зависимости, от необходимости получать поддержку и помощь, она уходит от тяжелого бремени быть слабой, быть той, кому теперь нужна опека. Объясняя свой поступок, она хотела бы рассказать дочери, что не один раз старалась устроиться на работу и что не один раз ее не брали. «Ваш возраст!» – называли Ольге Евгеньевне причину отказа. Она хотела бы рассказать, что прожить на те копейки, которые дают ей уроки, невозможно, сбережения нужны на черный день, и она очень благодарна за те деньги, которые они с зятем подбрасывают. И тут же ей хотелось добавить, что причина ее отъезда – именно эта помощь, эти самые деньги. Именно эта потеря уверенности в себе, мучительные, стыдные сомнения: а нужно ли принимать такую помощь? Ведь ей всего пятьдесят четыре, и может, она просто плохо искала работу?

Интересно, поняла бы ее дочь? Поняла бы она, что ревность к будущей приглашенной няне – это не ревность к новому человеку, это осознание собственной полной ненужности, бесполезности. «Вряд ли Лена поймет. Я и сама только-только это для себя выяснила», – подумала Ольга Евгеньевна.

– Леночка, я просто поживу на свежем воздухе. С подругами. Мы давно мечтали об этом. Втроем веселее. И я тебя очень прошу, Лена, не перечисляй мне больше деньги. У меня есть сбережения. А если ты не послушаешься, я тут же отправлю деньги назад, – сказала она и про себя добавила: «Все правильно! Может, и работать опять пойду!»

Ольга Евгеньевна Вяземская уходила не от неделикатного зятя, не от строгой дочери, не из-за няни, которая вот-вот появится в доме и отберет у нее внимание внучек. Она уходила от неравенства, от потери положения и статуса, от зависимости, от неожиданной зависти и невольного заискивания перед молодыми, сильными и снисходительными детьми. Она уходила от личных потерь и стремилась к той самостоятельности, которой лишилась с возрастом и в результате стечения всяких жизненных обстоятельств. Она уходила за силой и за собой прежней.

Зинаида Алексеевна объявила о своем решении за день до отъезда. До этого времени она была так занята на работе, что приезжала поздно, когда домашние уже спали. Наконец, она, как и Вяземская, случайно взглянула на календарь и поняла, что на решение всех вопросов у нее сутки.

– Олежка, предупреди Игоря, чтобы дома был не позже восьми. Мне с вами поговорить надо.

– А сама ты когда будешь? – в голосе сына послышалась ирония.

– Сегодня вовремя. Не волнуйся.

Зинаида Алексеевна действительно приехала вовремя. Она достала самый большой чемодан, быстро побросала туда вещи, потом сложила обувь и в отдельную сумку упаковала несколько толстенных тетрадей. Это были самые ценные вещи в ее багаже: рецепты, заметки, названия специй, таблицы пропорций и соотношений – высшая математика и таблица Менделеева кондитерского искусства. Лопахина аккуратнейшим образом вела записи, педантично занося туда все, что имело отношение к производству тортов и десертов. Закончив сборы, Лопахина села за письменный стол и на двух листах бумаги составила точный график дел, которыми отныне должны были заниматься ее дети. Ровно в восемь стукнули ворота – приехал старший сын. Младший к этому времени уже был дома.

– Мальчики, к столу!

Лопахина разложила по тарелкам картошку с мясом, поставила салат, дождалась, пока сыновья усядутся за стол, а потом произнесла:

– Мальчики, завтра я уезжаю.

– А, хорошо.

– Ладно.

Реплики свидетельствовали о том, что взрослые дети не удивлены, не расстроены и что факт отъезда матери на их жизнь никак не повлияет.

– Вы не поняли. Меня не будет ровно год.

– Как?!

– Да ладно!

Теперь в интонациях послышалось непритворное удивление.

– Я буду жить в Рузе. Я сняла там дом.

– Зачем? – спросили сыновья в один голос.

– Так надо. Считайте, что это служебная командировка.

– Но ты же будешь приезжать сюда? – Младший взволнованно посмотрел на мать.

«Господи! Одному двадцать, второму двадцать два, а словно малые дети!» – подумала Лопахина и жестко сказала:

– Нет, я не буду приезжать, и именно поэтому у меня к вам есть серьезный разговор. Теперь вы должны ухаживать за садом, за огородом и следить за домом. Я очень подробно расписала все дела, которые вам придется выполнять каждую неделю. Постарайтесь не отступать от графика и следовать моим советам. Это не занудство и не желание загрузить вас бессмысленной работой. Нет, просто дом и земля требуют внимания. И если его не оказывать в должной мере, все приходит в запустение и упадок. Я должна уехать, но не хочу вернуться в дом, который ветшает, и не хочу увидеть сад, превратившийся в непролазные джунгли. Мальчики, я вам доверяю, я на вас полагаюсь. Обещайте, что вы это все выполните?

– Мам, а может, тебе не надо ехать?

– Я же сказала: это командировка. Служебная. У меня не будет возможности приезжать сюда и заниматься всеми теми делами, которые я делала здесь до сих пор.

– Понятно, а папа знает?

– Нет еще, но хочу обратить внимание, что поручения я даю именно вам.

– Поняли, поняли. – Старший отодвинул тарелку.

– Так, – Лопахина положила на стол две связки ключей и список телефонов, – теперь я вам расскажу, какой ключ от какой двери и куда надо звонить в экстренных случаях.

– Мы знаем, в МЧС, – пошутил старший.

Улеглись спать почти в три ночи. Лопахина долго отвечала на вопросы сыновей. Вопросов было много, и большей частью они оказались бестолковыми.

– Слушай, так что, мы остаемся здесь втроем? Мы и отец? – наконец спросил младший сын.

– Игорь, мы об этом толкуем уже пару часов, – рассмеялась Зинаида Алексеевна, – но вы не волнуйтесь, телефоны же есть. Будем созваниваться. Хоть по сто раз на дню. Вы сможете приехать туда ко мне. Я ужасно рада буду.

– А отец?

– Папа тоже, – уклончиво ответила Лопахина.

Она вздохнула с облегчением, когда наконец ребята улеглись, а она оказалась в спальне. «Ну вот – дети в обморок не упали. И даже не испугались поручений. А главное, не задавали ненужных вопросов», – подумала она. Именно их Лопахина и боялась больше всего. Догадайся сыновья спросить: «А зачем тебе все это надо? И можно ли отказаться от командировки?!» – она бы растерялась, потому что внутри себя определенности не было. Зинаида Алексеевна покружила по маленькой комнате, прислушалась к тишине и одетой прилегла на кровать. Она так устала от напряжения, что сил не осталось, и радовало отсутствие мужа в этот вечер. В другое время она бы обиделась, разозлилась, привычно повторяя про себя обвинения и в равнодушии, и в хитрости. Как только Лопахина с подругами договорилась о доме в Рузе, она неоднократно репетировала свою речь, придумывала слова, вспоминала упреки, даже решила сделать «последнее предупреждение» – мол, есть еще шанс все исправить в жизни, все наладить, сохранить отношения. Но сейчас, когда сыновья все узнали и как будто бы не испугались перспективы годового «сиротства», Зинаида Алексеевна поняла, что реакция мужа ее не очень волнует. Она вспоминала все их разговоры и удивлялась тому, что так переживала, так долго надеялась, так старалась сохранить брак. «Все очень глупо. Он, его бесконечные связи. Его желание усидеть на двух стульях и обязательное стремление унизить меня. Почему я так переживала из-за этого? Зачем пыталась что-то доказать? Я могла давно все прекратить и нормально жить. И, глядишь, встретила бы кого-нибудь…» – она вздохнула и тут же поняла, что эти мысли – всего лишь оболочка, скорлупа, шкурка. Под этими мыслями покоятся более серьезные разочарования, более глубокие сожаления. За этими обычными женскими горестями прячется безвозвратность жизненного счастья. Не счастья с определенным мужчиной, не счастья семейного, не счастья любовного, а счастья, которым полна каждодневная жизнь. Это счастье Лопахиной было утрачено, утеряно. Она лишилась его в бесконечном ожидании перемен. «И вправду. Сначала я ждала работу, потом денег, которые эта работа принесет. Ждала, когда вырастут сыновья, и все спешила, спешила, жила будущим, мечтами. Я мечтала о доме, о своем саде, о семье, дружной, любящей, которая в этом доме будет жить. Потом строила дом и опять ждала, опять мечтала – вот все построим, и уж тогда начнется настоящая жизнь. Тогда мы во всем разберемся, все наладим. И вот я построила дом, посадила сад. И что? А ничего. Прошлое, пролетевшее в надеждах и ожиданиях, сменилось разочарованием. И усталостью от мечтаний. – Лопахина вздохнула. – Некоторые запрещают себе думать о будущем. А я, погрузившись с упоением в мечты, перестала жить настоящим. А надо было. Потому что оно было не таким плохим. Только я этого не замечала».

Чуть позже, стоя под душем, она заплакала, поскольку поняла, что теперешний ее отъезд – не просто временная смена места жительства, не просто желание встряхнуться, не авантюра женщины зрелого возраста, это запоздавшая встреча с настоящим. Отныне она будет жить здесь и сейчас, а не «потом, когда-нибудь».

С мужем Зинаида Алексеевна Лопахина не поговорила, но оставила записку, в которой сообщала, что уезжает на год, что официально освобождает его от всех оставшихся обязательств и предлагает развестись. Еще она предупреждала его, что в случае развода оставляет ему московскую квартиру, а дом, который выстроила своими руками, будет принадлежать ей и сыновьям.

Софья Леопольдовна тоже собирала вещи, но получалось у нее это плохо. Она вынуждена была брать с собой то, что хранилось в московской квартире, упакованное в коробки и ящики. И хотя каждая коробка, каждый пакет и сверток имели самодельную этикетку с полным перечнем содержавшегося там, Софья Леопольдовна все равно путалась, хваталась за все подряд, складывала, потом опять вытаскивала из чемодана, бралась за другое. Но не растерянность или несобранность были причинами столь не свойственного ей поведения. Ей мешал телефон, который звонил с периодичностью раз в двадцать минут, Софья Леопольдовна была вынуждена говорить одни и те же слова, вздыхать и призывать собеседника к спокойствию. Наконец, она не выдержала, сгребла вещи, лежащие на диване, сбросила их на пол, потом уселась, облокотившись на подушки, и прокричала:

– Аня, ты взрослая женщина! Ты не должна цепляться за мать. У тебя муж, семья. Что ты держишься за меня, как за коромысло! Ты должна обустраивать свою жизнь. Хайнрих хороший, заботливый, а ты словно и не замужем! И потом, нам троим тесно. Я лишняя там. И это чувствую. Как ты сама не можешь понять? Вы ведь ни дня не жили самостоятельно. Это неправильно! У тебя должен быть дом. И у меня должен быть дом. Я все время думала, что ты меня жалеешь, что боишься моего одиночества. Но нет. Аня, ты не хочешь самостоятельной жизни. Ты прячешься от нее. А муж вскоре устанет от этого. Ты вообще ставишь всех в неудобное положение. Я чувствую, что мешаю. Хайнрих злится, понимая, что я избегаю вас. Ты же как квашня! В какую сторону тебя толкнешь, в такую и завалишься! Нет, Аня, я остаюсь здесь. Буду жить с подругами. Это вопрос решенный. А ты… ты давай начинай жить иначе.

Софья Леопольдовна положила трубку, вздохнула и задумалась. Где она сделала ту самую ошибку, которая привела к таким результатам? Чему она не научила дочь, что не объяснила? Откуда такая слезливость, вялость, склонность к лени, слезам и чужим советам? Пожалуй, не Хайнрих был виноват, а сама Аня, которая по-прежнему держалась за мамину юбку и не желала вступать в самостоятельную взрослую жизнь. Это в свои-то двадцать два года!

История умалчивает, что сказала жена Ноя, когда увидела груженный доверху ковчег. Когда вернувшийся рано утром муж Зинаиды Алексеевны Лопахиной увидел битком набитую скарбом машину жены, он что-то пискнул. Его глубокий красивый баритон, покоривший столько женщин, куда-то юркнул, оставив вместо себя мышиный голос.

– Уезжаю, провожать не надо, записка на столе! – весело пояснила Лопахина и, еще раз наказав сыновьям следить за растительностью, выехала за ворота.

– А куда это она? – спросил отец сыновей.

– В командировку, – ответил старший.

– В Африку, – добавил младший, известный шутник.

Ольга Евгеньевна ждала подругу во дворе своего дома.

– Посмотри незаметно: там на балконе никто не стоит? – зашептала она Лопахиной, которая помогала грузить ей сумки.

– А кто там должен стоять? – поинтересовалась Зинаида Алексеевна.

– Ну, мои. Дочь, зять, – смутилась Вяземская. В ее голосе было что-то жалобное.

– Конечно, стоят. Вон они, делают вид, что прячутся, – буркнула Лопахина и мысленно попросила прощения за свою ложь. «Пусть уедет с мягкой душой», – подумала она и добавила, обращаясь к подруге: – Ты сама-то не смотри. Не надо. Держи марку, фасон и еще что там положено держать…

– Ах, Зина, я, конечно, хочу уехать, но все же так их жаль! Они такие молодые, такие еще глупые. И так старались заботиться обо мне.

– Им положено заботиться о тебе. Вот я просто мечтаю, чтобы обо мне кто-то заботился, хоть как-нибудь!

– А мальчики твои? Как же они?

– Ну, да, – смягчилась Лопахина. – Но все равно я везу весь воз.

– Ты – сильная, ты – молодец! – с какой-то завистью сказала Вяземская. – Мне так никогда не суметь. Я очень нерешительная, очень поддаюсь настроениям.

– Это и хорошо! Ты же женщина! Такая воздушная, нежная, ласковая. Ох, Лелька, ты из нас троих самая лучшая, самая настоящая! Это я тебе честно говорю, пока нас Софа не слышит. Она, сама знаешь, завистлива к чужим похвалам.

– Ну что ты, – засмущалась Ольга Евгеньевна. По ее лицу было видно, что разговор ей приятен.

– Так, а вы больше барахла взять не могли? С ума сошли! Словно на Северный полюс! Словно в Австралию уезжают, и там вдруг объявили резкое похолодание! Куда вы столько набрали!

Кнор ворчала долго – и пока пыталась запихнуть свои сумки в машину, и пока выясняла, взяли ли электрический чайник, и пока усаживалась. И даже когда уже Лопахина, резко развернувшись, выехала на трассу.

– Что у тебя случилось? – вкрадчиво и заботливо спросила Ольга Евгеньевна Софью Леопольдовну. Она подругу знала очень хорошо.

– Ничего, – ответила та и тут же воскликнула: – В кого моя Анхен! В кого этот слезливый, вечно вялый, цепляющийся за юбку ребенок двадцати двух лет?! Она вчера мне устроила самую настоящую истерику.

– Из-за чего?!

– Из-за того, что я буду год жить вдали от нее!

– Да, случай. – Лопахина покачала головой. – Взрослая, замужем. Почему так себя ведет?

– Ну и что?! – воскликнула Вяземская. – Ничего из этого не следует. Просто она привыкла быть с тобой. Так у вас по жизни получилось. Она в первую очередь тебя считает своей семьей. И это хорошо. А жизнь с мужем наладится. Погоди.

– Ну, не знаю. – Софья Леопольдовна покачала головой, но было видно, что простые слова Вяземской ее немного утешили.

Какое-то время они ехали молча, а потом Лопахина вдруг рассмеялась и сказала:

– Ау, что задумались?! Мы начинаем новую жизнь. А потому прошлое оставляем там, за Московской кольцевой дорогой.

Их машина в это время въехала в Московскую область.

В Рузе их ждали. Это было заметно по тому, как открыли большие ворота, что вели к главному зданию, как поспешил навстречу какой-то человек, как кто-то закричал, чтобы принесли ключи.

– Здравствуйте, меня зовут Всеволод, я помощник Никиты. Он уехал по делам, но попросил, чтобы мы вам помогли, – сказал встречающий.

– Это хорошо, – ответила Лопахина, – у нас такое количество вещей, что сами мы не справимся.

– А вы не волнуйтесь, мы все разгрузим, внесем, расставим.

– Вот спасибо! – Ольга Евгеньевна вышла из машины и огляделась. – Какое же мы место выбрали изумительное!

– Да. – Софья Леопольдовна вдруг улыбнулась совсем не своей улыбкой. Вместо ироничной гримасы на лице появилась этакая мечтательность.

– Софа, я тебя не узнаю! – Лопахина рассмеялась от души.

– Я сама себя не узнаю в последние дни, – призналась та.

– Вы проходите в дом, а вещи мы сейчас принесем. – Встречающий кликнул подмогу.

– А он симпатичный. Этот самый Всеволод. Очень даже. И манеры у него приятные! – Вяземская наклонилась к Лопахиной.

– Леля, у тебя другой идеал. Юрий Петрович, – услышала ее реплику Кнор.

– Да что вы пристали с ним. Мне он вовсе и не понравился!

– Рассказывай! Мы видели, какая румяная ты стала! Словно маков цвет! – Подруги вдруг почувствовали себя совсем беззаботными.

– Это я ему понравилась, – степенно возразила Вяземская, – а о себе я пока сказать ничего не могу. И вообще, у меня здесь совсем другие дела и задачи.

– Это какие же? – Кнор с любопытством взглянула на подругу.

– Потом скажу. Когда устроимся, когда будет удобная минута.

– Ладно, договорились! Только смотри, никаких секретов.

– Разве от вас что-нибудь утаишь? – рассмеялась Ольга Евгеньевна.

Дверь в домик была открыта. На полу лежали новенькие половички. Пара зонтов висела на простой деревянной вешалке.

– Здравствуйте, дорогие гостьи! – В маленьких сенях подруг встретила женщина, почти их ровесница. Она держала в руках большой букет цветов и улыбалась.

– Добрый день! – подруги хором поздоровались и с удивлением посмотрели на женщину.

– Я – мама Никиты, Людмила Васильевна. Вот, заехала на минуту, но решила все-таки встретить вас. Надеюсь, вам у нас понравится… – мать Никиты смутилась. Заметно было, что в этом качестве – в качестве хозяйки гостиницы – она еще чувствует себя не очень уверенно.

– Спасибо, что так встречаете! – поблагодарила ее от всех Лопахина, приняв букет.

– Как же вас не встречать! – искренне удивилась Людмила Васильевна. – Вы же первые гости в нашей гостинице. Не представляете, как я волнуюсь за сына. Он столько души вложил в это место! И столько денег!

Простодушие, с которым была произнесена последняя фраза, подкупала.

– Не волнуйтесь. Он у вас очень способный, очень практичный. Все будет хорошо.

– А потом, у нас легкая рука! Дело пойдет, даже не сомневайтесь, – добавила Лопахина.

– Ну, дай-то бог! Не буду вам мешать, располагайтесь, устраивайтесь. На новом месте всегда много дел! Вон ваши вещи несут!

Людмила Васильевна вышла из домика, а маленькие сени тут же заполнились многочисленной поклажей.

– Да, девочки. В одном мы точно похожи. Мы все – барахольщицы, – резюмировала Лопахина, оглядев чемоданы, сумки, пакеты и коробки, аккуратно расставленные на полу.

Если бы кто-нибудь со стороны понаблюдал за подругами, он бы удивился той интуиции, которая была продемонстрирована ими при выборе комнат. Каждая женщина сразу же направилась туда, где, по ее мнению, ей будет удобнее. В этом шаге, в этом поступке было что-то кошачье – только это животное сразу определяет свое место и занимает его раз и навсегда.

Спален было три. Первая оказалась чуть вытянутой, с окном, смотрящим на отремонтированное здание гостиницы. Света в комнате было много, мебель из белой сосны, кровать узкая, накрытая простым пледом. Почти спартанский вид, но, правда, на стенах висели два эстампа с изображением выдуманного города. «А в прошлый раз, когда мы впервые осматривали домик, их не было. Хозяин уюта добавил!» – подумала Софья Леопольдовна. Эту комнату выбрала она. Ее привлекла строгость, лаконичность и… вид из окна: рабочие, которые заканчивают мостить дорожки, женщины, которые моют окна и вешают занавески, кто-то что-то красит, полирует… Над всем этим разносится чей-то громкий голос с командными интонациями. «Ну, вся эта суета закончится, зато появятся гости, постояльцы. Тоже интересно», – отметила про себя Софья Леопольдовна. Она любила быть в гуще событий.

Вторая комната оказалась квадратной, в ней, помимо дивана, кресла и книжной полки, находился большой длинный стол. За таким обычно начальники проводят многолюдные совещания, а в кондитерских выставляют готовую продукцию для заключительной отделки. Лопахина стол заприметила сразу и подумала, что это самое удобное рабочее место – можно разложить конспекты, тетради, книжки. Разложить и уже больше никогда не убирать – здесь места хватило бы для всего.

На стенах этой спальни тоже появились картинки, но Лопахина их не заметила. Она сразу же устремилась к окну, а открыв его, невольно вскрикнула – сразу за стеной дома был обрыв, а внизу протекала маленькая речка, вернее ручей. Шум его приносил то успокоение, которое может дать только далекое от города место. «Вот, я буду работать, читать, отдыхать, а он внизу будет куда-то спешить и развлекать меня своим бормотанием», – подумала Лопахина, хотя никогда не отличалась сентиментальностью. Кроме ручья, в ее окно был виден деревянный дом. Он стоял за обрывом, на косогоре. Большой, с виду похожий на старую дачу – высокое крыльцо, две мелко застекленные веранды, второй этаж с балконом, украшенным резьбой. Эта резьба была хорошо видна издалека – ее покрасили белой краской, в то время как весь дом был темно-коричневым. Рядом росли две яблони – корявые и низкие. Забор был старый, но тоже крепкий, высокий. Он окружал дом, поднимаясь по склону. Лопахина задержала взгляд на этой картинке. Что-то она напоминала ей. И только позже, когда Лопахина уже выходила из комнаты, она поняла что. Такие домики с круглыми заборами вокруг них и деревьями рисуют в детстве – это самое первое и самое правильное представление о гармонии окружающего мира.

Третья комната была совсем маленькой, с одной полукруглой стеной. Здесь стояла кровать с железными шишечками, накрытая пикейным одеялом, рядом кресло, над которым висел старый ночник. «Прелесть какая!» – воскликнула Ольга Евгеньевна, что было естественно. Романтичное и нежное убранство этой комнаты очень подходило Вяземской.

Потом Ольга Евгеньевна заглянула в ванную. Открыв кран, она сунула руку под тонкую струю – вода была не очень горячая. И сама ванная оказалась маленькой комнаткой, в которой не повернуться, было понятно, что сделали ее недавно, дабы благоустроить жизнь. Вяземская, поворачиваясь, ударилась локтем о раковину, уронила что-то с узкой полочки и намочила под душем полотенце, но это ее совершенно не разозлило – ей этот закуток понравился, потому что здесь пахло банным мылом и хвоей. Запах был знакомый с детства – так пахло в бельевом шкафу, стоявшем в спальне ее родителей. «Славно как!» – подумала она, покидая узкое помещение.

Окно ее комнаты выходило в сад – кроме зеленых ветвей и темных сосновых стволов, видно ничего не было. «Боже, просто благодать!» – опять восторженно подумала Вяземская про себя и тут же устремилась на улицу. Через какое-то время она вернулась, неся охапку душно пахнущей бузины. Из них троих только ей пришло в голову взять с собой из дома вазочку.

– Девочки, разбирайте вещи, а я пока сварю кофе! – прокричала Лопахина через открытую дверь и отправилась на кухню. Эта малюсенькая комната тоже претерпела изменения. Зинаида Алексеевна отметила про себя, что Никита Звягинцев оказался человеком не только внимательным, но и предусмотрительным. На кухне появился кухонный комбайн, тостер, маленький телевизор. На полках Лопахина обнаружила новый сервиз, в ящиках стола множество приспособлений для готовки. «Молодец! Он понимает, что человеку на новом месте необходимо ощущение дома, уюта. Особенно женщинам. А вот вместо клеенки необходимо постелить скатерть!» – подумала она, окинув взглядом небольшое пространство.

Через полчаса подруги собрались на кухне за круглым столом. Они успели переодеться, разложить и развесить одежду, расставить книги и те мелочи, которые захватили с собой.

– Девочки, гладильную доску лучше поставить в том конце коридора, за дверью. И не надо ее прятать в этот узкий стенной шкаф. Только возиться. А так – всегда под рукой, всегда что-то можно быстро отутюжить, – сказала Софья Леопольдовна.

– Да, а сюда надо купить скатерть. Или попросить у Никиты. – Лопахина потрогала рукой холодную клеенку.

– Не надо. У меня есть скатерть, – Вяземская улыбнулась, – а еще расшитые салфетки, маленькая подушечка и ароматические свечи. Я на всякий случай захватила, для уюта.

– Вот молодец! – оценила предусмотрительность подруги Лопахина. – Ну, тогда некоторыми тратами меньше. Теперь давайте составим список продуктов, которые надо купить, и сегодня же поедем и все закупим. Девочки, необходимо все дела закончить сегодня, завтра уже начнется совсем другая жизнь, и мы к ней должны быть готовы.

– Да, пиши – рис, геркулес. Предлагаю от сахара отказаться. Купим мед. Будем добавлять в кашу, в чай. Вообще, уж если мы все так поменяли, то, может, и здоровьем займемся своим? – Софья Леопольдовна сурово посмотрела на подруг.

Лопахина нахмурила брови, а Вяземская, как всегда быстро почуяв неладное, торопливо сказала:

– Софа, подожди. Давай сначала купим необходимое, а потом уже определимся с диетами…

– Ну, как хотите… В конце концов, здоровье ваше.

– Софа, не дави! – мягко предупредила Ольга Евгеньевна.

Кнор выразительно подняла брови и вышла на крыльцо покурить.

– Здесь надо поставить скамеечку. Для курящих. Чтобы удобно было, – раздался с улицы ее резкий голос.

Вяземская и Лопахина, оставшиеся на кухне составлять список, переглянулись и улыбнулись. Свою подругу и ее характер они хорошо знали.

Никита Звягинцев появился уже под вечер. Он постучался в оставленную открытой дверь и вошел, так и не дождавшись приглашения. Его гостьи, только-только приехавшие из магазина, раскладывали продукты.

– Здравствуйте! И с новосельем! Есть проблемы какие-нибудь? – громко спросил он.

– Спасибо. Все просто отлично! Вы так много успели сделать – и картины в комнатах, и кухня, и гостиная. Здесь стало намного уютнее, – рассыпалась в благодарностях Лопахина.

– И дом! Какой хороший дом! Такой теплый вечерами и прохладный днем, в жару. Как же хорошо, что вы его сохранили, – Вяземская улыбнулась.

– Очень все рационально, ничего лишнего, только необходимое, – одобрила Софья Леопольдовна.

– Я старался и очень рад, что вам понравилось, что вам здесь удобно. Если что-то нужно будет – сразу звоните. В гостинице сейчас еще работают мастера – остались незначительные детали. Так вот, если нужна их помощь, обращайтесь сразу к Севе, к Всеволоду. Он вас встречал.

– Как же, как же! Мы познакомились. И с вашей мамой тоже. Она очень приятная.

– Спасибо. Но я ведь не просто так зашел. Я хочу пригласить вас на ужин. Сегодня будет готовить наш новый шеф-повар. Вы не представляете, сколько времени я потратил на то, чтобы найти такого человека. Из Москвы к нам ехать не хотят. Местные умельцы, наоборот, в столицу убегают. Не так много у нас ресторанов, да и платят здесь меньше.

– И как же вы решили эту проблему?

– Я? Мне пришлось пообещать ему долю в ресторане. Гостиницу я ни с кем делить не хочу, но вот ресторан… Ресторан можно, тем более и выбора у меня не было особенного. Сегодня ужин вдвойне важный – проба пера нашего шефа и прощание с теми, кто мне помогал все это время: строителями, архитектором, художником, у нас даже садовод работал.

– Ландшафтный дизайнер, – поправила его Софья Леопольдовна.

– Да, верно, – Никита улыбнулся. – Я же такую команду набрал! И вот мы все закончили. Остались детали… но это уже не считается. Так, мелочи. Гостиница готова к приему гостей, ресторан тоже.

– Мы вас поздравляем! Это же огромное достижение, Никита! Вы отвоевали такое здание, столько сил бросили, чтобы его восстановить. Сохранили сад. Вы даже не представляете, какой вы молодец! – Вяземская захлебнулась от умиления и восторга.

– Представляю. Я знаю, что сделал много и так, как надо. Но, понимаете, все равно страшно, потому что главное впереди. Главное, чтобы это все заработало.

– Перестаньте волноваться. Конечно, будут проблемы. Но они есть всегда, поверьте. Не отступайте. Идите вперед, – подбодрила его Лопахина.

– Но и упираться не надо. Если чувствуете, что буксует, – остановитесь, подумайте. От упрямства проку нет, – предостерегла Кнор.

– Спасибо. И жду вас в ресторане в семь часов. Да, танцы тоже будут! У нас все поставлено на широкую ногу! – рассмеялся он и вышел.

– Девочки, а кто-нибудь взял вечерние платья?

– У меня их никогда и не было! – возмущенно фыркнула Софья Леопольдовна.

– Я так поправилась, что ни в одно старое не влезла бы. А новые не покупала – незачем было, – задумчиво ответила Лопахина.

– Да? Понятно, – смущаясь, проговорила Вяземская, – а я взяла. Длинное, в пол.

– Леля?! – в один голос вскричали подруги.

Это очень здорово, когда понятие «ужин» и «бал» вдруг становятся синонимами. Суета, которая возникла сразу после ухода Никиты, говорила о том, что подруги обрадовались предстоящему событию и приглашению.

– Девочки, надо привести себя в порядок! И немного отдохнуть. День был длинный – переезд, магазины. А теперь ужин. Я буду спать на ходу. Вы как хотите, я пошла к себе. – Ольга Евгеньевна озабоченно вздохнула.

– А я не устала, – Кнор покачала головой, – и собираться мне пятнадцать минут. Я в брюках пойду.

– Тебе хорошо, – Вяземская улыбнулась, – тебе брюки очень идут. Я тебя в юбке даже не представляю. Брюки – это твой стиль.

– А я и не знаю, в чем идти. У меня ничего подходящего для ужина нет. Все такое рабочее, удобное, широкое. Или – наоборот, – Лопахина вздохнула. – Костюм строгий, ну, чтобы перед глазами ответственного заказчика предстать. Форма для получения выговора.

– Это как?

– Это выражение моего младшего сына. Обозначает одежду, в которой надо являться на «ковер». Хотя мне кажется, что головомойку все равно в чем получать! – Лопахина рассмеялась. – Но я ее получаю в строгом костюме: узкая юбка, блузка и жакет.

– Вот в этом и иди! Тебе очень идет! – решительно сказала Кнор. – Девочки, я тоже к себе пойду. Ане позвоню, как она там.

Софья Леопольдовна скрылась у себя в комнате.

– Ну как Аня станет самостоятельной, если Софа звонит ей каждые полчаса. А знаешь, какие вопросы она задает?! – с возмущением поделилась Вяземская.

– Какие?

– Что она готовила на обед! Куда ходила утром, и что они с этим самым Хайнрихом будут делать вечером! Просто удивительно. Она требует пошагового отчета, а потом удивляется, что дочь такая инфантильная!

– Леля, но ведь это вполне в духе Софы. Держать руку на пульсе, да так, чтобы рука онемела. Это ее стиль, тут ничего не поделаешь.

– Ах да, ты права! Ну что, пойдем готовиться к балу?

Летний вечер был светлым, сумерки не спешили, и только зажженные в парке гирлянды напомнили о приближении ночи. Старый купеческий дом, который благодаря флигелям широко разместился на краю обрыва, выглядел большой усадьбой. Сейчас он манил новым фасадом, яркой крышей, блеском окон. Ветер, который начался к вечеру, шевелил кроны деревьев, кустарник, и вся эта зелень, словно театральный занавес, обнажала подъездную дорогу, крыльцо, псевдоклассические колонны и маленький, немного нелепый круглый фонтан. Все вместе это напоминало декорацию к спектаклю.

В саду слышались голоса. Мелькали фигуры, все больше машин останавливалось у ограды.

– Девочки, слово «ужин» не очень подходит к этому мероприятию. Это бал, прием… ну, даже не знаю, какое слово еще подобрать! – сообщила Софья Леопольдовна в результате долгих наблюдений из окна своей комнаты.

– Может, нам не ходить?! – Вяземская выглянула из-за двери, и подруги увидели ее бигуди и белый густой крем на лице.

– Почему это?! – отозвалась Лопахина. – С какой стати? И потом, нас пригласили, официально. Значит, мы не можем обидеть хозяина. Кстати, я уже готова!

– Я тоже. – Кнор вышла в гостиную. Ее действительно трудно было представить в юбке, и уж тем более в длинном платье. Брюки и она казались неотделимыми друг от друга. И Вяземская была права – они шли Софье Леопольдовне, делая выбранный ею стиль завершенным.

– Отлично, – одобрила Лопахина, увидев подругу, – просто супер. Ты – из двадцатых годов.

– Это исключительно форма очков и длинный шарф, – вдруг смущенно заметила Софья Леопольдовна.

– Нет, это ты. Твои манеры, твоя прическа. Это то, что сделала именно ты, – Лопахина улыбнулась. Она говорила искренне и очень хотела, чтобы подруга поверила ей. Софья Леопольдовна улыбнулась, широко, по-детски.

– Девочки, а вот и я, – из своей комнаты наконец, вышла Вяземская.

– Леля! Откуда такое платье?! – в один голос воскликнули подруги.

– Оно давно у меня. Но вы же знаете, я не поправляюсь. Я держу вес, и оно до сих впору мне.

– Вот что значит классика! Вот что надо покупать! – Лопахина восхищенно осматривала подругу.

– Это ведь из Италии? Это он тогда привез? – догадалась вдруг Кнор.

– Да, это его подарок. Он угадал с размером, с цветом и фасоном. И вот, пожалуйста, я до сих пор его ношу.

– Просто удивительно! – Софья Леопольдовна отдала должное вкусу итальянского парламентария. Это темно-зеленое классического покроя платье выбиралось с любовью, дарилось от чистого сердца, от души, с надеждой. И, наверное, потому, а не из-за фасона или умения не есть лишнего, оно так долго служило Ольге Евгеньевне. Во всяком случае сейчас, перед началом торжественного ужина, хотелось думать именно так.

– Все, девочки, пора! А то мы опоздаем! – поторопила всех Лопахина, и они вышли в объятый летним ветром парк.

Столы были накрыты в большом зале ресторана. Круглые, украшенные букетами цветов и высокими белыми свечами, они сами по себе казались украшением. Лопахина, чей профессиональный опыт участия в торжествах был огромен, с первого же взгляда оценила обстановку.

– А мальчик Никита – молодец. Скатерти дорогие, посуда тоже. Никаких искусственных цветов, дешевых салфеток и лишних декоративных деталей. Интересно, его кто-то научил? Или он сам додумался до этого?

– Он же сказал, у него был дизайнер или стилист… Думаю, это ему посоветовали. – Кнор тоже придирчиво изучала обстановку. И только Ольга Евгеньевна вела себя так, как положено вести себя даме на балу. Она успевала улыбаться, знакомиться, говорить приятные вещи и краснеть от комплиментов. Выглядела Вяземская действительно очень хорошо. И благородно. И когда она просто стояла посреди большого ресторанного зала, окутанная теплым ярким светом, казалось, что именно она хозяйка этого старинного особняка и что она встречает людей, которые постепенно заполняют зал.

– Леля, не тяни одеяло на себя! – успела съязвить Кнор, но Лопахина одернула ее:

– Ну что ты в самом деле! Кто нам мешал быть такими же?! Но ведь мы не сообразили, не запаслись платьями, не умеем быть такими приятными.

Софья Леопольдовна закатила глаза, что означало: «Шуток не понимаете!»

Гости рассаживались, читая маленькие карточки, стоящие около приборов. И в результате подруги оказались разделены – они сидели за разными столами, в обществе незнакомых людей, с которыми им предстояло провести вечер.

Было какое-то особое значение у этого мероприятия, которое относилось исключительно к гостинице и не имело прямого отношения к подругам. По сути, попали они сюда случайно, но именно этот ужин стал началом, открытием новой страницы в их жизни. Даже если в душе каждой из них и поселились сомнения в разумности предпринятого шага, торжественность мероприятия, внимание к ним, радушие и галантность, с которыми их здесь встретили, эти сомнения если не развеяли, то заретушировали. Подруги неожиданно ощутили себя на несколько лет моложе, и дело было не в том, что они принарядились и постарались хорошо выглядеть, дело было в уверенности, которая вдруг проступила в их поведении. «Зрелость от молодости отличается иногда не столько разумностью, сколько трусостью», – неожиданно подумала Лопахина и широко улыбнулась сидящему рядом господину. Этот моложавый мужчина, отвечавший во время реконструкции здания за технические коммуникации, очень хотел заговорить с Зинаидой Алексеевной – женщиной, привлекающей своей «масштабностью», но робел и не мог найти нужных слов.

– Для канализации мы использовали импортные трубы. Они более прочные и не так быстро изнашиваются, – наконец произнес мужчина.

Лопахина, которая только-только положила в рот кусочек заливного, поперхнулась, но виду не подала:

– Что вы говорите? Да, я знаю, как это важно – прочность! Я же кондитер, у нас только внешне все нежное, сладкое, воздушное. А когда делаешь торт на двести человек, прочность инструмента важна.

– Вы – кондитер?! – сосед Лопахиной оживился. Она, сама того не подозревая, освободила его от оков стеснения.

– Да, кондитер, – подтвердила Лопахина.

– Тогда скажите мне, как делают эти чертовы эклеры?!

Софья Леопольдовна к мужчинам относилась снисходительно. Ум – вот что, по ее мнению, в первую очередь должно было присутствовать у противоположного пола. И противоположный пол обязан доказать его остроту. Софья Леопольдовна оценивала все по пятибалльной шкале. «Ну, не бог весть что, хотя и не лишен оригинальности! Оценка – «четыре». Ну, может, с минусом», – отметила она про себя усилия архитектора, который старался занять ее разговором. Софья Леопольдовна больше слушала, помалкивала, но в этом молчании чувствовалась многозначительность и тайна. «Вам вряд ли меня удастся удивить, но вот я…» – казалось, говорила ее улыбка. И действительно, как только архитектор имел неосторожность замолчать на минуту, Софья Леопольдовна произнесла:

– Несколько предыдущих лет я посвятила изучению европейской архитектуры….

– Что вы говорите! – воскликнул архитектор. – Вы где-то учились?!

– Я путешествовала, – скромно произнесла Кнор и добавила: – Одно дело – книги, другое – увидеть все своими глазами.

– И где же вы были?

– Везде, – ответствовала Кнор, наслаждаясь триумфом.

Далее рассказывала Софья Леопольдовна. И паузу она сделала только тогда, когда утомленный описаниями архитектор пригласил ее на танец.

– Господи, я же не помню, когда танцевала, – вдруг без всякого жеманства произнесла Кнор.

– Ни за что в это не поверю, – галантно ответил архитектор.

Вяземская в своем длинном платье и со своими безукоризненными манерами была царицей бала. Ни разговоры на мелкие темы, ни суетливость новых неожиданных знакомств, ни неизбежные мелкие неувязки – одним словом, ничто не могло снизить тот градус парадности, который сообщила своим видом собранию Ольга Евгеньевна.

– Здорово! Просто благородное собрание! – простодушно и восхищенно отметил Никита.

– Платье – случайность. Но вообще-то я люблю, когда все «как положено». Ужин – значит, ужин, торжественный, значит, торжественный.

– Это правильно, – задумчиво ответил Никита, – вот и я так хочу – чтобы все как полагается у нас было. Тогда и люди сюда приедут.

– Конечно, – улыбнулась Вяземская, – не волнуйтесь, Никита. Смотрите, какой ужин вы устроили. Хотя вас никто этому не обучал. Значит, вы чувствуете, как надо делать. Это очень важно.

– Ох, хорошо бы! Давайте выпьем за успех! – Никита подлил Вяземской шампанского.

– С удовольствием!

Впрочем, несмотря на ослепительный наряд и восхищенные взгляды, Вяземская осталась без спутника. С ней многие хотели заговорить, сделать комплимент, но никто не отважился предложить танец или задержаться больше, чем на вежливый обмен приветствиями.

«Ничего удивительного, – отметила про себя Софья Леопольдовна, от которой не укрылось это обстоятельство. – Не решаются мужчины иметь дело с «жар-птицами». И пока Ольга Евгеньевна отвечала на приятные, но дежурные комплименты, Софья Леопольдовна томно топталась в объятиях архитектора на танцполе.

Праздник закончился под утро, когда над рекой выросли гроздья разноцветных хризантем, – это Никита устроил фейерверк. «Все давно спят в городе, а тут такое!» – воскликнула Вяземская.

– Ничего страшного, не каждый день я свою гостиницу открываю! – отвечал Никита.

«Ну да, и не каждый день три великовозрастные тетки из дома сбегают. Безусловно, здесь есть что отметить!» – подумала про себя Ольга Евгеньевна. Она даже не обратила внимания на то, что в точности повторила интонации своей подруги Софьи Леопольдовны.

Глава седьмая

Лето – это то время года, когда все кажется простым и легким. Когда решения принимаются быстро, задуманное исполняется незамедлительно и сама жизнь течет словно бы легкомысленнее. Природа, которая бесшабашно цветет, головокружительно пахнет и щедро плодоносит, кажется, находится в помощниках у человека.

Подруги поселились в домике из старого красного кирпича в июне. Июль и август пролетели незаметно, в разнообразных приятных хлопотах. Надо было привыкнуть к месту, сравнить будоражащий и ограничивающий тебя город (в первую очередь это касалось Вяземской и Кнор) и вольницу леса, полей, размах реки и неумолчность говорливого ручья, который соседствовал с их домом. Все это изумляло своим обилием, близостью и вмешательством в каждодневную жизнь. И вот уже каждое утро распахивались окна в лес и парк, водой из ручья умывались, заваривали чай из свежих листьев лесной земляники. На подоконниках стояли полевые цветы и желтеющие колосья невиданных злаков. Все трое становились специалистами не загородной, но сельской жизни.

– На дальнем поле коров сегодня мало, – озабоченно объявляла за завтраком Вяземская. – Не случилось ли что?

– А ты что там делала? – интересовалась Кнор. – До дальнего поля километра два.

– Я собирала землянику. По краю ее много, – объясняла Ольга Евгеньевна и совала под нос подруге пахучую баночку, на дне которой каталось несколько ягод.

– Да, не густо.

Вяземская что-то отвечала, но было ясно, что часть ягод она съела по дороге, да и не в них было дело, а в самой утренней прогулке за реку, за темный лес, на большое поле. Дело было в утренней свежести, в быстрой ходьбе, в мурашках от росы и влаги. В жарком солнце, под которым пришлось возвращаться назад, в прохладный, пахнущий свежей штукатуркой дом. А самое главное, в свободе, которая делала легкой походку и очищала душу от прошлых обид.

Софья Леопольдовна не выводила подругу на «чистую воду». Она стала снисходительна, прекратила зло иронизировать по пустячным поводам, она теперь полюбила сидеть на крылечке, хотя у дома давно стояла удобная скамья «для курильщиков». Но и на крыльце было уютно – спиной ощущался тыл в виде крепкого, стоящего почти полтора века дома, который был отремонтирован, а потом устроен с чисто женским тщательным старанием. На крыльце сиделось удобно, потому что был близок парк, подлесок с его низким кустарником и высокой травой, где кипела жизнь. И здесь для Софьи Леопольдовны находилось много развлечений: наблюдать за муравейником, который неутомимо складывали у старой сосны кропотливые насекомые-трудяги, поливать малюсенький дубок, который тянулся из бог весть когда потерянного кем-то желудя – в округе дубов не было вообще. А еще Кнор вскопала маленькую клумбу, где пытались вырасти мелкие календулы и турецкая гвоздика. Софья Леопольдовна, человек, который сроду не задержался бы рядом с распустившимся тюльпаном, теперь находила для себя совершенно иные занятия и открывала не знакомый доселе мир ощущений.

Лопахиной было сложнее – она работала. Уезжая в Москву рано утром, когда подруги еще спали, Зинаида Алексеевна, впрочем, успевала выпить кофе на том же самом крыльце, вдохнуть свежесть наступающего утра и послушать пение птиц. Иногда это давалось тяжело – все напоминало о собственном доме, который она так упрямо и с такими надеждами строила и в котором не обрела покоя и счастья. Поначалу она даже плакала – ей казалась невероятной невозможность счастья, когда есть все его составляющие: есть еще силы и желания, есть хорошие дети, любимое дело, есть где жить, и вроде есть тот, с кем можно и положено жить. Но сложи все это воедино, перемешай, скрепи прощением и доброй волей, счастья все равно не получится. Не хватает какого-то ингредиента, загадочного, редкого, которого и нужно-то всего ничего – щепотку. Но ведь нет его. И взять неоткуда. Лопахина уезжала с мокрыми глазами, но уже очень скоро, как только ее машина въезжала на мост через Москву-реку, слезы сами по себе высыхали – перед ее взглядом было то, что излечивало надеждой и придавало силы. То, что будет всегда: высокое летнее небо, зелень лугов, желтый песок под белым мостом и узкое русло реки. Непреходящая суть окружающего мира давала надежду не на бессмертие, нет, а на запас времени, на возможность успеть все наладить в собственной жизни. В Москву Лопахина приезжала бодрой и злой к работе. Злость была необходимой – она держала в тонусе. Кондитерское творчество все больше отдалялось от нее – все так же требовались торты-корабли из банального бисквита, отделанные тяжелой сахарной сладко-безвкусной мастикой-глазурью. Лопахина иногда пыталась бунтовать, но дальше пары серьезных разговоров с начальством дело не пошло. Она махнула рукой. Тем более что все чаще ей хотелось приблизить вечер и тот час, когда можно тронуться в обратный путь, в Рузу. Приезжала она поздно, но все равно было еще светло. И ждали ее с ужином, и был покой в ее комнате, а за окном щебетали вечерние птицы, шумел внизу ручей. Как только она попадала сюда, душа становилось мягкой и податливой к радостям. После обязательного звонка сыновьям Лопахина и вовсе чувствовала себя счастливой.

Надо сказать, что, как бы подруги ни договаривались о том, что связь с прошлым будет формальной, тоска по близким, тоска по недавнему прошлому все равно занимала их души. Каждая звонила детям. А Вяземская обязательно разговаривала и с маленькими внучками. Но, к ее удивлению, ей совершенно неинтересно было теперь, появилась ли няня, а интересно, чем заняты девочки, что учат, что рисуют и что собираются делать в выходные. И не сохранилось обиды на зятя, а любовь и благодарность к дочери стала еще сильнее. «О, как расстояния меняют суть вещей!» – думала Ольга Евгеньевна и методично отправляла назад деньги, которые переводили ей на карту дети. «Леночка, у меня все есть. Мне хватает собственных заработков и сбережений!» – твердо говорила она по телефону. «Мама, что ты выдумываешь, мы от души!» – отвечала дочь, и в голосе слышалась обида. «Я знаю, если что-то случится – я обязательно тебе сообщу!» – успокаивала ее Вяземская. Ольга Евгеньевна по-прежнему ездила давать уроки итальянского. В эти дни она вставала рано, шла на автобус, который останавливался в самом центре Рузы. На нем добиралась до Москвы, там, пересаживалась на метро. Весь этот путь был наполнен не только впечатлениями. Он был наполнен смыслом – она ехала зарабатывать деньги, она была сама себе хозяйка и старалась рассчитывать только на себя. Этот ритуал возвращал ее в прошлое, то самое, активное, в котором опорой семьи являлась именно она. И в эти минуты ей странным казалось то чувство неловкости и заискивания, которое появилось в присутствии взрослых успешных детей.

Дочь Софьи Леопольдовны, Аня, звонила сама. Да так часто, что Лопахина и Вяземская теперь вздыхали: «Она Софе покоя не дает! Неужели нельзя самой решить такие простые вопросы?!» Действительно, то, что обсуждалось по телефону, вызывало недоумение. Аня советовалась с матерью и по вопросу приготовления плова, и относительно стирки тонких занавесок из тюля, и спрашивала, какого цвета купить постельное белье.

– Софа, не обижайся. Но ты не должна идти у нее на поводу. Она должна сама все это решать! – возмутилась как-то Лопахина.

– Зина, конечно, но, может, это просто повод позвонить мне. Услышать мой голос? – Софья Леопольдовна посмотрела на подругу, и той стало стыдно. В этой семье было что-то, о чем они, видимо, не знали, о чем, возможно, говорить было больно или неприятно. Лопахина и Вяземская дочь подруги видели один раз, да так давно, что в их воспоминаниях та осталась маленькой и очень плаксивой девочкой.

– Ты меня не слушай, Софа, – сказала Лопахина, – дети – это дети. И только родителям решать, как с ними разговаривать, как их опекать. И вообще, никого не слушай!

– Она у меня очень нервная. Очень. В детстве все время плакала. Потом боялась оставаться одна. Я показывала ее врачам – они говорили, что все в норме. Просто такая нервная система. Она же и с людьми сходится плохо. Всех стесняется. Всех сторонится.

– А как же с Хайнрихом Аня познакомилась, и как они поженились?

– Сама толком не пойму. Наверное, сработал инстинкт. Мне кажется, она вышла за него от безысходности. От страха, что никто больше не обратит на нее внимания. Она симпатичная, но мальчики за ней не ухаживали. Хайнрих был первым. Он – неплохой, но на немецкий манер зарегулированный. Ну, дотошный очень… Впрочем, это не недостаток! – Кнор помолчала, а потом добавила: – Только если ты «слышишь» другого человека.

– Софа, не волнуйся. Ведь все нормально. Если ей станет плохо – пусть приезжает сюда. Ты же понимаешь, мы только рады будем. Дети никогда не помешают.

Лопахина произнесла те слова, которые, видимо, очень надо было слышать Софье Леопольдовне. Дочь, оставшаяся в маленьком немецком городке, похоже, очень тосковала, и Кнор уже начинала подумывать о том, чтобы позвать ее в гости сюда, в Рузу. После разговора с Лопахиной Софье Леопольдовне стало легче – подруги все понимали.

Хорошая погода облегчает жизнь. Летние месяцы пролетели незаметно – все внимание было поглощено новым местом, новой обстановкой, новым соседством. Подруги еще не привыкли к новому образу жизни, а потому были великодушны друг к другу и добры. Их старые привычки на время отступили, дав пространство той игре, в которую они тут все играли.

Осень была яркая и тоже теплая. Пошли грибы – и подруги пропадали в окрестных лесах, а потом чистили ведра лисичек, сыроежек и подберезовиков. Белые бережно мыли, отваривали и морозили. У каждой наготове было множество рецептов, множество секретиков, которые делали консервирование особым. Потом настало время готовить овощные запасы, варить варенье и сушить яблоки. И это все делалось сообща, причем нередко вспоминались дети, их любимые лакомства.

Сентябрь и октябрь в общих хлопотах пролетели быстро. А ноябрь их застал врасплох. Во-первых, он начался с сильных морозов, ледяных дождей и скользких дорог. Утром было темно, посиделки на крылечке закончились. Лопахина теперь выезжала почти ночью – по обледенелым дорогам она ехала медленно и очень боялась опоздать на работу. Вяземская пару раз попыталась дойти до своего автобуса и оба раза возвращалась обратно. Дороги развезло, было скользко, холодно, а автобус неизбежно опаздывал. Ольга Евгеньевна звонила ученикам, извинялась, что-то врала – никто не знал, что она находится за сто километров от Москвы и дорога ее занимает почти три часа. Отмена уроков грозила безденежьем. Нет, сбережения были, но окончательно их потратить она боялась. Ночами, лежа в своей комнате, Ольга Евгеньевна предавалась панике. «Надо что-то придумать! Надо срочно найти работу! Любую! Я же не могу сидеть на шее детей, а теперь еще и подруг!» – думала она, и ситуация ей виделась совсем трагичной. К ее ужасу, время года, оказывается, могло повлиять на всю жизнь. Конечно, Ольга Евгеньевна понимала, что дело не только в гололеде, которого она панически боялась, дело и в ее возрасте, затруднявшем привыкание к новым условиям.

Софья Леопольдовна с наступлением холодов тоже помрачнела. Она, любительница погулять в одиночестве, ворчала на ранние сумерки и безлюдность лесных тропинок. Она сетовала, что теперь эти места кажутся совсем необитаемыми, а большой дом, в котором Никита Звягинцев ждал гостей-постояльцев, стоял большей частью пустым. Редко кто останавливался в это время в Старой Рузе. Только уборщицы, сторож да электрик показывались иногда у парадного крыльца.

– Хоть бы снег выпал, – с горечью сказала как-то за завтраком Лопахина. Она, против обыкновения, никуда не спешила. На работе в очередной раз произошел конфликт. Зинаида Алексеевна понимала, что виновата она – усталость от каждодневной езды давала себя знать. И если раньше Лопахина была терпима, понимая, что работодатель всегда прав, что подчиняться его решениям – чуть ли не одна из самых главных обязанностей сотрудника, то теперь она срывалась и показывала характер. Впрочем, у истоков этого внезапного неповиновения была жалость к самой себе – несправедливо, что приходится терять навыки, не использовать наработанный профессионализм и пренебрегать творчеством. Сейчас, глядя в сумрачное окно кухни, Лопахина чувствовала раздражение.

– Зачем тебе снег?! – встрепенулась Вяземская. Она стояла у плиты и варила себе овсянку. Запах этой очень «диетической и простой» каши Лопахину раздражал. Она предпочитала добавлять в нее жирное молоко, сахар и изюм. Тогда как Вяземская варила нечто похожее на клейстер. В ее каше была вода и немного соли.

– Затем, что будет светлее, наряднее, – ответила Лопахина, с трудом удерживаясь от замечания по поводу овсянки.

– Вместе со снегом появятся слякоть, грязь и лед. Если бы этот снег не таял, тогда было бы хорошо. А так…

– Леля, ты скоро закончишь варить эту штуку? – не выдержала Лопахина.

Мягкая и деликатная Вяземская не расслышала в вопросе подвоха.

– Почти закончила, теперь потру туда яблочко, и можно будет есть, – ответила она. Через несколько минут на столе появилась тарелка с весьма неаппетитным содержимым серо-коричневого цвета.

– Господи, да как это можно есть! – воскликнула Зинаида Алексеевна.

– С удовольствием, – мягко улыбнулась Ольга Евгеньевна. – И это очень полезно. Сложные углеводы хорошо насыщают, чувство голода долго не появляется. А также чистится организм.

– Леля, а если есть что-то более аппетитное?

– Можно, но, Зина, я ем эту кашу уже лет пятнадцать. И не прибавила в весе ни грамма. Понимаешь, у меня уже пятнадцать лет один и тот же вес. – Вяземская, несмотря на свое железное благодушие, наконец-то распознала враждебность Лопахиной и не замедлила ответить колкостью: – Зиночка, я тебе очень советую.

Лопахина встала и с шумом отодвинула стул.

– Леля, я разберусь. Но в кулинарии важна и эстетика. Твоя каша выглядит отвратительно.

Вяземская не успела поднести ложку ко рту, как почувствовала, что на глаза навернулись слезы. Самое неприятное, что про эту кашу то же самое говорил ее зять. Он даже демонстративно приходил завтракать чуть позже.

– Извини. Ты уж сообщи время твоего завтрака. Я буду столоваться в другое время.

Вяземская очень аккуратными движениями выбросила кашу в мусорное ведро, помыла кастрюльку, тарелку и вышла из кухни. Лопахина слышала, как тихо закрылась дверь ее комнаты.

– Ну вот, можно и кофе попить, – громко сказала сама себе Зинаида Алексеевна и тут же устыдилась своего поведения.

– Ты не видела маленький дуршлаг? – На кухне появилась Кнор.

– Нет. Я им не пользуюсь, – вздохнула Лопахина.

– Удивительно, никто не пользуется, а вещь пропала. – Кнор захлопала дверцами шкафов.

– Ты хочешь сказать, что его украли? Этот маленький дуршлаг? Это такая ценная вещь, что его унесли и спрятали под матрас?

– Что с тобой? Ты глупости говоришь. – Софья Леопольдовна обрадованно ввязалась в выяснения отношений. Было видно, что поиски маленькой безделицы – это не что иное, как предлог для того, чтобы выказать неудовольствие по более серьезному поводу.

– Я? Глупости? – Лопахина даже покраснела.

– Да, ты иногда говоришь глупости. Ты любишь спорить о вещах, о которых ничего не знаешь.

– Например?

– Например, немецкая кухня!

– Вот оно что!

– Да, представь. Мне не понравилось вчерашнее твое замечание, что немцы выдумали только мучнистый соус, недоваренную картошку и пареные овощи. Это не так.

– Так. Даже если тебе это не нравится. Ваш вояка Фридрих Прусский себя этой кухней и извел. Страдал несварением желудка и газами! И армию довел свою.

– А нельзя ли не переходить на национальность. Я же про русскую манеру есть и пить ничего не говорю!

– А тут и сказать ничего плохого нельзя. Пироги, квас, щи. Все сытное, проваренное, со сложным вкусом, со множеством составляющих. Пироги с вязигой. Пироги с рыбой, кулебяки…

– Дорогая, ты забываешь, что немка я только на треть. Я знаю обычаи русского застолья.

– Ты на водку намекаешь? – Лопахина спорила с какой-то детской вредностью. – Так это чистейший продукт! Это не шнапс сливовый!

– С тобой невозможно разговаривать. Ты просто кидаешься на людей! – Софья Леопольдовна не готова была признать свое поражение. – Но по существу ничего не говоришь. Самые лучшие в мире пекари и кондитеры – немцы. Это признано всеми. Самые известные современные рецепты – немецкие. Но главное – их множество! Ты посмотри в книжных магазинах – огромное количество немецких авторов. И рецепты старые, которыми люди пользовались сто лет назад!

– А в России этого не было? – Лопахина усмехнулась.

– Ты мне еще про Молоховец расскажи, – съязвила Кнор.

Лопахина набрала в легкие воздуха, чтобы достойно ответить, но… Но вдруг ей стало скучно. И сама тема, и обида Кнор, и ее собственная запальчивость – это все было так незначительно и неинтересно. Словно от скуки, словно разговор «на безрыбье».

– Софа, бог с тобой. Немцы лучшие кулинары планеты! – вяло согласилась она и вздрогнула от неожиданного вскрика подруги:

– Прекрати издеваться! С тобой говоришь уважительно, а ты словно цедишь слова, словно одолжение делаешь, с нами, неразумными, общаешься! Что ты возомнила о себе?!

Теперь и Кнор покинула кухню. Только, в отличие от Вяземской, сделала она это шумно – дверь ее комнаты хлопнула так, что где-то открылась форточка.

Лопахина осталась сидеть за круглым столом, который когда-то обещал им долгие дружеские завтраки, обеды и ужины. Обещал разговоры по душам, откровения и беззаботный смех.

– Н-да, – процедила про себя Лопахина. Двинуться с места у нее не было сил.

Осень – время раздумий, подведения итогов и замедления жизни. Все тяжелее и сложнее. Осенние перемены жизни – это непременные итоги, которые и не хочется подводить, да год без них кажется не прожитым.

Что же случилось поздней осенью? Что произошло с ними, которые так гордились друг другом, гордились своей решимостью, дружбой и умением договариваться, умением быть снисходительными, деликатными, интеллигентными в общении. Вряд ли дело было в суровом и мрачном ноябре, преддверии зимы, который как бы лишил их новых приятных привычек, обособил в этом маленьком домике, затруднив их передвижение. Дело было не в том, что солнце теперь поднималось поздно, вечера стали долгими и темными, а добираться до Москвы получалось далеко не с таким комфортом, как летом. Наступившая осень лишь поторопила то, что рано или поздно бы случилось, – неизбежный конфликт трех зрелых женщин, которые привыкли к самостоятельности, которые имели свои убеждения, привычки, взгляды. Внезапные морозы раньше ожидаемого обострили противоречия сформировавшихся людей, лишенных главного – цели. Всем троим думалось, что цель этого переезда, цель этой маленькой «коммуны» в том, чтобы избавить себя от раздражающего влияния окружающих и доказать этим самым окружающим, что они вполне могут обойтись без них. Но жизнь, которую придумали и организовали Лопахина, Вяземская и Кнор, была хороша для отпуска. Длительного, но с обязательным концом, который виден уже в начале пути. Они же трое оказались вне времени, без далекой цели, а самое главное, без каждодневных занятий. Чтение книг, нечастое преподавание иностранного языка, работа, с которой хочется побыстрее сбежать, – все это вряд ли могло служить фундаментом, базой для новой жизни, в которой не было каждодневной рутины обязательств, от которых невозможно уклониться. В этой новой жизни все выстраивалось на желаниях и нежеланиях, на настроениях, на порывах. Не было рамок, которые угнетают, но держат в тонусе. И вот мелкие личностные, эмоциональные противоречия потихоньку превращались в полновесные конфликты. И подруги, оказываясь в своих комнатах, за закрытыми дверями, невольно обращались в ту жизнь, от которой сбежали. Они звонили родным, пытались повлиять на тех, кого совсем недавно оставили, и жалели, что связаны словом, обещанием и не могут сию же минуту сорваться и вернуться в привычную жизнь. Теперь каждой из них казалось, что прошлое было не так уж и плохо и можно было смириться с причудами и недостатками тех, кто остался. Ведь те как-никак родственники, родные. В то время как они друг другу всего лишь подруги. В этот непривычно холодный ноябрь женщины почти разуверились в правильности своего поступка.

А потом выпал снег. Целую неделю мела не просто юркая поземка, а тяжелые морозные хлопья без устали падали на дороги, деревья, крыши. Лес, поле, часть дороги, река – все это исчезло, превратившись в серо-голубые полосы горизонта. И, наконец, вокруг домика повисла ватная тишина – она была умиротворяющая и дающая надежду. Потом к снегу добавилось солнце, и дни стали ярче. Каждое утро подруги встречались на кухне. Они уже успели несколько раз поссориться и помириться. Они уже несколько раз образовывали альянсы и пытались дружить две против одной. Оставшаяся в одиночестве обижалась в своей комнате, клялась себе, что завтра же уедет, но наутро как ни в чем не бывало подруги обсуждали погоду, телепередачи и составляли меню обеда и ужина. Они ходили гулять в зимний лес, возвращались бодрыми, повеселевшими, доказывая этим, что самое лучшее лекарство от болезней разного толка – это свежий воздух и движение.

– Девочки, а ведь что-то надо делать! – задумчиво произнесла Вяземская как-то утром. Календарь указывал, что до Нового года остается всего месяц с небольшим. Впрочем, в голосе Ольги Евгеньевны была совсем не праздничная озабоченность.

– Надо, – согласилась Кнор, – я и сама уже об этом думала. Мне иногда кажется, что время остановилось, бесцельность наших будней просто ужасает.

– Да, и я об этом. К тому же деньги тают как снег, – Ольга Евгеньевна вздохнула.

– Леля, на работу надо ездить в Москву. Я уже тут наводила справки. В Рузе для нас работы нет. Да и не хочу я заниматься тем, что не умею. И чему никогда не училась! – сказала Лопахина. Было видно, что и ее эта тема волнует. Она практически уволилась с предыдущего места работы. Во-первых, было очень далеко ездить, а во-вторых, Зинаиду Алексеевну по-прежнему не устраивало кондитерское однообразие, за которое к тому же ей стали платить совсем небольшие деньги. «Если бы мы брали серьезные заказы и изготавливали настоящие торты – деньги ручьем текли бы к нам. Но вы предпочитаете поток, стандарт, конвейер! Я уйду! – как-то объявила она и добавила: – У меня еще есть силы, чтобы заниматься кондитерским искусством». Надо признаться, что пафос Лопахиной никого не напугал, не удивил, и Зинаида Алексеевна почувствовала, что лучше уволиться. Во всяком случае, так она не потеряет лицо.

Сейчас, сидя за круглым столом, завтракая и наблюдая в окно за зимним лесом и обсуждая весьма тревожную тему, подруги неожиданно почувствовали себя бодро. Наконец-то они снова сошлись в едином мнении и поняли, что готовы продолжить то, что начали. И, главное, ни одна из них не произнесла вслух: «А может, вернемся в Москву?!»

– Послушайте, это же просто глупо! – воскликнула Вяземская с воодушевлением. – Это же просто глупо, не ездить на работу только потому, что она далеко! Понимаете, мы еще молодые, нам совсем мало лет. Мы же не старухи! А испугались! Ну, это я прежде всего о себе. Я молчала, стыдно признаться было, но уроки я много раз отменяла. Особенно когда эти морозы начались!

– Леля, не кори себя. Во всем должен быть смысл и целесообразность. Тратить столько времени на дорогу и потом работать всего три или четыре часа – это ли не глупость?! Ты делала все правильно. Ты денег проездила бы больше, чем заработала, – утешила подругу Софья Леопольдовна.

– Это верно, – подтвердила Лопахина, – в нашей стройной схеме была одна ошибка. Но грубая. Это – расстояние.

– Ну, ведь просто так получилось, – Кнор развела руками. – Мы могли еще долго искать дом. А этот Никита так вовремя оказался на дороге.

– Да, – Лопахина задумчиво покачала головой, – я даже и не знаю уже, вовремя или нет.

– Ты с ума сошла! Где бы мы такой дом еще нашли?! И такие места? Такое отношение? Что ни говори, а этот Звягинцев очень приличный молодой человек, – Вяземская одернула Лопахину. – Девочки, мы сами не понимаем, как нам повезло! Не понимаем. Мы сначала потеряли голову от новизны обстановки. Потом вдруг обнаружили, что мы разные! Вот удивительно, правда?! Мы – и вдруг разные! Мы не подготовили себя к общежитию. И знаете почему?

– Почему же? – Кнор с интересом посмотрела на Вяземскую.

– Потому что привыкли иметь дело с родственниками. А они в конце концов все прощают. И мы с ними не церемонимся, хотя и изображаем деликатность. На самом деле мы не бережем своих близких. И когда мы оказались вместе, то стали вести себя друг с другом точно так же, как с родными, думая: «Авось простят!»

– Леля, я бы поспорила с тобой. Но только в деталях. В главном – ты права, – Софья Леопольдовна улыбнулась.

– Девочки, давайте составим план действий. – Лопахина, думая о чем-то своем, взяла лист бумаги и ручку.

А тем временем Никита Звягинцев терпел убытки. Убытки, грозящие перейти в весьма большие проблемы. Еще до начала ремонтных работ в старом купеческом доме он подсчитал, что автосервис сможет «обеспечивать» будущую гостиницу не дольше нескольких месяцев. «Ну, это нормально, когда один бизнес, уже работающий на полную мощь, поддерживает другой, развивающийся. Буду перекидывать деньги оттуда – сюда, в гостиницу. Поначалу все так делают. А потом уже, когда она заработает как положено, можно будет подумать еще об одном сервисе. Ну, придется поднажать, потерпеть, экономить», – рассуждал Никита, и от этих рассуждений у него не портилось настроение. Он так рано пришел в бизнес, так рано привык себя во многом ограничивать, что не боялся год-другой потерпеть неудобства, отказаться от отпуска в жарких странах. В результате – «подкожного» запаса у него не осталось: все силы, все средства были пущены на приобретение и оборудование гостиницы. А потому на работу автосервиса сейчас возлагались большие надежды. Летом действительно дело спорилось – было много проезжающих, были отпускники, машины которых, проделав долгий путь, нуждались в ремонте или профилактике. А еще были местные жители, отправлявшиеся в путешествия на своих машинах и вынужденные готовить их к длительному пробегу. Все эти люди приходили к Никите, зная, что он добросовестный, не обманет, сделает скидку. Летом в его гостинице останавливались предприниматели – здесь можно было провести переговоры, встретиться с партнерами. Впрочем, все это происходило эпизодически. Большую часть лета гостиница пустовала. Никита пытался спасти положение и действовал хитростью – приезжим отпускникам он рекомендовал пожить у него, обещая скидку при ремонте автомобиля. Математика этого дела была нехитрая, а потому в нее особо никто не вникал. Некоторых прельщала возможность пожить за небольшую цену в старинном доме, отделанном с иголочки. К августу стало чуть-чуть легче. Никита понял, что с гостиницей он угадал. В его городе отелей не было вообще – только общежития, куда иногда селили приезжих специалистов. А места под Рузой, которую называли подмосковной Швейцарией, пользовались большим успехом. В августе у Никиты ненадолго остановилось несколько семей, прибавилось отпускников-транзитников. Но номера все равно заняты были не все.

Все изменилось осенью. Начало учебного года, а следовательно, отток туристов и климат средней полосы с его переменчивостью сделали эти места опять тихими, почти пустынными. Когда за двадцать дней сентября в гостинице не появилось ни одного гостя, Никита огорчился. Когда в октябре за весь месяц лишь два раза остановились проезжающие мимо случайные путники, Никита задумался. В ноябре, с его мрачными и неуютными вечерами, сюда, на отшиб города, вообще никто не заглянул. И тут Никита встревожился. Он приезжал, проходил по, как ему теперь казалось, огромному зданию, слушал свои шаги, заглядывал в прибранные номера, на всякий случай проверял чистоту полотенец в ванных комнатах и пугался того, что сделал, и того, что его ожидает. А ожидало его банкротство в чистом виде. Еще немного, и он не в состоянии будет содержать этот дом. Ведь нужно платить за коммунальные услуги – свет и воду. Да, в гостинице никто не жил, но она не могла стоять темной, неосвещенной. Она должна была являть собой очаг тепла и света, манить путника огнями и аппетитными запахами. Кстати, о последнем. Рестораны тоже не работали. Никакой речи о двух заведениях, как когда-то планировал Никита, уже идти не могло. С наступлением осени сюда заглядывала немногочисленная молодежь, чтобы выпить пива. Никита злился – эта публика, кроме недорогих сортов, больше ничего не заказывала. Ну, разве что орешки и сухарики. Выручки никакой, шума и хлопот от таких клиентов хоть отбавляй. Иногда они приносили с собой водку, выпивали ее на улице, в машинах. В зале ресторана скучали, а от скуки начинали бузить. Никита скрепя сердце нанял охрану – четыре бывших спортсмена по сменам дежурили в полупустом зале.

Теперь самым тяжелым для Звягинцева было ведение финансовой отчетности – гостиница показывала прямые убытки. Мечта окружить территорию красивым сплошным забором рассыпалась прахом. Новой мечтой стало выживание. К этим неприятностям добавились увольнения. Боясь ухудшений, уходили горничные, официанты, которых и так было немного. В один морозный и солнечный декабрьский день о своем увольнении заявил шеф-повар.

– Никита, пойми, не могу больше. Надо деньги зарабатывать. А тут…

– Что тут? – с неподдельным интересом спросил Никита. Сильнее огорчения от этого увольнения был интерес, где же, в каком месте его расчеты дали сбой. Где была ошибка, которая, судя по всему, приведет к краху. Никита надеялся, что шеф-повар подскажет ему ответ. Со стороны же виднее.

– Старик, я даже сам не пойму. Все очень грамотно сделано, но… Людей нет! Понимаешь, у вас тут даже кофе не принято вечером выпить, – повар развел руками, – черт его знает, в чем дело.

– Но в городе, в центре, «точки» работают, – задумчиво произнес Никита.

– Ну да, – согласился повар.

– Значит, все дело в том, что мы на отшибе.

– Нет. Не знаю.

Расстались они друзьями – Никита никогда не держал обиды на прямоту и честность. Вот садовника, который просто сбежал без всякого предупреждения, он не простил. Он не простил трусости – ведь можно было уволиться по-человечески, поговорив, пожав другу другу руки.

В конце концов Никита решил продать вторую машину. Когда-то она была куплена в минуту слабости. Никите казалось, что ему, будущему владельцу гостиницы, пристало ездить не на вечно грязном высоком и крепком «Форде», а летать на низкой мощной «Альфа-Ромео». В самом названии чудилось богатство, положение, достаток и удаль. Он купил машину и за все время сел за руль раза три. «Форд» был привычен и надежен. И к тому же не очень бросался в глаза, что для их мест было важно.

– Выручу деньги, хорошие деньги. И… – сказал сам себе Никита, разглядывая итальянскую красавицу цвета «бордо», – и… и проем их. Просто потрачу! Проем, все сожрет этот купеческий дом, в который никто не хочет заглянуть на огонек. И не будет у меня ни машины, ни гостиницы. Потом надо будет продавать сервис. Да что же это такое!

Никита в сердцах хлопнул калиткой и пошел по улице. Возвращаться домой в расстроенном виде не хотелось. Мать и так очень переживала, правда, старалась не донимать его расспросами, разговорами и сочувствием.

Впрочем, прогулка по городку имела свои недостатки – здесь все были соседями, которые все знают, и охотников посудачить о его трудностях оказалось хоть отбавляй. «Так, поеду-ка я деньги заберу! – решил Никита, возвращаясь к дому. – Заодно и проветрюсь. Может, что-нибудь придумаю! Сумма в шестьдесят тысяч меня не спасет, но выручит хоть на какое-то время!»

Совсем скоро он шел по узкой заснеженной дорожке к кирпичному домику на территории гостиницы. Вяземская, Лопахина и Кнор, склонившись над большим листом бумаги, тоже в это время искали выход из создавшегося положения.

Никита постучался, толкнул дверь и оказался в уютном, обжитом и очень приятном доме. В обстановке почти ничего не поменялось, но добавились детали, которые характеризовали тех, кто здесь жил. Безделушки, гравюры, картина-вышивка. Появилось много книг – они были везде. Никите стало вдруг стыдно – за последнее время он, который всегда читал запоем, причем сложную историческую литературу, не прочел ни строчки. Еще в доме оказалось очень чисто. В сенях, превращенных в нарядную прихожую (и когда эти дамы успели повесить тут яркий светильник?), не было видно обуви, шарфов, шапок. Все пряталось в шкафу.

– А мы вас ждали, только вечером, – появилась Лопахина. На ее носу были большие очки, в руках она держала фломастер.

– Да вот, решил вас навестить, заодно и… – Никита замялся. Эти три женщины были такие интеллигентные, что он каждый раз стеснялся говорить с ними о деньгах. Никита даже злился на себя: «Черт, они – жильцы. Я – хозяин. Что тут такого? А вот по телефону мямлишь: «Простите, я заеду, завтра десятое число…» Но он сам же понимал, что злился зря. Эти женщины были не просто жильцы. Что-то в их поведении имелось такое, что располагало к разговорам, к обсуждению, даже к спорам. Когда Никита сюда приезжал, он вдруг ловил себя на том, что не спешит прощаться. Ему здесь не только приятно и вкусно (к его приходу всегда был испечен какой-нибудь пирог или тортик), но и интересно. Он слушал их истории, вникал в советы, которые могли касаться чего угодно, включая кормление кошек. Ему приносили обязательный конверт – никаких «обнаженных» денег, это происходило деликатно, чтобы никто из присутствующих не почувствовал себя неловко, чтобы в гостиной сохранилась атмосфера почти родственного уюта.

– Я не вовремя? – спохватился Никита.

– Нет, это я сказала, не подумав, – Лопахина рассмеялась, – вы всегда вовремя. Мы очень вам рады. Просто к вечеру будет готов пирог с брусникой. Я тесто недавно только поставила.

– Ну, пирог это хорошо, у вас отличные пироги.

– Торты мне удаются лучше, – Лопахина вздохнула, – проходите, сейчас чай будем пить. У нас есть вкусные конфеты.

Никита прошел в комнату и увидел, что весь большой стол занят бумагами.

– Вы заняты, но я на минуту, – опять он почувствовал потребность извиниться и объясниться.

– Господи, мы ничем таким важным не занимаемся. Сейчас я все уберу, и мы будем пить чай. На улице холодно, поэтому нет ничего лучше имбирно-медового чая.

– Ну, Леля, – возразила Софья Леопольдовна, – это для тебя нет. А Никита, может, предпочитает обычный, черный.

– Я всякий люблю, – махнул рукой Никита. Он как-то никогда не задумывался, какой чай любит. Даже не отказывался от травяного, который иногда заваривала мать. Видимо, голова его была так занята важными вещами, что о сорте чая и не думалось.

– Так мы заварим и черный, и имбирный.

– Пирог не готов, но я сделаю вам гренки. Пальчики оближете. Их можно и солеными есть, и с вареньем, – Лопахина удалилась на кухню, и оттуда послышался грохот. Зинаида Алексеевна была дамой не только крупной, но и шумной.

– Как ваши дела? – Софья Леопольдовна дождалась, пока Вяземская и Лопахина возьмут на себя хозяйственные хлопоты, и приступила к светской беседе. Из всех троих она суетилась меньше всех, предпочитая развлекать гостя умным разговором, шуткой, вниманием к его делам.

Никита был сейчас подходящей жертвой. Он в силу душевного беспокойства не ограничился вежливой фразой, а с минуту помолчав, произнес:

– Ужасно, если честно, ужасно! – произнося это, Никита уже не чувствовал неудобства. Ему требовалось поговорить обо всем, что его волновало. А в городе не было человека, с которым так откровенно и прямо получилось бы обсудить крах собственной мечты и дела. Эти женщины пришлые, они не обросли знакомствами, они не судачат с соседками. Да и соседок у них нет – они живут тут на отшибе, предпочитая компанию друг друга. Никита знал, что иногда женщины ездят в Москву, встречаются с детьми, но большей частью бывают здесь. Он иногда задавался вопросом, почему подруги не работают, откуда у них деньги на жизнь, – он видел паспорта, они еще не пенсионерки. Впрочем, это любопытство было продиктовано своими интересами – ему они оказались удобны как жильцы, сумма, которую подруги платили, выручала его, и совсем не хотелось лишиться такого дохода. «Вот теперь только не хватает, чтобы дамы съехали!» – иногда думал Никита, словно свет клином сошелся как раз на этих шестидесяти тысячах.

– Что именно плохо? – Софья Леопольдовна удобнее устроилась в кресле. Она обожала поговорить о чужих проблемах. В ее устах чужие трудности превращались в пустяки, которые можно поправить при помощи простых и чудодейственных рецептов. Пожалуйста, запишите, Софья Леопольдовна вам сейчас их продиктует.

– Гостиница. Проблемы с ней. Нет клиентов. Даже понять не могу, почему так происходит. Летом еще какое-то движение было, но сейчас просто пустой дом стоит.

– Зачем же иллюминацию такую устраиваете? По вечерам включают и фонари у входа, и подсветку, и гирлянды? Это же огромные деньги.

– А как не включать? Кто найдет сюда дорогу, если будет темень. Кто поселится в месте, где мрачный лес и дом с черными окнами? – Никита усмехнулся. – Это необходимо. У гостиницы должен быть товарный вид.

– Непрактично, – поджала губы Кнор, – и потом, неужели вы рассчитываете на то, что кто-то мимо проедет и остановится? Ну, летом еще возможно. А в середине года? У нас не так развит туристический бизнес. У нас нет спонтанности в поездках. Это, конечно, в первую очередь из-за дорог. Вашей вины тут нет. Но вы же должны были учитывать эту особенность!

Никита смутился:

– Я все понимал. Но как думал – у людей много машин. В семье иногда не меньше двух. Все ездят, и периодически возникает необходимость где-то остановиться перекусить, отдохнуть.

– Для этого гостиницу ставят на трассе, и называется она – мотель, – резко сказала Кнор, а потом смягчилась: – Я понимаю, вам хотелось иметь уютный семейный отель в историческом месте. В природном заповеднике. Ведь эти места имеют статус заповедных?

– Ну да! – Никита уныло кивнул головой.

– А как вы сообщите своим потенциальным клиентам о таких прелестях?

– Ну как, они приедут, мы им расскажем, я сам экскурсии проведу!

– Они должны захотеть сюда приехать! Ваша ошибка в том, что вы не сделали ничего, чтобы о вас знали.

– Неправда, у меня реклама в местных газетах, в районных газетах, я даже дал рекламу в большом журнале. Там и фото гостиницы, и наши услуги.

– Кто же читает этот журнал? – прищурилась Кнор.

– Туристические фирмы. Они могут к нам направлять людей.

– Понятно. – Софья Леопольдовна надолго задумалась. На ее лице отразились сначала неуверенность, потом решимость.

– У меня есть одна идея! – сказала она. Никита при этих словах нервно дернулся.

– Простите, я сейчас ничего не воспринимаю. Вот как только разрешу эту проблему с гостиницей, так смогу что-то слушать! Вы уж меня извините, – добавил Никита, видя, как изменилось лицо собеседницы.

– Вот, возьмите, пожалуйста, – в комнату вошла Вяземская, она несла тот самый конвертик с деньгами.

– Спасибо, нет ли у вас жалоб? Все ли в порядке? Тепло? Вода без перебоев? – Никита задал все обязательные вопросы. Ему хотелось, чтобы этим трем женщинам жилось комфортно, удобно и чтобы им в голову не пришло съехать в ближайшее время.

– Все замечательно! Никаких проблем! – воскликнула Вяземская. – Правда, Софа?

Софья Леопольдовна не ответила. Она как-то странно посмотрела на Никиту, потом на Вяземскую.

– Что с тобой? О чем задумалась? – Ольга Евгеньевна испугалась за Кнор.

– Никита, а хотите, мы вам поможем?

– В каком смысле? – не понял Звягинцев.

– В прямом. Мы «раскрутим» вашу гостиницу. Во всяком случае, попробовать можно. Понятно, что гарантий нет никаких.

– Ты это о чем, Софа? – в гостиную вошла Лопахина с подносом. Вкусно запахло жареным хлебом, ванилью, чем-то острым.

– Давайте сядем за стол, нальем чай, и я попытаюсь объяснить. Сразу предупреждаю, что это идея, которая мне пришла в голову только что. В ней много изъянов. Много слабых мест. И цель разговора сейчас – не поймать меня на этих уязвимых точках, а придумать, как их убрать. Никита, – обратилась она к Звягинцеву, – вы только выслушайте. Потом будете думать, будете принимать решение. И наши с вами отношения не зависят от него. Все останется как прежде. Мы будем снимать этот замечательный домик. Ну, так как?

Никита растерянно молчал. Он понимал, что от него что-то потребуется, и не знал, как отказать, как отреагировать так, чтобы не нарушить баланс финансовой заинтересованности и дружбы.

– Хорошо, давайте поговорим. Но я ничего не обещаю.

– Мы – тоже! – со значением произнесла Кнор, а Лопахина и Вяземская, заинтригованные, спешно разлили чай.

– Итак, насколько я понимаю, у вас с гостиницей проблемы. И они не случайные. Не мое дело обсуждать причины. И не мое дело критиковать ваши действия. Тем более что ВЫ сумели купить гостиницу, а не Я. ВЫ не поскупились и сохранили облик исторического здания, а не Я. Именно вы, Никита, не побоялись заняться делом, которое вам не знакомо, в котором надо еще многому учиться. Вас ничто не испугало. Вы шли к мечте и осуществили ее. Это редко кому удается! Особенно когда речь идет о таком масштабе. Это же не палатку открыть, верно?!

«Она умеет льстить!» – подумала про себя Лопахина.

«Софа в своей стихии! Она сейчас всех будет учить жизни. Бедный Никита, ему не до этого сейчас! Надо улучить момент и сбить ее с мысли!» – насторожилась Вяземская и стала подкладывать Софье Леопольдовне варенье, которое она терпеть не могла.

– …Поэтому я не буду вам сейчас говорить о том, что неоднократно наблюдала. В конце концов, персонал дело наживное. Можно нанять сколько угодно других порядочных сотрудников.

– А что вы имеете в виду? – Никита уставился на Кнор.

– Ну, понимаете, кто-то тащит все, что плохо лежит, кто-то в рабочее время, развалившись в кресле, курит на самом виду у немногочисленных постояльцев, кто-то раньше сбегает с работы… Нет, что вы на меня смотрите? Я виновата, что окно моей комнаты выходит прямо на гостиницу?! – так Софья Леопольдовна отреагировала на возмущенно-удивленные взгляды подруг.

– Понятно, я догадывался. Я знал, что проверять надо чаще! Но, сами понимаете, я разорваться не могу… Автосервис, он ведь тоже большой и требует внимания.

– О том и речь. Вот, собственно, это я и хотела сказать. Нужен глаз да глаз за тем, кого растишь! А ваша, Никита, гостиница еще младенец.

– Что же вы предлагаете? – Никита почувствовал, что Софья Леопольдовна готова рассуждать на общие темы еще очень долго и убедительно.

– Я предлагаю нам с вами заключить договор.

– Какой?! О чем?!

– О том, что вы нас троих берете на работу менеджерами по управлению отелем.

– Кем?

– Менеджерами по управлению вашей гостиницей.

– А как это? Вы умеете?

– Софа, ты о чем говоришь? Когда ты это придумала?! – в один голос завопили Лопахина и Вяземская.

– Я же вас предупреждала! Не шумите, ничего не говорите! Дайте мне объяснить, а потом будем думать. Я тоже не уверена во всех деталях. Но для того и существуют обсуждения.

– Но для этого нужен опыт! Нужно время, силы.

– Поверьте, у женщин в нашем возрасте это все и уже есть, и еще есть, – улыбнулась Кнор. Она почувствовала, что завладела вниманием, что первая реакция, реакция отторжения, неприятия, позади.

– А если серьезно, то я это вижу так, – голос Кнор снова стал сухим и деловым, – перед вами, Никита, стоит задача «раскрутить» отель. Сделать его популярным местом не только в городе и округе, но и в области, а может, дальше, за ее пределами. Для этого нужна грамотная реклама. На первом этапе надо заниматься каждым потенциальным клиентом в отдельности. Персонально. Вместе с тем необходимо предпринять шаги, которые привели бы к первым доходам. То есть подумать о массовом клиенте. Вы были очень правы, что сделали ставку на ресторан. Ресторан – это не только еда. Это еще и продукты. Собственного изготовления. Вам мысль моя ясна?

– Ясна, я думал об этом, но руки не дошли, – вздохнул Никита, – да и лето сбило с толку, вроде народ пошел…

– Понятно, – кивнула Кнор, – к сезонному туризму мы еще вернемся. Это очень нужная и выгодная штука. А пока надо составить подробный план мероприятий, шагов, которые реанимируют ваше прекрасное начинание.

– Но кто этим займется все-таки?! – Никита посмотрел на подруг. Лопахина и Вяземская, в свою очередь, буравили взглядами Кнор. Она выступала сейчас с очень ответственным предложением, но даже и не подумала предварительно посоветоваться с ними.

– Мы и займемся. Мы. Трое. Опыт и квалификация у нас есть.

– Я даже и не знаю, что ответить, так все неожиданно. Я боюсь. Боюсь, как бы не сделать хуже, – откровенно признался Звягинцев.

– А вы подумайте. Тем более что для начала мы составим для вас серьезный бизнес-план. Все распишем по часам, по минутам, по действиям. Почитайте, подумайте и, если хотите, соглашайтесь.

– А вам зачем это надо? – с любопытством спросил Никита.

– Мы давно хотели заняться стоящим делом. Понимаете нас? – Кнор проникновенно посмотрела на собеседника. Никита ничего не понял из этого ответа, кроме того, что его дамы весьма головастые и энергичные.

– И что это было?! – Лопахина в упор посмотрела на Софью Леопольдовну. – Как это понимать? И от чьего лица, от чьего имени ты сейчас выступала?!

Вяземская очень хотела присоединиться к Зинаиде Алексеевне, но в памяти еще сохранились те дни, когда они в этом маленьком домике ссорились. Ох, какие тогда были нелегкие времена – деться некуда, приходится и терпеть, и дуться, и мириться через силу. Нет, Ольга Евгеньевна совсем не хотела возврата к этому. В конце концов, надо выслушать Софу. Она не глупая и пустопорожние разговоры вести не любит.

– Зина, давай постараемся вникнуть в суть дела. А потом уже будем сердиться. – Вяземская сходила за чайником. – И, наконец, попробуем твои знаменитые гренки. Я так и не успела это сделать!

– Еще бы, не до гренок здесь, – возмущенно пыхнула Лопахина, но тон ее потерял былую агрессивность.

– Не сердитесь. Я понимаю, что должна была посоветоваться, но я боялась, что мы опоздаем. Что из-за промедления лишимся своего шанса. В конце концов, отказаться никогда не поздно. Никто нас не неволит!

– Софа, ты можешь не объяснять. – Лопахина опять повысила голос.

– Зина, в конце концов, дай человеку сказать. Что ты нападаешь, не понимая сути?! – Вяземская решительно встала на сторону Кнор. – Может, это дельное и очень нужное нам сейчас предложение!

– Девочки, я постараюсь все объяснить! – Кнор даже встала. – Мы прожили здесь почти полгода. Первое время, когда мы только переехали, как вы помните, все было прекрасно. Мы радовались, что совершили этот шаг. Для нас это был поступок – мы сбегали от той жизни не потому, что капризничали, и не потому, что томились от безделья. Мы сбегали, потому что не могли сами себе ответить на многие вопросы. Мы сбегали от сомнений, от внутренней потерянности. И знаете, что я думаю? Ведь нас могли упрекнуть, мол, копаетесь в себе, а пошли бы работать, занялись бы делом, помогали бы несчастным и бедным, глядишь, и не терзались бы от душевных проблем. Могли так нам сказать? Могли. Типа, трудотерапия – вот лучшее лекарство. Ну, на рудники, в угольные копи – и будете здоровы. Но так думают только дураки. Прямолинейные дураки. Потому что соответствие жизни человека и его души – это тонкая, нежная и очень уязвимая область, в которую вторгаться может только сам человек. Обладатель этой самой души. Мы поступили правильно, сделав попытку убедиться в собственной силе. В собственной значимости.

Кнор перевела дух, глотнула воды и продолжила:

– Помните первые дни здесь?! Это было так прекрасно! Мы – свободные, умные, решительные. Перед нами открылся мир возможностей. Не потому что раньше он был закрыт, а потому что мы, оставшись наедине с собой, сумели открыть в себе то, что так тщательно за эти годы запрятали: веру в себя и собственные силы. Но потом прелесть новизны притупилась. И собственное мужество, и решительность, и предприимчивость – сколько же можно этим восхищаться?! – все поблекло, померкло, остались три тетки без дела, без цели, без обязательств и обязанностей. Вы мне скажете про наших детей? Про наши семьи? Да, но мы бросили их. И предпочли себя и собственную самостоятельность. А самостоятельности никакой особой и не было. Нас ничего не держало на плаву, кроме эмоций, кроме восхищения собой. Девочки, а как долго это может продолжаться? Совсем недолго. Вряд ли мы протянем до весны. По моим прогнозам, после Нового года мы засобираемся домой и появимся там под насмешливыми взглядами домочадцев. «Ну, – скажут они снисходительно, – нарезвились старушки, пора и честь знать. Вот и слава богу!» Может, конечно, и не скажут, но подумают точно. И что дальше?! Ответ – скорее всего, ничего. Как мы жили, так и станем жить. И никакого большого, чудесного события не переживем. Мы не сможем ни себя удивить, ни близких, не сможем гордиться тем, что совершили невероятное. И у нас вряд ли будет то, что заполнит всю нашу жизнь!

– А внуки? – тихо подала голос Вяземская.

– Внуки, как и дети, имеют обыкновение взрослеть. И уносят с собой свои миры. Они их нам не оставляют. И мы опять делаемся одинокими, – сухо ответила Кнор.

– Ты права, – Лопахина вздохнула.

– Да, я права. И еще я очень удачно выбрала комнату. Я не могла из своего окна ничего видеть, кроме гостиницы. Сначала меня это раздражало. Потом – заинтересовало. А через некоторое время я стала записывать то, что вижу. Очень любопытная штука – наблюдения и анализ увиденного.

– Не сомневаюсь, – с иронией отметила Лопахина, но Кнор даже не обратила внимания на ее слова.

– Никита Звягинцев – способный молодой человек. Но у него очень много других обязанностей, а потому он бессилен против жадности, лени, разгильдяйства. Могу сказать, что, даже если бы в его гостинице было много постояльцев, это не продлилось бы долго. Сервис, обслуживание, обхождение – все поставлено из рук вон плохо. Вернее, этого нет вообще. Он набрал людей, которые не знают, как надо работать в гостиницах.

– А ты знаешь? – Лопахина вздернула бровь.

– Знаю, – в свою очередь, не моргнув глазом, ответила Кнор, – я путешествую последние семь лет и видела десятки отелей, пансионов, гостевых домов. Мне кажется, я знаю все про гостиницы. И знаю, как сделать их удобными для проживания!

Кнор, улыбаясь, посмотрела на подруг. А сказать тем было нечего. Действительно, Софа всегда была предельно внимательна, любознательна и дотошна. Не исключено, что она теперь отлично разбиралась в тонкостях гостиничного дела.

– Видишь ли, порядок в гостинице – это замечательно, но ведь и постояльцы нужны. Откуда-то их брать надо! – заметила Вяземская.

– Конечно. И я знаю, откуда. Во всяком случае, попытаться можно! – Кнор торжествующе посмотрела на подруг. – Об этом я тоже расскажу. Сейчас я хочу только обратить ваше внимание на то, что, пока мы тут горячо обсуждали, что нам делать и куда бежать…

– Да, мне казалось, что мы попали в западню! Жить здесь можно, но заработать денег на эту жизнь нельзя, – перебила ее Вяземская.

– Леля! И я о том же! Мы были почти в безвыходном положении, но судьба подсунула нам под нос решение проблемы. Вот она, желтеет новым фасадом.

– Софа, мы это уже поняли. Речь идет о гостинице, – едко заметила Лопахина.

– Да, вот наша работа, в шаговой доступности от дома. Работа, которая азартна, интересна, которая принесет деньги. Работа, с которой мы обязательно справимся. Почему? Потому что ты, Зина, отличный кондитер, пекарь и вообще можешь быть шеф-поваром ресторана. Никто, кроме тебя, Леля, не украсит лучше жилье, никто не проследит за порядком, никто не придаст лоск и аристократизм самым простым предметам. А я постараюсь сделать так, чтобы к нам ездили. Я воспользуюсь своим опытом путешественницы и постараюсь обеспечить гостиницу постояльцами. А втроем мы будем силой. Мы станем горой стоять друг за друга, станем глазами, ушами друга друга. Мы не позволим загубить такое хорошее дело. Ведь положа руку на сердце – это прекрасный дом в прекрасном месте. Здесь столько можно сделать для отдыхающих. И их детей. Вот я и предложила, чтобы Никита взял нас на работу.

– Ты молодец! – восхищенно воскликнула Ольга Евгеньевна. Простота решения ее изумила. Тем более что в таком изложении все выглядело предельно ясно. Раз – и вот ты уже хозяйка гостиницы, и гостей у тебя полно, и ресторан работает, и там приемы, обеды, ужины. И вот слава о них гремит по всей Рузе и даже Подмосковью. А потом начнут из Москвы приезжать! Ольга Евгеньевна была мечтательной и восторженной натурой.

– Но если у нас не получится?! – Лопахина сурово посмотрела на Кнор.

– А у нас должно получиться. Почему это не получится?! Ты что, в себя не веришь? Я – верю!

– Никита тоже верил, однако же гостиница терпит убытки.

– Ну и что. Никита допустил ошибки. Но он был один. Сейчас нас вместе с ним четверо! Так почему же не попробовать?!

– Попробовать можно, – согласилась Лопахина, – тем более что вариантов у нас пока не густо.

– Вот, я об этом же. И еще. Мне кажется, что Звягинцев… ну, как бы это сказать поточнее… Он умеет слушать. Его можно убедить, он вникает в детали. С ним получится нормально общаться. Ведь хуже нет, когда тебе отдают приказания и требуют их выполнения любой ценой.

– Да, Никита производит приятное впечатление. За эти полгода мы ни разу не столкнулись с его неприятным поведением. Правда, он такой деловой – когда с ним разговариваешь, кажется, что он думает о чем-то постороннем. Но это же не недостаток! – добавила Вяземская. – Может, действительно к нему работать пойти? Зина, как ты думаешь? – Ольга Евгеньевна обратилась к Лопахиной, поскольку опасалась непредвиденной стычки между ней и Кнор.

– Я ничего не думаю. Мне кажется, что прежде всего надо понять, насколько это интересно финансово. Знаете ли, заполучить исполнительных и совестливых дур за копейки – соблазн велик. Мы и глазом не моргнем, как окажемся в кабале. И съехать нельзя, и денег не платят, и требуют по полной!

– Ну что ты все видишь в мрачном свете. Мы ведь и договор составим сами, и все детали обговорим и в этом договоре пропишем.

– Ну, если Звягинцев на такое согласится! – хмыкнула Лопахина.

– Не согласится – его трудности. Мы должны себя ценить и уважать, как бы ни нужны были нам деньги! – воскликнула Кнор.

– Все правильно, давайте займемся договором! – Вяземская пошла за ноутбуком.

– Да, лучше все самим подготовить и отдать ему. А там можно и обсуждать.

– Девочки, но сначала план работ! Это главное! Это основание для принятия нас на работу. Мы должны предложить антикризисный план! – Кнор достала сигареты и, покосившись на Лопахину, спросила: – Я покурю в доме, в виде исключения?

Глава восьмая

Все проблемы начинаются тогда, когда сталкиваются амбиции. Подруг еще не взяли на работу, еще владелец гостиницы не узнал ничего об их планах, но уже Вяземская успела обидеться на Лопахину, а Кнор решила, что может командовать Вяземской. Подруги еще не продвинулись дальше второго пункта антикризисной программы, но уже раза три поссорились.

– Воля ваша, я отказываюсь принимать в этом участие! – Лопахина откинулась на спинку кресла. – Вы даже слушать друг друга не можете!

– А почему я должна думать, как мне велит Софа?! Я вообще, может, не хочу делать именно так! У меня свой взгляд на проблемы! И я хочу самостоятельно принимать решения. У Софы есть свое поле деятельности! Пусть она там и командует!

– Леля, зря обижаешься, я ведь исхожу из привычек, из традиций отдыхать и путешествовать того контингента, который планирую пригласить к нам. Я же не просто так что-то говорю…

– Так ты поясни, что и для чего, а потом уже указывай! – Вяземская призвала в союзники Лопахину: – Зина, ведь я права!

– Девочки, так дело не пойдет, сейчас мы перегрыземся. Софа, ты была права, начинать надо с плана. С того, что мы в первую очередь должны сделать. А потом уже распределим задачи между собой. Итак, Софа, давай рассказывай, Леля будет это дело печатать, вносить поправки станем на ходу.

– Отлично! Я ведь так и предложила с самого начала! – Софья Леопольдовна выразительно посмотрела на Вяземскую.

– Не отвлекайся, – поторопила ее Лопахина, заметив этот взгляд.

– Итак! Начнем с главного – с клиентов. С гостей, которые должны приезжать сюда. Я думаю, что необходимо рассматривать несколько вариантов отдыха для клиентов с разными целями. Первое – это те, кто ехал мимо. Случайные проезжие. Второе – это плановые отпускники. Те, которые приедут сюда, заранее оплатив проживание. Третье – корпоративные клиенты, которые не только проводят здесь семинары и прочие тусовки, но также планируют снимать гостиницу на праздники. Кстати, о праздниках. Это еще одна статья дохода. Семейные заезды, бабушки с внуками, мамы с детьми на каникулах – все это тоже надо учитывать. И, наконец, наша гостиница как часть большого путешествия, часть туристической поездки по Москве и Подмосковью. Понимаете, как Владимир – часть Золотого кольца.

– Да, но эти места не Золотое кольцо. Здесь памятников гораздо меньше, интерес не такой высокий, – заметила Вяземская.

– Это как подать! Все зависит от упаковки, это раз. Во-вторых, ты не права – здесь рядом много что можно посмотреть: Звенигород, Бородино, сама Старая Руза, Новый Иерусалим. Он, конечно, не очень близко, но доехать можно. Тем более на комфортабельных автобусах.

– А где мы их возьмем?

– Ну, это с Никитой надо поговорить, а вообще-то транспортных агентств хоть отбавляй. Мы и сами эту проблему можем решить. И представляете, если потом у нас будут свои автобусы, большие, туристические, с полным комфортом?! Мы их в аренду сдавать сможем! Тоже статья дохода.

– Ну, эти деньги пойдут на их обслуживание. Очень много так не заработаешь!

– Это как дело поставить! – У Кнор на все имелся ответ. Казалось, она знает что-то такое, что дает право быть самоуверенной.

– Ну, это да! – иронично протянула Лопахина.

– Зина, я дело говорю! Сама знаешь, все зависит от цели. Вот у Никиты была цель – «просто гостиница». Ну, типа, стоит домик, захочешь – переночуй. У нас будет другая концепция – семейный отель, который продолжает старые традиции. Допустим, в этом самом доме была гостиница, держали ее те самые купцы, которым принадлежало здесь все: и дом, и парк, и поле. Понимаете, нужна легенда. Красивая и уютная. Под эту легенду нужна программа отдыха. И реклама. Впрочем, – Кнор перевела дух, – нужны еще и связи.

– Где же мы их возьмем?! – Вяземская пожала плечами.

– Если очень постараться – найдем! – и опять Кнор была уверена.

– Так, с гостиницей все понятно – что с рестораном? Я себя не представляю шеф-поваром, если честно. Конечно, справлюсь, но вообще-то я кондитер.

– Так и оставайся им! – рассмеялась Софья Леопольдовна. – Ты для всех будешь шеф-поваром, а на самом деле станешь и шефом, и кондитером, и снабженцем, и сомелье, если понадобится! Выхода у тебя нет. Нам надо сэкономить на специалистах и пустить пыль в глаза, поначалу обходясь собственными средствами и силами.

– Не много ли нам хочется?!

– Нормально! Потом будет легче, а пока… Пока мы откроем пекарню, недорогую. Там будет разный хлеб, пироги и кондитерские изделия. При пекарне – кафе. Небольшое. С самым простым набором блюд.

– А ты думаешь сюда, на край города, будут ездить, чтобы съесть яичницу?

– Сюда будут ездить погулять, заодно попить чаю, съесть булочку, потом купить хлеба домой. И если окажется недорого – перекусить. Нам надо ориентироваться пока на местное население. Оно не очень богатое. И предпочитает до сих пор пить и есть дома. Особенно старшее поколение. А его в городке большинство. Молодежь уезжает в Москву работать, там и проводит время.

– В городе есть кафе и рестораны. По вечерам там сидят люди – я видела, – сказала Вяземская.

– Конечно, но это очень маленький процент от всего населения. Нам надо сделать так, чтобы пошли к нам.

– Этого можно достичь только ассортиментом. И низкими ценами. Скидками для пенсионеров, – вздохнула Лопахина.

– Вот тебе и карты в руки. Придумай, чем привлечь клиентов. Пусть это будут полуфабрикаты, выпечка домой, торты на заказ, пирожные. Кстати, как рассчитывается норма дневной выпечки? Ну, так, чтобы не оставалось ничего и в то же время хватало для продажи?

– Ведется учет. Сначала изготавливается с излишками, затем корректируется норма.

– Излишки куда идут?

– Где как. Иногда персонал забирает себе, иногда по сниженной цене в конце дня продаются.

– А если продавать пенсионерам по себестоимости? Она же не очень большая для хлебобулочных изделий?

– Ну, в общем, да. Можно.

– Вот уже есть приманка. Что может привлечь обычного местного жителя? Уверена, что-нибудь еще придумаем.

– Дело за малым – придумать, – усмехнулась Вяземская.

– Да, тем более что ресторан надо создавать на базе кафе. То есть сначала кафе, потом ресторан. Сначала можно обойтись минимумом, привлечь им людей, а затем предложить и что-то солиднее.

– А теперь, Леля, – о тебе. Ты у нас должна быть домоправительницей. Хозяйкой. Знаешь, важно, конечно, чтобы в гостинице все было чисто, все блестело, было отглажено, постелено, свернуто, подано. Но так стараются в каждом отеле. В нашем будет все так же, как и в остальных, но с небольшой поправкой. У нас не будет все так обезличено. У нас будет хозяйка. Заботливая, внимательная, очень красивая и интеллигентная. Она будет встречать гостей, обходить столы за ужином, будет знать постояльцев в лицо и по именам. Даже если они останавливаются раз в пять лет, а то и реже.

Подруги принялись обсуждать детали.

Договор составил сам Никита и привез его уже через три дня.

– Я подумал, что нельзя медлить. Надо приниматься за дело, и, чтобы вам было спокойнее и интереснее заниматься всем этим, я предлагаю вам не только заработную плату, но и небольшой процент от готовой прибыли.

– Спасибо, Никита, – проговорила Лопахина, внимательно изучая договор, – главное, чтобы эта прибыль была.

– Ну, теперь это в наших общих интересах.

– Я бы хотела сразу предупредить всех, что быстрых успехов ждать не стоит, – Софья Леопольдовна обвела всех строгим взглядом, – хуже нет иллюзий и разочарований.

– Что вы, – испугался Никита, – никто ничего не ждет! Просто… надежда, так сказать, на благоприятное развитие событий.

– Вот это другое дело! – благосклонно согласилась Кнор. – Скажите, Никита, а можно мне получить все ваши документы? Учредительные, финансовые, те, которые необходимо предоставлять, когда заключаешь договоры? Лицензия, опять же, нужна…

– Конечно, все в вашем распоряжении!

– Отлично, я сниму копии и отдам все.

– Прекрасно, договоры нормальные. Никаких вопросов у меня не возникает. И про зарплаты все внятно, и выплаты по результатам года прописаны. Никита, думаю, что мы все можем это подписать. – Лопахина сняла очки и улыбнулась. Она за время своей работы столько договоров написала и подписала, что никакие детали не могли ускользнуть от ее внимания.

– Ну, тогда подписываем, и я показываю ваши рабочие места, передаю ключи и знакомлю с обстановкой.

Они вышли из дома и по узкой тропинке прошли к желтому особнячку. Никита открыл большую дверь, и все оказались в большом вестибюле. В нос ударил запах старой чистоты. Есть такой запах – он возникает в платяных шкафах, куда сложили выстиранную, выглаженную одежду и забыли о ней на пару лет.

– Окна надо открыть, отопление прибавить. – Софья Леопольдовна покрутила головой и добавила: – Можно мы все эти дорожки уберем? Они зимой только влагу собирают. Вместо них нам будут привозить специальные ковры, потом их будут стирать и сушить. Я узнавала – это не так дорого, но удобно и гигиенично.

– Да? – Никита посмотрел на дорожки цвета спелой вишни. Ему хотелось, чтобы в гостинице был уют.

– Никита, мы сделаем так, чтобы здесь было приятно глазу, но какие-то вещи надо поменять. Не волнуйтесь – мы трое запомнили вашу главную идею: гостиница – второй дом.

Кнор улыбнулась. Ей очень нравилось то, чем предстояло заниматься. В ее голове уже вертелась масса идей, всплыли старые знакомства, и не было ничего, что сейчас казалось бы невозможным. Софья Леопольдовна не помнила, когда она ощущала такой прилив сил. Этот большой дом в их власти, и они обернут обстоятельства в свою пользу.

Кабинеты Вяземской и Кнор располагались рядом, на втором этаже. Кабинет Лопахиной как шеф-повара, главного кондитера и пекаря находился внизу, недалеко от цеха, подсобок и огромного холодильника.

– Ну что я должна сказать, начнем с персонала. Никита, не обижайтесь. Никого не возьму из тех, кто работал у вас. Сама буду набирать людей.

– Как скажете, – Никита замахал руками, но все же поинтересовался: – А где вы его, персонал, возьмете? У нас источник один – Руза и ближайшие деревни.

– Вот там и возьмем. Только отбирать буду строго.

– Ах, Зинаида Алексеевна, делайте что хотите, хоть порите на конюшне. Только не дайте погибнуть.

Никита рассмеялся и, пожелав женщинам удачи, покинул гостиницу.

Подруги, провожавшие его до крыльца, слегка испугались.

– Ну, и с чего же начинать?

– С бухгалтерии. Пусть огласят наши возможности. Надо же смету расходов составить на ближайшее время, – сурово ответила Кнор и стала набирать телефон главного бухгалтера.

Испуг перед масштабностью и неизвестностью прошел быстро, как только наступила очередь решать конкретные задачи. Пока испуганная начальственным тоном Софьи Леопольдовны главный бухгалтер выруливала на лесную дорогу, ведущую к гостинице, подруги, уединившись в кабинетах, приступили к работе.

Ольга Евгеньевна быстро составила список вопросов и пустилась в обход по комнатам. Она открывала двери, осматривала одинаковые номера с одинаковой мебелью и одинаковым ковровым покрытием, заглядывала в ванные, находила там исправную сантехнику, одинаковые пластиковые шторки и опять же одинаковые коврики. Все было почти новым, функционировало, и от всего веяло тоскливым словом «евроремонт». Вяземская закончила обход и устало присела на диван в одной из гостиных первого этажа. Ей доводилось путешествовать, и жила она в отелях не самых дорогих, но в глаза всегда бросалась разница между аккуратной казенностью и домашней уютной неприбранностью. «Ну, неприбранность-то – это слишком, но вот с оформлением надо что-то делать», – подумала Вяземская и решительно набрала номер дочери.

– Лена, ты слышишь меня?! – требовательно начала Ольга Евгеньевна. – Лена, у меня очень мало времени, а потому слушай внимательно: в моей комнате, в шкафу, стоит огромная коробка с рукоделием. Там вышивка, рисунки и прочее. Мне она нужна. Привези, пожалуйста.

– Мама, я понятия не имею, где эта коробка, – ответила Лена. Она слегка растерялась от непривычно решительного и даже строгого тона матери.

– А ты пойди и найди. Тем более что я тебе сказала – у меня в шкафу, – Ольга Евгеньевна помолчала и решила добавить: – Леночка.

– Ох, мама, я даже не представляю, когда это искать. И куда везти, и кто повезет!

Вяземская хотела съязвить, что времени теперь у дочери много – у девочек есть няня, но вовремя спохватилась.

– Лена, мне это надо для работы. Причем срочно. Привези сама или попроси Толю.

– Кого? – было слышно, что Лена поперхнулась.

– Толю, Анатолия, твоего мужа, моего зятя.

– Мама, ты с ума сошла?! У него работа!

– Ничего, найдет для меня пару часов.

Вяземская отключила телефон решительно, не дожидаясь ответа. Она еще не знала, как использует свой огромный запас ручной вышивки, милых картинок, нарисованных собственноручно, салфеток, расшитых тесьмой, и прочих чудных женских вещиц. Скорее всего, эти предметы, пролежавшие столько времени в шкафу и не нашедшие места в родном доме («Мама, ну давай только без этого кружка «Умелые руки»), будут украшать номера гостиницы. «Так, теперь цветы, картины в гостиных, газетницы и прочее!» – скомандовала сама себе Вяземская и опять пустилась в обход.

Страшные пальмы, жидкие аспарагусы, чахоточные традесканции и пожелтевшая герань – все это было расставлено по этажам и создавало впечатление полной запущенности. Вяземская всегда считала, что цветы в доме должны быть в ограниченном количестве – плохой, нерегулярный уход делает места их обитания крайне неаккуратными. Ольга Евгеньевна полагала, что одного цветка вполне достаточно, главное, чтобы он выглядел прилично и под ним не было вечно мокрого ржавого пятна.

– А у нас есть какой-нибудь рабочий? Или вы уже всех уволили? – позвонила она Никите.

– Есть, завтра же выйдет на работу.

– Отлично, надо все цветы, кроме пальмы, подарить школе или детскому садику.

– Да? – грустно спросил Никита.

– Если вам они дороги, я оставлю, но перенесу в другое место.

– Что вы, поступайте как надо! Завтра будет человек, вы распоряжайтесь!

– Спасибо, – вздохнула Вяземская.

Пальму она не отдаст, приведет в порядок, и это станет достопримечательностью их заведения. А свежие цветы нужны… Их можно покупать здесь же, у населения. Это недорого, зато в каждом номере будет букетик. Хотя…

Ольга Евгеньевна спустилась в ресторан. Там гремела кастрюлями Лопахина.

– Ты не представляешь, здесь такая отличная посуда, ножи и сковородки. Денег не пожалели. Готовить и готовить.

– Но, как видишь, – Вяземская улыбнулась, – некому было.

– Да, вся надежда на Кнор. Что, интересно, она придумает?

– Она – придумает, – рассмеялась Ольга Евгеньевна, а потом добавила: – Я сегодня строго разговаривала с Леной. И потребовала, чтобы они привезли мне рукоделие.

Лопухина оторвалась от какого-то хитрого приспособления, похожего на шприц.

– Наконец-то. Думаю, она так изумилась, что обязательно привезет.

– Или она. Или Анатолий.

– Ого! – Лопахина вздернула брови. – Так далеко все зашло?

Она знала, что к зятю подруга относилась с уважением, но без любви.

– Так получилось.

– Вот и правильно. У нас тут дел по горло. Договор мы подписали, так что отступать некуда. У тебя как там? Все уже посмотрела?

– Да, все нормально, но неуютно. Гостиницу надо оживить, сделать домашней.

– У тебя получится. Ты умеешь придать всему и уют, и блеск. Наверное, в детстве так учили?

– Нет, просто мне всегда хотелось жить в маленьком домике. Самой мебель передвигать, украшать, убирать.

– Но не получилось, – грустно усмехнулась Зинаида Алексеевна. – А я вот имею свой домик, но нет у меня желания его украшать. Было, да прошло. Не с кем его разделить, так грустно.

– Это пройдет. Ты же знаешь, на месте ничего не стоит. Что-то где-то изменится, и ты почувствуешь интерес к тому, что сделала когда-то.

– Леля, я всегда хотела нормальной жизни. Семьи. И все для этого делала. Где я просчиталась?

– Нигде. Только ты, как и я, как и Софа, считала про себя, для себя, о себе. А есть другие. Им это не надо, и винить их в том нельзя.

– Да, только очень тяжело осознавать, что планы, которые ты строила, рассчитывая на двоих, нужны только тебе.

Вяземская поморщилась. Она понимала, что Лопахина пытается объяснить себе случившееся в ее жизни, но сейчас надо было заниматься делами.

– Слушай, бросай все эти разговоры. Потом, потом мы к ним вернемся, а пока скажи мне, у кого ты будешь заказывать продукты? Не хочешь Юрию Петровичу позвонить? Ну, конечно, всего у него нет, но для особых случаев…

– Леля, ты его забыть не можешь, – рассмеялась Лопахина, сразу позабыв о своих мыслях.

– Глупости. – Щеки Вяземской заалели.

– Что ты стесняешься, хороший мужик, даже трогательный. Только подойдет ли он тебе?

– Зина, ты что?! – непритворно ужаснулась Вяземская. – Я же о другом! Мне сейчас надо свои проблемы решать! А ты о мужике…

– Тебе-то он зачем нужен?

– Тапочки. Ты помнишь, мы у него тапочки войлочные обували? Я хочу, чтобы в каждом номере такие были. Понимаешь, конечно, надо посчитать, но от кое-чего можно отказаться. Например, здесь везде огромные полотенца. Ну да, шикарно, но неудобно. Сохнут они медленно, менять их надо каждый день – стирка, расходы и прочее. А положи одно большое и несколько маленьких – сами и постираем здесь, сами и погладим. Сами и положим. Уже экономия. Большие только в прачечную сдавать, где гладильные валики есть. Так вот, если эти полотенца убрать, тапочки вполне можно положить в подарок.

– Хорошая идея. Тут вообще можно здорово сэкономить. Я тоже это заметила. Все делалось с размахом, но без сообразительности. А Юрию твоему позвоню. И надо будет к нему поехать. Посмотреть хозяйство, узнать детали и договориться о сотрудничестве. Кроликов он, видите ли, не хочет разводить, а вот нам крольчатина в самый раз будет. Дорого он не возьмет за нее, а в русском меню каких только блюд из зайчатины не предлагают!

– Тогда звони и поедем. Мне очень хочется быстрее комнаты оформить. И цветы эти. Они страшные такие. Как в плохой районной поликлинике.

– Хорошо, сейчас звоню Юрию.

Лопахина пощелкала телефоном и уже через минуту громко кричала:

– Вы узнали меня, Юрий Петрович?

Вяземская вышла в зал ресторана. Совсем недавно здесь проходил ужин, вечер, посвященный открытию, и вот теперь все так стремительно катилось к краху. Ольга Евгеньевна вздохнула – Никиту Звягинцева было очень жаль. У человека имелась мечта, он не только думал о деньгах, ему хотелось сделать что-то масштабное, что привлекло бы в город людей. Вяземская очень хорошо понимала Никиту и потому еще тяжелее переживала теперешние его неудачи.

– Так, поехали, нас ждут! – Лопахина выскочила из своего кабинета. В руках у нее была сумка.

– Как? Сейчас?! Ты что, я же не одета как надо…

– Леля, это не свидание. Это работа. Тапочки тебе нужны или комплименты Юрия Петровича?

– Тапочки, что ты спрашиваешь?!

– Тогда поторопись, надо только Софе сказать.

Впрочем, сказать им ничего не удалось – через приоткрытую дверь неслась немецкая речь, похожая на брань. Увидев подруг, Кнор так замахала руками, что те попятились и захлопнули дверь.

– Нет, что это за манера так себя вести! Тоже мне – примадонна! – возмутилась Ольга Евгеньевна. В душе Вяземская обрадовалась, что Кнор не узнала, куда они отправляются, и не отпустила ехидных шуточек.

– Зря ты так. Все наши усилия будут напрасными, если Софа не сможет ничего сделать. Она взяла на себя самую трудную задачу – обеспечить отель гостями. Без них ни твои тапочки, ни мои кастрюли не нужны. Так что не будем на нее обижаться и ей мешать.

Глава девятая

Юрий Петрович встречал их у ворот. Одет он был в яркий спортивный костюм и дубленую жилетку с меховым подбоем.

– Слава богу, что не в шортах! – пробормотала Лопахина, а Вяземская покраснела и произнесла:

– Юрий Петрович, у вас даже декабрь уютный и красивый, – она указала на рябину с красными кистями, оранжевые тыковки перезрелого шиповника и белые ягоды зимника.

– О, а я из рябины варенье сварил. Вас обязательно угощу! – Хозяин с нежностью посмотрел на Вяземскую. Та покраснела еще больше, и Лопахина, дабы чего непредвиденного не случилось, сразу приступила к делу.

– Юрий Петрович, нам кое-что надо обсудить.

– Проходите, проходите! – Тот поспешил на крыльцо, распахнул дверь, и женщины почувствовали смолистый запах сосновых поленьев.

– Ах, – только и сказала Ольга Евгеньевна, размотав свои теплые платки, сняв шубу и сунув ноги в войлочные тапки.

– Да, я сначала березовые полешки кладу, а потом обязательно одно сосновое. Оно дух дает.

В комнате было тепло, ароматно, и стол стоял уже накрытый.

– Присаживайтесь, я вас покормлю.

– Что вы, мы не голодные, – стала отнекиваться Вяземская.

– Хорошо, тогда просто угоститесь вкусненьким, – не переча, согласился Юрий Петрович, и на столе в мгновение ока появился огромный поднос с закусками.

– Жаль, наливочки вашей нельзя, я за рулем опять! – сокрушалась Лопахина, а хозяин приговаривал:

– Я вам с собой дам, дома согреетесь, а вы, Оля, пейте и пробуйте! И вы, Зинаида Алексеевна, тоже.

Подруги переглянулись и вздохнули. В этом доме, может, не так красиво – вон кастрюля на подоконнике зачем-то стоит, и полотенце на видном месте, у телевизора, брошено, – но здесь чисто, тепло, уютно и очень надежно.

– Юрий Петрович, скажите, вы имеете какие-нибудь документы? Ну, как фермер? Или…

– А как же? Имею, конечно, я и налоги плачу, и в пенсионный… Как же вы так могли подумать?! Я на рынок приезжаю как частный предприниматель, и мясо у меня берут как у фермера. И в лабораторию я его сдаю. Больше скажу: я и с ресторанами работаю. Меня знают. Вы думаете, я так просто, сам по себе?! Нет, ко мне многие обращаются, и я любому могу показать все сертификаты.

Юрий Петрович говорил и посматривал на Вяземскую. Было очевидно, что это в большей степени предназначалось ей. Ольга Евгеньевна поощрительно улыбнулась:

– А мы и не сомневались. Мы ехали, и я говорила Зине, что вот у Юрия Петровича все есть. С ним можно работать.

– Да, – Лопахина ловко приняла эстафету разговора, – мы не сомневались и потому приехали поговорить о сотрудничестве.

– С удовольствием, – ответил Юрий Петрович, а сам опять глянул на Вяземскую и подложил ей на тарелку внушительный кусок копченой утки. – Вы только попробуйте! Это на березовых опилках. Они не такие пахучие, как ольховые, потому вкус птицы чувствуется сильнее.

– Спасибо, только это много для меня. Я вечером стараюсь не есть.

– Господи, да вам можно и нужно есть! Вы же худенькая!

– Это я одеваюсь так, – засмущалась Вяземская.

– Я все сразу разглядел, – игриво пропел Юрий Петрович, – вы худенькая, словно школьница!

– Гм, – прервала их Лопахина, – позвольте о кроликах и курах поговорить.

– Ой, Зина, конечно, – Вяземская спохватилась.

– Я вас внимательно слушаю. – Юрий Петрович честно старался смотреть на Лопухину, но его взгляд все равно упирался в Вяземскую.

– Ну, одним словом, – Зинаида Алексеевна повысила голос, желая таким образом привлечь внимание хозяина, – у нас сейчас в управлении гостиница. Вот Ольга Евгеньевна у нас администратор, хозяйка, так сказать, отвечает за прием гостей. Софья Леопольдовна занимается организацией туров, а я, я – шеф-повар. На мне кухня, кулинарный цех и выпечка. Мы хотели у вас покупать продукты, а потому прямо сейчас надо обсудить цены и сроки поставок. У нас, понимаете ли, времени совсем нет долгие переговоры вести. Так что прошу не отвлекаться.

– Господи, да я только рад! Мне, чем на рынок это отдавать, лучше вам. Я цены задирать не буду.

Юрий Петрович вскочил со стула, подошел к буфету, достал оттуда папку, нацепил на нос очки и обратился к Вяземской:

– Вот здесь у меня все расценки. Я «от фонаря» никогда ничего не говорю!

– Очень хорошо. Это говорит о том, что вы надежный партнер, – вежливо ответила Вяземская.

– Да, я надежный, – Юрий Петрович хотел еще больше себя похвалить, но вовремя остановился, – и стараюсь не подводить людей.

– Я готова записывать, – опять потревожила их Лопахина, – начнем как раз с кроликов, которых вы не хотите разводить. А вот нам они нужны. Количество могу сказать примерное, исходя из того, что все номера сняты на месяц.

Ольга Евгеньевна, которая видела, что хозяин никак не может сосредоточиться, допила чай, поднялась из-за стола и пересела в кресло. Юрий Петрович в этот раз был симпатичнее, не такой смешной и, как ей показалось, еще более галантный. Ну, на свой манер, конечно. Она на миг представила себя хозяйкой этого дома. «Хорошо здесь, чувствуется, что человек любит дом, внимателен к нему. Ну, красиво все расставить и повесить – это ерунда. Тут уже главное сделано – душа здесь поселилась. И Юрий этот забавный, симпатичный, его только переодеть надо. Книжки он читает», – Вяземская перевела взгляд на книжные полки и увидела старенькие, потрепанные собрания сочинений. «Наверное, зимой, когда вечера ранние, а работы в огороде нет, он читает!» – подумала Ольга Евгеньевна и умилилась такому классическому образу хозяина-помещика.

– Нет, вы мне это даже не предлагайте, мне нужно отличное мясо. Никакого второго сорта. И потом, потроха по такой цене – это безумие! Мы же берем оптом, а вы называете цену магазина! – горячилась Лопахина, а Юрий Петрович, не тушуясь, сразу начинал что-то считать на калькуляторе. Да так быстро, что клавиши выбивали какой-то задорный танец. «Они сейчас поругаются!» – испугалась Вяземская, но потом прислушалась и поняла, что с Юрием Петровичем поругаться сложно. Он с легкостью отступает, а если и отвоевывает свое, то почти извиняясь.

– Нет, зачем нам столько гусей?! Нам столько без надобности. Кроликов будем брать много. Я уже продумала меню. Куры, яйца… Так, Юрий Петрович, если мы сейчас договоримся с вами по цене, можно будет почти все брать у вас.

– А соленья возьмете? Варенье?

– Соленья не возьмем, варенье можно.

– Что так? У меня замечательные помидорчики, вы же пробовали.

– Не могу, разрешено использовать только фабричные. Вы же знаете. У нас общественное питание, нужна гарантия – ботулизм и прочее…

Не дай бог!

– А варенье?

– Варенье вообще можно не консервировать. Оно и так хранится прекрасно. Но я варенье беру для выпечки и соусов. Кстати, замороженные ягоды возьму тоже.

– Отлично, – Юрий Петрович ставил галочки в папке.

– По весне редиску и зелень у вас возьму.

– Так вам же не хватит! У вас ведь гостиница! – удивился хозяин.

– Пока хватит. Понимаете, у нас не очень большая гостиница. Леля, сколько всего номеров, на какое число человек?

Вяземская очнулась от раздумий.

– Десять номеров двухместных, пять одноместных. Вот и считайте. А еще в правом флигеле четыре номера для семей с маленькими детьми. Они отдельно, чтобы им никто не мешал и они не мешали.

– Ну, одним словом, человек тридцать, – Лопахина просматривала свои записи.

– Ну да, примерно. Кстати, если вы закончили, у меня тоже есть вопрос: Юрий Петрович, а сколько пар тапочек у вас можно было бы купить? И почем?

– Тапочки? Господи, у меня их полно. Я же зимой почти ничем не занят, сижу и шью, складываю в шкаф. Они там и лежат.

– А можно посмотреть?

– Да ради бога, пойдемте!

Юрий Петрович опять легко подскочил и, поддерживая Вяземскую под локоть, направился в прихожую.

– О, как много! – раздалось вскоре оттуда, потом последовали переговоры, громкое «нет, что вы!», после чего пара благополучно вернулась в гостиную.

– Относительно яиц – их нужно больше. Во-первых, завтраки, во-вторых, выпечка. Справитесь с поставкой? Тут надо думать, – обратилась Лопахина к хозяину.

– Ага, ага, – пробормотал тот, – решим. Это мы решим.

Покидали дом они поздно. Лопахина осторожно вела машину по подмерзшей дороге, Вяземская молчала, а в багажнике мягко подпрыгивал огромный мешок с войлочными тапками, расшитыми цветной каймой.

– Нет, Лелька, как тебе удалось «забесплатно» эти «чувяки» отхватить?

– Зина, не бесплатно. Мы договорились, что я ему вышивку в гостиную сделаю.

– Но он ведь не может этот войлок бесплатно где-то брать, ему же убыток! – не могла успокоиться Лопахина.

– Ну, значит, потом будет продавать. Договоримся. С ним, как мне показалось, приятно иметь дело.

– Ну да. Простоват, да свой рубль видит ясно.

– А как ты хотела? Это его труд, и нелегкий.

– Верно. Интересно, Софа там закончила по-немецки ругаться?! Что же она задумала?

Вернулись подруги как раз вовремя. Здание гостиницы светилось всеми окнами, и даже на улице слышны были громкие голоса. Вернее, один голос – Софьи Леопольдовны.

– Меня совершенно не интересует, как вы это будете делать! Вы – бухгалтер, вам и решать. Конечно, проще вообще ничего не считать и сдавать пустой баланс. А еще лучше получать зарплату и показывать убытки. Но давайте договоримся – либо работаем, либо ищем предлоги не работать и увольняемся!

В ответ неслось сердитое бормотание, которое, впрочем, было придушено возгласом:

– Может, нам и правда искать другого сотрудника?

– Круто заворачивает! – уважительно покачала головой Лопахина.

– С кем это она? – Вяземская поспешила в дом.

Навстречу им уже шла низенькая плотная дама в широкой норковой шубе.

– Софа, что это было? – Вяземская вздрогнула от стука двери.

– Кто это был? – Софья Леопольдовна невозмутимо прикурила сигарету. – Это был наш бухгалтер. Пока – наш.

– Да нет, мы ее знаем, что случилось между вами?

– Представляете, не хочет работать с валютой!

– Как это?

– Так. Говорит, хлопотно.

– Да что тут хлопотного? – изумилась Лопахина, которая немного соображала в финансовых делах.

– То-то и оно. Не хлопотно, а только лень. Не лень морочить голову Звягинцеву, пудрить мозги ему.

– Не увлекайся, мы уже все поняли, – Лопахина разделась, бросила куртку на диван и плюхнулась в глубокое кресло. Ольга Евгеньевна присела на стул, Кнор осталась стоять.

– Девочки, вы можете себе представить: мы здесь хозяйки? И от нас сейчас зависит все, – сказала Лопахина. Она устало вздохнула и обратилась к Вяземской:

– Доставай наливку, наконец я выпью.

– Какую наливку, и где вы были столько времени? – внимательно посмотрела на них Кнор. – И что за тюк вы притащили?

– Это тапочки войлочные. Подарки для гостей. В национальном стиле, – ответила Ольга Евгеньевна.

– Юрия Петровича навещали, если ты такого помнишь.

– Как же его забыть, он Лельку нашу чуть в жены не взял.

– Господи, Зина, я же тебе говорила, она будет издеваться. А Юрий Петрович для дела нам нужен.

– Успокойся, для дела, – Лопахина кивнула, – мы у него продукты будем покупать.

– Почему именно у него? – спросила Кнор.

– Ну, во-первых, у нас не такие большие закупки. С более солидными поставщиками цену придется обсуждать, и вряд ли они уступят. Во-вторых, этот человек не будет обманывать. Ему невыгодно. Если у нас пойдут дела, мы обеспечим все его хозяйство заказами. Только мы. И никуда дергаться не надо. Он отлично это понимает. Потому и сговорчив.

– Это вы хорошо придумали, – кивнула Софья Леопольдовна, – и вовремя.

– Почему? – поинтересовалась Вяземская.

– Готовимся к заезду гостей, – Кнор сделала паузу и продолжила: – Через три недели к нам приезжает группа немецких туристов-пенсионеров. В составе двадцати пяти человек. Не позднее завтрашнего вечера я должна отправить полную смету. Так что, дорогие, считайте все затраты, все услуги. Надо, кстати, продумать досуг…

– Ну да медведи, цыгане, «Яр»… – рассмеялась Лопахина. – Я в тебе никогда не сомневалась, Софа!

– Да ладно, – махнула рукой та, но было видно, что она не только довольна похвалой, она действительно довольна собой.

Никита, примчавшийся в гостиницу рано утром, в беспокойстве бегал по первому этажу.

– Но мы же не успеем! Понимаете, всего две с половиной недели! А у нас ничего не готово!

– Почему? Номера готовы – я только придам им домашний вид. Картины в гостиной повесим… Одним словом, Никита, не переживайте, – успокоила его Вяземская, – к приезду клиентов все будет сделано. Номера еще раз уберут, в гостиных положим книги, газеты, журналы, настольные игры.

– А это зачем? – Никита даже перестал суетиться.

– Для ощущения покоя, для удобства. Для зимних вечеров.

– Понятно. Тяжелее всего с рестораном, да, Зинаида Алексеевна?

Лопахина хотела было ответить утвердительно, но потом всех пожалела. Да, ресторан – это не подушечки на диване. Тут меню нужно, запас продуктов и готовность все переделать в последнюю минуту. Но Лопахина вдруг подумала, что давненько не было в ее жизни такого «спорта». Не было азарта, страха, не было внутренней энергии, которая сейчас помогала решать задачи. А потому она ответила так, словно ей предстояло испечь всего одну булку хлеба.

– Меню, калькуляцию и все, что касается работы ресторана, я подготовлю к вечеру. – Лопахина улыбнулась Никите. – Действительно, что так переживать? Гостиница новая, все в идеальном порядке, ресторан уже через пару дней заработает. А все остальное – это вообще раз плюнуть. Никита, не волнуйтесь, лучше давайте поговорим насчет персонала. У меня есть на примете несколько человек, но они не местные, им придется за бензин доплачивать. Но работать будут.

– Слушайте, а ведь можно жить в одном из флигелей! Освободим склад, сделаем пару комнат, и вот уже общежитие. Люди могут работать вахтовым методом. Ну, если это, конечно, удобно.

– Хорошая идея. Оставим ее про запас. Во всяком случае, если будет безвыходное положение, мы воспользуемся флигелем, – согласилась Лопахина.

– Неужели приедет сразу столько туристов? – Никита вдруг остановился и вопросительно посмотрел на Вяземскую.

– Все может быть, но если за дело взялась Софья Леопольдовна, то, скорее всего, туристы приедут.

– Отлично. Я посмотрел вчера цифры – это очень хорошие деньги!

– Я вам сегодня смету затрат по своей части дам, – сказала Лопахина.

– А я по хозяйству, – добавила Вяземская, – но они будут минимальны. Нам надо научиться все делать самим. Несколько стиральных машин хороших, и не надо ничего возить в прачечную и химчистку. Дешевле будет. Да и по-домашнему.

– Делайте, как считаете правильным, и если что потребуется, сразу мне говорите.

– Нужен разнорабочий, дворник, хотя это может быть одно лицо, и две горничные. Не больше. А, да, уборщица: – Вяземская вытащила листочек и передала его Никите. – Вот приблизительные затраты на оплату их труда. Я справилась – ставки чуть выше, чем в Рузе. Ну, чтобы привлекательнее было.

Сотрудников на кухню и в ресторан Лопахина нашла быстро. Это вообще оказалось делом достаточно простым – на основные должности Зинаида Алексеевна пригласила знакомых, официанты были сплошь из Рузы.

– А почему у вас все уволились, а теперь вы опять персонал набираете? – задала вопрос одна из девушек.

– Мы меняли концепцию отеля, – туманно ответила Лопахина. Некоторую самоуверенность она позаимствовала у Софьи Леопольдовны.

До Нового года оставалось две недели, до заезда первой группы иностранных отдыхающих – три. Кнор ходила в героях, но никаких подробностей о своих переговорах не рассказывала.

– Я боюсь сглазить, – отмахивалась она.

Впрочем, Никита Звягинцев знал детали. Его пришлось посвятить в них после конфликта с бухгалтером.

– Понимаете, живя в Германии, я немного подрабатывала. Я и сейчас это делаю, но уже реже. Я была связана с профсоюзными организациями, мы для них анкеты специальные составляли. У меня там появились знакомые. Вот к ним я и обратилась. Понимаете, профсоюзы иногда устраивают экскурсии, поездки для рабочих, для своих сотрудников. Вот я и предложила им тур на десять дней с проживанием в нашем отеле. Подмосковная Швейцария, русская зима, катание на лошадях, заодно блины и прочее.

– А как же вы цены посчитали? От чего отталкивались?

– Нашла старые расценки, чуть их повысила. Совсем немного, потому что надо привлечь людей. Потом, я знаю, что Рождество немцы будут встречать дома. Это традиция. Под Новый год билеты на самолет дорогие. А вот чуть позднее, буквально уже через пару-тройку дней, цены падают. Причем резко. Оно и понятно: вплоть до февраля – сезона лыж – никто никуда не летит, никаких праздников нет. Потому нам удобны эти сроки, и турист выигрывает. К тому же есть время подготовиться. Кстати, вы должны подписать счет, который я сегодня выставляю заказчикам. И очень надеюсь, что наша бухгалтерия все сделает вовремя. Нам ведь нужны деньги?

– Еще как. – Никита суеверно скрестил пальцы.

– Боитесь? – рассмеялась Кнор. От нее не ускользнул этот жест Звягинцева.

– Если мы сейчас не вырулим, я банкрот. Полный. И буду продавать гостиницу. Дай бог, удержать сервис.

– Он тут при чем?

– Долги накопились.

– Большие, если можно спросить?

– Нет, не очень, но они есть, а это очень нервирует.

– Согласна. Думаю, что все будет хорошо. Вы бы в ресторан зашли. Там такое творится! Зинаида Алексеевна потрясет всех своим меню. Кстати, она поставщика отличного нашла. Фермер. Просто-таки кулак в хорошем смысле слова. Все-то у него есть, все он выращивает. Жаль, что мы не можем его консервирование использовать.

– Нет, не можем. Но мы можем другое. Мы можем открыть лавку, где будем не только хлеб продавать, булочки с пирожными и наши полуфабрикаты, но и его огурцы с помидорами. У этого фермера документы необходимые есть?

– Зина говорит, что есть.

– Вот и отлично. Пусть завозит свои деликатесы и все сертификаты. Народ хоть сам и занимается консервированием, но от соленого огурца еще ни разу не отказался.

Организационный период был самым суматошным и самым приятным – результаты деятельности сразу бросались в глаза.

Лавку, в которой продавался хлеб, булочки и разные закуски, открыли быстро. Лопахина превзошла сама себя. Она рассчитала, что большого количества изделий пока предлагать не стоит, нужно только лишь приучить население к тому, что здесь всегда свежий хлеб, недорогая выпечка и есть возможность перекусить и купить что-то с собой. Она наказала Никите срочно развесить по городу и окрестностям объявления и поставить на трассе большой рекламный щит с точным адресом и схемой проезда.

– Зинаида Алексеевна, это же расходы.

– Они окупятся, – уверенно возразила Лопахина и оказалась права. Реклама «выстрелила» – неподалеку велось строительство еще одной дороги и жилых домов. Первыми покупателями свежих булок стали рабочие, потом они начали покупать бутерброды – Лопахина делала огромные сэндвичи с огурчиками Юрия Петровича и его копченой курицей. За рабочими потянулись дорожная инспекция, сотрудники уборочных машин, просто проезжающие. Лопахина уже через неделю увеличила объем выпечки.

– Зинаида Алексеевна, вы волшебница, мы за полгода такого количества посетителей не прикормили.

– Никита, в данном случае – это почти везение. Строителям некогда и негде есть. Как правило, они перекусывают. Дорожные рабочие – тоже. Быстро, недорого, вкусно – основные правила фастфуда. Плюс верное место. Нам повезло, что сейчас здесь стали делать дорогу. Посмотрите, еще несколько месяцев назад почти никто не проезжал мимо. А теперь вынуждены, поскольку на главной дороге сужение. Это тоже в нашу пользу.

– Кто бы мог подумать!

– Да все просто. Вы не могли на это обращать внимания, вам некогда было. Я пожила у вас тут, погуляла, посмотрела, прикинула, посчитала, и теперь мы на простых булках и батонах заработаем себе на закупки.

– Это как?

– Деньги от лавки должны пойти на закупку продуктов для ресторана. И мне нужен еще один пекарь. Мы постараемся не вкладывать – тем более что нечего вкладывать, как я понимаю, – а зарабатывать, чтобы иметь возможность расширяться.

– Согласен. А вы – молодец! – Никита улыбнулся. – Я вообще не ожидал, что вы так возьметесь за дело.

– Нам нравится, – Лопахина улыбнулась, – это я от имени всех троих говорю.

Им действительно нравилось. Софья Леопольдовна, например, как только на счет гостиницы поступили первые деньги от клиентов, тут же возобновила переговоры. Теперь уже она общалась с крупнейшим туроператором, который гонял по Европе автобусы с любознательными мамашами и их чадами.

– Софья Леопольдовна, зачем это нам? – вопрошал Никита. – Во-первых, в Россию никакой автобус не поедет, а, во-вторых, что мы делать будем с мамашами и детьми?

– Никита, главное, в разговор вступить, а там уже можно и определиться. Вдруг им что-то покажется интересным.

И точно. Интересное подсказала сама Кнор. Она, ведя долгую, обстоятельную переписку, сначала предложила детские развлекательные недели.

– Пусть мамы с детишками приезжают. У нас программа будет такая, что всем станет интересно, – многословно убеждала Кнор собеседников. Те вроде бы сомневались: куда в Россию детей везти?! Но потом, видимо, прикинув, поразмыслив, попросили посчитать несколько туров. Кнор потребовала от Никиты полного демпинга. Тот схватился за голову и прокричал, что эти мамаши его разорят.

– Нет, мы сначала уступим, а потом возьмем свое.

Так оно и случилось. Одна за другой пришли заявки от двух православных приходов. Прихожане хотели побывать в монастырях Подмосковья.

– У нас уникальное предложение. Мы находимся в самом сердце старинных русских земель. Рядом не только Руза, но и Звенигород с его действующими монастырями, древним городищем. Мы можем организовать экскурсии в Новый Иерусалим, Сергиев Посад. Это все близко от нас. Транспорт у нас свой. А условия отличные. Вот сейчас вернется группа, поинтересуйтесь, – слегка блефовала Софья Леопольдовна.

Собеседник что-то говорил, Кнор соглашалась, потом над чем-то смеялась – результатом была просьба посчитать тур на десять человек.

– Откуда они это взяли? Откуда они знают, что мы такое можем предложить? – спросил Звягинцев.

– Никита, я везде, где только можно, разместила нашу рекламу, счета у бухгалтера, но там суммы небольшие.

– Да? – Никита удивился. Почему он, открывая отель, не подумал о таких мелочах? Почему он считал, что люди сами к нему поедут?!

– Никита, вам сложно было заниматься всем сразу, – в который раз успокоила его Кнор, – а теперь пройдемся по нашим соотечественникам.

– Они тоже к нам поедут?

– Думаю, да. Люди тоскуют. Поверьте мне. А мы сделаем упор на ностальгию, может быть даже, вспомним советское прошлое. Надо подумать…

– Ну-ну.

Никита, который полюбил теперь сидеть в кабинете Кнор, только восхищался ее азартом и куражом.

– А вдруг не справимся? И почему сейчас только иностранцы?

– Во-первых, справимся. Во-вторых, нужен задел. Нам выгодно сейчас с ними работать, посмотрите сметы. Задел создадим, а дальше поглядим. К этому времени мы уже будем известны как организация, которая работает с международными туроператорами. У нас появится имидж, репутация. Отсюда – ценообразование. Кстати, я уже придумала программу на следующий год, на зимние школьные каникулы. Мы тут можем языковой лагерь устроить. Сейчас на эту услугу спрос огромный.

– А где преподавателей взять?

– Как где? Рядом Москва. А еще можно спортивный детский лагерь и даже курсы кулинарии. Это очень модно. Зинаида Алексеевна у нас кондитер со стажем, она может такие курсы вести. Кстати, надо бы объявления по коттеджным поселкам разбросать – там жены-домохозяйки без дела сидят. И еще, Никита, хорошо бы маленький салон красоты. Совсем маленький.

– Для кого?! Здесь же лес!

– Ничего, когда будет много гостей, может, и пригодится. А может, нет. Одним словом, над этим надо подумать.

Никита только диву давался, как много всего можно было сделать, имея один небольшой отель.

В городе о них тоже заговорили. Причем сначала заговорили о лавке, в которой можно купить хлеб, булки и соленья. Потянулись осторожные и насмешливые покупатели. Никита исходил негодованием, прислушиваясь к репликам гостей.

– Господи, да вот еще, покупать за такие деньги! – ворчали старухи, которые, казалось, добрались сюда, только чтобы эту фразу и произнести.

– Ну, у нас в булочной дешевле.

Никита специально сгонял туда на машине и проверил цены на подобный хлеб. Оказалось, что старухи врут. Врут из вредности. Хлеб в городе и даже по окраинам был дороже. «Тогда почему не берут, а ворчат?» – недоумевал он, жалуясь Лопахиной.

– Успокойтесь, будут брать. Это деревенская манера, показать, что не очень-то хотелось. А мы сейчас скидочки сделаем. Например, на вишневые пироги.

Лопахина сделала скидку. И вишневые пироги скупили эти самые зловредные старушки. А потом хлеб стали покупать.

– Все хорошо, только вот ехать к вам надо! – пожаловалась одна из них.

– Привозить станем. На площади фургон будет. – Никита бросился в администрацию договариваться о торговле с машины.

В конце концов лавка заработала по-настоящему, хлеб брали, на все остальное тоже пошли покупатели. Лопахина возилась с меню, делала калькуляцию блюд и высчитывала все до копейки.

Приближения Нового года подруги не заметили. Вместе с ними его не заметил и Никита. Одиночные случайные постояльцы, редкие посетители ресторана – это сейчас их всех не очень волновало. Их новый год начинался не как у всех, первого января, он начинался в день приезда первой большой группы туристов.

Глава десятая

Ольгу Евгеньевну за последние три недели неоднократно посещала мысль о том, что из всех, кто готовит отель к приезду гостей, у нее самые легкие обязанности. В самом деле, разве это сложно – чистота номеров, обстановка, свежие цветы, газеты, журналы, отсутствие пыли в закоулках и прочие обычные в домашнем хозяйстве детали? С этим Ольга Евгеньевна справлялась легко. Просто играючи. Особую прелесть этой деятельности придавала возможность мелко креативить – сувенирчики, подарочки гостям, безделушки в гостиной. Все, от чего получает удовольствие домашняя хозяйка, присутствовало в работе Вяземской. В конце концов, когда все было проверено-перепроверено и даже пульты от телевизоров оказались протерты специальным составом и вложены в целлофановые чехольчики – мол, все стерильно, – Ольга Евгеньевна стала заходить в ресторан, в администрацию к Софье Леопольдовне и предлагать свою помощь.

– А у тебя все сделано уже? – удивилась последняя.

– Да, – кивнула Вяземская и на всякий случай промолчала о том, что в ее кабинете в шкафу даже висят платья, которые она будет менять, выступая в роли домохозяйки.

– Тогда отдыхай, набирайся сил. Тебе все еще только предстоит!

Вяземская удивилась, но Кнор, будучи опытной путешественницей, прекрасно знала, что горячие денечки у подруги начнутся, как только первый гость переступит порог гостиницы. «Главное, чтобы приехали! – думала про себя Ольга Евгеньевна. – С остальным – справимся».

И вот свершилось! Небольшой комфортабельный автобус мягко прокатился по аллее и остановился у крыльца. Ольга Евгеньевна выглянула из окна второго этажа. Михаил, тот самый, который исполнял обязанности разнорабочего и дворника, поспешил распахнуть широкие двери. Автобус шумно выдохнул, и на скрипучий снег высадились говорливые и улыбчивые немецкие пенсионеры. «Так, пора!» – скомандовала себе Вяземская, поправила бантик на строгой атласной блузке и, изящно покачиваясь на небольших шпильках, стала спускаться по лестнице.

– Рады вас видеть в нашем отеле! – хорошо поставленным голосом по-английски произнесла Ольга Евгеньевна. Она улыбнулась, прошла за высокую конторку и стала лично оформлять каждого гостя. Она записывала имена, попутно интересовалась перелетом, погодой, которую они оставили на родине, желала приятного отдыха и вручала ключи. «Потом этим займется Оксана, только пусть подучит английский!» – думала Вяземская, замечая, как смущается помощница, которую ей выделил на первый день Никита.

– Прошу, располагайтесь, и ждем вас в нашем ресторане в четыре часа дня. У нас сегодня торжественный обед по случаю вашего прибытия.

Пенсионеры галдели, улыбались, что-то лепетали по-английски, потом переходили на немецкий, который Вяземская знала чуть-чуть, но и этого хватало, чтобы гости остались довольными.

Через тридцать минут Ольга Евгеньевна поняла, что ее скулы онемели. «О, так вот от чего могут быть производственные травмы. От улыбок», – мелькнуло у нее в голове, и она тут же опять улыбнулась.

Наконец, в холле осталась одна пара и молодая женщина. Вяземская быстро выдала паре ключи и подняла глаза на женщину.

– Я рада вас видеть, – произнесла она, но та ее перебила:

– Тетя Оля, я еще не забыла русский! Узнаете меня?

Вяземская пригляделась и только сейчас поняла, что перед ней Анна, дочь Софьи Леопольдовны.

– Аня! Мама знает, что ты приехала?! – Вяземская чуть ли не закричала и бросилась обниматься.

– Ой, вы меня задушите! Ой, щекотно! Нет, мама не знает, это сюрприз. У меня вообще много сюрпризов!

– А как ты сюда попала, как узнала, что у нас будут туристы?!

– Тетя Оля, городок у нас маленький. А потому о маминых переговорах я узнала буквально на второй день. И очень обрадовалась. Так что выдавайте мне ключ!

– Аня, вот, возьми! Но погоди, надо маму найти. Она, наверное, в своем кабинете. У нее совещание с владельцем…

– Где? В своем кабинете?! – удивленно расхохоталась Анна. – Мама работает?! Все так серьезно?!

– Ты не смейся! – остановила Анну Ольга Евгеньевна. – Она работает, и работает отлично. Твоя мама, можно сказать, спасла этот отель. Так что у нее есть чему поучиться.

– Да я же не сомневаюсь. Просто это так удивительно все. Она давно ничем не занималась. Только анкетами…

– Это так кажется, что человек ничем не занят, а на самом деле он незаметно для всех двигается к определенной цели.

– Наверное. – Анна покачала головой. – Так, когда я ее смогу увидеть? Хотя давайте ей сюрприз сделаем! Пока ничего не будем говорить!

– Хорошо, поднимайся в номер, располагайся… Аня, я вообще не понимаю, как мама не узнала, что ты прилетишь. У нее же списки гостей были, хотя, может, все сразу в бухгалтерию отдали, а у нее осталось только общее количество гостей. Аня, погоди, давай-ка на минутку зайдем в ресторан.

– Я не голодна, в самолете кормили.

– Ну, от обеда ты не отвертишься, а сейчас я тебя кое с кем познакомлю.

Они вошли в ресторан, где все было готово к торжественному обеду.

– Вот это да! – воскликнула Анна, увидев красиво сервированные столы, живые цветы в вазах и маленькие свечи.

– Да, мы умеем сделать, как надо, – согласилась Вяземская. Она тоже осталась довольна увиденным – украшение ресторана было ее рук делом.

– Зина, можно тебя на минуту?

Вяземская заглянула на кухню. Там бурлила деятельность, в хаотичности которой присутствовал смысл.

– Леля, потом, у меня сейчас ни минуты!

– Зина, это важно.

– Хорошо. – Лопахина оставила в покое кулинарный шприц и вышла.

– Зина, узнаешь? – Вяземская подвела подругу к Анне.

– Аня! Господи, вот мама обрадуется!

– Ну, это еще неизвестно, – загадочно произнесла Аня и расцеловала Лопахину. – Я вас по фотографиям все больше знаю, но ужасно рада видеть.

– Ты вместе с туристами? – Лопахина внимательно посмотрела на гостью.

– Ну да. Воспользовалась моментом.

– Очень хорошо. Вот это подарок! Мама недавно сокрушалась, что на Новый год не была с вами.

– Ты иди устраиваться. На столе в номере найдешь расписание – там все мероприятия, которые ждут гостей. В четыре обед. Маму найдешь на втором этаже…

– Нет-нет, с ней я увижусь на обеде. Так лучше. А сейчас приведу себя в порядок.

– Вот и отлично!

Анна пошла к лестнице, а Вяземская и Лопахина переглянулись.

– Сюрприз. Как ты думаешь, какой? – спросила Лопахина.

– А это неважно, главное – она здесь. Помнишь, как Софа переживала, когда твои сыновья приезжали. Она скучает, хоть и виду не показывает.

– Конечно. Ей труднее, чем нам. Мы с тобой вроде и уехали, а все под боком, в получасе езды. А ее Аня далеко, к ней не смотаешься на полдня.

– Зина, когда ко мне Лена с Анатолием приехали, я чуть не расплакалась. Вроде и обиделась на них, и жизни своей хочется, и понимаю, что молодые должны сами по себе жить. А как увидела, подумала, что вот прямо сейчас вернусь, только бы рядом с ними быть. И с внучками.

– Ты не ругайся на них и не обижайся. Они ведь не просто так с собой девочек взяли. Они о тебе подумали. О том, что ты захочешь их увидеть.

– Да, я хуже о них думала.

Вяземская вспомнила о том, как несколько дней назад вдруг случилось то, чего она никак не ожидала. На улице были сумерки, она находилась в одном из номеров и убеждала Никиту поменять освещение. Ольга Евгеньевна говорила, что затрат совсем немного, зато казенные, стандартные комнаты при помощи скромных настольных ламп превратятся почти в домашние.

– Понимаете, зима, холод, а здесь уютный полумрак.

– Ох, Ольга Евгеньевна, ну это же деньги!

– Никита, не очень большие, я все посчитала, ну негоже в жилом помещении устраивать освещение операционной.

– Ох! Даже не знаю. – Никита подошел к окну и обрадованно воскликнул: – К нам гости! Уже, первые гости. Машина дорогая, целая семья.

– Ну, встречайте, Никита, а я сейчас тут все приберу и спущусь, – устало сказала Ольга Евгеньевна.

Никита, довольный тем, что разговор о настольных лампах прекратился, сбежал по лестнице, и уже снизу послышался его оживленный голос:

– Мы очень рады видеть вас. Прошу к администратору, она сейчас все оформит. Хорошо, что с детьми, у нас есть где погулять, и санки есть, и лыжи. Все, что хотите.

Он что-то еще хотел добавить, обращаясь к семье с двумя девочками, но Ольга Евгеньевна, показавшаяся на лестнице, его перебила:

– Никита, это ко мне. Это моя дочь, зять и внучки.

Говоря все это, она очень радовалась, что солидно выглядит сейчас. Что надела тонкое шерстяное платье с белым воротничком и что («Слава богу, Леля, ты помолодела на двадцать лет!») отрезала свои длинные волосы. Теперь у нее была коротенькая стрижка, резвые завитки которой придавали лицу задорный вид.

– Мама! Ну наконец-то! Ты подстриглась! – Дочь Лена осталась верной себе.

– Ольга Евгеньевна, вы потрясающе выглядите! – зять Анатолий не мог скрыть восхищения.

– Бабушка, ты что, стала молодой?! – закричали внучки.

– Дорогие мои, – легко сбежала к ним по лестнице Вяземская, – дорогие мои девочки!

Она обнимала внучек и старалась не расплакаться.

Никита Звягинцев был понятливым и душевным.

– Очень рад, очень рад вас видеть здесь. Должен сказать, что без Ольги Евгеньевны мы бы тут не справились. На ней столько всего лежит, что, боюсь, она совсем не может вас навещать. Но это моя вина! Только моя. А потому приглашаю вас пожить здесь. Ну хоть пару дней. Больше не могу предложить – ждем большое количество гостей, надо все подготовить. Но эти выходные – ваши. Выбирайте любой номер. Ольга Евгеньевна, устройте ваших близких, и я вам даю два отгула. Никакой работы – гуляйте, отдыхайте, общайтесь. А я прощаюсь, меня дома сегодня заждались. Пятница все-таки.

Никита галантно попрощался со всеми, подмигнул Вяземской и выплыл с поистине королевским достоинством.

– Ну, пойдемте, я вам покажу ваши апартаменты. – Вяземская направилась во флигель, где находились номера для постояльцев с детьми.

– Ольга Евгеньевна, спасибо большое, но я оплачу наш отдых, – зять Анатолий был неумолим. – Иначе сей же час уезжаем. Правда, Лена?

Вяземскую перехитрить не удалось – эти вопросы всегда решал Толя, а потому обращение к жене было просто вежливостью.

– Толя, как ты считаешь нужным, так и поступи. Можно и не платить.

– Мне удобней заплатить, тем более, как я понимаю, этот ваш бизнес только набирает обороты, – Толя усмехнулся.

– Правильно понимаешь, – улыбнулась Вяземская.

Эти два дня стали настоящим праздником. Никто из членов семьи ни разу не вспомнил о прежних распрях, никто никого не обидел, каждый старался быть предупредительным и ласковым. Через пару часов напряжения все почувствовали облегчение – быть добрыми друг к другу оказалось очень приятно.

– Если вам потребуется деловой совет, обращайтесь, – молвил зять Анатолий, ведя тещу, закутанную по брови в бледно-сиреневый палантин, по заснеженной аллее, – и вообще, звоните чаще. Приезжайте. Девочки скучают.

– Спасибо, Анатолий. Думаю, придется обратиться за помощью. И приезжать буду.

Проводив тогда родственников, Вяземская заглянула на кухню. Лопахина там теперь проводила все вечера. Она составляла рецепты, экспериментировала с соусами и выпекала «на пробу» булочки и хлеб.

– Ну-ка, отломи кусочек, попробуй! – Лопахина протянула Ольге Евгеньевне половинку горячей булки.

– Ох, Зина, я, дегустируя твою стряпню, скоро ни в одни брюки не влезу.

– Влезешь, у тебя конституция такая, – отмахнулась Лопахина. – Ну как?

– Хорошо, только мало соли. То есть ее вообще нет. И слишком много тмина.

– Да? – Лопахина взглянула на кусок, который с аппетитом ела. – Но я про твоих. Как они?

– А, – Вяземская улыбнулась. – Зина, ты мне скажи, мы в старости, наверное, становимся несносными? Ведь все дело в нас? Не в них?

– Дело во всех. Все виноваты. И все – невиновны. Понимаешь ли, парадокс совместной жизни.

– Как же с этим быть?

– Надо просто уяснить, что любые отношения меняются. Любые – между детьми и родителями, между сестрами, братьями, влюбленными, друзьями. Вот как только это примешь как данность – все становится просто. Требования и обиды сразу кажутся не такими смертельными.

– Ты сама это поняла? – Вяземская внимательно посмотрела на подругу. Та иногда уезжала навестить домашних, но возвращалась расстроенная.

– Да, но уже поздно. Впрочем, у меня есть сыновья. А это очень много! – Лопахина улыбнулась, а Ольге Евгеньевне стало ясно, что бегство подруги из дома сейчас является не спасением, а возможностью смириться с уже случившейся потерей.

Лопахина между тем с аппетитом доела кусок только что выпеченного хлеба и с чувством произнесла:

– Гадость. Надо что-то изменить в рецепте.

Дочь Софьи Леопольдовны приехала неспроста. Это и Вяземская, и Лопахина хорошо понимали. Еще они понимали, что, как ни хотела бы казаться стойкой их подруга, нежность и любовь к единственному ребенку были главными составляющими ее жизни. Как бы сурово Софья Леопольдовна ни разговаривала с дочерью по телефону, как бы ни жаловалась, на нее, сокрушаясь по поводу ее недостатков, – все равно смыслом всего была она, Аня. И сейчас подруги думали, как бы причина этого внезапного ее визита не взволновала Софью Леопольдовну.

– А может, просто так, соскучилась? – Лопахина прочитала мысли Вяземской, но тут же сама ответила на свой вопрос: – Вряд ли. Тогда позвонила бы, предупредила бы. Здесь что-то другое.

– Может, ждет ребенка? – Вяземская порозовела. Она не умела обсуждать деликатные вопросы.

– Не знаю, не похоже. Скорее, что-то в семье.

– Ну, это не самое страшное. И не удивительное. С этим Софа справится.

– Дай-то бог! – Лопахина поспешила на кухню, до обеда оставалось совсем мало времени.

Пока гости располагались в своих комнатах, Ольга Евгеньевна была внизу, у стойки. Она с волнением посматривала на телефон – ей казалось, что сейчас раздастся шквал звонков и все наперебой начнут предъявлять претензии. «Ну что такого может быть?! – успокаивала она сама себя. – Там все нормально: тепло, чисто, все разложено». И телефон действительно молчал, Ольга Евгеньевна потихоньку успокаивалась.

И вот большие напольные часы, особенная гордость Никиты Звягинцева, пробили четыре часа пополудни. Наверху послышался шум, шаги, голоса. И вот уже вереница принаряженных гостей спускалась по лестнице и проходила в ресторан. Вяземская, стоя на своем посту, улыбалась, делая приглашающий жест в сторону раскрытых дверей ресторана.

– Ольга Евгеньевна, как вы думаете, мне же пару слов сказать надо? – Никита приехал специально, чтобы поприветствовать первых иностранных постояльцев.

– Никита, совсем немного, не утомляйте людей. Я переведу все, как надо.

– О господи, я же экскурсии водил, столько всего рассказывал, а сейчас волнуюсь!

– И зря, – улыбнулась Вяземская, а у самой перехватило дыхание. Только сейчас Ольга Евгеньевна поняла, во что они ввязались. Они, три женщины, не имеющие никакого опыта в туристическом бизнесе, не принимающие у себя дома больше пяти человек, не знающие специфики этой работы и плохо представляющие, чем турист из Германии отличается от туриста из Италии, сейчас гарантировали людям исключительно комфортный и интересный отдых. Только теперь, увидев, как потихоньку заполняется большой зал ресторана яркой толпой, Вяземская оценила степень риска их авантюры. Она уже была готова поделиться страхами с Никитой, но вдруг увидела на лице молодого человека смятение. «Ого, ни в коем случае. Он боится больше нашего», – подумала она и громко сказала:

– Пора. Пойдемте поприветствуем гостей. Они устали, голодны, так что особо растягивать официальную часть не стоит.

Ободряюще улыбнувшись Никите, Вяземская взяла его под руку, и они вошли в зал ресторана.

Все уже расселись за столами, уже вышли из кухни в белоснежных костюмах повара и элегантные официантки, уже во главе этой группы заняла свое место солидная Лопахина, подоспела деловая и очень озабоченная Кнор. Никита обвел всех взглядом и, откашлявшись, произнес:

– Добрый день, мы рады, что ваше путешествие в русскую зиму начинается именно здесь, в старом подмосковном городе Руза, в нашем отеле. Мы постараемся сделать все возможное, чтобы вы не только отдохнули, но и узнали много нового о нашем крае.

Никита сначала волновался, но потом речь полилась гладко, где-то он пошутил, где-то процитировал русского классика – в общем, приветствие вышло теплым и неизбитым. Вяземская все точно переводила, а когда Никита замолчал, она от своего имени представила гостям сотрудников гостиницы.

Все это заняло так мало времени, что гости не успели заскучать. Тем более что официанты стали разносить шампанское, которое по такому торжественному случаю распорядился подать Никита. Вяземская взяла свой бокал, подняла его и произнесла немецкую здравицу. Откуда она всплыла в ее памяти, Ольга Евгеньевна не помнила, но именно эта деталь произвела на всех впечатление, и раздались аплодисменты. Торжественный обед начался.

В этот первый день программа была маленькая, после обеда гостям дали на отдых полтора часа, а потом подъехал автобус, и все отправились в Москву. Вечерняя, украшенная иллюминацией зимняя Москва должна была стать тем самым ярким впечатлением, о котором потом, через некоторое время, будет чаще всего вспоминаться.

– Ох, ну, лиха беда начало! – Усталая Лопахина сидела в своем кабинете и потягивала наливку Юрия Петровича. Напротив сидела Вяземская. Она сбросила туфли на шпильках и с наслаждением шевелила освобожденными пальцами.

– Все нормально будет, – проговорила Ольга Евгеньевна и сделала глоток чая. Ей пить не полагалось. Именно она будет встречать поздно вечером гостей, вернувшихся из Москвы.

– Ну, теперь мы Софу не дождемся, она сама заговорится и дочь заговорит. Бедная Аня.

– Ты заметила, как они встретились? Софа даже побледнела.

– Леля, тебе показалось. Софа не бледнеет. И не краснеет. У нее самообладания хватит на четверых. Не женщина, а кремень. И еще дочери сразу же замечание сделала.

– Вот это уже было лишнее. Могла и промолчать. В конце концов, эти брюки Аню совсем не портят.

– Это тебе так кажется. Ты же знаешь Софу. И чужого не пощадит, и своего.

– Интересно, что же такое случилось? – только некоторая доза наливки позволила прорваться лопахинскому любопытству.

Впрочем, гадать им не пришлось. Кнор появилась внезапно, решительно хлопнув дверью.

– Так, отдыхаем? Правильно. Наши гости приедут без ног. Я наказала водителю объехать все, что можно. И обязательно на Воробьевы горы, там они чуть-чуть погуляют, приедут и сразу спать. А завтра…

– Софа, все нормально? Как Аня?

– Нормально, – Софья Леопольдовна запнулась. – Более чем нормально, она с этим своим Хайнрихом разводится. Почти уже развелась. Там остались формальности.

– О! – Лопахина подвинула подруге рюмку с наливкой.

– Нет, спасибо, мне бы валокординчика.

– Слушай, не переживай. Ну, может, еще не все потеряно. Аня погостит у тебя, глядишь, и переменит решение, или он одумается…

– Не дай бог. Я только приветствую этот развод. Разные они. Совсем. Я вообще удивляюсь, как они прожили эти годы.

Подруги не нашлись, что сказать. Скрытная Софья Леопольдовна о многом не говорила, держала в себе, и вот сейчас подруги узнают, что она рада тому, что иные сочли бы бедой.

– Ну, тогда все нормально, – Вяземская улыбнулась, – решение Ани и твое отношение к этому не входят в противоречие. Значит, пусть все идет как идет.

– Да, – согласилась Кнор и вздохнула.

– Только наберись терпения пережить это, – правильно поняла ее вздох Лопахина.

Гости вернулись поздно, усталые, но все такие же говорливые. Вяземская их встречала с улыбкой и напутствием доброй ночи. Около часа ночи в окнах второго этажа погас свет.

– Ну, подруги, с почином! Я – спать. Завтра рано вставать.

И они разбрелись по своим комнатам.

Будильник прозвенел в пять часов. Вяземская испугалась, что всех перебудила, но за дверью уже слышались шаги.

– Господи, да как же я забыла! Лопахина в ресторан спешит – завтрак и обед готовить. Вот только Софу мы разбудили.

Ольга Евгеньевна встала так рано, поскольку решила, что должна сменить девушку Оксану в семь часов. Мало ли что может с утра понадобиться гостям. Впрочем, уже через пятнадцать минут стало ясно, что гостям понадобится то, без чего жизнь на земле невозможна, а именно вода. Но вот ее-то как раз и не было. Ольга Евгеньевна открыла и закрыла кран, потом включила и выключила душ. Результата не было. «О господи, и зачем я встала так рано?! Можно было еще поспать, да и постояльцы не проснутся раньше семи», – подумала с досадой Вяземская, и тут ее охватила паника. Она бросилась искать халат, не найдя же, выскочила из своей спальни прямо в ночной рубашке:

– Девочки, воды нет! Вообще никакой! – в отчаянии прокричала она.

– Знаем уже, знаем! – ответила Лопахина. – Я ничего не смогу приготовить! Даже руки не смогу помыть на кухне!

– Господи, что делать?! – Вяземская вдруг посмотрела на Кнор, которая единственная из них была в халате. Но всем своим видом – в остроносых домашних шлепанцах, с малюсеньким хвостиком на голове – она почему-то напоминала графа Суворова. Вяземская от неожиданности даже хихикнула и тут же пожалела об этом.

– Что ты смеешься?! Представляешь – двадцать неумытых немецких пенсионеров?! – выговорила ей тут же Кнор.

– Софа, зачем ты кричишь на меня, я же не виновата, что нет воды!

– О господи! – Софья Леопольдовна драматически заломила руки. – Столько договариваться, убеждать, убедить, так готовиться и зависеть от форменного коммунального безобразия! Вы мне скажите, когда это кончится?! Когда будут нормальные трубы, когда будет вода круглый год и круглые сутки?!

– Софа, не ори! – Лопахина не выдержала. – Мы живем здесь достаточно долго, и за все время только один раз такое случилось!

– Я не ору! – Кнор даже не понизила голос. – Ну что же? Будем обтираться снегом? Чай тоже из талой воды кипятить?

Стало понятно, что она потрясена случившимся. Что угодно можно было предположить, какого угодно «прокола» ожидать, но чтобы произошло такое ЧП, на которое вообще повлиять нельзя?!

– А что касается прошедших месяцев, так должна тебе напомнить: такое случалось три раза. Только тогда воду давали быстро. А сейчас неизвестно как будет. – Кнор не могла успокоиться.

– Наверное, надо позвонить куда-нибудь, – робко предложила Вяземская.

– Не стоит. Все еще спят. Лучше пиши объявление, что гости будут закаляться и обтираться снегом. Благо он свежий выпал.

Подруги посмотрели в окно. Там в предрассветной зимней тишине падал крупный снег. Его неровные лепешки тихо ложились на дорогу и лапы елей. И таким контрастом с их общим психозом была эта картина, что все невольно рассмеялись.

– Надо Никиту разбудить. Он всех знает, хоть какая-нибудь информация будет. Людям все равно придется что-то объяснять.

– Или в баню везти. В другой район. – Кнор в отчаянии махнула рукой и пошла к себе.

– Зина, а ведь это конец. Понимаешь, конец. Люди приехали отдыхать, и они не поймут всего этого. – Ольга Евгеньевна присела на диван.

Лопахиной вдруг стало ее жалко.

– Леля, не переживай, мы сейчас с тобой что-нибудь придумаем. Вот сварим себе кофейку и…

– Не придумаем, – отозвалась Вяземская.

– Почему?

– Потому что кофейку не сварим. Воды нет, – уныло ответила Ольга Евгеньевна. – Я пойду к себе.

Вяземская вошла в комнату вовремя. Ее телефон, спрятанный глубоко под подушку, звонил не переставая.

– Алло? – она успела в последний момент.

– Ольга Евгеньевна, простите, – голос принадлежал Юрию Петровичу, – Зинаида Алексеевна не отвечает, а я машину высылаю с продуктами. Хотел предупредить, что водитель другой.

– Ах, она сейчас вам позвонит, но у нас тут такие события!

– Вам помощь нужна?! – заволновался Юрий Петрович. – Говорите, я сейчас же приеду.

– Да что вы, нам никто не поможет сейчас! У нас во всем городе воду отключили. Понимаете, нет воды вообще! А у нас полная гостиница людей! Только вчера заехали. И это немцы! В смысле, иностранцы!

– Дела! – сразу же оценил масштаб бедствия фермер. – Но, может, сделают часам к десяти?

– Вряд ли. И потом, что до десяти им, бедолагам, делать. Ни умыться, ни в туалет сходить, простите за подробности! Думаю, что сейчас вообще никто ничего не делает. Только утром начнут.

– Не может быть, в аварийную службу надо звонить.

– Думаете?

– Конечно, сейчас я дозвонюсь до Лопахиной, а потом попробую для вас что-нибудь узнать.

– Ах, вы просто спасете нас, если что-то сделаете.

– Ну, это вряд ли. Просто могу узнать, что можно предпринять! – Юрий Петрович постарался не обнадеживать даму.

Звягинцева подняла Софья Леопольдовна.

– Никита, у нас проблемы. Во всем городе отключили воду. Авария или что еще – не знаю, только в гостинице воды нет! Никакой.

– Как нет?! – Никита проснулся моментально.

– Так. Никита, звоните, куда надо звонить в таких случаях. Мы не знаем, что делать. Ждем вас. Или вашего звонка. Никита, у нас нет времени. Скоро начнут просыпаться постояльцы.

Впрочем, некоторые из них уже были на ногах – отсутствие воды в туалете и душе не прошло незамеченным. Ольгу Евгеньевну, которая сочла своим долгом как можно быстрее прибыть на место, встретила толпа полуодетых и растерянных гостей.

– Доброе утро, – поприветствовала их Вяземская и сразу же сменила улыбку на мину, приличествующую ситуации. Ольга Евгеньевна прекрасно понимала, что безмятежная радость при неработающих туалетах только возмутит.

– Мы знаем, что произошла авария. И сейчас делаем все, чтобы исправить ситуацию. Прошу потерпеть, – Вяземская поперхнулась. Слово «потерпеть» можно было трактовать буквально, и это тоже не могло не разозлить людей.

Собравшиеся в холле гостиницы загалдели, к ним присоединились те, которые обнаружили пропажу воды позже.

Ольга Евгеньевна уже собралась произнести речь, как зазвонил мобильный телефон.

– Все проснулись? – это был Никита.

– Похоже, да, – Вяземская окинула взглядом холл.

– Отлично, скажите, чтобы они взяли с собой купальные принадлежности, зубные щетки и… ну, в общем, что там им надо, – через двадцать минут будет автобус.

– Куда вы их повезете? В баню?

– Именно! В такую, какой они никогда еще не видели. Наши гости запомнят это на всю жизнь.

– Не сомневаюсь, – откликнулась Ольга Евгеньева. Градус растерянности и негодования рос на глазах.

– Тетя Оля, а что случилось? – Аня, дочь Софьи Леопольдовны, похоже, проснулась позже всех и у стойки администратора появилась последней.

– Авария. Воды нет во всем городе. И как назло, случилось это сегодня, когда мы не успели еще удивить и покорить гостей нашим радушием.

– Да. Не очень вовремя. А где мама? Она на звонки не отвечает.

– Мама выясняет, когда будет вода.

– А что же делать?

– Аня, сейчас всех повезут в баню.

– Куда? – та расхохоталась.

Все с удивлением оглянулись на нее.

Аня сконфузилась, а потом вдруг сделала знак Вяземской.

– Не вмешивайтесь сейчас!

Та пожала плечами.

Аня повернулась к стоящим в холле туристам и заговорила по-немецки.

Ольга Евгеньевна видела, как возмущение потихоньку исчезало с лиц, на смену ему приходило неверие и удивление. Потом люди потихоньку разошлись. Разошлись деловым, бодрым шагом.

– Аня, что ты сказала им?

– Сказала, что зубы они могут почистить, использовав минеральную воду из мини-бара, и денег за нее никто не возьмет – это им понравилось. Цена обычной воды в мини-баре стандартного немецкого гостиничного номера близка к стоимости хорошего антрекота.

– Думаешь, не будут злиться?

– Тетя Оля, не знаю, но еще я сказала, что в качестве компенсации за неудобства им будет предложена поездка в знаменитые бани…

– Аня, какие знаменитые?! Я даже точно не знаю, в какие бани их Никита повезет.

– Неважно. Они никогда не были в России. Они не знают, как здесь все устроено. Главное, что в этих банях будет душ, туалет. Бассейн и парная станут приятным бонусом.

– А еще бонусом будут раки, настойки, обед, прогулка по снегу, прорубь. Мы не дадим им возможности обидеться на нас.

Это уже договорил Никита, который вошел в холл незамеченным.

– Ох, Никита, как хорошо, что вы пришли!

– Доброе утро! – Звягинцев был бодр и свеж, словно выспался и слыхом не слыхал ни о каких проблемах.

– Доброе, – улыбнулась Аня. – Как приятно видеть такого уверенного человека!

– Кстати, знакомьтесь, – спохватилась Вяземская, – Никита, владелец гостиницы. А это Аня – дочь Софьи Леопольдовны.

– Что вы говорите?! А как вы сюда попали?

– Вместе со всеми. На самолете. Решила с мамой повидаться.

– Вы прямо из Германии?

– Да, я там живу, – ответила Аня.

– Здорово! Мне очень хочется с вами поговорить! Нам не хватает информации, – сразу по-деловому подошел к знакомству Никита.

– Что вы имеете в виду? – удивилась Аня.

– Понимаете, нам надо знать, что нравится, а что нет в нашем отеле…

– Не нравится, когда нет воды, – с усмешкой ответила Аня.

– Да, понятно. Но эта проблема сегодня же решится. Мне только надо день выиграть. А вообще нам бы понимать, в какую сторону двигаться – пассивный отдых, экскурсии, спорт.

– Да, у вас сложное положение. Если принимать группы, а не отдельных туристов со своими машинами, надо продумывать программу. Вы же находитесь не в центре большого города, и даже не в центре Рузы – я уже посмотрела карту, которая лежит в номере. Здесь отдыхающий максимум что может себе позволить – это прогулку по лесу, к реке. Но ведь многие едут посмотреть памятники и побывать в музеях. Вам придется составлять программы.

Ольга Евгеньевна и Никита с удивлением посмотрели на Аню.

– Верно, – согласились они.

– Это сложнее, чем просто сдавать номера для отдыхающих, но выгоднее, поскольку стоимость таких туров всегда дороже.

– Тоже верно, вы когда-нибудь занимались этим бизнесом?

– Вы не поверите, я никогда ничем похожим не занималась. Я училась, а потом сидела дома. Работала домохозяйкой, так сказать.

– Это слишком – такие мозги держать взаперти. У меня есть предложение к вам.

– Как? Так сразу?! Уже предложение? – рассмеялась Аня.

– А что тянуть. Вот уж этого не люблю. А вам надо попробовать! Я уверен, у вас получится. – Никита оглянулся на Вяземскую в поисках поддержки.

– У нее получится, – с готовностью кивнула та. – Я Аню давно знаю, она очень способная. Поверьте.

– Вот и отлично, думайте, как вы будете с нами работать… Давайте вы там, в Германии, будете нашим представителем. Станете формировать группы и все такое…

Было видно, что Никита уже загорелся.

Аня улыбнулась:

– Ну, можно подумать, только вдруг я не справлюсь. Одно дело рассуждать, другое – заниматься конкретными делами.

– Так, мы это с вами должны обговорить. Вот с водой решу проблему и приглашаю вас на ужин. За ним все и обсудим.

– Хорошо. – Аня вдруг покраснела, а Вяземская поняла, что застенчивая, неуверенная в себе молодая женщина в новой для себя ситуации неожиданно повела себя не так, как обычно. И теперь ужасно смутилась.

– Аня, нам нужна помощь. Работы много и вопросов тоже.

– Хорошо, я же не отказываюсь. – Аня покраснела еще больше.

Никита еще внимательнее посмотрел на нее.

– Итак, повторяю, чтобы не откладывать в долгий ящик, – сегодня в семь. Нет, ориентировочно в восемь. Слушайте, что это я?! Мы же вместе едем. Будет минута – все и обговорим. У нас с вами целый день впереди! А сейчас поторопите всех, автобус подъехал!

Звягинцев уже спешил к выходу – слышно было, как у крыльца остановился большой автобус.

– Никита, Никита, вы хоть объясните мне что-нибудь! – спохватилась Ольга Евгеньевна.

– А, да, – Никита обернулся, – мы – в бани. Самые лучшие бани. Будем там целый день. А вас, Ольга Евгеньевна, я прошу проследить за тем, как нам подключат воду.

– А кто должен это сделать?

– Сейчас приедут люди и привезут огромную цистерну, они отключат нас от центральной системы и будут качать воду.

– А горячая?

– Ольга Евгеньевна, у нас бойлер стоит. Мы сами себя снабжаем горячей водой.

– Ах, а я и не знала.

– Ну, вам необязательно. Аня, я всех жду в автобусе.

– Хорошо, сейчас!

Вяземская посмотрела вслед Никите, потом вслед Ане и подумала, что чрезвычайные происшествия иногда очень даже кстати.

Ее размышления были прерваны появлением Юрия Петровича. В ярком пуховике, в коротких валенках и огромных рукавицах, с суровым выражением лица, он являл собой образец решительности.

– Ольга Евгеньевна, как у вас дела? Я дозвонился, говорят, что-то лопнуло. Морозы были ночью…

– Здравствуйте еще раз. Вроде вода будет, сейчас приедет машина, цистерна. Ой, даже не знаю, как это точно называется, что они станут делать…

– Понятно, не волнуйтесь, я буду здесь. Я их встречу, во всем разберемся…

– Спасибо вам! Мало того что я ничего не понимаю, мне же надо проследить за тем, как уберут комнаты…

– Не волнуйтесь, все сделаем. – Юрий Петрович уже раздевался.

На лестнице раздался шум и топот – гости с пакетами и сумками направлялись в автобус. Послышался громкий голос Ани. Она всем что-то весело рассказывала. Процессию замыкала Софья Леопольдовна, которая все это время была в своем кабинете.

– Ну что?!

– Все будет нормально! Никита повез немцев в баню, а вот приехал Юрий Петрович, мы общими усилиями… – заговорила Вяземская, но Кнор ее не слушала, задумчиво посмотрев на гостя, она промолвила:

– Понятно, понятно… Тимур и его команда…

Произнеся это, она скрылась на втором этаже.

Никита подошел к решению проблемы с размахом – через час к гостинице подъехало целых две машины с цистернами.

– Так, что там Никита сказал, нас должны отключить от городской системы…

– Ольга Евгеньевна, позвольте мне. – Юрий Петрович закатал рукава толстой клетчатой рубашки и направился на хоздвор.

– Юрий Петрович, мороз на улице! Оденьтесь! – Вяземская всплеснула руками.

– Ничего, сейчас мне жарко будет! – молодцевато бросил тот и скрылся за елями.

Ольга Евгеньевна улыбнулась – сейчас уже не было так страшно и не было ощущения полного краха. Сейчас, когда гостиница опустела, когда Никита Звягинцев взял самое трудное на себя, когда с заднего двора послышались командные возгласы Юрия Петровича, Вяземская вздохнула с облегчением.

«В конце концов, везде такое может случиться. Главное, какой выход найден и как скоро!» – подумала она и поспешила на второй этаж. Ольга Евгеньевна лично хотела присмотреть за уборкой комнат. Сейчас была важна каждая мелочь.

– Девочки, я вам помогу! – проговорила она, надевая рабочий халат.

– Что вы, Ольга Евгеньевна, мы справимся! – стали уверять ее девушки, но Вяземская не могла спокойно сидеть на месте.

– Начинайте, начинайте, я сейчас к вам присоединюсь, – сказала она и постучалась в кабинет к Софье Леопольдовне. Та сидела перед включенным компьютером и ожесточенно стучала по клавишам.

– Софа, сейчас будет вода. И вообще, не так все страшно. – Вяземская неожиданно услышала в своей интонации заискивающие нотки.

– Хорошо, – сурово ответила Софья Леопольдовна, не отрываясь от компьютера.

– А на хоздворе Юрий Петрович помогает подсоединить цистерны с чистой водой. Хорошо, когда есть такие отзывчивые партнеры, правда?

– Правда, – все так же сурово ответила Кнор.

– А Никита просто молодец. Во-первых, быстро вопрос с водой решил, во-вторых, придумал, как выйти из положения. Все-таки когда воды нет, принять душ, зубы почистить… и вообще… Никита – молодец, верно?

– Верно.

– Софа, я тебя не очень отрываю? – Вяземскую разозлил тон подруги. Тон был суровый, неприязненный. Словно это она, Ольга Евгеньевна Вяземская, оказалась виновата в аварии. Еще больше ее разозлило собственное заискивание. Словно Кнор была начальницей, а они все ее подвели.

– Ты меня не отрываешь. Точнее, не очень отрываешь, – последовал ответ.

– Вот и замечательно, я тут подумала, что к приезду гостей можно в каждую комнату поставить по бутылке шампанского и по… ну, допустим, по шоколадному набору. Как считаешь?

– Именно потому, что я считаю, именно поэтому скажу – нет.

Кнор обыграла значение слова «счет». Но Вяземская решила во что бы то ни стало добиться своего. Ей было необходимо разговорить Кнор и сбить с нее спесь. И потом, Ольга Евгеньевна искренне думала, что бутылка шампанского не повредит. Ну, такое милое «sorry» от принимающей стороны.

– Софа, это не такие большие расходы. Двадцать бутылок шампанского. Не самого дорогого, но приличного. Сколько всего это получится…

– Я же сказала – нет! – Кнор повернулась к Вяземской лицом, и та удивилась раздражению, которое было на нем написано.

– Тогда я поговорю с Никитой. Он как-то адекватнее реагирует на все происходящее. И вообще, подумаешь, воды нет. Да, ЧП, да, авария. Ну и что? Бывает со всеми. Я, между прочим, однажды на самолет опоздала, поскольку из-за дождей размыло насыпь железнодорожных путей. А местные власти не успели вовремя организовать автобусное сообщение. И что? Да, пришлось поволноваться, но впечатление от поездки у меня не испортилось. Бывает же всякое.

– Не бывает. Не должно. А если ты берешься что-то делать, нужно все учитывать. И вообще, что это за город, в котором с водой такие проблемы?!

– Старый город, со своими проблемами, – сухо ответила Вяземская, она уже поняла, куда клонит подруга.

– А то я не была в старых городах. Да вся Европа старая, я столько путешествовала, ни разу не было такого.

– А у нас бывает, – расхохоталась Вяземская. Она специально рассмеялась, чтобы позлить Кнор. Ольга Евгеньевна знала это «мухоморное» настроение подруги, но хотела с самого начала дать понять, что, если они работают вместе, никто не имеет права срывать на другом злость. Еще Никита может это сделать – он все-таки вложил сюда кучу денег и является владельцем. А они, три подруги, абсолютно в равных правах, и у них равные обязанности. И никто пока их не отказывался исполнять. Отсутствие воды – это форс-мажор в данных обстоятельствах. И пользоваться моментом, чтобы создать комплекс вины у окружающих, – такое у Софы не пройдет.

– А что ты смеешься?! Ты понимаешь, что этот инцидент может поставить под вопрос всю нашу деятельность? К нам могут вообще не ездить больше! – Кнор наконец оторвалась от компьютера.

– Почему это? Можно подумать, люди не понимают подобных обстоятельств?!

– Понимают, но не хотят, чтобы они их касались.

– Софа, ты сильно преувеличиваешь серьезность случившегося!

Вяземская сама так не считала, но обида на Кнор, которая вела себя совсем не по-партнерски, была сильна.

– Посмотрим, во всяком случае, еще одна такая история, и я умываю руки! Я не хочу иметь репутацию лгуньи и вообще мутного человека. Мы обещаем бог знает какие удобства, а на деле…

– На деле ты просто срываешь сейчас на мне свое раздражение. Это – дурно. Оставайся со своей злостью наедине. – Вяземская вдруг почувствовала, как к горлу подступают слезы. Она так старалась восстановить бодрость духа, ей так хотелось верить в то, что у них все получится, получается, несмотря на трудности, а Кнор «топила» эти надежды да еще и намекала, что здесь есть чья-то вина.

– Ольга Евгеньевна, я вас искал! – Вяземская еще не успела прикрыть дверь в кабинет Кнор, как появился Юрий Петрович.

– А я здесь! – Она сейчас была очень рада видеть этого бодрого оптимиста.

– Все хорошо! Вода пошла, бойлеры я включил, так что гостей можно возвращать в номера. Надо сказать, вам удалось справиться с проблемой очень быстро. Еще и часа дня нет.

– Огромное вам спасибо, если бы не вы, все бы затянулось.

– Что вы, Ольга Евгеньевна, это заслуга Никиты. Это он сообразил, что надо вызвать цистерны с водой. Кстати, идея просто на пять. Но, конечно…

Остаток фразы Юрия Петровича Софья Леопольдовна уже не слышала, Вяземская решительно прикрыла дверь. Но и этого было достаточно. «Пока Софа злится и воображает невесть что из себя, мы тут одной дружной компанией решаем проблемы!» – сказала сама себе довольная Вяземская, а вслух произнесла:

– Да, горничные, видимо, без меня справятся, а мы с вами давайте хоть что-то съедим, я же сегодня еще ничего не ела. Пойдемте к Зине на кухню, небось не прогонит!

– С удовольствием, работа на морозе добавляет аппетита!

Они спустились в ресторан и заглянули на кухню. Здесь был аврал, Лопахина не отсиживалась в кабинете, она работала наравне с остальными.

– Леля, привет, ни минуты нет! Надо успеть все к приезду гостей.

– О, я думаю, что раньше позднего вечера их нечего ждать! – рассмеялся Юрий Петрович. – Судя по планам Никиты!

– И слава богу, когда выбиваешься из графика – все идет не так, как надо! Но кое-что я уже могу предложить! Особенно вам, Юрий Петрович!

– Что же именно?!

– Зайца в горшочке под сметанным соусом.

– Кролика, вы хотели сказать, уважаемая Зинаида Алексеевна, – рассмеялся Юрий Петрович.

– Зайца, зайца! – улыбнулась Лопахина.

– Зина, мы не хотели бы мешать! – Вяземская указала на суету, которая здесь царила.

– Леля, вам сейчас девочки все принесут в кабинет. Тут у нас, извините, уборка и прочее.

– Точно, Юрий Петрович, пойдемте ко мне. Там вы передохнете, и перекусим вместе! Зина, спасибо. Хорошо, что ты не злая, а то Софа сидит и прямо как чайник на плите пыхтит.

– Знаю, я уже ей предложила кофе, так она не поблагодарила, а только фыркнула. Ничего, успокоится, характер у нее такой.

Вяземская с Юрием Петровичем удобно устроились в кабинете, а через двадцать минут им принесли обед.

– Вот это да! – Юрий Петрович оценил сервировку. Самое большое впечатление на него произвели те самые горшочки с тушеным кроликом.

– Тут белые грибы. Сметана. Очень вкусно! – попробовал он.

– Зина мастерица. Она не только пироги умеет печь.

– Ей вообще нравится заниматься рестораном. Это заметно, – кивнул Юрий Петрович.

– Почему вы так думаете?

– Ну, все люди работают на результат. Это нормально – всем надо жить, всем нужны деньги. Но когда человек получает еще удовольствие от самого процесса, это говорит о том, что выгода не самое главное для него.

– Согласна. – Вяземская задумалась. Она была рада, что потихоньку жизнь отеля возвращается в свое русло. Ольга Евгеньевна понимала, что и комнаты будут убраны отлично, и ресторан покажет, на что способны повара, Вяземскую огорчала только стычка с Кнор. И даже соображение, что рано или поздно они помирятся – все-таки знают друг друга много лет, – не утешало. Было что-то нехорошее, злое и высокомерное в поведении подруги. А Ольга Евгеньевна, человек очень деликатный и трепетный, злости боялась больше всего.

– О чем вы это печалитесь? – Юрий Петрович оторвался от кролика с белыми грибами и сметаной.

– Так, об отношениях. Не хочется, чтобы трудности в работе мешали дружбе.

– Не помешают. Но придется уступить, простить. Ну, кому-то надо сделать первый шаг! – добавил он, заметив возмущение на лице Вяземской. – И вообще, должен вам сказать, что прощение великая вещь. Я думаю, на нем все и держится.

– Да? – с удивлением спросила Вяземская. Юрий Петрович все больше говорил о курах и утках, и казалось, что о другом он даже не задумывается.

– Ну, понимаете, Ольга Евгеньевна, я же был женат. Когда-то. Давно. Развелся. И думал, что ни словом со своей бывшей женой не перемолвлюсь.

– Неужели так плохо расстались?! – нарушила Вяземская собственное правило не вникать в чужие дела.

– Очень. Сейчас я даже вам не смогу рассказать ничего интересного.

– В каком смысле – интересного? – живо спросила Ольга Евгеньевна, а потом спохватилась: – Вы не подумайте, мне вовсе не обязательно знать…

– Что вы, я же сам этот разговор начал! Так вот, понимаете, мы не ругались, не скандалили, не делили имущество, мы даже не ссорились. Но жить вместе не могли.

– Отчего же?

– А в доме тоска висела. Такая густая, как туман. И это вот молчание. Все время молчание. Сидим по углам. И молчим.

– А почему же не общались?

– Не получалось. Не о чем было.

– Так не бывает. Ну хотя бы вот… – Вяземская растерялась, – мы же с вами обменялись мнениями об этом зайце в горшочках!

– А, ну да, такое было иногда. А потом снова молчание.

– Как же вы познакомились? Может, не любили друг друга?

– Что с того?! Ну, не любили. Но разговаривать же можно. Что-то обсудить, о ком-то поговорить. А тут просто тишина… И вы знаете, когда разводились, она мне сказала: «Это все из-за тебя. Тебе дела не было до меня!» Я очень обиделся, мне казалось, что я только о ней и думаю.

– А может, она была права? Может, вы занимались хозяйством и на общение с женой времени и сил не оставалось? А ей не хотелось всего этого, она мечтала жить по-другому?

– Так хозяйство у меня появилось после развода. Я же ей квартиру оставил в Москве, а сам на дачу переехал. Потом из нее зимний дом сделал, участок соседский купил. Нет, это все у меня появилось позже. От тоски. Я себе места не находил, так хотел все вернуть. Но она и слышать не желала. А может, виду не подавала. Своенравная была. Потом замуж вышла, и неудачно. Муж буйный был, я не раз усмирял его.

– Господи, а сейчас? Как вы с ней сейчас?

– Хорошо. Спокойно. Я уже, конечно, все забыл. И любовь, которая была, и обиды. Иногда звоним другу другу.

– И что? Есть о чем разговаривать?

– Нет, но теперь я понимаю, что она такой человек. Молчаливый, немного сумрачный, замкнутый. Зря я от нее требовал другого.

– Так как прощение? При чем тут оно?

– Ну, мы же с ней простили друг друга. А ведь каждый считал другого виновным в неудачах.

– Это не вы. Это – время, – задумчиво произнесла Вяземская.

– Оно тоже помогает. Но человек и сам должен спокойнее ко всему относиться. Вы знаете, я часто думаю, что дальше будет? Со мной, с домом, с хозяйством, с тем, что я так люблю? Не могу же я это в кулаке всю жизнь держать. Кулак слабнет, да и охоты сжимать его все меньше.

– И что же делать?

– А ничего. Жить. Просто жить и спокойно относиться к тому, что жизнь совсем не такая, какой тебе казалась. Она имеет право быть иной. Вы думаете, почему я ищу хозяйку? Жену? Небось, думаете, некому в птичнике работать?

– Ну, и поэтому, – смутилась Вяземская.

Юрий Петрович рассмеялся:

– Я подозревал! Что вы! При желании можно нанять людей, как я и делаю. Но мне хочется, чтобы рядом оказался человек, которому это все нужно, интересно. Понимаете, работник может быть, но он не соучастник жизни.

– Да, вам надо найти такого человека, который тоже хочет этим заниматься.

– Вы хотите сказать, что вам это не нравится? Совсем?

Вяземская покраснела.

– Я не себя имела в виду. Я говорила вообще.

– Значит, извините, я вас не так понял.

Теперь Юрий Петрович вдруг смутился и принялся хвалить пирог, который Лопахина передала на десерт.

– Да Зинаида Алексеевна просто кулинар от бога!

Ольга Евгеньевна смотрела на собеседника. Ничего особенного в истории его развода не было – никаких особых страстей. Подумаешь, не сошлись темпераментами. И все же было что-то почти трагичное в его жестах. Вот он аккуратно отщипнул кусочек хлеба, помял пальцами салфетку, повертел в руках ложку – что-то одинокое и печальное крылось во всем этом. Куры, гуси и стройные ряды трехлитровых банок с компотами не могли ничего исправить. Вяземская поняла, все то время, которое он прожил после развода, было наполнено ожиданием нового. А хозяйственная деятельность – это только чтобы не сойти с ума от одиночества и тоски. Вяземской стало его жаль, и она подумала, что за маской деловитости и оптимизма скорее всего скрывается совсем другой человек.

– Юрий Петрович, а где вы работали раньше? Чем занимались? – спросила она.

– Ольга Евгеньевна, не тешьте себя иллюзиями. Я не смогу вести долгие и увлекательные беседы о книгах, театре. И образование у меня не высшее, – грустно улыбнулся Юрий Петрович, – и рассуждать я тоже не умею.

– Вы меня не поняли. Я спросила вовсе не затем, чтобы прикинуть, насколько увлекательной может быть моя жизнь рядом с вами. Я спросила, потому что мне действительно интересна ваша жизнь. – Вяземская спокойно посмотрела на него.

– Правда? – Юрий Петрович с сожалением заглянул в пустой горшочек из-под жаркого, облизнул вилку и произнес: – Тогда слушайте, расскажу.

Ольга Евгеньевна давно уже ни с кем так долго и обстоятельно не беседовала. Давно напротив нее не сидел человек, который рассказывал бы свою историю, пытался что-то объяснить и больше всего беспокоился о том, чтобы его правильно поняли. «А может, отношения – это вот именно внимание? Обоюдное? В самом деле, мы ничем никого не можем удивить – все истории почти одинаковы», – думала Вяземская, слушая тягучий рассказ Юрия Петровича про его учебу в профессионально-техническом училище и дальнейшую работу на заводе. Точно так же, как и в семейной жизни, в трудовой биографии собеседника не случилось ни взлетов, ни падений, ни интриг. Было ремесло, были начальники и ученики, и были, как свидетельство успеха, хорошие денежные премии и путевка в санаторий.

– Я так обрадовался, так обрадовался. Мне как раз надо было менять колеса на машине! – донеслось до Ольги Евгеньевны. Она кивнула, поддакнула и сделала нетерпеливый жест рукой – мол, продолжайте, очень интересно. И Юрий Петрович расцвел, вздохнул полной грудью, взахлеб принявшись рассказывать о каких-то «рейсшинах», которые пришлось закупать в другой республике. И опять этот рассказ был почти скучен, его оживляли только эмоции, которые вызывают любые собственные воспоминания. Но Вяземская не скучала, она от души жалела человека, который из-за отсутствия обычного людского внимания превратился в некий полуфабрикат. Вяземская не скучала, она вдруг почувствовала нетерпение – ей хотелось, чтобы Юрий Петрович быстрее закончил свой рассказ, и тогда она сама сможет поведать ему собственную историю. Совсем не трагичную и тоже по-своему скучную, но в то же время захватывающую, потому что теперь ее есть кому рассказать во всех деталях.

Никита Звягинцев, немецкие туристы и дочь Софьи Леопольдовны Аня вернулись, когда за окном была черная синь, когда угрожающе заскрипел снег и когда на кухне ресторана решали, как поступить с готовым ужином.

– Леля, ты понимаешь, у нас все готово. Я могу сейчас еду заморозить и оставить на завтра, благо меню позволяет так обойтись с продуктами, – объясняла Вяземской Лопахина.

– Ну, я даже не знаю… – рассеянно протянула та. Она уже очень устала. День был длинным, нервным, да еще этот разговор с Юрием Петровичем. «Как он сказал? Он сказал: «Ольга, я постараюсь быть «вашим человеком». Да, именно так и сказал. «Моим человеком». Интересно, какой смысл он вкладывает в эти слова? Хорошо бы с Зиной посоветоваться», – думала Вяземская, находясь под впечатлением от разговора с Юрием Петровичем и одновременно пытаясь успокоить Лопахину.

– Нет, ну хоть бы позвонил! Мобильную связь никто не отключал. Это вам не вода… – на втором этаже, на лестнице, появилась фигура Кнор. За весь день Софья Леопольдовна ни разу не вышла из своего кабинета.

– Не шути так. Связь тоже может пропасть, – ответила ей снизу Лопахина.

– Самое интереснее, что Анна тоже не звонила и не отвечает на мои звонки. А если быть точной, у нее телефон отключен.

– Может, они в таком месте, где плохая связь? – вежливо сказала Вяземская. Она еще не забыла утренний выпад Кнор.

Та оставила ее реплику без внимания.

– Послушайте, да что с ними может случиться?! Они просто загуляли. С туристами так случается.

– А с владельцами гостиниц тоже? Ни разу не позвонить за целый день и не узнать, как идут дела. Все ли нормально?! – опять с вызовом спросила Кнор.

– Почему не позвонить? Никита звонил несколько раз. Я все рассказала, все объяснила.

– А, ну тогда конечно! – Софья Леопольдовна пожала плечами, потом демонстративно уселась в холле и развернула газету.

– Он тебе звонил? – шепотом спросила Лопахина Вяземскую.

– Один раз. Когда уже вода была.

– Ну и хорошо, никуда они не денутся.

– Конечно, – пожала плечами Вяземская и осторожно произнесла: – Юрий Петрович рассказал мне, почему развелся с женой.

– Да ну? – Лопахина оживилась. – И почему?

– Не сошлись характерами. Она была замкнутая, он общительный. Дома все время молчали, никаких общих дел…

– А такое хозяйство? Это что – не дело?!

– Его он позже завел. Уже когда один жил. Работников нанимает, когда необходимо. А так сам справляется.

– Интересно. – Лопахина посмотрела на подругу. – И что ты думаешь?

– Пока ничего, но он приятный. Хотя и…

– Можешь не продолжать. Я все понимаю – он не знает, что это за парень такой, Петрарка. Ну и вообще…

– Да, в театр не ходит, в кино тоже…

– Леля, ему – не с кем. Это главная причина. Решать тебе, но, мне кажется, Юрий Петрович – твоя судьба, которую ты нашла сама. Понимаешь, не кто-то привел за ручку. А ты сама к нему приехала и похвалила войлочные тапки. А это уже знак, – Лопахина с убежденностью рассекла ладонью воздух.

– Думаешь? – удивилась такой экспрессивности Вяземская.

– Леля, присмотрись. Лично мне он нравится. А там сама думай.

– Мне – тоже, если честно. Понимаешь, он такой простой. Без этих всяких умолчаний…

– Ну, время, конечно, покажет, какой он на самом деле. Но пока ничего плохого не видно.

– Я согласилась приехать в гости. Юрий Петрович сегодня сказал, что будет меня ждать, когда…

В это время послышался шум, и в холл гостиницы ввалилась веселая компания. Первым шел Никита Звягинцев. Румяный, с плавками в руках, он то и дело благосклонно ронял:

– Не за что! Мне тоже было очень приятно! Можем повторить, и для этого вовсе не надо взрывать городской водопровод!

Он громко рассмеялся своей шутке, и его дружно поддержали ничего не понимающие немецкие пенсионеры.

– Buy-buy! – весело прокричали они стоящим у администраторской стойки Лопахиной и Вяземской.

– До свидания, всего хорошего, спокойной ночи! – ответствовали те, понимая, что сейчас вся эта компания уснет мертвым сном. Гости отеля выглядели усталыми бойскаутами, которых крепко угостили шампанским.

– Так оно и есть, Ольга Евгеньевна и Зинаида Алексеевна. Они выпили столько, что даже посчитать страшно, – угадал их мысли Никита.

– Все выпили! И устали! И наплавались! – Шествие замыкала Аня. Она была точно такой же румяной и веселой.

– Хорошо время провели? – улыбнулась ей Вяземская.

– Удивительно хорошо! – откликнулась та и бросила взгляд на Никиту, который безуспешно старался убрать с лица улыбку.

– Анна, мы не все обсудили еще!

– Никита, это можно сделать завтра. Я так устала!

Звягинцев собрался что-то ответить, но в это время подала голос Софья Леопольдовна:

– Анна, ты не считаешь, что твое поведение как-то не очень прилично выглядит?

– Мама, почему? Мы отлично провели день! Я уже не помню, когда так отдыхала!

– Ты пила? И, видимо, много! Я всегда тебе говорила, что женщине…

– Софья Леопольдовна, – весело вмешался Никита, – Аня почти не пила. Ну, может, шампанского. Ей некогда было. Она мне помогала. Вы же знаете, немецких дам к нам приехало больше, чем мужчин. И вот Аня должна была им все рассказать про русскую парную… Господи, да мы там работали как проклятые. Только чтобы они быстрее забыли, что с утра воды не было! Кстати, вода есть?

– Да. Все хорошо. И в городе дали. А до этого мы пользовались водой из цистерны. Только, Никита, на улице мороз. Мы загнали прицеп в гараж к соседям.

– Молодцы, сообразили. Если что, у нас есть запас.

– Нет, Никита, это вы молодец. Вы придумали все, не побоялись расходов, спасая честь предприятия! Вы – настоящий хозяин! – сказала Вяземская с чувством.

– Анна, я пошла спать, завтра поговорим.

– Хорошо, мама, – пожала плечами Аня и, обращаясь ко всем, произнесла: – Спокойной ночи.

Она быстро взбежала по лестнице и скрылась в своем номере.

– Зря ты так, Софа. Она устала, она помогала, и она, в конце концов, взрослая. Очень взрослая. Избавь ты ее от этой опеки. Ты же понимаешь, что на такой моральной привязи держать человека нельзя! – выговаривала подруге Лопахина, совершенно не стесняясь Никиты.

– Разберусь! – отрезала Кнор.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась Лопахина, – Софа, все позади. Все проблемы решены. День удался. Почему ты злишься?

– Характер, – неожиданно хмыкнула Вяземская, – сложный, вредный характер!

– Я попрошу тебя, Ольга! – Кнор перешла на официальный тон.

– Софа, перестань ссориться. Я же тебе утром сказала: никто не виноват в случившемся. Так могло быть когда угодно и где угодно. Перестань винить в этом всех подряд!

– А тебе в голову пришло обвинять кого-то из нас?! – Лопахина как-то подобралась, и в ее голосе послышалась угроза.

– Дамы, я вас умоляю! – Никита встал между ними. – Давайте считать это боевым крещением! Давайте? И мы его выдержали. Мы победили. Все, день закончился, завтра будет другой.

Он, улыбаясь, посмотрел на них и добавил:

– И запас воды на завтра у нас есть. Ну, это на всякий случай. Если что.

Кнор молча накинула пальто, вышла на мороз и направилась к их домику. Лопахина и Вяземская дали указания остающимся дежурить ночью, попрощались с Никитой и последовали за подругой.

– Давай не сразу пойдем домой. Прогуляемся, сделаем кружок. Глядишь, за это время и Софа успокоится. – Вяземская с наслаждением вдохнула морозный воздух.

– Давай, ночь изумительная, – согласилась Лопахина. – Софа переживает. Она, хоть и говорит, что развод был неизбежен, все равно волнуется за Аню. Поэтому так и ведет себя. Не обращай ты на нее внимания.

– Не буду. Сама не пойму, что это я так взъелась на нее.

– Почему, все понятно. Леля, мы ушли из дома. Но не для легкой и красивой жизни в объятиях молодых любовников, не ради путешествий. И сейчас, когда каждая из нас что-то себе доказывает, любые обвинения воспринимаются очень болезненно. Поэтому ты так и рассердилась на Софу.

– Наверное. Я сама себе кажусь героем – это точно.

– Мы и есть герои. Героини. Кстати, ты обратила внимание?

– Аня и Никита?

– Скорее, Никита и Аня.

– Обратила. Ты думаешь, получится у них?

– Похоже, да. В конце концов, а мы на что? Поспособствуем.

– А как к этому отнесется Софа?

– Сначала плохо. Потом будет благодарить.

– Смотри, какой уютный у нас домик. И зима такая хорошая. И мы счастливые.

– Это почему?

– Все живы-здоровы. У нас есть дело, которое нам нравится…

– Ой, Леля! Главное, у нас есть будущее! Понимаешь, есть. И мы сами можем на него влиять! Леля, вот это главное…

– Да, да, – Вяземская стянула с головы шапку и стала стряхивать с нее снег, – а на следующей неделе я поеду в гости.

– Правильно, Юрий Петрович обещал гусей копченых, – рассмеялась Лопахина.

Подруги взошли на крыльцо, открыли дверь и тут же услышали резкий голос Софьи Леопольдовны:

– Вас долго ждать?! Чай уже остыл! А мне завтра, между прочим, рано вставать!

Эпилог

Каждая из них, находясь наедине с собой, непременно задавала себе вопрос: «Что заставило меня, женщину зрелых лет, с опытом, с семьей и обязанностями, так поступить? Что подтолкнуло меня к этому шагу? Не проще ли было попытаться договориться, уступить, смириться или бороться с тем, что уже имелось? С тем, что «нажито», приобретено, выстрадано? Не проще ли было цепляться за ту жизнь, которая оказалась уже налажена? И наедине с собой каждая них отвечала: «Нет». Каждая из них знала, что имеет право на то, что когда-то не успела сделать. Право на самостоятельные и независимые решения, которые порой невозможны, когда подстраиваешься под большую семью и ее обстоятельства. Каждая из них знала, что имеет право на надежду, уверенность в собственных силах и опыте. Не возникало ли у них чувство вины за то, что они бросили своих близких? Возникало, но гораздо неприятнее было иное. И Вяземская, и Лопахина, и даже независимая и резкая Кнор помнили то подспудное желание оправдать свои поступки, свои желания, движения души. Оправдать перед близкими, которые уже смотрели на них и чуть снисходительно, и чуть раздраженно.

Возраст – вот единственная и существенная причина, по которой эти женщины решились на такой шаг. Возраст, который не считается возрастом старческим, но в котором собственная востребованность уже так слаба и столько в ней снисхождения, а порой жалости.

Даже сейчас, когда такое распространенное и нелепое происшествие, как авария изношенных городских труб, могло повлиять на их работу, на их репутацию и уверенность в себе, они не жалели, что решились на подобные перемены.

Впрочем, у каждой из них были свои затаенные надежды. Лопахина, понимая, что семейная жизнь закончилась, иногда задавала себе вопрос: не ее ли вина в этом? И все ли она сделала, чтобы спасти брак? Зинаида Алексеевна мучилась бы еще очень долго, если бы однажды не нашла в себе мужества ответить: «А нужно ли спасать то, что вряд ли спасешь? И стоит ли цепляться за то, чего уже почти не существует?» Как только она сама себе так ответила, то тут же поняла, что только расстояние и время позволили ей быть с собой такой откровенной. Проживая с мужем под одной крышей, вряд ли бы она осмелилась на это.

Вяземская, женщина одинокая (дочь, внучки и зять – это совсем другая история), только здесь задумалась о прошлом. «Работа над ошибками» – так она про себя называла воспоминания о бурном романе с итальянским депутатом. «Дедушка Фрейд, ау! – усмехнулась она однажды. – Раз я называю это ошибкой, значит, об этом жалею. Значит, понимаю, что поступила неверно!» Ольга Евгеньевна действительно все чаще и чаще думала о том, как сложилась бы ее жизнь, выйди она тогда замуж, предпочтя собственные интересы интересам дочери. И все чаще Вяземская склонялась к тому, что ничего ужасного бы не случилось. И точно так же она любила бы внучек, а те – ее. «Почему я тогда так поступила? Неужели только из-за дочки? Мне ведь он нравился!» – пыталась разобраться в прошлом Вяземская и одновременно вспоминала немного нелепого и трогательного фермера Юрия Петровича.

– Брось! Это не твой фасон! – как-то обронила Софья Леопольдовна по его адресу.

– Почему? – спросила Вяземская, хотя уже знала ответ.

– Тебя затошнит от этих солений, варений, кур и уток. Тебе нужно другое.

Да, музыка, опера, книги, итальянские поэты в подлиннике – вряд ли Юрий Петрович сможет дотянуться до этой планки.

– Ерунда. Главное, чтобы он тебя любил. И ты его. А в нашем возрасте достаточно уже разума оставить другу другу чуточку пространства, – мудро заметила Лопахина по этому же поводу. И Ольга Евгеньевна скорее была согласна с ней. Чем-то нравился ей этот работящий мужчина, так наивно выбирающий себе «хозяйку».

Софья Леопольдовна Кнор вечерами, оставаясь в своей комнате, решительно открывала очередной детектив, а все мысли о совершенном поступке гнала прочь. У нее были другие заботы, которые требовали внимания. Например, жизнь дочери. Софья Леопольдовна понимала, что спешное замужество – замужество из-за страха остаться одной – рано или поздно закончится разводом. Именно поэтому она даже не удивилась, когда увидела Анну в гостинице. «Кто знает, как бы оно повернулось, если бы я не осталась здесь. Если бы не подала пример решительности. Может, Анна никогда бы не ушла от него. И мучилась бы, живя с хорошим, но нелюбимым человеком. Вот оно, неоспоримое доказательство благотворного влияния смелых поступков».

Каждая из них по-своему пережила свое решение. Каждая по-своему представляла, как это закончится. Но все трое понимали, что совершили самый главный в своей жизни поступок.

* * *

Всклокоченные кроны темных дубов, мелкое золото осенних берез и почти синие шапки сосен – лес распался на лоскуты. Зато поля, расстеленные огромными отрезами, были одинаково покрашены охрой. Осень была тихая, умиротворяющая, казалось, непогода навсегда застряла где-то далеко и уже не доберется до этих мест.

Темная машина остановилась у низкой изгороди, которая отделяла хоздвор от дороги. Старинное желтое здание, стоявшее в глубине, слилось с листвой. Обнаруживали его разноцветные астры, щедро высаженные вдоль фасада. Мужчина, высокий, приятный, вышел из машины и окликнул курившего на крыльце паренька в поварском колпаке:

– Шефа позови!

– Не могу, сегодня банкет. Она занята.

– Позови, она в курсе.

– Ладно, попробую, – пожал плечами тот, кинул окурок в урну и скрылся за дверью.

Шеф выскочила через мгновение.

– Ну что ты так рано?! Я не могу ни минуты разговаривать! Там просто все вверх дном!

– Я подожду. Просто хотел, чтобы ты знала – я приехал. И жду.

– Хорошо. Только ждать придется долго.

– Мне не привыкать. Буду ждать долго.

– Смотри, воля твоя, – шеф повела плечом, поправила пышные рыжие волосы, выбившиеся из-под белоснежного чепца.

– Смотрю. Воля моя. – Мужчина попытался поцеловать шефа, но та уклонилась.

– Могут увидеть, – бросила она и деловым шагом поспешила назад в дом.

«И что?! Муж не имеет права поцеловать?! Ну ладно, бывший, но одумавшийся! Хорошо, придется ждать!» – подумал мужчина, садясь в машину и отгоняя ее в тень.

Тем временем шеф, шеф-повар Зинаида Алексеевна, попыталась незаметно вернуться к себе на кухню.

– Зина, ты просто изводишь его. Так тоже нельзя. Надо быть гуманнее! – Проходящая мимо Ольга Евгеньевна Вяземская улыбнулась подруге.

– Леля, вступай в лигу адвокатов. Ты же знаешь, он – заслужил. Да и я не готова.

– Ну-ну! Скажи лучше, тебе просто нравится на свидания бегать!

– Ой, нравится, – неожиданно весело отозвалась Лопахина.

– Тогда – бегай. У вас все-таки двое сыновей. Есть за что бороться!

– Хорошая ты, Леля, добрая! – Лопахина чмокнула подругу в щеку и скрылась в ресторане.

Вяземская вернулась за стойку администратора. У них был наплыв гостей. Эта осень, теплая, словно лето, и яркая, как карнавал, проявила неслыханную щедрость. Работы было много, чувств предостаточно, хлопот и переживаний, соответственно, тоже. Одна группа приехала утром, вторую ждали вот-вот. Ольга Евгеньевна особенно не волновалась – все было готово, но это нетерпение, которое вдруг ее охватывало на рабочем месте, будоражило кровь. «А мне здесь нравится! Хоть Юрий Петрович и говорит, что надо поберечь себя, мне нравится. И я совсем не устаю. Но в субботу надо будет хорошенько отоспаться. Вот сходим по грибы, пообедаем и завалимся спать!» Вяземская вдруг покраснела. Она вспомнила, что все их с Юрием Петровичем походы по грибы и ягоды заканчивались весьма сексуально-романтически. «Ну что же, замуж я не готова выходить, а на свидания бегать, как Зина, еще согласна!» – улыбнулась она про себя.

– Леля, тебя твои искали. Уже и мне звонили, и Никите! – через перила второго этажа свесилась Софья Леопольдовна. – Где ты ходишь?

– Да я на минуту в ресторан заходила! Что-нибудь просили передать?

– Зять твой любимый, Анатолий, девочек привезет в выходные. Сказал, что еще позвонит.

«Вот тебе и свидание романтическо-сексуальное! – вздохнула про себя Вяземская. – Впрочем, Юрий обожает с ними возиться. Ничего, пусть везут».

– Анатолий ничего не говорил? Девочки здоровы?!

– Ничего не говорил. Леля, перестань суетиться. Девочки – не малютки, и они с родителями. Что ты так волнуешься?!

– Вот бабушкой станешь, узнаешь! Кстати, как там у Анечки дела? Никита еще не звонил?

– Пока все тихо, ждем, – Софья Леопольдовна произнесла это суровым тоном, словно ожидала не рождения наследника, а прибытия союзнических войск.

– Ну слава богу, Софа, только ты не волнуйся, Анечка молодец – она справится!

– А кто тебе сказал, что я волнуюсь?

– Ну все-таки вот-вот бабушкой станешь, – лукаво усмехнулась Вяземская. – Тебе положено волноваться!

– Пусть Анна с Никитой и волнуются. Они будущие родители! А у меня еще три группы туристов на подходе! – Софья Леопольдовна нацепила на нос круглые очки и скрылась на втором этаже.

– Вот характер! – улыбнулась Вяземская. – Ну ничего, Анечка сейчас родит, сразу ласковее станет!

Content

Наталия Миронина
Орешек для трёх Золушек

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог