Галина Лавецкая

Между любовью и любовью

© Лавецкая Г. С., 2014

© Издательство «Человек», издание, оформление, 2014

* * *

Галина Лавецкая, автор известной читателю книги «Время Скорпиона», родилась в Москве, по профессии – ассистент режиссера. Сменив в жизни много занятий, легко и уверенно вошла в современную литературу. Ее проза отличается живыми сюжетами, тонким стилем, юмором и драматизмом. Герои настолько легко и естественно живут на страницах книг писательницы, что отчетливо представляешь их лица, слышишь их голоса, полностью погружаешься в их переживания.

Посвящается Марианне К.

Всего-то надо – чтоб была свеча,

Свеча простая, восковая,

И старомодность вековая

Так станет в памяти свежа.

И поспешит твое перо

К той грамоте витиеватой,

Разумной и замысловатой,

И ляжет на душу добро.

Белла Ахмадуллина

Часть первая. Викуся

До десяти лет Викуся жила с родителями сначала в Брюсселе, а потом в Париже.

Брюссель ей никак не запомнился, а Париж помнила хорошо. Викусин папа работал в посольстве. Чем он занимался, она не знала, при ней родители никогда о делах не говорили.

Но на детском празднике один мальчишка сказал другому, новенькому: «Не играй с Викой, у нее отец, знаешь, кто! Толкнешь нечаянно – упадет, отцу пожалуется. Мне мама не разрешает с детьми начальников играть».

Эти мальчики были детьми техперсонала. Даже маленькая Вика знала, что есть дипломаты и техперсонал – водители, уборщицы, повара, садовник и библиотекарша Валя.

Мальчишка врал, детям никто не запрещал играть. В школе учились все вместе, концерты к празднику готовили тоже все ребята. Андрюша Бобров был сыном повара, но пел так хорошо, что на всех концертах выступал первым. После выступлений всем маленьким артистам жена посла, Анна Васильевна, дарила подарки. Андрюше – первому и самую большую коробку.

Праздники отмечались всегда: детский концерт, потом выступали взрослые, и в конце всех приглашали в большую столовую, там были накрыты столы. Приходили дипломаты и техперсонал – нарядные, веселые. Это были неофициальные приемы, для сотрудников. А на официальные допускались только дипломаты, туда приглашались иностранцы, и это считалось работой.

Мама и папа ходили на приемы очень часто: в свое посольство, во все иностранные и на государственные мероприятия. Папа должен был представлять свою страну.

Вика любила провожать их. Входил папа в смокинге с бабочкой или в модном костюме, красивый, высокий. А мама в длинном черном бархатном или в синем атласном платье с меховой накидкой на плечах.

– Как тебе, Левушка? – спрашивала она. – Может, надеть кремовое на бретельках и взять светлую норку?

– Во всех ты, душенька, нарядах хороша! – улыбаясь, пел папа. У него был хороший голос.

– Да ну, Лева, я серьезно.

– А серьезно, дорогая, мы можем опоздать, а это по протоколу недопустимо.

– Папа, а ты мне с приема что-нибудь принесешь? – всегда спрашивала Викуся.

– А что бы тебе хотелось, мышонок?

– Ну, что-нибудь очень вкусное.

– Шоколадное мороженое устроит?

– Да, да, очень устроит! – радовалась Вика.

– Лева, мы же опаздываем! Что ты морочишь голову ребенку? Вика, иди умываться и спать. Валя за тобой присмотрит.

Они уходили, Вика ложилась спать. А библиотекарша Валя устраивалась в гостиной с книгой дожидаться родителей. Утром Вика находила в холодильнике шоколадное мороженое или какое-то удивительно красивое пирожное. Папа никогда не забывал по дороге домой заехать в ночной магазин или кафе и привезти Викусе «вкусное».

Москву она совсем не знала. Помнила объемные кожаные чемоданы, которые под руководством мамы грузили в машину. Толчея аэропорта или мягкий уют спального вагона и опять чемоданы. Потом бабушка и дедушка обнимали и целовали Вику, приходили гости, тоже целовали и говорили, как она выросла. Взрослые сидели за столом долго, а ее укладывали спать. На следующий день она уезжала с дедушкой и бабушкой на дачу, где оставалась до отъезда. На даче Викусе нравилось. Там жила тетя Ната, которая закармливала ее сладостями, в заросшем саду был гамак, беседка и большая добрая собака Плюшка. И еще речка, куда она ходила с дедушкой. Приезжали папа с мамой, бабушка пекла пироги, а папа с дедом жарили шашлыки. Вика с Плюшкой крутились возле них. Вике нравилось смотреть на огонь, а Плюшка прибегала на запах. Через месяц папа уезжал, а мама с Викусей оставались до конца лета.

Когда она перешла в третий класс, папу назначили послом в одну из стран Ближнего Востока. Это было повышение, но мама не радовалась. Климат не подходящий для ребенка, детей всего пятеро, разделены на две группы – по возрасту, и одна учительница. Что это может быть за обучение? Решили Вику отправить в Москву и определить в МИДовский интернат. Бабушка устроила целый бунт со слезами, но мама уже все решила. В интернате преподавание на хорошем уровне, есть дополнительные занятия по языку. Дети целый день под присмотром и занимаются делом. Есть спортивный зал, питание прекрасное…

– Какое там питание! – вздохнула бабушка. – Такого маленького ребенка и в чужие руки.

– Вике скоро десять, мама. Надо ее приучать к самостоятельности. А ты разбалуешь, будет баклуши бить. На выходные будете забирать домой, на каникулы тоже.

И Викуся стала жить в интернате. Сначала скучала по папе с мамой, а потом привыкла, и ей понравилось. Интернат находился в Измайлово, рядом с парком. Территория была большая, зеленая. В главном корпусе жили мальчики, была столовая и кабинет директора.

У девочек был свой двухэтажный особнячок. И отдельно стоял корпус, где находились классы, спортивный и актовый залы.

В комнатах жили по три-четыре человека. Вика жила с двумя девочками из своего класса. У одной родители работали в Австрии, у другой – в Индии. Учительница была молодая, веселая. После занятий ими занималась воспитательница Прасковья Ивановна. Она была строгая, и девочки ее побаивались. Воспитательница проверяла, как они сделали домашнее задание, водила их гулять в парк и в столовую. После ужина было свободное время, а в девять отбой. Большие девочки жили на втором этаже и в девять не ложились. А на первом – заступала на дежурство ночная няня. Так что они находились под присмотром не только днем, но и ночью.

В интернате было интересно, работали кружки рисования и лепки, бальных танцев, музыкальные. И конечно, разные спортивные секции. Викуся сразу записалась на бальные танцы и ходила с удовольствием. Она подробно писала родителям о своей жизни. Письма складывались в почтовый ящик возле столовой, и их отправляли диппочтой. Письма от родителей раздавала учительница после уроков. Мама писала Вике часто, присылала фотографии их виллы с бассейном и ждала на летние каникулы.

К родителям Вика полетела одна. К ним домой приехал человек из МИДа, взял Вику с чемоданчиком и отвез в Шереметьево. Провел через паспортный контроль и сдал на руки стюардессе. Документы тоже отдал ей, и она расписалась на какой-то бумажке. Всю дорогу стюардесса приставала к Вике, предлагая ей еду, чай, сок и спрашивая, не хочет ли она в туалет. Когда прилетели, довела Вику до паспортного контроля, где ее ждал папа. На улице было жарко, как в бане, но в машине прохладно. Автомобиль был большой, черный, с флажком Советского Союза. Водителя звали дядя Миша. Завезли папу в посольство и поехали на виллу. Вика знала, что послы всегда живут отдельно, а не в доме с остальными сотрудниками. Вилла находилась на тихой и зеленой улице. Мама обрадовалась, показала Вике дом, ее комнату, новые платья и игрушки. Везде работал кондиционер, было прохладно, но ей хотелось в сад к бассейну. Мама разрешила только ближе к вечеру, чтобы она не получила с непривычки солнечный удар. Вика плавала и возилась в бассейне до ужина. Это стало ее любимым занятием, поскольку больше заняться было нечем и поиграть не с кем. Дети в посольстве, конечно, были, приехали на лето к родителям, но возить Вику туда никто не собирался.

Иногда дядя Миша отвозил их на море. Они заходили в большой отель и проходили на пляж. Мама сказала, что у них абонемент. На пляже стояли мягкие шезлонги под большими полосатыми зонтами. Мальчики в белых шортах и майках с эмблемой отеля приносили полотенца. Море было теплым, песок чистым. Вика плескалась у берега, а мама кричала, чтобы она не заходила дальше. После работы приезжал папа, тогда они плавали до буйков и не выходили из воды почти до темноты.

В начале августа все вместе возвращались в Москву и проводили отпуск в доме отдыха или санаториях МИДа. В сентябре она возвращалась в интернат, а родители уезжали. Так продолжалось пять лет. Вика училась в седьмом классе, жила со старшеклассницами на втором этаже, мальчишки оказывали ей всяческие знаки внимания. В интернате было весело, и Вике уже не хотелось на выходные и маленькие каникулы уезжать домой. Она стала ездить реже, придумывая разные причины, и бабушка сама приезжала навещать Викусю, чтобы привезти ей конфет и фруктов. В интернате все делились, сладости съедались на ура, потому что у некоторых ребят не было близких родственников, и они оставались в интернате весь учебный год.

В последний приезд родителей было много разговоров о том, что папа еще год останется в этой стране. Пять лет – слишком много для такого климата. Он получит новое назначение, пока неизвестно куда, но ходят слухи, что папу переведут в министерство на очень ответственную должность. Тогда он большую часть времени будет проводить в Москве, а ездить с делегациями на короткое время. И это было бы замечательно, хочется уже домой, да и Викуся в таком возрасте, что нужен глаз да глаз. И всегда возвращались к квартирной теме. У них была трехкомнатная квартира в кооперативном доме на улице Чайковского, но маме, привыкшей к просторному жилью, она казалась слишком маленькой.

– Ну что делать, Ниночка? Нас трое, и квартира трехкомнатная. Вот когда я буду министром, нам дадут пятикомнатную, – смеялся папа.

– «Плох тот солдат, что не мечтает быть генералом», – не оставалась в долгу мама. – Но я ждать не собираюсь. Надо меняться с доплатой на большую.

– Ох, Ниночка! Кто же этим будет заниматься?

– Я, Лева, конечно, я. Кто же еще? Я уже все продумала. Вернусь после Нового года и займусь, буду искать варианты. Багаж весь пошлю грузом перед отъездом. Ты останешься налегке, и твои чемоданы упакует прислуга. Контейнер с грузом до новой квартиры останется на складе.

– Ты хочешь сказать, что я полгода должен жить один?

– Да, милый, придется. Думаю, что не пропадешь. За пять лет я так вышколила всю прислугу, что ты даже не заметишь моего отсутствия.

– Нина, мне не нравится твой план.

– Ну, что делать, дорогой мой. Когда ставишь большую цель, надо терпеть маленькие неудобства, – отрезала мама.

И папа, как всегда, уступил. Решая самостоятельно важные дела у себя в посольстве, дома он не мог настоять на своем. Дочь генерала, мама в семье была командиром, и ее решения не обсуждались.

Она вернулась зимой и активно занялась обменом. Викуся до конца учебного года оставалась в интернате, чему очень радовалась.

Через три месяца мама нашла «идеальный» вариант. На улице Неждановой, у вдовы известного композитора большую четырехкомнатную квартиру. Вдова долго раздумывала, ставила различные условия – мама соглашалась на все, и в конце апреля обмен и переезд состоялись. Вдова переехала, а рояль остался. Вдове он был ни к чему, и маме пришлось рояль купить. Но ее это не огорчало: во-первых – стильно, не какое-то пианино «Лира», а во-вторых, Вика будет заниматься музыкой. Она, мама, посвятила себя папиной карьере, ребенок был заброшен, но теперь она возьмется за Вику всерьез. Учиться никогда не поздно. Без музыки воспитание молодой девушки нельзя считать полным.

Викуся приуныла. Мало того, что будет жить не с друзьями и учителями, а со строгой мамой, которая возьмется за нее «всерьез», но она еще должна в пятнадцать лет сесть за этот идиотский рояль и барабанить гаммы, как первоклашка! Учебный год закончился, Вика была отправлена на дачу, а мама занялась ремонтом. К папиному приезду он был закончен. Они вселились в новую квартиру. Вику определили в одну из престижных школ во Вспольном переулке. Была школа ближе, но зачем маме ближе, если есть одна из лучших? А пробежаться двадцать минут ребенку только полезно.

В классе Вику приняли не очень дружелюбно, особенно девочки, и она еще больше скучала по интернату и своим друзьям. Одноклассницы называли ее «воображалой». Вика слышала, как одна девочка сказала другой: «Ничего особенного в этой Велеховой нет, просто шмотки заграничные – вот и воображает».

В интернате никто не обращал внимания на одежду. У всех, кроме школьной формы, все было заграничное. Присылали и привозили родители. А здесь Викусина замшевая курточка, итальянские мокасины разных цветов, рюкзачок с Микки Маусом – вызывали у девочек раздражение.

В конце сентября бежевая курточка исчезла из раздевалки. Вика поискала под другими куртками, смотрела на полу и в вестибюле – куртки нигде не было. Так и пошла домой в одной форме.

На следующее утро она пришла в лиловом кожаном плаще. Вику сопровождала мама. Был устроен «разбор полета». Завуч Лия Исааковна, толстая добродушная женщина, пыталась оправдаться, но Нина Сергеевна, в свойственной ей властной манере, пресекла эти попытки. А на просьбу завуча купить Вике для школы что-нибудь попроще ответила категорическим отказом.

– С какой стати, уважаемая Лия Исааковна? Почему я должна осложнять свою жизнь и тратить время на покупку совершенно не нужных Вике вещей? Вы что, не можете навести порядок во вверенном вам учреждении? Мне рекомендовали вашу школу как приличное учебное заведение, а не воровской притон. Вчера у нее украли куртку, сегодня пальто, завтра шубу? Примите меры, Лия Исааковна! Если подобное случится еще раз, я дойду до министерства. Связей у меня, как вы понимаете, достаточно.

Лия Исааковна понимала. С этого дня Вика стала сдавать свою одежду в учительскую раздевалку, которая запиралась на ключ. В дальнейшем это стало большим неудобством, так как сбежать с уроков пораньше не было возможности. И как Вика ни пыталась иногда проскользнуть мимо уборщицы незаметно, чтобы повесить пальто в школьной раздевалке, – ничего не выходило. Все три года распоряжение завуча неукоснительно соблюдалось.

Отношения Вики с одноклассницами постепенно наладились, и школьная жизнь стала веселой и беззаботной. Училась она легко, охотно принимала участие во всех школьных мероприятиях, с ее мнением считались, и Викино слово в классе было отнюдь не последним.

В девятом за ней стали ухаживать сразу два старшеклассника, Сережа Комаров и Саша Кузнецов, ребята красивые, умные – мечта всех девочек. Девчонки завидовали Вике. Она ходила со своими рыцарями в кино, на каток, в кафе. Строгая мама ничего против этой дружбы не имела: Сережа занимался с Викой математикой, а Сашин отец был деканом университета.

Но после Нового года у этих приличных мальчиков появился счастливый соперник – второгодник и хулиган из параллельного класса, Колька Макаров. Он обратил на нее внимание на новогоднем вечере и с тех пор не давал прохода. Верные рыцари не стали бороться за Вику. Время приближалось к выпускным и поступлению в институт. Хулиган Колька завладел хорошенькой Викусей единолично. Повзрослев, Вика сама удивлялась, вспоминая бесшабашного Кольку. Как могла она, воспитанная строгой мамой и безупречным папой, попасть под влияние Макарова? Он был красив, смел, в нем чувствовалась опасная сила. Наверное, это нравится девочкам. Особенно хорошо воспитанным девочкам из приличных семей. Сережа и Саша были такими же, как Вика. Они были предсказуемыми. А Колька Макаров – нет. Он был взрослее одноклассников, уверен в себе и ничего не боялся. Колька водил Вику в компанию своих друзей. Они собирались в огромной, запущенной квартире в Кривоарбатском переулке. Непонятно, кто был ее хозяином. В квартире всегда были люди, даже утром, когда Колька с Викой, прогуливая школу, приходили в Кривоарбатский. В каких-то комнатах спали, на кухне пили вино и чай. Кто-то играл на пианино, кто-то приходил, кто-то уходил. Там собирались студенты театральных училищ, художники, бородатые поэты, фарцовщики, неряшливые и вечно голодные музыканты. Всех их кормила на кухне высокая девушка, всегда в черном свитере и длинной юбке. Она читала странные стихи, свои или чужие, но незнакомые Вике.

Все эти молодые люди были старше, они были необычны и интересны. Вика научилась пить вино, пробовала курить, но, боясь, что мама почувствует запах, так и не пристрастилась к этому. Зато научилась врать дома. Врала легко, придумывая всякие предлоги, чтобы уйти. Вечерами выйти из дома было сложнее. Кино, театр и дни рождения друзей разрешались шестнадцатилетней Вике по субботам и воскресеньям, да и то только до десяти часов. А жизнь в Кривоарбатском начинала кипеть именно поздно вечером, когда после спектаклей и концертов собирались актеры и музыканты. Гуляли, по рассказам Кольки, до утра. Проводив Вику домой, он возвращался в Кривоарбатский, и она ревновала его к хорошеньким веселым девчонкам, которые с легкостью обнимались и целовались со всеми, пили вино, танцевали и хохотали над неприличными анекдотами.

Ах, как хотелось Вике стать такой же уверенной и свободной! Она завидовала Кольке, его никто не контролировал, он мог прийти домой хоть утром. Мама – солирующая пианистка, часто уезжала на гастроли, отец – профессор-хирург, возвращался из клиники поздно. Семья, по меркам Викусиной мамы, вполне приличная, но вот профессорский сынок Колька мало походил на «приличного» мальчика. Ему давали деньги, но он продавал в букинистическом ценные книги из семейной библиотеки. Мог продать фарцовщикам свитер или куртку, которые привозила ему из-за границы мама. Продавал и прогуливал деньги с Викой в кафе, а дома говорил, что потерял где-то, и ему покупали новое. Деньги у Кольки всегда были. Он никогда не приходил в Кривоарбатский с пустыми руками, а Вике покупал цветы, конфеты и смешных плюшевых зверей. Колька был добрый, веселый, смелый, и Викуся влюбилась в него. Он был ее героем, благородным разбойником, так как на прекрасного принца все же не тянул.

К весне успеваемость Вики резко снизилась, учителя были недовольны. О ее дружбе с Макаровым все знали и ничего хорошего в ней не видели. Репутация у Кольки была та еще! Завуч Лия Исааковна пыталась поговорить с Викой, предостеречь от этой странной дружбы. Ей совсем не хотелось объясняться впоследствии с Викиной мамой. Но Викуся делала вид, что не понимает, о чем идет речь, и обещала подтянуться. Завуч вздыхала и оставляла ее в покое. Но «подтянуться» не получалось, слишком часто Вика прогуливала уроки, а на домашние задания времени не оставалось. Днем они ходили с Колькой в кино, кафе или сидели в Кривоарбатском. Иногда он тащил ее на учебный спектакль в ГИТИС или Щепкинское, временами в подвалы к художникам, непризнанным гениям. Там пили вино и водку, ругали соцреализм, тупых чиновников от искусства и восторгались работами хозяина мастерской. Вику в детстве много раз водили в Лувр, Пушкинский, Третьяковку и возили в Ленинград ради посещения Эрмитажа. Картины московских гениев ей не нравились, некоторые были просто отвратительны. Но она винила в этом консерватизм, привитый родителями, понимала, что не доросла еще до настоящего искусства, и скромно помалкивала. Тем более что сами молодые художники, поэты, актеры, атмосфера подвалов и Кривоарбатского ей нравились. Очевидно, тогда и зародилась в ней тяга к богемной жизни, вечному празднику и шампанскому в полдень.

Вечерами дома она делала вид, что занимается, однако мысли ее были далеко. Колька клялся Вике в любви, целовал с такой страстью, что оба пугались, но там, в Кривоарбатском, его окружали взрослые, раскрепощенные девчонки, которых можно не только целовать. Вика это знала и переживала. Какие уж тут уроки, когда неизвестно, чем занят сейчас Колька? И Викуся решила преодолеть эту преграду. По тому, как умело целовался Макаров, она понимала, что опыт у него имеется. Но все же он не решался перейти границу в своих отношениях с ней, значит, она сама должна проявить инициативу.

Колька откликнулся незамедлительно, и днем в его пустой квартире Викуся рассталась с девичеством. Никакого восторга она при этом не испытала, но, будучи девочкой начитанной, понимала, что восторги придут с опытом. И все-таки это был первый шаг в обретении той свободы и независимости, которую она собиралась отвоевать у родителей. Но потеря невинности оказалась единственным решительным поступком. Неприглядная картина ее успеваемости дошла до Нины Сергеевны при первом посещении школы. Прогулы, дружба с «плохим» мальчиком и его пагубное влияние на «хорошую» девочку, тройки вместо пятерок и почти что двойки вместо твердых четверок по физике и математике – все это обрушилось на маму, как лавина с гор. Завуч и учителя стойко держали оборону. Вика – взрослая девушка, с ней много раз беседовали, она обещала исправить свои оценки. Макаров – паршивая овца и портит всю картину успеваемости, но что они могут сделать?

Опомнившись от неожиданности, Нина Сергеевна начала военные действия. Она встретилась с родителями Кольки и поставила ультиматум: или они переводят сына в другую школу, или она добьется, чтобы его выгнали с «волчьим билетом». Узнав, что имеется дед, генерал Макаров, командующий военным округом на Урале, Нина Сергеевна по своим каналам нашла его адрес и телефон. Связавшись с генералом, описала печальную картину будущего Кольки. При вечно отсутствующих родителях он не то что школу не закончит, но вообще плохо кончит, если сейчас же не принять самые строгие меры. Дед, человек решительный, меры принял. Внук был отправлен к нему для окончания школы и дальнейшей службы в рядах Советской Армии. Колька пытался протестовать, рвался увидеть Вику, но Нина Сергеевна эти попытки пресекла на корню. Никакая монастырская школа не сравнится с теми условиями почти тюремного заключения, в которых оказалась Викуся. В школу она временно не ходила, репетиторы приходили домой и гоняли ее по всем предметам, наверстывая пропущенное. На выходные Вику увозили в закрытый пансионат в ближнем Подмосковье. Там под присмотром родителей она дышала свежим воздухом, гуляя в лесу, и плавала в бассейне для укрепления нервной системы. Так продолжалось месяц, пока Колька Макаров не уехал из Москвы.

Когда Вика вернулась в школу, ее окружил ореол романтической и трагичной истории любви. Отчаявшись встретиться с любимой, Колька написал письмо и оставил одной из Викусиных подруг, взяв клятву, что та сохранит все в тайне и отдаст письмо Вике. Сохранить такое в тайне было совершенно невозможно. Над письмом рыдали Викусины подруги, а содержание его знали все девятые и десятые классы. Колька клялся в вечной любви, обещал вернуться, как только ему исполнится восемнадцать, и никто уже не посмеет удерживать его насильно. Они будут счастливы назло всем, кто разлучил их. Только пусть Викуся не забывает его. Пусть ждет, и он приедет, обязательно приедет.

Викуся прочитала письмо, ей стало жаль такой прекрасной любви, и несколько слезинок капнуло на бумагу. Подружка посочувствовала, и школьная жизнь потекла своим чередом. Учебный год подходил к концу, и пришлось много заниматься, чтобы исправить оценки. Приходили репетиторы, помогал Сережа Комаров, что было очень благородно с его стороны, ведь у него впереди экзамены. Вообще Вика поступила с ним и Сашей не совсем красиво, но Сережа как будто не помнил об этом. Иногда они ходили гулять или в кино, и Нина Сергеевна ничего не имела против. У Сережи была хорошая репутация, ему можно доверить Викусю. Саша участия в возобновившейся дружбе не принимал. Он готовился на журфак, постоянно ходил на семинары, писал заметки в настоящие газеты, ему было не до них. Сережа поступал в МФТИ, а это был самый трудный из всех московских институтов. Поступить туда могли не просто способные, а талантливые математики. Сережа был победителем многих физико-математических олимпиад, он вообще был гордостью школы. Вике это было неинтересно: физика и математика ее мало занимали. Ей нравился сам Сережа – красивый, высокий и очень умный, к тому же настоящий друг. Он почти каждый день ездил в Долгопрудный на подготовительные занятия и все-таки находил время помочь Вике с математикой.

К концу года все привыкли видеть их вместе, а «несчастная любовь» Кольки Макарова как-то забылась. Викуся и сама забыла о Кольке, а когда вспоминала, удивлялась: ей казалось, что это настоящая взрослая любовь, и так быстро все прошло. Стоило ли ради этого скатиться до двоек и выдержать настоящую войну с мамой? Сам Колька за месяц никак и ничем о себе не напомнил. Года через три, уже учась во ВГИКе, Вика на какой-то актерской вечеринке встретила девчонку из Кривоарбатского, которая была неравнодушна к Кольке. Так Вике тогда казалось, именно к ней она ревновала Макарова. Разговорились. Девчонка закончила ГИТИС, работала в ТЮЗе, вспомнили Кривоарбатский – веселое было время! Вика спросила про Кольку. Та рассказала, что он после школы сразу попал в армию, ему же восемнадцать уже исполнилось. Дед там всем руководил, определил его в летное училище. Недавно приезжал, заходил в Кривоарбатский. Будущий летчик-испытатель. Он ведь всегда был любителем острых ощущений. Стал еще красивее, форма ему очень идет. Классный парень! Жаль, что пошел по военной части, разошлись пути-дорожки.

Но это было потом, а в той, школьной, жизни Колька Макаров просто забылся.

В десятом классе Вика увлеклась театром, поступила в театральную студию, которой руководила старая актриса. Студийцы мечтали посвятить свою жизнь сцене, учились актерскому мастерству, вкладывая всю душу. Актриса была большим мастером и хорошим педагогом. Несмотря на то, что студия числилась при Доме культуры, самодеятельностью там и не пахло, занимались профессионально. После окончания половина ребят поступили в театральные училища.

Мама увлечение Вики не одобряла. Столько времени тратить на ерунду, когда впереди выпускные и поступление в Иняз! Вика же про себя твердо решила подавать документы во ВГИК. Поставит родителей перед фактом. Если провалится, тогда можно подумать об Инязе. Учительница английского языка – господи, какая тоска! Театр, кино, яркие, красивые люди – вот мир, о котором она мечтала. Верный Сережа одобрял планы Викуси. В самом деле, какая из нее учительница? Вика такая необычная, талантливая – конечно, актриса! Призвание – вот что главное. Сам Сережа учился увлеченно, рассказывал Вике про однокурсников, сплошь гении. Преподаватели – весь цвет науки. Такие имена, что даже не верится, что он среди них.

– Сережка, да ты сам гений, – смеялась Вика.

– Ох, нет, Викусь. Это я в школе был гением. А сейчас мне кажется, что я там хуже всех.

– Глупый ты, Сережка! Ты лучше всех! Запомни и не смей себя принижать.

– Ты правда так думаешь, Викусь?

– Да я в этом уверена. Видела я твоих гениев! Нормальные ребята, но ты лучше.

Вика была в Долгопрудном на новогоднем вечере. Ей понравилось. Ребята замечательно отыграли «капустник», смешно, интересно. И оркестр у них классный! Было весело. Хорошие, симпатичные ребята. Может, и гении. Но Сережа был самым красивым среди однокурсников. Вика не была влюблена, но ей льстила его преданность, нравился он сам, и она с удовольствием проводила с ним время. Дальше поцелуев, конечно, не заходило, но целоваться с Сережей было приятно. Он был милый, немного слишком умный, но милый.

После выпускного бала Вика выдержала целое сражение с мамой.

– Да пойми ты, дурочка, что это не профессия для нормальных людей, – убеждала мама. – Что такое актриса? Зарплата сто рублей, интриги, зависть, легкие связи…

– Мама, ну о чем мы говорим! А призвание? У тебя какие-то устаревшие представления об актрисах. Какой-то прошлый век! Актриса – это неприлично, а училка – сеятель разумного, доброго, вечного…

– При чем здесь училка? А переводчик? И не делай вид, что не понимаешь, о чем идет речь. Ты взрослая девочка, Вика. Дружишь с Сережей? И дружи, но лет через пять нужно будет устраивать свою жизнь, создавать семью… Сережа – прекрасный молодой человек, возможно, будущий ученый. Но замуж, Вика, надо выходить за своих. За тех, с кем у тебя общие интересы. Наши мальчики через три-четыре года закончат, получат назначения за границу, нужно будет жениться, выезжать с семьей. Вот для чего нужен Иняз. Чтобы ты могла быть полезна своему мужу, могла найти работу в посольстве. Послами сразу не становятся, а с дипломом Иняза и у тебя будет возможность работать, помогать мужу в его карьере. А что диплом актрисы? Самодеятельностью в посольстве руководить? Так это общественная работа, за нее денег не платят.

– Мама, спасибо, конечно, за советы. Я так понимаю, что ты уже выдала меня замуж за одного из твоих протеже. Мы родили чудных детей, работаем в хорошей капстране, я, как попугай, повторяю чужие слова, получая за это зарплату в валюте. И лет через двадцать, по твоему плану, стану посольшей в Африке.

– И что в этом плохого? Почему с такой иронией, Вика? И почему обязательно в Африке?

– Да хоть в Америке! Мне это неинтересно, понимаешь? Я живой человек. Мне семнадцать лет, потом будет двадцать и двадцать пять. Я хочу жить своей жизнью, а не повторять твою.

Мамины планы по устройству Викиной жизни не были секретом. Сыновья их друзей, папиных сослуживцев, считались потенциальными женихами. В детстве это говорилось вроде бы в шутку, но с годами мысленно обдумывались варианты. Да и мамы этих мальчиков тоже хотели бы видеть в женах знакомую с детства хорошую девочку. Вика ничего не имела против самих мальчиков, своих друзей детства. Но эти расчеты и планирование их будущей жизни вызывали у нее протест.

Разговоры о поступлении возобновлялись снова и снова, пока за Вику не вступился папа.

– Ниночка, хватит! Оставь, пожалуйста, девочку в покое. Пусть поступает куда хочет. В конце концов, английский она и так хорошо знает. Пригодится или нет – никто не знает. Актрисе вряд ли, но неизвестно, получится ли из нее Сара Бернар. А на меньшее я не согласен! – папа засмеялся и попросил: – Не ссорьтесь, девочки, вы обе правы!

Часть вторая. Стас

Так Вика впервые настояла на своем. Правда, с помощью папы, но все же это была маленькая победа. Но папины слова о Саре Бернар ее смутили. Она вдруг засомневалась, запаниковала, а узнав, какой конкурс на актерский факультет, испугалась. Мрачная тень Иняза замаячила перед ней, и Вика подала документы на киноведческий. «Поступлю, а там видно будет, может, переведусь», – успокоила она себя. Вика поступила, хотя конкурс тоже был не маленьким. О перемене профессии сообщила родителям после поступления. Мама обрадовалась так, словно Вика сообщила о назначении своего мужа-дипломата консулом в посольство европейской столицы.

– Умница, Викуся! Какая же ты молодец! Это совсем другое дело! Практически ведь это искусствоведение. Прекрасное образование для молодой женщины. Чудесно! Чудесно! Но язык – это тоже очень важно. Главное – практиковаться. Лева, ты слышишь? Надо обязательно придумать что-то для языковой практики. В каникулы какие-то поездки по культурному обмену. Ну, в общем, узнай все, что можно сделать, чтобы Викуся ездила в Англию. Поговори с замминистра, у них есть такие варианты.

– Хорошо, хорошо, Ниночка. Видишь, как все славно устроилось, а ты так волновалась. Ну, девочки, поздравляю! Надо это отметить. Приглашаю вас на ужин в «Националь».

– Да, Левочка, конечно. Но Викуся заслуживает более приятных подарков, чем ужин. Придется тебе в следующей поездке выкроить время на магазины.

– Я готов. По мере моих скромных способностей, разумеется.

– Ах, не кокетничай, Левушка. Твой отменный вкус всем известен. Я напишу подробный список. Зайдешь в галерею Лафайет и все там купишь для нашей студентки.

– Ну, зачем, мам? У меня полно тряпок.

– Именно тряпок. Все это для школьницы. А ты теперь студентка. Да еще ВГИКа!

– Недавно ты была невысокого мнения об этом учебном заведении, – улыбнулась Вика.

– Не передергивай, пожалуйста. Не о заведении, а о профессии. Но ты же не можешь быть там серой мышкой. Всем известно, что во ВГИК едут самые красивые девушки страны. Бедняжки мечтают быть актрисами. Неужели я допущу, что моя дочь будет выглядеть хуже?

В общем, все были довольны, в семье воцарился мир. Вику отправили отдыхать в международный молодежный лагерь в Болгарию, где она очень весело провела время. Вернувшись, узнала грустную новость – умер дедушка. У нее еще никто не умирал, и странно, что дедушки больше нет. Значит, никогда уже он не будет на семейных торжествах сидеть во главе стола в парадном генеральском кителе с орденами. Вика поплакала, но начались занятия, и грустить стало некогда.

Учиться было интересно. Сама атмосфера института нравилась Вике. Легко завязывалась дружба, все были молодые, веселые, красивые. Будущие режиссеры, актеры, операторы, киноведы, художники. Их всех объединяло серьезное отношение к профессии. Преподаватели резко отличались от школьных учителей. Своих мастеров студенты не просто уважали и любили, но чаще боготворили. За талант, за щедрость, с которой они делились своим мастерством и опытом, за тот интерес, с которым студенты ловили каждое слово. Да уж, это была не школа, где их до последнего дня считали неразумными детьми. Во ВГИКе возраст не имел значения: кто-то пришел после школы, кто-то после армии, а некоторые и того позже. Преподаватели относились ко всем, как к равным, взрослым, интересным людям, помогая раскрыть то, что привело каждого из них именно сюда.

Вика училась с удовольствием, даже не очень интересные ей предметы сдавала легко, без раздражения на ненужность и потерю времени. Праздничные вечера готовили с выдумкой и вдохновением. Хотелось, чтобы было необычно, интересно и студентам, и преподавателям, и гостям. В общежитии почти каждый вечер устраивались вечеринки. Вика заходила к подружке за конспектом по истории зарубежного кино и попадала в полумрак тесной комнаты. Музыка, танцующие пары, кто-то самозабвенно целуется за шкафом, не замечая никого вокруг. На столе вино, водка, сыр, колбаса, конфеты. Наливают стакан рислинга или десертного крымского, конфетка, поцелуи, Джо Дассен из магнитофона…

Или однокурсник хватает за руку: «Хорошо, что пришла. У Ираклия сегодня день рождения, пошли скорей!» – И тащит на другой этаж. Неважно, что ты едва знаешь этого Ираклия с режиссерского, поздравить все равно нужно. И опять комната в полумраке, из магнитофона протяжные голоса ансамбля «ОРЭРО», а на столе роскошное грузинское изобилие, привезенное родственником из Тбилиси. Наливают домашнего вина из деревянного бочонка. Витиеватые грузинские тосты. И вот уже она танцует с другом Ираклия. Красавец грузин с четвертого курса, актер, имя не запомнилось. Да и зачем? Красавец целует руки, читает стихи Пастернака, уверяет, что она, Вика – его муза, его мечта, его печаль. Вика смеется – это же ВГИК, все играют, все влюблены. Влюбленность витает в воздухе: влюблены в свою профессию, в кино, друг в друга… Легкие флирты, легкие поцелуи, признания, страдания, слезы, музыка. Радость от получившегося этюда, роли, курсовой работы, маленького рассказа. Как приятно, когда хвалят, когда поздравляют с удачей!

И опять вечеринки, вино, поцелуи, бесконечный танец и кто-то шепчет, что она его мечта, его бред, его прекрасный сон. «Легкие связи», – сказала когда-то мама. Да, легкие связи, легкие слезы, легкие расставания. Но маме незачем знать об этом. Это Викина жизнь, и она ей нравится.

Сережа все еще присутствовал в ее жизни. Дальше поцелуев они так и не продвинулись, да и поцелуи уже превратились в дружеские. Вика чувствовала, что для Сережи это по-настоящему серьезно, а ей совсем не нужно. Он милый, он хороший, но она не любила его, и Сережа стал другом. Они виделись, общались. Вика ходила с ним на дни рождения его друзей, на его институтские вечеринки. Если он приглашал, она меняла планы, чтобы не обидеть Сережу. На четвертом курсе у него появился научный руководитель. Викуся устала слушать о гениальности Станислава Михайловича.

– Викусь, ты не представляешь, что это за личность. Мне так повезло, просто подарок судьбы! Слушай, Вика, ему тридцать лет, а он уже доктор наук, две работы переведены на несколько языков. Нет, ты не представляешь, что это значит! На международных симпозиумах ссылаются на результаты его исследований! Вика, он гений! Тридцать лет! С ума сойти!

– Ну и ты к тридцати годам будешь доктором наук, – равнодушно отвечала Вика.

– Ты думаешь? Нет, вряд ли.

– Знаешь, как моя мама говорит? «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом». Что ты заладил: «Вряд ли, вряд ли»? Будешь ты и доктором, и профессором. Подумаешь, Станислав Михалыч! Эка невидаль! Ты тоже будешь большим ученым.

– Хотелось бы, – вздохнул Сережа. – Но таких, как он – единицы. Я тебя с ним на новогоднем вечере познакомлю, сама увидишь, что он особенный.

– Ну да, конечно, – рассеянно сказала Вика, думая, что ехать в Долгопрудный на вечер не хочется. У друзей сдача курсового спектакля в этот день. Наверняка пройдет успешно, и вечером будут отмечать. А ей придется тащиться в Долгопрудный. И отказать Сережке неудобно, жалко его. Ну, уже нашел бы себе девушку и ходил с ней. Такой парень! Умница, красивый… Математички, конечно, страшненькие, но может, его с кем-то из своих познакомить? Нет, свои все очень легкомысленные, испортят жизнь Сережке.

Так, ничего не придумав, поехала с ним на этот вечер. А что делать? Наверно, она бесхарактерная, не может отказать, боится обидеть. Ехала и думала, что на вечеринке в общежитии будет Игорь Панов со сценарного. У них намечается роман и, очевидно, серьезный. С осени это тянется, самое волнующее время – предчувствие любви. Она кокетничала с ним, мучила нарочно, радовалась, видя, как он ищет встреч с ней. Говорят, он очень талантливый. На этой вечеринке Викуся решила дать ему возможность сделать первый шаг. Как некстати праздник в Долгопрудном! Но этот вечер поменял всю ее жизнь.

После концерта Сережа потащил Вику на поиски Станислава Михайловича. Вика вяло сопротивлялась. Она твердо решила пару раз потанцевать с Сережкой и уехать в общежитие к своим.

– Ну, пошли, пошли, Викусь, а то он уйдет. На танцах-то что ему делать? Вон он! – увидел Сережа, торопливо пробираясь среди танцующих. – Станислав Михалыч, здравствуйте!

– А, Сергей! Здравствуйте, – обернулся к ним высокий молодой человек. – Развлекаетесь? Правильно.

– Станислав Михалыч, познакомьтесь – это моя подруга, еще школьная, Вика.

– Очень рад. Вика – это Виктория? Красивое имя.

Вика молчала. В голове было пусто, ни одной мысли. Она слышала, как стучит сердце, а слов не было. Стояла, как глухонемая.

– Станислав Михалыч, а я все-таки нашел решение той задачи, что вы вчера дали, – оживленно заговорил Сережа. – До утра почти мучился, а потом вдруг раз, как будто озарение пришло!

– Да ну? Докопались, значит? – радостно удивился Станислав Михайлович. – Молодец! Ну да я знал, что вы не успокоитесь, пока не найдете. Там два варианта могут быть…

– Да, да, – перебил Сережа. – Я тоже понял, что можно по-другому…

Они заговорили на полнейшей абракадабре, ни одного знакомого слова. Про Вику забыли. И хорошо. Она как будто очнулась. Что это с ней? Что за наваждение? Засмотрелась на Сережкиного гения и потеряла дар речи? Они разговаривали, не обращая внимания на Вику, а она внимательно смотрела на лицо этого гения. «Светлое лицо, – подумала она, – про такие говорят, что они светятся изнутри». Лицо было хорошее, на него хотелось смотреть и смотреть. Человек с таким лицом никогда не скажет: «Ты – мой бред, моя болезнь, мое прекрасное безумие». Да уж, найдет другие слова или просто улыбнется. А улыбка! Какая-то детская… Беззащитная? Нет, просто прекрасная! Да, прекрасная, добрая. Пусть он улыбается.

Оркестр заиграл медленную мелодию «Битлз», гитарист запел «Yеstеrday».

«Да что это они на меня ноль внимания? Тоже мне гении!» – подумала Вика и решительно коснулась рукой плеча Станислава Михайловича.

– Разрешите прервать вашу ученую беседу и пригласите меня на танец. Все-таки я гость.

– Извините ради бога! Конечно, конечно, пойдемте танцевать, Виктория. – Станислав Михайлович взял ее за руку и повел к танцплощадке. Вика оглянулась и встретила удивленный взгляд Сережи.

– Ничего, что я опередил вашего молодого человека? Сергей не обидится?

– Мы просто школьные друзья.

– А учитесь вы, наверно, не у нас, Виктория?

– Конечно, нет. До таких высот я не дошла. Учусь во ВГИКе, на третьем курсе. И не зовите меня, пожалуйста, Викторией. Я ведь не королева. Просто Вика.

– Хорошо, Вика. А ВГИК – это что означает?

– Шутите? – она улыбнулась. Нет, похоже, что он спросил всерьез. – ВГИК – это институт кинематографии.

– Как интересно. Значит, вы – будущая актриса, звезда экрана?

– Вовсе нет. Я будущий киновед, кинокритик или редактор. Пока не знаю, что получится.

– Мир кино. Наверно, это увлекательно, да, Вика?

– Для меня да. А вы живете в другом мире. Сережка мне все уши прожужжал про вашу гениальность. Первый раз танцую с признанным гением. Надо загадать желание.

– Да что вы, Вика! Это ерунда. Не верьте. Какой там гений! Ох уж этот Сергей!

– Да нет, Сережа прав. Вы – его мастер, и он должен быть уверен в вашем таланте или гениальности, это уж как хотите, называйте. У нас то же самое. Мастер – высшее существо, почти небожитель.

Музыка кончилась. Он взял ее за руку, улыбнулся, сказав «Спасибо, Вика. Давно я не танцевал», и повел к Сереже.

– Спасибо, Сергей, что познакомили меня с Викой. Я уже забыл, когда последний раз танцевал. Ну, я прощаюсь, а вам желаю хорошо провести вечер, – и он ушел.

– Ну, ты даешь, Викуся! Пригласила танцевать! Я прямо растерялся. А о чем вы так оживленно говорили?

– Да просто о пустяках каких-то, не помню. Обычная болтовня, – рассеянно ответила Вика.

– Ничего себе, о пустяках! С гением – о пустяках! Все-таки ты богема, Викусь.

– А что, я должна с ним обсуждать квантовую механику? – рассердилась Вика. – Что ты пристал? Просто потанцевали.

– Ну ладно, ладно. Не злись! Я просто так сказал. Пошли, потанцуем.

Весь вечер она думала о Сережкином «гении». Умело направляла разговор на их совместную работу, поинтересовалась, как это отразится на его дипломной работе. Сережа, сев на своего конька, увлеченно рассказывал Вике об исследованиях и теории, о законах и непредсказуемости научных открытий. Вика в уме отметала все неинтересное и по крупинкам лепила образ Стаса, как она про себя уже называла «гения». Ну не Станиславом Михайловичем же его величать! Сережка говорил о своем кумире восторженно, но все больше о работе и о славе, которая уже на подходе.

– Ты знаешь, Викусь, наверно, мне не удастся поработать с ним до защиты. Ему уже предлагают лабораторию. Зовут и в Дубну, и в Новосибирск.

– И он что? Согласится? – встревожилась Вика.

– Не знаю. Но вообще-то ему, конечно, интереснее своя лаборатория, как ученому…

– Ну, может, семья не захочет ехать? Жена, дети? – наконец Вика вышла на интересующую ее тему.

– Не знаю, – Сережа пожал плечами. – Может, у него и семьи-то нет.

– А ты что, не знаешь, женат твой руководитель или нет?

– Да откуда я могу знать? Мне это, собственно говоря, и не интересно.

– Вот что вы, технари, такой скучный народ? Ничего вас не интересует. Мы все о своих преподавателях знаем: и про жен, и про детей, и где живут. Вот, например, где живет твой Станислав Михалыч?

– Ну откуда я могу знать, Викусь? Он же мне не друг, не приятель…

– Хорошо. Ну, а когда у него день рождения, тоже не знаешь? Неужели у вас никаких человеческих отношений нет? Чтобы просто поздравить преподавателя…

– Почему не знаю? Знаю. Его все поздравляли на кафедре. В конце октября, кажется… Юбилей. Тридцать лет исполнилось. Он даже устал от всей этой шумихи, сам мне жаловался. Целый день от дела отрывали своими поздравлениями.

– Ну, а жена? Ведь если он женат, то не на скрипачке из консерватории, а на какой-нибудь Мари Кюри, из ваших. Значит, она тоже должна где-то здесь работать? Фамилия-то у них одна. Как его фамилия, кстати?

– Зданевич.

– Вот видишь, и фамилия необычная, польская, наверно. Есть у вас в институте женщина по фамилии Зданевич? Может, аспирантка?

– Вроде нет, я не слышал. Но всех-то я знать не могу. Да и какая разница, женат, не женат? Настоящего ученого никакая семья не удержит, если ему что-то интересное предложат. Для таких, как он, – наука важнее всего.

Увлеченно расспрашивая Сережу, Вика забыла, что хотела успеть на вечеринку к друзьям. Ни вечеринка, ни Игорь Панов уже не были ей интересны. Все следующие дни она думала о Стасе. Завалила зачет, отказалась от предложения Игоря встречать Новый год в компании его друзей из Литинститута. Собирались на даче, в Переделкино. Будут интересные люди, придет гениальная поэтесса, живущая по соседству. Красавицу-поэтессу Вика любила. Ходила на ее вечера, с восторгом слушала, как она читает своим неземным голосом удивительные стихи. Оказаться с ней в одной компании? Да еще несколько дней назад она с радостью приняла бы предложение. А сейчас равнодушно отказалась, сославшись на родителей и приведя Игоря в состояние растерянности и обиды. Вике было все равно. Она изобретала планы случайной встречи со Стасом, напрягая всю свою фантазию. Ночью план казался идеальным, а утром она понимала всю его несостоятельность. Нет, надо было придумать что-то необычное и в то же время правдоподобное. Математики – люди рациональные, и романтические фантазии, возможно, покажутся им глупостью. Нужно придумать такую причину для встречи, которая будет интересна Стасу. И надо было торопиться, пройдет пара недель, и рассеянный гений забудет, как ее зовут.

Решение пришло случайно. После Нового года приятель с режиссерского дал ей почитать сценарий, по которому хотел снять курсовую короткометражку. Сценарий был неплохой. История любви молодого биолога, ученого и исследователя, не замечающего ничего вокруг, и журналистки, пришедшей взять у него интервью. Во время беседы девушка постепенно увлекает его в живой яркий мир. Ученый рассказывает о своем детстве. Тогда у него была мечта – прыгнуть с «тарзанки» в воду, как старшие ребята. Но одного его на реку не пускали и прыгать не разрешали. Он смотрел на смельчаков, представляя, что сам хватается за «тарзанку», разбегается и… прыгает. Восторг охватывал его, и этот восторг запомнился ему как самое яркое чувство. Но в реальности прыгнуть в воду так и не получилось. Поэтому ему кажется, что он не сделал чего-то важного в своей жизни. Он пытается заполнить этот пробел работой, но даже от больших удач никогда не испытывал того упоительного счастья прыжка. А ведь он только сопереживал чужому полету над водой. А если бы прыгнул сам? И девушка едет с ним в то дачное место. Находят дерево на обрыве у речки, и даже «тарзанка», но более новая привязана к нему. И он прыгает. Так зарождается их любовь.

Прочитав сценарий, Вика поняла, что она должна написать статью о молодых ученых. Да, вот такая тема досталась ей для курсовой работы. А у нее только один знакомый настоящий молодой ученый – Станислав Зданевич. И тогда не важно, женат он или нет. Вика пришла по серьезному делу. Не может же он отказать ей в творческом сотрудничестве! А чтобы написать хорошую статью, надо знать о ее герое как можно больше.

На всякий случай Вика подстраховалась, узнав у Сережи имя еще одного достаточно молодого доктора наук. После этого отправилась в Долгопрудный. В секретариате показала письмо на Вгиковском бланке с печатью (отпечатала приятельница-секретарша), в котором просили оказать всяческое содействие Велеховой В. Л. в подготовке материала для статьи. Вика назвала фамилии двух молодых ученых, которых ей рекомендовали в Академии Наук. Глазом не моргнула, соврав. Но секретаря это не удивило и не вызвало сомнения. Действительно, есть такие. Тогда перед встречей она хотела бы записать общие сведения о них: имя, отчество, возраст, семейное положение, адреса и телефоны. Из полученной информации следовало, что Зданевич С. М., 1950 г., г. Минск проживает в общежитии аспирантов, комната 129, холост, телефон кафедры такой-то, домашнего нет. Вика ликовала – холост! Не разведен, а просто холост! Ей любезно подсказали, что и тот, и другой ученый сейчас в институте. Вон висит расписание. Их можно найти на кафедре.

С бьющимся сердцем Вика поднялась на третий этаж. Только бы не встретить Сережку. Хотя причина посещения настолько правдоподобная, что удивляться нечему. А Сережка и вообще ничего не заподозрит. Она зашла в туалет, посмотрела в зеркало – вроде все в полном порядке. Щеки немного горят от волнения, но это ей к лицу.

Стас стоял в коридоре спиной к Вике и разговаривал с пожилым лысым человеком. Видно было, что лысый волнуется, что-то торопливо объясняя. Вика решила переждать, вдруг обсуждают важный вопрос. Минут через пять они пожали друг другу руки и лысый ушел. Стас, не оборачиваясь, открыл дверь и скрылся за ней. Вика глубоко вздохнула, постучала и вошла.

– Можно?

– Вика? – Стас удивленно смотрел на нее. – Здравствуйте, Вика. Вы Сергея ищете? А он уже, наверно, закончил. Я его, во всяком случае, не видел.

– Здравствуйте. Нет, я не Сергея ищу. Я к вам.

– Ко мне? – удивился он. – Проходите, садитесь.

– Я к вам по делу, Стас. Можно я буду называть вас Стасом? Мне это как-то проще, да и вам по возрасту больше подходит. Я ведь не ваша студентка.

– Конечно, Вика, я только рад буду. Так что у вас за дело? Какие-то проблемы у Сережи?

– Нет, нет. Сережа здесь вообще ни при чем, – она достала из сумки блокнот, ручку и положила на стол. – Я к вам за помощью. У меня тема курсовой – история молодого ученого. Его внутренний мир, мысли, цели и стремления. Что послужило причиной выбора профессии? Призвание или какой-то яркий случай, чей-то пример? Это ведь не могло быть просто случайностью? В общем, мой герой – молодой, талантливый советский ученый, которому вовсе не чужды обычные человеческие радости и переживания. Ни в коем случае не парадный портрет бескорыстного служителя науки, этакого рассеянного гения, погруженного в процесс и не замечающего ничего вокруг. Нет, это должен быть реальный живой человек со своими сложностями, радостями и проблемами, которые есть в жизни каждого нормального человека.

– Вика, вы это серьезно или какой-то актерский розыгрыш?

– Стас, я уже говорила, что к актерству не имею никакого отношения. Сейчас я пришла к вам как начинающий литератор и прошу помочь мне. Я не знаю ни одного ученого кроме вас, а тему хочется раскрыть полностью, чтобы было интересно. Если сегодня нет свободного времени, договоримся на другой день. В любое удобное вам время. Ну, пожалуйста, не отказывайтесь!

– Господи, Вика, да разве я отказываюсь. Я просто не понимаю, чем могу помочь. Рассказать подробно о своей работе? Наверно, это не очень понятно. Честно говоря, не очень интересно и достаточно сложно для неспециалиста.

– И о работе тоже, в общих чертах. Но мне важнее сам образ. Не придуманный, шаблонный, а живой герой, наш современник. Талантливый, интересный…

– Ох, Вика, чувствую, наговорил вам Сережа обо мне небылиц. Какой из меня герой? Но я попробую ответить на ваши вопросы. Давайте поступим так: сейчас у меня аспирант работает в лаборатории, я его отпущу через полчаса и буду свободен. Если вы погуляете, выпьете кофе в буфете, то можно сегодня поговорить, минут через сорок. Или встретимся в среду. Завтра заседание кафедры, а это обычно до самого вечера.

– Давайте сегодня, Стас. Конечно, я погуляю, найду, чем заняться. Набросаю интересующие меня вопросы, чтобы ничего не забыть. А к пяти часам подойду сюда.

– Вот и отлично! Значит, в пять часов я вас жду.

В тот день они проговорили до вечера. Вика умело направляла беседу. Задавала вопросы о школе, о детстве, о друзьях. Вспомнив про «тарзанку», спросила, какое самое яркое событие детства ему вспоминается. Такое, что наполнило его восторгом победы. Было такое в его жизни? Стас ответил, что, скорее всего, это первая городская физико-математическая олимпиада, где он стал победителем. Да, тогда он был жутко счастлив. А на вопрос, прыгал ли в детстве с «тарзанки» в речку, Стас ответил, что прыгал много раз. У них все мальчишки прыгали. Но не в речку, а в озеро. Чувство восторга? Нет, скорее азарт. Они ведь соревновались, кто дальше. Стас отвечал охотно, втянулся в разговор, вспоминал смешные истории из школьной и институтской жизни. Договорились встретиться еще раз в среду. Вика с невинным видом предложила поговорить не на кафедре, где его постоянно отвлекают, а на нейтральной территории.

– Можно у меня, но лучше, наверно, у вас. Вы ведь недалеко от института живете?

Все шло даже лучше, чем представляла Вика. Стас никакого подвоха не заметил, и у него в общежитии проговорили допоздна. Вика удивилась чистоте и порядку. Вообще комната была уютная. Много книг, среди которых Викины любимые. Поговорили о книгах, о музыке. Пили чай с зефиром.

– Любите сладкое? – спросила Вика.

– Да нет, это я для вас купил. Подумал, что вы, наверно, любите конфеты.

– Да, – засмеялась она. – Я вообще сладкоежка, а зефир в шоколаде особенно люблю.

Вике было приятно, что он подумал о конфетах к чаю. И комнату убрал, скорее всего, к ее приходу, не может быть, чтобы у него всегда такой порядок. За эти два вечера она очень много узнала о Стасе. Может, он и гений, в этом Вика не разбирается, но в остальном вполне понятен ей. С чувством юмора и хорошо реагирует на Викины шуточки. Удивил тем, что любит футбол, играл в институтской команде. Да и сейчас с удовольствием, когда представляется возможность.

– Я думала, гении только в шахматы играют, – заметила Вика.

– А я говорил, что к «гениям» никакого отношения не имею, – засмеялся Стас. – Кстати, в шахматы играю очень средне.

Поговорили о литературе, выяснилось, что они одинаково любят и ценят многих писателей. О кино Стас знал не намного больше, чем Вика о квантовой электронике. Обычный зритель, не фанат. Московский кинофестиваль, как событие, его не волнует, поэтому лучшие иностранные фильмы не видел. В кино сейчас выбирается редко. Но любимые фильмы, конечно, есть – «Белое солнце пустыни», «В огне брода нет» – ну и, конечно, Тарковский. Все его фильмы.

О своей работе Стас рассказывал сдержанно, но Вика проявила заинтересованность, и он, увлекшись, стал говорить с вдохновением. Вика слушала, не особенно понимая, о чем идет речь. Смотрела на Стаса и чувствовала, что все ее прежние увлечения и романы – детская ерунда. Нате вам, «средь шумного бала, случайно»… Пусть она не понимает, о чем говорит любимый человек, это и не важно. Все равно у них много общего. «Какой он красивый! Таких не бывает!» – подумала она. Стас не был красавцем, но у него было хорошее лицо. Недаром она лишилась дара речи, увидев его первый раз. Умное, спокойное, доброе. Какое-то родное, любимое лицо. И светлые, светлые волосы. Так ни один модный парикмахер не покрасит. Почти белые пряди, вперемешку с золотистыми. Красиво! «Я выйду за него замуж, – подумала Вика. – И рожу ему мальчика такого же красивого. Со светлыми волосами, очень умного. Стас еще не понимает, что любит меня. Он будет любить меня всю жизнь». Смешно. Забавная чушь иногда лезет в голову! Она хотела улыбнуться, но вдруг ей стало неуютно, зябко, вообще не по себе, и Вика поняла, что это правда. Он будет любить ее долго, долго, скорее всего, всю жизнь. Очнувшись, взглянула на Стаса. Он молчал и смотрел на нее внимательно, с какой-то тревогой.

– Что, Вика? Устали от моих разговоров? Извините. Увлекся. Целую лекцию прочел, а вы меня не остановили. Так терпеливо слушали, бедняжка…

– Нет, нет. Я, правда, мало что поняла, но вдохновение оценила. Сейчас образ моего ученого вполне сложился, я его чувствую. И расскажите, пожалуйста, в общих чертах о своих планах. О чем мечтают молодые ученые? Сделать сенсационное открытие, которое потрясет научный мир? Нобелевская премия?

– Ну, вот так сразу Нобелевская премия! А, впрочем, почему бы и нет? – улыбнулся Стас. – Приятно, наверно, но не главное.

– А что главное? Вот для вас лично? Передавать свои знания таким талантливым студентам, как Сережа Комаров? Здесь ведь почти все талантливы. Или чистая наука, исследования, открытия?

Вика с нетерпением ждала ответа. Она наконец подошла к той теме, что волновала ее. Неужели он уйдет из института? Только не в Новосибирск! Лучше пусть Дубна, все-таки ближе…

– Преподавание? – Стас на минутку задумался. – Честно говоря, нет. Ребята, конечно, есть очень способные, с оригинальными идеями. Иногда даже удивляют меня. И лаборатории прекрасно оборудованы. Наш ректор просто гигант в этом смысле. Не во всяком НИИ есть то, что у нас. Сейчас даже разговоры о лазерном центре ведутся. Но знаете, Вика, я занимаюсь одной интересной штукой, и результаты просто неожиданные. То есть я хотел проверить одну идею, а натолкнулся на что-то гораздо более важное. И это уже требует времени. Сенсационное открытие? – Он улыбнулся. – Возможно, так и будет. Во всяком случае, надеюсь на это. Но надо очень много работать, а институтские дела отнимают время. Мне предлагают лабораторию в одном научном центре. Так что я, скорее всего, последний учебный год в институте.

– Правда? Сережа расстроится. Он вами просто бредит. Наверно, не он один, все ваши студенты.

– Не думаю. Назначат Сергею нового руководителя, у нас все преподаватели сильные. Да и я с ребятами связь буду поддерживать.

Вике очень хотелось продолжить разговор о планах Стаса на будущее, но она понимала, что это уже выходит за рамки истории о молодом современнике. Стас рассказал ей много интересного, и материала для работы было достаточно. Вечер пролетел незаметно. Около одиннадцати Вика начала собираться. Стас предложил проводить. «Только до метро, – сказала она. – Я живу в центре, там у нас всегда светло и не страшно». В полупустом автобусе молчали. Вика поняла, что Стасу тоже не хочется с ней расставаться, поэтому вызвался проводить. Около метро попрощались, договорившись, что Вика позвонит на кафедру, когда напишет рассказ.

Написала быстро, самой было интересно. Образ ученого получился живым и ярким. Рассказ похвалили. Вика обрадовалась, значит, можно показать Стасу.

Он прочел, сделал несколько дельных замечаний, сказал, что совсем неплохо. Вика просто молодец! Все очень жизненно, с юмором, нет ни пафоса, ни штампа. Может быть, ей попробовать писать? По его мнению, у нее хорошо получается.

Они встречались все чаще и чаще, никакой повод уже не был нужен. Вика была счастлива, хотя в глубине души не сомневалась, что все будет именно так.

Через месяц Стас сделал ей предложение. Нина Сергеевна пыталась уговорить Вику не торопиться. Ну, зачем выходить замуж в двадцать лет? Будущий зять ей нравился, но куда спешить? Вика ничего не хотела слушать. По институту прокатилась новость: Вика Велехова выходит замуж за будущего Эйнштейна! На что обиженный Игорь Панов скаламбурил: «Лучше бы вышла за будущего Эйзенштейна». Но Вике было наплевать на эти шуточки, она видела и слышала только Стаса.

Свадьба пришлась на первое апреля, но прошла весело и необычно. Смешались физики и лирики. Викины друзья приготовили много сюрпризов, придумали смешные тексты для «капустника», разыграли сценки из будущей семейной жизни Вики и Стаса. Хохотали все, даже Нина Сергеевна. Но и физики не остались в долгу, привезли в ресторан свой оркестр. Ребята играли и пели профессионально. А один профессор спел под гитару песни Окуджавы так, что его вызывали на «бис».

После свадьбы Вика переехала в общежитие. Никакие уговоры родителей не помогли. «Стасу неудобно. Мы будем жить отдельно», – твердо отказалась она.

Хотя общежитие для аспирантов было вполне приличным, но с квартирой родителей, конечно, сравниться не могло. А Вику это не смущало. Она успевала и в институт, и приготовить ужин Стасу. Вообще Вика с удовольствием вела свое маленькое хозяйство. Не раздражали очереди в магазине и прачечной, она ко всему относилась с юмором. Вечером пересказывала Стасу забавные случаи в лицах, и оба смеялись. Он смотрел на жену с обожанием, и Вика ради этого легко мирилась с неудобствами их жизни.

На майские праздники съездили в Минск, познакомиться с отцом и мачехой Стаса. На свадьбу они не смогли приехать – учебный год, оба преподавали в школе. Мать Стаса умерла давно, отец женился, отношения поддерживались редкими поездками в родной город. Вика решила, что познакомиться все-таки надо. Приняли их радушно, но Вика радовалась, что визит продлится всего два дня. Она видела, что Стас молчалив и задумчив, значит, ему не очень хорошо в родном доме. Ну что ж, может, это и к лучшему, ни с кем не надо делить любимого. Он принадлежит только Вике. У них своя семья. Маленькая пока, но настоящая.

Учебный год походил к концу. Стасу надо было определяться с планами на будущее. На семейном совете он озвучил варианты. Новосибирск Стас отверг сразу же, Вике еще два года учиться. Его звали в один из московских НИИ, но профессионально это не было интересно. Да и с квартирой в Москве сложно. Опять поставят в очередь, как в МФТИ. Оставались Дубна и Зеленоград. И там, и там предлагали лабораторию и квартиру. Выбрали Зеленоград. И Стасу интересно, и Вике не так далеко. Час езды до Москвы. Придется вставать пораньше, чтобы успеть в институт. В конце июня переехали в Зеленоград.

Двухкомнатная квартира выходила окнами в парк. Стасу до работы – пять минут. Город оказался симпатичным и действительно очень зеленым. В большом мебельном магазине в центре купили хорошую польскую кровать светлого дерева, и к ней Вика подобрала румынский шкаф. Вообще, к ее удивлению, выбор в магазине был очень приличным, не то что в Москве. Свободно стояли дорогие гарнитуры. «Хорошее снабжение, – пояснил словоохотливый продавец. – Здесь же научный городок, вот и снабжают. Для ученых».

Вике понравился финский кабинет. Вот бы такой в большую комнату! Диван, два кресла густого винного цвета – сядешь, и вставать не хочется. А самое главное – огромный письменный стол, как раз Стасу для работы. Стол и книжные шкафы – благородного темного дерева. Спросила, сколько стоит. Тысяча четыреста рублей. Нет, таких денег не наберут. Все деньги Стаса потратили на холодильник и спальню. Вика позвонила маме и рассказала про гарнитур. Нина Сергеевна взяла такси и через час была в магазине. Одобрила кабинет и велела выписывать. Вика растерялась, вот так сюрприз Стасу!

– С доставкой? – спросил продавец.

– Нет, вдвоем с дочкой на себе понесем, – съязвила Нина Сергеевна. – Конечно, с доставкой.

– Я к тому, – объяснил продавец, – что доставка стоит двадцать рублей – через две недели. А если вам срочно, можно договориться с ребятами.

– Нам срочно. А сколько за срочность? – спросила мама.

– Ну, как договоритесь. Вы оплачивайте пока, а я грузчиков позову.

Нина Сергеевна властным голосом разделила названную сумму пополам. Грузчики повздыхали и согласились. И за тридцать рублей гарнитур был доставлен, поднят и установлен в большой комнате.

– Красавец! – оценила мама. – Молодец, Викуська, хорошей хозяйкой будешь. Умеешь видеть настоящие вещи!

– Ох, мамуль! А что я Стасу скажу? Так быстро все, я с ним даже не посоветовалась.

– Ну, а что тянуть до завтра? Гарнитур один был. Приехал бы кто-то из Москвы и купил. А Стас радоваться должен, что у него жена – умница. Скажешь, что это твое приданое.

Мама уехала. Вика решила рассказать как есть: чудесный гарнитур, всего один, надо было сразу решать. Мама привезла деньги. Отдадим, когда сможем, никто нас не торопит.

Стас выслушал Вику, сказал, что стол замечательный, за таким столом он сделает кучу великих открытий и вообще Викуся – самая лучшая, самая красивая, самая любимая. А через два дня дал ей конверт и сказал:

– Вот, Викусь, тысяча четыреста рублей. Передай Нине Сергеевне и поблагодари ее за помощь.

Вика обиженно молчала. Стас подошел, обнял ее и, прижав к себе, сказал:

– Викусь, я тебя так люблю. Ты у меня самая-самая. Но умоляю, не надо брать денег у мамы! Я сам могу купить то, что тебе нужно. Только скажи. Вот мне дали в кассе взаимопомощи, даже больше предлагали. Из зарплаты буду отдавать.

Нина Сергеевна обиделась.

– Я же хотела как лучше. Он ведь нам не чужой теперь. Что за церемонии!

– Молодец парень! – одобрительно сказал Лев Иванович. – Я думал – так, не от мира сего, ничего вокруг не замечает, весь в науке, а он настоящий мужик. Правильно! Нечего от баб подарки принимать.

Викуся гордилась мужем. Папа прав. Стас совсем не похож на гения-отшельника. Все умеет. Повесил светильники, карнизы для занавесок, с дрелью управляется, как профессионал. Они все-таки решили взять в кассе еще пятьсот рублей и купили всякой мелочевки, чтобы квартира стала живой и уютной. Грустно, когда лампочка свисает с потолка и окна сиротски голые. Стас с удовольствием помогал Вике: сверлил, развешивал и одобрял все ее покупки. Квартира за месяц превратилась в настоящий дом.

В Москве шумела Олимпиада, но Вике, увлеченной устройством своего дома, некогда было ездить в город, а телевизора у них пока не было. Открытие посмотрели у соседей, порадовались – красиво! Молодцы наши! В основном о спортивных новостях сообщали друзья. И о смерти Высоцкого рассказала ближайшая подруга, Томка. Среди актеров новость распространилась мгновенно, еще до официального объявления. Олимпиада была забыта. Высоцкий для поколения Стаса и Вики был фигурой культовой. Да и не только для них. Его песни знала вся страна. Люди из самых разных слоев общества могли найти в его творчестве свое. Даже те, кто никогда не были в театре на Таганке и не знали его как талантливого актера, слушали и знали песни Высоцкого. Стас рассказал, что чуть не половина института собирается на похороны и он вместе с ребятами из лаборатории тоже. Вика поехала со своими из ВГИКа, с теми, кто не разъехался на каникулы домой. Такого столпотворения вокруг Таганки Москва еще не видела. Было тихо, скорбно, многие плакали. Площадь и улица возле театра были завалены цветами. Провожали по-настоящему народного артиста. Вике было грустно, даже как-то тоскливо. От тесноты и жары она чувствовала себя плохо и на Ваганьковское кладбище уже не поехала. Томка потом рассказывала, что не удалось пройти дальше моста, столько было народу.

Вскоре выяснилось, что Вика беременна. Шесть недель, а она и не заметила в хлопотах. Стас был счастлив, а Викуся – задумчива. Как-то неожиданно все. Впрочем, что ж неожиданного? Просто очень быстро. Первый семестр – нормально. А второй? Придется брать академический.

– Ничего, Викусь, придумаем что-нибудь. Возьмешь академ. Я буду тебе во всем помогать. Господи, да я все буду делать!

– Нет уж, радость моя, с малышом я сама справлюсь, не я первая. Все как-то справляются. А твое дело добывать «мировую славу». Не хватало еще в пеленках закопаться.

– Да я все успею. Для тебя, Викусь, что угодно, а не то что славу. Ну что ты смеешься? Любимая моя, родная! Роди мне девочку, такую же красивую, как ты.

– Нет, нам нужен мальчик, еще один гений. С девчонками одна морока, ну их…

– Я тебя люблю, Викуся!

– А я тебя.

Вика родила двойняшек. Двух девочек. Медсестры, приносившие детей на кормление, улыбались, более непохожих они еще не видели. Одна девочка была смуглая, с темными волосиками, спокойная. Другая – безволосая, белесо-розовая. От сильного крика личико становилось багровым, и вид у нее был самый несчастный.

Планы поменялись. С детьми пришлось ехать к маме. Вика понимала, что одна не справится, а превращать жизнь Стаса в непрерывную возню с детьми, с бессонными ночами она не хотела. Вика знала, что сейчас у него очень важная завершающая стадия, вся лаборатория в напряжении. Работали до позднего вечера, а Стас еще и дома писал что-то иногда до утра. Какие уж тут дети! Ей пришлось согласиться с мамиными доводами и убедить Стаса, что это единственный разумный вариант. Он будет приезжать на выходные, жалко разлучаться, но другого выхода нет.

Темненькую девочку назвали Анной, в честь матери Стаса, а светленькую – Ириной. С Анечкой не было никаких хлопот. Она хорошо ела, много спала и почти не плакала. Зато Ирочка не давала ни минуты покоя. Ела плохо, вес был ниже нормы, спала только на руках. Когда ее пытались переложить в кроватку, просыпалась и начинала плакать. У нее был диатез, болел животик, она была страшненькая, красная и безволосая.

Анечку любили все. Ею любовались, с ней охотно играли и готовы были целый день таскать на руках, но она большую часть времени спала. Это был идеальный ребенок. Бабушка с дедушкой и Стас дружно восхищались Анечкой.

– Вылитая Викуся в детстве, – говорила Нина Сергеевна. – Вот Вика была такой же спокойной, никаких проблем с ней.

– Да, – соглашался Лев Иванович. – Просто удивительно! Дежавю! Как будто Нина с Викусей на руках заходит в комнату. Иногда даже не сразу понимаю, что это Анечка.

Стас, приезжая, не отходил от девочки, а когда она просыпалась, не спускал с рук. Нина Сергеевна ревниво смотрела, как он переодевает или кормит Анечку. Она пыталась делать замечания, что он не так держит бутылочку и неправильно надевает кофточку, но Вика останавливала ее.

– Мамуль, ну не надо придираться. Ты же видишь, как ему хочется побыть с Анечкой. Пожалуйста! Всего два дня в неделю Стас здесь проводит, потерпи.

А на Ирочкино внимание никто не претендовал. Все легко передали ее на попечение мамы. Вика жалела свою некрасивую и болезненную дочку.

– Бедный мой воробушек, не плачь. Мама с тобой. Спи, моя девочка, никому тебя не отдам. Ты моя самая любимая, самая хорошая…

Ирочку, конечно, любили, но никто не восхищался ею, как Анечкой. Стас носил Ирочку на руках, давая Вике немного передохнуть. Но девочка спокойно и быстро засыпала только на маминых руках. А накормить ее вообще могла только Вика. Ирочка была маминой дочкой.

В конце мая решили ехать с детьми на дачу. Викина бабушка после смерти деда жила там постоянно вместе с одинокой пожилой племянницей мужа. Обе они давно уговаривали Вику перевезти детей на свежий воздух, но Нина Сергеевна боялась уезжать из города – дети еще слишком малы.

На даче Ирочка стала спокойнее, спала ночью, и Вика немного пришла в себя. Вообще на даче все оказалось удобнее, свежий воздух явно шел детям на пользу. Стас приезжал в конце недели, возился с детьми, говорил Вике о своей любви и о том, как грустно и пусто в их доме. Вика утешала его, но в душе радовалась, что ему так плохо без нее. Стас ездил теперь на папиной «Волге», потому что иначе добраться от Зеленограда до Клязьмы было тяжело. Лев Иванович ездил с водителем, Нина Сергеевна машину не водила, так что «Волга» все равно стояла в гараже. У себя в институте Стас сразу же записался на «Жигули» и к Новому году должен был получить открытку. Очередь в институте была не такой большой, потому что каждый год им выделяли и «Волги» и «Жигули». Очередниками были, в основном, молодые или начинающие сотрудники.

Родители тоже приезжали на выходные. Жарились шашлыки, пекли пирог, приезжали Викины друзья – было шумно и весело. Часто бывал верный друг Сережа Комаров. Он окончил институт и распределился в НИИ квантовой электроники. Но Сережа мечтал работать со Стасом и просил Вику поговорить с мужем, сам он стеснялся. Вика, чувствуя легкую вину перед старым другом, поговорила, и Стас обещал при первой вакансии договориться о переводе Сережи к ним.

В июле праздновали победу Стаса. Пригласили всю лабораторию. В доме не поместились, и накрыли столы в саду. Вика не понимала сути открытия мужа, но по восторгам, волнению и ликованию его сотрудников видела, что это очень важно и значительно.

– Это гениально, понимаешь? Гениально! – возбужденно говорил Сережа, помогая, а скорее мешая Вике накрывать на стол. – Сам Валиев приходил в лабораторию поздравлять! Белоцерковский звонил!

– А кто это такие? – рассеянно спрашивала Вика, раскладывая ножи и вилки.

– Вика! Академики! Валиев – основатель нашей микроэлектроники, Олег Михайлович – ректор, ученый с мировым именем. Нет, ты не понимаешь, что произошло! Да Станислава Михайловича на Государственную премию выдвигают. Это грандиозно! Ты должна радоваться.

– Да я рада, рада. Сознаю величие момента, но людей-то кормить надо, а ты ходишь за мной по пятам и бубнишь. Иди к ребятам из лаборатории, не мешайся под ногами!

Сережа убежал, а Вика нашла Стаса и прошептала ему в ухо:

– Ты гений, и я тебя люблю. Только не важничай очень, ладно?

Он рассмеялся и обнял Вику.

– Получилось, Викуся. Это для тебя. Все для тебя! И еще сюрприз – через неделю в отпуск ухожу. Целых три недели с тобой!

– Здорово! – обрадовалась Вика. – А то ты уже на тень похож, весь прозрачный. Хоть откормим тебя на даче.

А Стаса уже звали, приехали новые гости, его окружили, поздравляли. Вика видела, что он счастлив. Без нее. К ней этот день не имел отношения. Значит, она и девочки на втором месте после этой таинственной микроэлектроники? Ну что ж, и у них в искусстве так же. Ей это вполне понятно. Главное – успех. Добиться, сделать лучше всех, чтобы зритель затаил дыхание. А все остальное: любовь, семья, дети – потом. Только добьется ли она этого успеха или так и погрязнет в детях и вечной суете? И будет просто женой гения… «Но я люблю его, – подумала Вика, – и разве быть женой гения это обычная вещь? Нет, это тоже успех, да еще какой!»

А потом был отпуск, и Стас возился с детьми, починил на даче все, что требовало мужской руки. Даже старую дедушкину «Волгу» извлек из гаража и привел в порядок. И машина, простоявшая несколько лет, к удивлению Вики, стала бойко передвигаться по поселку. А потом она рискнула поехать на рынок в Пушкино, и старушка «Волга» вела себя вполне достойно. С тех пор Вика ездила в Пушкино на машине. Но в город все же не рисковала, вдруг развалится по дороге. Стас смеялся и уверял, что старушке сноса нет, зря Вика сомневается.

Бабушка и тетя Ната не могли нарадоваться на Викиного мужа. Впрочем, Стаса любили все. Его нельзя было не любить. Даже Нина Сергеевна, слегка ревновавшая к нему Анечку, признавала, что зять у нее чудесный и Викусе очень повезло.

Отпуск омрачали только разговоры о том, где жить с осени. Нина Сергеевна и слушать не хотела о переезде Вики с детьми в Зеленоград. Как она себе это представляет? Значит, Стас толком работать не сможет и Викуся институт забросит. Стас мрачнел, и Вике было жаль его, но она понимала, что мама права. Дети подросли и окрепли, Ирочка стала спокойнее, с ней уже не было так хлопотно. Нина Сергеевна предложила взять няню для гулянья, а она с домработницей Любой справится с остальным. Вика будет учиться и может дня три в неделю проводить в Зеленограде, а на выходные они со Стасом будут приезжать к детям. Другого выхода пока нет. Машина Стасу в Зеленограде не нужна, Вика может ездить на ней в институт. И, конечно, с машиной она будет тратить меньше времени на дорогу. До детского сада придется потерпеть, а уж потом будут жить все вместе в Зеленограде. На том и порешили.

– Слава Богу, хоть тебя отвоевал, – ворчал Стас.

И Вика смеялась.

В институте ее встретили радостно. Преподаватели были снисходительны к матери двоих детей. Вика пыталась сдать за пропущенный семестр, чтобы остаться в своей группе, и ей шли навстречу. Но времени на подготовку не хватало, слишком большой объем пропущенного материала. Она не смогла сдать историю советского кино и философию, но за нее стали просить однокурсники, и декан кафедры оставил ее, с условием сдачи всех «хвостов» до весны. Прежняя веселая институтская жизнь с флиртами и вечеринками закончилась, у Вики на это не было ни сил, ни времени. Приходилось много заниматься, мотаться между Зеленоградом, институтом и детьми. Вика уставала. Планы о переводе на актерский потеряли всякий смысл, понимала, что не потянет. Вообще тот интерес и радость, с которыми она училась прежде, как-то исчезли. Вика сама не понимала, зачем так рвалась остаться в прежней группе. Какая, в сущности, разница? Из-за чего так надрываться, отнимая время от детей и Стаса? А он опять пропадал в лаборатории до вечера, приходил уставший, мысленно где-то далеко. Но Вика не обижалась. Просто кормила его за красиво накрытым столом – одно из немногих правил Нины Сергеевны, которому она следовала неукоснительно. Кормила, гладила его светлые волосы, рассказывая какую-нибудь забавную ерунду про детей. И Стас оживлялся, целовал Викины тонкие пальцы, мелькающие вокруг него со стаканом, салфеткой, солонкой. И смотрел на нее с такой нежностью, что Вика забывала про усталость и понимала – это и есть счастье.

К ноябрьским праздникам должны были объявить лауреатов Государственной премии, и она ужасно волновалась, а вдруг не дадут? Не из-за денег, а просто понимая, что для Стаса это очень важно. Сережка и ребята из лаборатории говорили, что открытие тянет на Нобелевскую, но молодых ученых, тем более русских, всегда отодвигают на задний план. Но в получении Госпремии все были уверены – слишком важная тема для советской науки. Недаром сразу же выдвинули на соискание.

И Стас стал лауреатом. Это было событие! Праздновали в Зеленограде, в институте и дома. Народу набилось куча! Вика лавировала между гостями, ее поздравляли, говорили про Стаса замечательные слова. Она запуталась в академиках, профессорах и кандидатах, всем улыбалась, благодарила. Но отвечала, наверно, впопад, так как произвела впечатление на ученых мужей. Стас рассказал, что академик Валиев, поздравляя его, сказал: «И жена у вас прекрасная. Совсем молоденькая, а держится с таким достоинством и тактом! Настоящая спутница большого ученого, поздравляю!»

Именно такую роль Викуся и намеревалась сыграть. Значит, получилось, зритель доволен. Маленький творческий успех! Ее личный успех. Хорошо, что соседки и девчонки из лаборатории не разрешили ей заходить на кухню, все делали сами. Вряд ли бы образ «спутницы большого ученого» удался, если бы она металась меж гостей с грудой грязных тарелок.

Для праздника объединили все три квартиры на площадке. А саму площадку превратили в «курилку», расставили стулья, пепельницы, соорудили что-то вроде бара. Под танцы освободили большую комнату у соседей молодоженов, благо у них и мебели пока не было. Хорошо, что дом институтский – все свои, так что веселились от души, особенно, когда маститые гости разошлись.

А родители устроили прием в честь новоиспеченного лауреата в ресторане. Сняли небольшой зал в «Национале». Пригласили светил науки и своих друзей, включая замминистра. Стас попробовал отговорить их, но Вика понимала, что маме хочется похвастать зятем-лауреатом. Она убедила мужа, что праздник необходим, нельзя обижать родителей. Вечер получился вполне симпатичным. Светила науки и высокопоставленные чиновники нашли общие темы для разговоров. Замминистра, не чинясь, взял на себя роль тамады и очень остроумно управлял застольем. Лев Иванович тоже был в ударе – шутил, рассказывал о различных международных церемониях награждения, где ему приходилось присутствовать, о смешных казусах, случавшихся там.

Ученые оживились, вспоминая различные забавные ситуации на международных конференциях и симпозиумах. А когда речь зашла о предстоящем научном конгрессе в Брюсселе, Лев Иванович рассказал много интересного о городе, об обычаях, о тех местах, которые советовал посетить. Вспомнил историю знакомства с принцем Альбертом, братом короля. Их познакомили на большом приеме по поводу национального праздника. Лев Иванович поздравил принца и его жену с недавним бракосочетанием и ожиданием наследника. Это уже было объявлено официально, и, согласно протоколу, надо было желать принцессе Паоле всяческого счастья. Потом они разговорились о Москве, о Ленинграде, Эрмитаже и балете. Лев Иванович живописал красоты ленинградских дворцов и Московского Кремля, как заправский экскурсовод. Принцесса спросила, есть ли у него жена и дети, и он удивил их, сказав, что женился недавно, в один день с ними – второго июля сего года.

– Какое совпадение! – удивилась принцесса. – Значит, ваша свадьба состоялась в один день с нашей!

– Да, ваше высочество, только она была в Москве и не такая пышная, как у вас.

– И где же ваша жена? Вы сегодня один? – спросил принц.

– Я отправил ее в Москву. Она не очень хорошо себя чувствует.

– Надеюсь, ничего серьезного? – в голосе Паолы послышалось сочувствие.

– О нет, ваше высочество, мы тоже ожидаем своего наследника. Надеюсь в апреле стать счастливым отцом.

– О, это невероятно! Столько совпадений! – засмеялась принцесса. – Мы тоже надеемся стать счастливыми родителями в апреле.

Лев Иванович выдержал паузу и продолжил:

– Но совпадения на этом не закончились, и наша Вика родилась пятнадцатого апреля шестидесятого года, в один день с принцем Филиппом.

– Да уж, действительно удивительные совпадения, – сказал один из профессоров. – А с принцем Альбертом и его женой вы после этого встречались?

– Да. Обычно он представляет королевскую семью на приемах в различных посольствах. Он – президент бюро Внешней Торговли Бельгии, президент Олимпийского комитета, так что мы довольно часто встречались на различных мероприятиях.

– И каждый раз он нас спрашивал, как растет маленькая Виктория, – добавила Нина Сергеевна.

– Ну а мы, соответственно, интересовались здоровьем принца Филиппа, затем принцессы Астрид, ну и, наконец, младшего сына, Лорана, – засмеялся Лев Иванович. – Надо было помнить все даты рождения и ничего не перепутать. А как же! Королевская семья! Хотя в общении они вполне симпатичные и скромные люди, без излишней пышности и церемоний. Но протокол есть протокол.

Интересных разговоров и рассказов было много, гости явно не скучали. Нина Сергеевна была довольна – вечер удался.

Когда Стас принес деньги – пять тысяч рублей – и сказал, что машина у них практически в кармане, Вика спросила:

– Значит, ты был уверен, что получишь премию? То-то так легко согласился занять денег у родителей. А я про Госпремию узнала только после того, как ты работу закончил. Последняя узнала! Свинство, что ты со мной не поделился раньше, я-то тебе все рассказываю.

– Викусь! Что значит уверен? Я и не думал об этом в процессе. Да и что толку делить шкуру неубитого медведя? Когда на машину записывались, так и думал, что половину у твоих займем. А премия очень кстати. Полторы тысячи не хватает – в кассе возьмем.

– Мама предлагает дедушкину «Волгу» продать. Ты ее в такой порядок привел, что она не меньше трех тысяч стоит. А то заржавеет в гараже.

– А бабушка? Это же вроде память для нее? Она так радовалась, что машина опять служит.

– Бабулю я беру на себя. Никому эта «Волга» не нужна. Ты – на «Жигулях», я на папиной буду ездить.

– Ну, уж нет! Новенькие «Жигули» – тебе, моя принцесса.

– Хорошо бы красного цвета досталась! Как ты думаешь, Стас, могут быть красные?

– Не знаю. Вот открытку получим, тогда и увидим, из чего там выбирают.

Открытку получили весной. На стоянке стояли белые «семерки» и синие «пятерки». Взяли седьмую модель, самую последнюю и потому самую дорогую. Но деньги от дедушкиной «Волги» были, так что хватило.

Вика свою белую «семерочку» полюбила, ездила на ней легко и уверенно. Так и звала – «моя ласточка».

В институте у нее дела шли не очень гладко. Старые «хвосты» сдала, а новые появились. Раньше проводила в институте весь день, и дня было мало. Жаль было вечером расходиться, поэтому шли в общежитие, и там разговоры, споры, музыка, любовные интриги продолжались до одиннадцати. Расходились после того, как голос комендантши криком проносился по коридору: «Гости, на выход!»

Если раньше Вика могла обсуждать с приятелем-режиссером или девчонками с актерского их планы, удачи и проблемы, то сейчас только кивала на бегу: «Привет! Как дела?» Получение Стасом Госпремии никого здесь не удивляло. Все жаждали успеха. Награды и звания казались само собой разумеющимся. А что тридцать два года? Не такая уж молодость! Самое время для славы. Только у них слава всенародная, а у физиков лишь в научных кругах. Недаром им дают звания народных артистов. А народный физик? Нет, искусство, конечно, важнее для людей. А самое главное из искусств? Конечно же, кино! Однокурсников больше волновал размер премии – пять тысяч! И, конечно, белая Викина «семерка». Не многие в институте ездят на такой. Повезло Вике Велеховой!

Стас опять пропадал в лаборатории, а дома просиживал за своим столом до ночи. Вике хотелось поговорить с ним о своем, пойти в кино или просто погулять – вечера были теплыми, почти летними. Но она видела отрешенное лицо мужа и понимала, что погулять можно только с соседкой. Тогда зачем она сидит вечером в Зеленограде? Лучше бы своими девчонками дома занималась. Вика ловила себя на мысли, что говорит: «Поехала к Стасу, я буду у Стаса», а про квартиру родителей – «домой». С такой любовью она устраивала все в Зеленограде, но вот дома не получилось. Или пока не получилось? Ведь девчонки-то на Неждановой. Но представить себе подвижных и шумных детей у Стаса? Или он тогда не будет работать дома, а только возиться с дочками? Нет, вряд ли.

Девочки подросли, бегали по квартире, Анечка вовсю болтала, а Ирочка пока молчала. Аня была такая же веселая, хорошенькая, добрая – всеобщая любимица. А Ира очень изменилась. Еще летом бабуля, глядя на тощую капризную девочку, сказала, что она вырастет красавицей. Нина Сергеевна только усмехнулась, а Вика с грустью подумала: «Да уж, красавица! Бедняжка моя! Гадкий утенок, которому не суждено стать лебедем». Но к году Ирочка окрепла, сравнялась в весе с сестрой. Краснота кожи прошла, а белый пух на голове незаметно превратился в светлые шелковистые волосы. Красавицей она не стала, но глаза у Ирочки были необычные. Большие, прозрачные, цвета светлого янтаря.

– В кого такие глаза? – удивлялась Нина Сергеевна. – Странные какие-то, прямо кошачьи. И цвет непонятный. Вообще странная девочка, надо ее все-таки хорошему невропатологу показать.

– Ах, мамуля, оставь. Ребенок как ребенок. Немного капризная, но перерастет. Не все же дети такие, как Анечка. У Иришки другой характер.

Характер и впрямь был другой. Ирочка всегда брала лучшую игрушку. Когда приходили гости, ей первой вручали подарок или шоколадку, хотя Анечка стояла рядом. Стас и Вика, входя в квартиру, первую целовали и брали на руки Ирочку, а вторая дочка с улыбкой ждала своей очереди. Анечка никогда не сердилась, безропотно уступала сестре во всем, не пыталась отстоять свое право на игрушку и внимание. Она любила всех, а Ирочка – только Вику и Льва Ивановича. И первое слово, которое сказала девочка, было «Вика – моя». И это «Вика – моя» она заявляла, глядя на сестру, Нину Сергеевну или Стаса, по несколько раз в день. А дедушке не говорила. Нина Сергеевна удивлялась, а Лев Иванович смеялся:

– Потому что я не претендую ежеминутно на внимание Вики, как вы трое. Иришка видит в вас конкурентов и напоминает, что право первенства принадлежит ей. Чтобы вы помнили свое место и не очень-то надеялись отодвинуть ее в сторону и перехватить Вику.

– Ужасный ребенок! – бормотала Нина Сергеевна. – Наплачется с ней Вика.

Вику тоже тревожила болезненная привязанность дочки. Как будто только рядом с мамой она чувствовала себя защищенной. Было бы понятно, если бы ее кто-то обижал, но к Ирочке, наоборот, все относились с повышенным вниманием и заботой. Почему же девочка так нуждается в ней? Вика успокаивала себя мыслью, что со временем это пройдет. Может, Ирочка перепутала ее с сестрой? Говорят, что двойняшки очень привязаны друг к другу, но к Ире это не относилось, ей была нужна только Вика.

Время бежало. Дача, Зеленоград, квартира на Неждановой. Успехи и удачи Стаса. Его поездки на международные симпозиумы. Его научные работы, статьи, премии… Вика скромно окончила институт и устроилась работать редактором на телевидение. Работа была неинтересная, но жизнь в Останкино кипела. Появились новые друзья. Девочки пошли в садик. Они так и не переехали в Зеленоград. Стас с головой погрузился в науку, много работал дома. Вика не представляла, как дети впишутся в эту тишину, где они будут играть, спать? Стас предлагал Вике прописаться с детьми в Зеленограде, тогда ему тут же дадут трех– или даже четырехкомнатную квартиру. Но Нина Сергеевна убеждала Вику не делать этого. Их здесь прописано пять человек, и отцу вот-вот дадут квартиру. Предлагали уже несколько раз. Но Нине Сергеевне хочется в новом доме на улице Алексея Толстого, чтобы быть рядом с Викой. Разве можно сравнить квартиру на Неждановой, в которой она с детьми останется, и какой-то Зеленоград? Да и Стас не будет всю жизнь работать там. Его и сейчас зовут в самые престижные институты Москвы. Он лауреат стольких премий, получил звание профессора в тридцать четыре года! Да он академиком скоро станет! Какой уж тут Зеленоград! Вика слушала маму и понимала, что та права. Она пыталась объяснить Стасу, что не стоит обосновываться в Зеленограде, лучше подождать еще чуть-чуть. Но Стас начинал винить себя в том, что он плохой муж и отец. Девочки растут без него. Нет времени ни на них, ни на Викусю. Она принесла себя в жертву. Заботится о нем как нянька. Да еще тратит время, занимаясь с ним английским. А ее талант! Вместо того чтобы заниматься творчеством, писать, она работает редактором, а это не ее, совсем не ее! Просто он и дети отнимают у Вики время, лишая ее возможности найти себя. И ей приходилось успокаивать мужа, говорить, что она счастлива и любит его, любит детей, у них семья. Стас – большой ученый, и он не может жить, как все. Все хорошо, все наладится. Главное – они вместе, они любят друг друга, все будет хорошо.

Часть третья. Алик

Между любовью и любовью распят мой миг, мой час, мой день, мой год, мой век.

Марина Цветаева

А с творчеством происходила забавная вещь. Вика всегда легко рифмовала на любую тему. Своим девочкам сочиняла стихи, песенки, сказки, и они с удовольствием слушали. Как-то на пляже Дома творчества в Пицунде приятель-кинодраматург, услышав стихи и сказки, которыми она развлекала маленьких дочек, посоветовал записать и издать книжкой. Вика махнула рукой – какая там книжка, так, ерунда для домашнего пользования! Но приятель настоял и даже привел ее в Москве к своему другу в «Детскую литературу». Викины записи прочитали, одобрили и выпустили детскую книжку, красиво и ярко оформленную.

Когда Вика впервые взяла в руки нарядную книгу со своей фамилией на обложке, то испытала странное чувство. Вроде гордиться нечем, не «Война и мир», но чувство гордости все же было. И, прочитав книжечку тут же, в типографии, решила, что стихи совсем не плохие. Если бы были ерундой, вряд ли редактор просил бы приносить новые.

И она принесла. Придумывалось легко, это ведь не работа, а так… для своих девчонок. Вышла еще одна книжка, а потом ее стихи в толстом сборнике детских поэтов! После этого сборника ее приняли в Союз писателей. Вика стала детским поэтом и писателем. Было немного смешно, она же это не всерьез, а так, для развлечения. Родители гордились ее книгами, Вике даже неудобно становилось. Но гонорары платили очень приличные, и она ушла с телевидения, став «свободным художником». Вика почти каждый день бывала в Доме литераторов. Там проходили интересные семинары, показывали фильмы и был замечательный ресторан. В баре варили настоящий кофе, всегда сидели какие-нибудь знакомые, обсуждая новости и планы. Там Вика встретила Игоря Панова, который был влюблен в нее во ВГИКе. Игорь стал довольно известным, по его сценариям сняли несколько фильмов. Он перезнакомил Вику с кучей народа: молодыми писателями, поэтами, драматургами, и она стала среди них своей. Обстановка была самая демократичная, во всяком случае среди молодежи. К вечеру в Доме литераторов, или сокращенно ЦДЛ, собиралась большая компания, и Вика очень весело проводила время.

Родители переехали на Алексея Толстого в дом ЦК. Квартира хоть и считалась трехкомнатной, но была больше, чем их на Неждановой. Лев Иванович с приходом Горбачева получил большую должность и ездил на самые важные международные встречи. Вообще жизнь менялась. Выезжать за границу стало проще. Стаса приглашали очень часто, но раньше ему лишь иногда разрешали поездки, а сейчас он сам мог решать, интересно ехать или нет. Он получил несколько очень престижных международных наград за заслуги в области физики. Его приглашали в различные университеты читать лекции, и в восемьдесят шестом году он поехал в Америку. Стас всегда зарабатывал по советским меркам много да плюс еще частые премии. Но после восемьдесят пятого года стали поступать деньги из-за границы за статьи. Все это выдавалось чеками Внешторга и тратилось в валютных магазинах.

У Вики вышла четвертая большая книжка про приключения Люли-мальчика и его собак. Эту смешную историю особенно любили ее дочки и всегда просили рассказать новые приключения. Книжка разошлась мгновенно, была переиздана и опять принесла Вике деньги. Потом был снят мультфильм, и ей выплатили гонорар. В «Детской литературе» просили продолжения историй. Ее друзья веселились: «Люля-мальчик бесконечен. Это «Гаврилиада» какая-то… служил Гаврила хлебопеком, Гаврила булки испекал, служил Гаврила почтальоном, Гаврила письма разносил…» А Вика смеялась: «Нет, это Люлиада!» Но Аня и Ирочка пожинали плоды Викиной славы и в саду, и в школе. Мама-писательница! Приключения Люли-мальчика и его собак! Дети просили сестер, чтобы мама написала, что было дальше с Люлей-мальчиком. Вику это забавляло, но она обещала придумать продолжение.

После переезда родителей квартира освободилась от большей части мебели. Нина Сергеевна собирала карельскую березу, поэтому спальню, столовую и кабинет увезла в новую квартиру. Опустевшие комнаты казались огромными. Вика сделала ремонт, купила мебель. Устроила девчонкам отдельные комнаты, себе спальню с рабочим столом, современную гостиную. Рояль, правда, остался, тут Нина Сергеевна была непреклонна – девочки должны заниматься на хорошем инструменте. А дети, в отличие от Викуси, занимались охотно. Ходила учительница музыки, учитель английского. Нина Сергеевна строго следила за воспитанием и образованием внучек, в этом Вика могла полностью положиться на нее. Девочкам еще не было шести лет, а они уже бегло читали по-русски и почти все понимали по-английски. Дедушка с бабушкой говорили с ними на английском, и им приходилось думать и отвечать.

Они по-прежнему были очень разными по характеру и внешне. Анечка была копией Вики, только более послушной и любящей. А Ира все-таки превратилась в красавицу и прекрасно сознавала силу своей красоты. Многочисленные гости, знакомые и просто люди на улице восхищались ею. Ирочка смотрела своими «кошачьими» прозрачно-янтарными глазами без всякого смущения и, если давали подарок, царственно протягивала за ним руку, небрежно роняя «спасибо». Нина Сергеевна пробовала с этим бороться, но ее впервые постигла неудача. Когда на празднике в детском саду Ирочке дали роль королевы цветов с танцами и песней, а сестре не дали даже роли цветка, бабушка, утешая заплаканную внучку, сказала:

– Ну, ничего, Нюточка, не плачь. Осенью начнете заниматься в балетном кружке, и тебе обязательно дадут главную роль в новогоднем спектакле.

– Ничего ей не дадут, – спокойно возразила Ирочка. – Мне дадут главную роль, и всегда мне все будут давать.

– Вот и глупость сказала! – возмутилась бабушка. – С какой это стати? Заслужить сначала нужно…

– Ничего мне заслуживать не надо, бабуля, – перебила ее Ирочка. – Вот увидишь, всегда мне все просто так будут давать. Потому что я красивая, а Анька, как все.

И Нина Сергеевна не нашла правильных слов для ответа. Рассказывая мужу об этом, возмущалась:

– Ты только подумай, Лева, какая паршивка! Ведь шесть лет всего, а рассуждает, как кокотка какая-то!

– Ну, Ниночка, не сгущай краски. Иришка еще ребенок. Говорит то, что ей хочется, не вкладывая особого смысла.

– Да нет же, Лева! В том-то и беда, что прекрасно понимает, о чем говорит. Видел бы ты эти наглые глазищи! И никакого сочувствия к сестре! Нюта плачет, а эта масла в огонь подливает нарочно!

– Ну, все, все, успокойся, дорогая моя. Ты немного преувеличиваешь, но, конечно, это не очень хорошо. Надо будет потихоньку внушать Иришке, что не все так просто в жизни.

– Вот ты и внушай, твоя ведь любимица…

Вика, услышав эту историю, немного расстроилась, но, как и Лев Иванович, посчитала слова Ирочки детской болтовней. Да у нее и времени не было вникать в воспитательный процесс. У Вики был роман. Шесть лет она хранила верность Стасу, понимала и принимала их необычную семейную жизнь. Старалась быть хорошей женой, «настоящей спутницей большого ученого». В глубине души знала, что немного играет в «хорошую жену». Просто, чтобы самой было интересно. Роль жены гения, конечно, почетна и престижна, но, возможно, ей, Вике, этого мало. Четыре года металась между Стасом, детьми, институтом, неинтересной работой. Только последние два года живет своей жизнью. И вот, пожалуйста – четыре изданные книги, член Союза писателей, деньги, друзья… Конечно, у них со Стасом тоже были друзья, и все они – прекрасные, умные, талантливые люди! Но Вика всегда была там женой Стаса Зданевича. А сейчас она опять Вика Велехова – яркая, творческая, привлекательная. Заметил ли Стас, что они стали реже видеться, меньше времени проводить вместе? Вряд ли… Он любил ее, она в этом не сомневалась, но свою работу, все эти исследования и их блистательные результаты любил еще больше. Стас когда-то говорил, что все это для нее… Чушь! Уж она-то теперь знает, какое это магическое чувство – успех! Даже такой скромный, как у нее. Хотя почему она принижает себя?

Вика подшучивала над своим творчеством, но знающие люди считали, что пишет она совсем неплохо. Вот сейчас почти закончена повесть о девочке, которая не могла ходить, поэтому летала. То есть она, конечно, летала в воображении, девочка была больна, лежала в постели и фантазировала. У нее болели ноги. Вика не уточняла диагноз – детям это не важно, они и слова «парализован» не понимают. Просто яркие фантазии девочки. Она рассказывает о своих полетах так интересно и описывает, что видит сверху, так необычно, что взрослые сомневаются: вдруг действительно летает? А дети, ее друзья, верят и не удивляются ничему. Кто-то бегает ногами, а кто-то не может ходить, потому что умеет летать. Вещь получилась светлая, трогательная… Ее друг по ВГИКу – интересный и успешный режиссер, сказал, что можно сделать очень сильный фильм. Если подобрать ребенка, который хорошо сыграет, а дети иногда фантастически играют, то это будет маленький шедевр. Редактор в «Детской» прочел и был впечатлен, но сомневался, что худсовет пропустит. Летающие дети? В реальной жизни? Жаль, если «зарубят»! Вот если Вика переделает, чтобы всем было ясно, что больная девочка просто фантазирует, все это понимают, но делают вид, что верят. Тогда, конечно, можно попробовать. Но Вике не хотелось переделывать, повесть ей нравилась, это вам не «Люлиада» какая-нибудь.

Этими мыслями о Стасе, о его и своих успехах Викуся пыталась оправдать себя. Да, влюблена, но кому это мешает? Она никому не причиняет зла, любит Стаса по-прежнему. Он и девочки для нее самое главное. Но ведь может быть какая-то своя жизнь и свои увлечения?

Роман этот возник случайно, как бы в шутку, но перерос в довольно серьезные отношения, и Вика не знала, что с этим делать. Да и не хотела что-либо менять, пусть идет, как идет. А «шло» очень бурно, отнимая все Викино время.

Попав в веселую шумную компанию, собирающуюся вечерами в ресторане Дома литераторов, Вика как будто вернулась назад, во вгиковские дни, когда была свободна, беспечна и уверена в успехе. Разница только в том, что многие уже состоялись и были известны. А так – те же споры о кино, литературе, о нашумевших постановках «Таганки», «Ленкома» и «Современника». Все были молоды, легко дружили и еще более легко влюблялись. В начале вечера за столом могло собраться пять-шесть человек, а потом компания разрасталась, подставляли стулья, сдвигали столики, устраивая сутолоку и неразбериху. Но официанты в творческих домах были ко всему привычны и хорошо понимали своих клиентов. Московская богема давала щедрые чаевые, никогда не проверяя счет. А если не было денег, могли занять у официантки. Вот чего не было, так это снобизма. Никто не кичился своими заслугами, известностью и успехами. Вика легко вписалась в эту атмосферу, став здесь своей.

День рождения она решила отметить в ЦДЛ. За шесть лет это был первый день рождения без Стаса и их общих друзей. Стас читал лекции в американском университете и должен был вернуться ближе к осени. На домашнем празднике с родителями и дочками ей стало грустно. Тех нежных слов, которые он сказал утром по телефону, было мало. Хотелось, чтобы Стас сидел рядом, смеялся, шутил и смотрел на нее так, как только он один умеет. Так что Вика надеялась поднять себе настроение среди друзей.

Заказала столик на двадцать человек. Пригласила двенадцать, но официантка Валечка предложила накрыть на двадцать – все равно набегут, где потом стулья искать? Так и получилось: главный московский красавец, актер с Таганки, пришел с двумя манекенщицами. Дружок-подружка Лерик привел приятеля, балетного мальчика из Большого. Известный архитектор, муж ближайшей подруги, пригласил французского художника, а сама подруга Томка приехала после спектакля со своим партнером. Зашел хорошо знакомый всем западногерманский журналист, и ему махнули, давай к нам! А вот Игорь Панов пришел без жены, хотя Вика приглашала их вдвоем. И это было досадно. Игорь на что-то надеялся, была некая неопределенность в их отношениях. Вроде дружили, но легкая неловкость присутствовала. Вика надеялась познакомиться с его женой, чтобы все стало на свои места – просто друзья по институту. Но Игорь упорно приходил один, а у Вики и в мыслях не было заводить роман с чужим мужем. У нее есть Стас, и никто ей больше не нужен. И тогда она в шутку объявила, что ее кавалером сегодня будет Алик. Нарочно выбрала самого безобидного из всей компании. Алик был некрасивый, худой, высокий, с грустными еврейскими глазами, но очень обаятельный. Он дружил со всеми, коллекционировал иконы, картины, антиквариат, имел незаконченное музыкальное образование и работал в министерстве торговли. Деньги у него всегда были, и он щедро платил за всех. Ездил на «мерседесе», что тогда было редкостью. Говорили, что его отец «большая шишка» в Минторге. Алик мог достать все что угодно, от дефицитных книг до открытки на машину. Он давал деньги в долг и не напоминал забывчивым должникам. Вообще был добрым, милым, интересным собеседником – веселым и остроумным. Его все любили, и ни одно застолье без него не обходилось. Алик недавно разошелся с женой, очень хорошенькой, но глуповатой девчонкой, и шумно праздновал вновь обретенную свободу.

Он с удовольствием откликнулся на Викину шутку и ухаживал за ней весь вечер весело и непринужденно, как будто так и должно быть. Игорь злился, а Вика нарочно обнимала Алика и кричала:

– У нас с Аликом роман! У вас на глазах зарождается большое и светлое чувство!

Алик смеялся и целовал ее в щеку. Игорь пытался разбить их пару, но Алик твердо отказывал.

– Извини, старик, моя девушка слегка перебрала шампанского, и я никому не могу ее доверить.

– Правильно. Никому меня не отдавай, – бормотала Вика. – Я пьяна, как сапожник.

На улицу они вышли вместе. Алик предложил отвезти ее домой, садиться за руль ей явно не следовало. Но Вика попросила пройтись пешком, здесь рядом, и, может, она немного протрезвеет, чтобы не испугать детей. Алик засмеялся, и они пошли. Апрельская ночь была прохладной, и Вика пришла в себя. Голова не кружилась, настроение было легким, праздничным…

– Когда-то в этой церкви венчались Пушкин и Натали. Как давно это было! Потом я каждый день бегала мимо церкви в школу. А сейчас иду домой, и мне уже двадцать шесть лет. Уже двадцать шесть! Кошмар!

– Какое там «уже»! Совсем девчонка, – улыбнулся Алик.

– А тебе сколько?

– Мне? Ну, мне двадцать семь… в декабре будет.

– Совсем мальчишка, – сказала Вика, и оба рассмеялись.

На бульваре не было ни души, скамейки и аллея залиты лунным светом. «Как красиво!» – подумала она, и вдруг Алик сказал: «Стой так, Вика, замри!» и стал читать стихи:

В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом

По аллее олуненной Вы проходите морево…

Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева,

А дорожка песочная от листвы разузорена —

Точно лапы паучьи, точно мех ягуаровый.

Читал он тихо, но слова как будто звенели, так это было красиво.

Вы такая эстетная, Вы такая изящная…

Но кого же в любовники! и найдется ли пара Вам?

Вика стояла неподвижно, зачарованная стихами, звучащими так необычно в этой лунной ночи. Длинная тень в пышной юбке лежала на дорожке, и где-то в груди возникло ощущение радости и тепла. Хотелось, чтобы эти слова звучали и звучали в пустоте бульвара.

Жизнь доверьте Вы мальчику в макинтоше резиновом

И закройте глаза ему Вашим платьем жасминовым —

Шумным платьем муаровым, шумным платьем муаровым!..

– Красиво. Я не знала, что ты увлекаешься Северяниным.

– Тебе это странно? Я вообще люблю поэзию. А Серебряный век особенно.

– Молодец. Я, к сожалению, знаю лишь в институтском объеме. А Северянина вообще очень мало. Вот такие общеизвестные – конечно, а более поздние – нет. А ты хорошо читаешь. Прочти еще что-нибудь.

– Ну, вот послушай из тридцатых годов:

Свежей душистого горошка,

И значит, свежести свежей,

Немножко больше, чем немножко,

Ты захотела стать моей…

И к свежим я влекусь озерам

В незаменимости лесной,

Твоим сопровождаем взором,

Сопутствуем твоей весной.

– Замечательно! «Немножко больше, чем немножко…» Надо будет перечитать, – сказала Вика.

– Да я могу тебе наизусть читать, если интересно.

– Спасибо, Алик. Как-нибудь… с удовольствием. Но вот мы и пришли.

– Ты в композиторском доме живешь?

– Да. А ты, кстати, где обитаешь? Я так бессовестно потащила тебя пешком, теперь тебе надо за машиной возвращаться…

– Да ну, ерунда! Я тоже почти рядом, на Малой Бронной.

– А, ну тогда ничего. Спасибо еще раз за вечер поэзии. Спокойной ночи, Алик.

– Завтра увидимся, Викусь? Может, пообедаем вместе?

– Ну почему бы и нет? Только не раньше трех.

– Годится. Давай в три. В Домжуре? Раков свежих поедим.

– Ну, давай в Домжуре. Все, пока. – Вика поцеловала Алика в щеку и вошла в подъезд.

В квартире было темно, все спали. Вечерами, когда Вика уходила, с детьми оставалась мамина домработница Люба. Если Вика возвращалась поздно, Люба оставалась спать в гостиной на диване. Вика тихонько прошла в ванную и посмотрела в зеркало: «Свежей душистого горошка», – усмехнулась она. А, впрочем, вполне ничего. В самом деле, что такое двадцать шесть лет? И засыпая, слышала голос Алика: «По аллее олуненной вы проходите морево. Ваше платье изысканно…»

После обеда в Доме журналистов они стали встречаться каждый день. Раньше тоже виделись почти ежедневно, но это было в общей компании. Сейчас Алик всюду сопровождал Вику. Возил ее в редакцию, в типографию, к портнихе и на маникюр. Терпеливо ждал в машине, а потом отвозил домой или обедать в ресторан. Вечером заезжал, и они направлялись в ЦДЛ или Дом кино. Сидели до закрытия ресторана, а после ехали всей компанией к кому-то в гости на «кухонные посиделки» или в загородный ресторан «Архангельское», где жизнь начиналась после одиннадцати вечера. Не для всех, конечно. На двери всегда висела табличка «Закрыто», и швейцар пускал только своих. Своими считалась московская богемная тусовка и те иностранцы, которые дружили с ними. Денег в «Архангельском» прогуливалось – море! Цены там были особые, просить меню считалось дурным тоном. Да и не поесть туда приезжали. Заказывали шампанское, фрукты и легкую закуску к водке. Играл замечательный оркестр, ради него и ездили. Девизом руководителя было: «Даром только птички поют». Поэтому посетители «заряжали» музыкантов очень серьезно. Но ребята стоили того. Там нельзя было услышать пошловатого советского шлягера. Играли лучшие композиции известных западных групп. А пели так, что, закрыв глаза, нельзя было отличить Борю-гитариста от солиста группы «Квин». Веселое было время. Ездили в «Архангельское» до конца советской эпохи. Впрочем, ресторан существовал и после, но вряд ли люди, посетившие музей-усадьбу и чинно обедающие рыбной солянкой и мясом в горшочке, могли представить бурное ночное прошлое заведения.

В «Архангельском» легко рушились браки и возникали новые яркие романы, там ревновали, страдали и проводили счастливые часы. Там были слезы и выяснения отношений, случались скандалы и драки между соперниками. Туда приезжали молодые, красивые, талантливые, известные. Там царила атмосфера праздника и беззаботности. Посетив впоследствии массу ресторанов и ночных клубов, Вика нигде больше не чувствовала такого настроя. «Архангельское» в ее воспоминаниях осталось самым веселым и романтическим местом.

Никаких отношений у них с Аликом той весной не было. Вике просто нравилось проводить время в его обществе. Она чувствовала себя окруженной заботой, вниманием и восхищением. Алик, при всей своей некрасивости, был очень симпатичным, веселым и легким человеком. В нем чувствовалось настоящее мужское рыцарское отношение к женщинам. Он стал своим человеком у Вики в доме. Цветы не успевали вянуть, девчонок он избаловал подарками и сладостями, домработнице Любе привозил огромные шоколадные наборы в благодарность за «лучшие в мире» пирожки с капустой. Люба расцвела при его появлении. Даже Нину Сергеевну, встретившую его довольно прохладно, покорил искренним восхищением ее педагогическими способностями в отношениях с внучками и признанием Викиного таланта. Когда узнал о ее любви к старинной русской мебели, рассказал много интересного о старых мастерах, стилях и особенностях мебели из карельской березы и красного дерева. Алик хорошо разбирался в антиквариате, и Нина Сергеевна это оценила. А когда подарил ей редкие альбомы «Истории русской мебели», изданные за рубежом, они стали друзьями.

– Милейший человек, – говорила Нина Сергеевна. – Очень харизматичный. И, конечно, интересный, прекрасно образован. Я понимаю, Викуся, такой поклонник льстит самолюбию каждой женщины, но что дальше? Ты замужем, и у тебя прекрасный муж… и девочки. Пожалуйста, Вика, не наделай глупостей!

– Мама, ну о чем ты говоришь? Алик – просто друг, чудесный парень. Ты же знаешь, приходится постоянно бывать «на людях». Премьеры, рестораны, банкеты. При таком прекрасном муже я всегда одна. Ну не с Лериком же ходить? Это очень двусмысленное положение. Мне удобно, что Алик сопровождает меня и я вроде и при кавалере.

– Ну да, это, конечно, лучше. Только как бы Стас не воспринял иначе…

– Стас, мамуль, выше всякой пошлости. Да к нему это и не имеет никакого отношения. Он живет в совершенно другом мире.

И Нина Сергеевна успокоилась. Раньше был Сережа, ходивший за Викусей, как тень. Недавно, слава богу, женился. Теперь вот Алик. Что ж, у такой хорошенькой и талантливой женщины, как Вика, должен быть бескорыстный поклонник.

Но друзья и знакомые в бескорыстную дружбу не верили. Встречая их постоянно вместе и видя, как в шумном застолье они всегда погружены в какие-то свои разговоры, прямо спрашивали:

– У вас что, роман? Признайтесь!

А они дружно отрицали, объясняя свое постоянное общение схожестью интересов и любовью к русской поэзии.

Как-то приехали в Архангельское в проливной майский дождь, и Алик вынес Вику из машины на руках, чтобы она не замочила ноги в открытых босоножках. А когда поставил ее на пол в холле, Вика, не расцепляя рук, обнявших его шею, несколько мгновений молча смотрела в глаза Алику и видела в них грусть и нежность. За столом подвыпившая Томка пристала:

– Ну, признайтесь, что у вас роман! Что вы за тихушники такие! Ведь это так прекрасно – любовь! Ради этого и живем. Викусь, ну что молчишь? Признавайся! Давай за это выпьем.

Вика, улыбаясь, покачала головой.

– Нет никакого романа, расслабься, подруга.

– А что же у вас происходит? – зло спросил Игорь. – Пионерская дружба?

Алик улыбнулся и поднял бокал:

Я не влюблен в нее нисколько,

Как, впрочем, и она в меня.

Мы лишь слегка флиртуем только.

День изо дня. День изо дня.

За столом зашумели, засмеялись, чокаясь.

– За флирт, господа! Нет, за Любовь! За любимых до дна!

– Стишки! – усмехнулся Игорь. – Любители поэзии! А впрочем, хорошо зная свою подругу Викусю, ничему не удивляюсь.

– Хорошо зная Викусю? – тихо спросил Алик, и все замолчали.

– Ты и представить себе не можешь, до какой степени! Слишком хорошо.

– Врешь ты все, старик! Ничего ты не можешь знать об этой девушке с певучими глазами и асимметричным лицом. Не твоего поля ягода. Забудь о ней, старик! – и, взяв Вику за руку, увлек в круг танцующих.

– Почему с асимметричным лицом? Где ты видишь асимметричность? – спросила она.

– Вижу. И в этом главная прелесть твоего лица. Его невозможно забыть.

– Все ты выдумал. У меня очень хорошенькое лицо.

– Нет, – Алик покачал головой. – У тебя прекрасное лицо. Только асимметричное. И глаза, как у ведьмы.

– Ты же говорил только что про «певучие глаза»?

– У всех ведьм певучие глаза, – упрямо возразил он.

– Ты пьян, дурачок, – тихо засмеялась Вика. – И обратно машину поведу я.

– Да, веди. И меня веди, куда хочешь. За тобой куда угодно! Пропал я, Викуся, пропал!

– Ты просто слегка напился. Но это пройдет. Я тебя отвезу домой, и все пройдет.

Вообще это был пока вполне невинный флирт. Правда, никто в это не верил. Особенно после рассказа мужа красавицы-поэтессы. Он был известным театральным художником и дружил с Аликом.

– Еду на днях по Фрунзенской набережной. Смотрю, стоит знакомый «мерседес», подъезжаю, останавливаюсь, Алик с Викой сидят. «Что? – спрашиваю я. – С машиной что-то не в порядке? Может, помочь?» «Нет, – отвечают, – мы просто разговариваем». Ну ладно, поехал дальше. На следующий день опять ездил в мастерскую к Ваське за эскизами. Еду обратно, глазам не верю! Стоят! На том же самом месте! Останавливаюсь. Сидят в машине вдвоем. Спрашиваю Алика: «Старик, что случилось?» «Ничего, – говорит, – просто разговариваем». «Да я вчера вас на этом самом месте видел!» «Да? – удивились. – Серьезно? А мы и не заметили, просто остановились». По-моему, они и не расстаются. И что скрывают от друзей? Секрет полишинеля…

В конце мая Нина Сергеевна увезла девочек на дачу, а в июле они со Львом Ивановичем собирались ехать в Крым вместе с внучками. Получалось, что до середины августа Вика совершенно свободна. Ей надо было сдать исправленную повесть. В издательстве торопили, а Вике не хотелось портить хорошую вещь, да и времени совершенно не было. Вообще как-то не писалось, поэтому Нина Сергеевна решила создать ей все условия для работы. К Викиному творчеству мама относилась очень серьезно.

В начале июня вся компания собиралась в Сочи, позагорать и поплавать. Вика с Аликом тоже решили ехать. Заказали пять двухместных номеров в «Жемчужине». Вика понимала, что в Сочи их отношения изменятся. Во-первых, собирались парами, и только двое были официально женаты. Поселиться в гостинице без свидетельства о браке двум разнополым гражданам было невозможно. Поэтому паспорта на стойке обычно сдавали: женские в один номер, мужские – в другой. А на этажах занимали номера по интересам. Там уже это никого не волновало. Тем более всем за все платили. И Вика понимала, что жить они с Аликом будут в одном номере. Для всех – они пара. «Да будь что будет. В конце концов, мы не дети», – решила она.

В Сочи было солнечно, балкон смотрел на море, синее-синее до самого горизонта. Вика сосредоточенно разбирала чемодан, стараясь не смотреть на сдвинутые рядом кровати.

Алик рассмеялся и сказал:

– Викусь, брось! Потом развесишь. Переодевайся и пойдем, искупаемся, а то солнце зайдет.

Они плавали дотемна. Возились и шумели в воде, как дети. Алик делал вид, что хочет «утопить» Вику, а она визжала, отбивалась и брызгала на него водой. Неловкость, возникшая в номере, прошла. Вике опять стало легко и весело. В ресторан пришли последними, вся компания уже сидела. Ужин прошел за оживленными разговорами и планами на завтра. На них с Аликом никто не обращал внимания. В номер вернулись поздно, и Вика прошла на балкон. Облокотилась на перила и смотрела в темноту. Она как-то растерялась и не знала, что делать дальше. Алик вышел следом, щелкнул зажигалкой, закурил. Потом встал рядом с ней и, помолчав немного, рассмеялся, бросил сигарету в темноту и произнес:

Я вас люблю. – В камине воет ветер.

Облокотясь – уставясь в жар каминный —

Я вас люблю. Моя любовь невинна.

Я говорю, как маленькие дети.

Вика повернулась к нему и сказала:

– Не хочу невинной любви.

– А какой ты хочешь?

– Хочу страстной и нежной.

– Порочное дитя! Что ты знаешь о страстной любви? Ты шутишь? – Алик улыбнулся, глядя на Вику.

Она положила руки ему на плечи и повторила:

– Хочу страстной и нежной любви.

– Уверена? – насмешливо глядя на нее, спросил Алик. – Не боишься?

– Нет. Это ты должен бояться. – Вика провела пальцем по его лицу от лба к губам.

– А я и боюсь, – прошептал он, обнимая Вику.

И была страсть и нежность.

Заснули только под утро, а проснулась она от жаркого солнечного луча, пробившегося сквозь щель между гардинами. В номере никого не было. Взглянула на часы – половина двенадцатого. Вика раздвинула занавески, и солнечный свет залил полутемную комнату. Оглянувшись, увидела на столике у дивана бледно-желтые розы. Совсем светлые, чайные, как она любила. Целая охапка в большом кувшине. Где он только взял этот кувшин? Из цветов торчал листок бумаги. Она развернула и прочла:

Я вас люблю. И пусть рыдает ветер.

В камине жар, меня ж бросает в холод.

Я вас люблю. Любовь моя безумна.

Но я счастливей всех на этом свете!

P. S. Спускайся завтракать. Я на террасе кафе, на пляже.

Вика рассмеялась, бросила листок и пошла умываться.

Алик сидел за столом под полосатым тентом.

– Привет, – сказала Вика. – А где все? Почему ты один?

– А «всех» ты проспала. Искупались, позавтракали и уехали на поиски приключений. Мы вдвоем. Что тебе заказать?

– Не хочу ничего. Кофе и сок апельсиновый.

Алик окликнул официанта и сделал заказ.

– А когда ты успел раздобыть эти чудесные цветы? Спасибо, кстати.

– Не стоит благодарности. Кто рано встает, тому Бог дает.

– А зачем ты с утра издевался над Цветаевой?

Камин погас, рыдает где-то ветер.

То в жар, а то меня бросает в холод.

Безумен я! И жизнь моя безумна.

Но счастлив я и дух мой светел, —

с придыханием, на манер своей любимой поэтессы прочла Вика.

– А что? – одобрил Алик. – И этот вариант годится. Видишь, Викуся, пообщалась немного с образованным человеком и уже можешь от детских стишат переходить к взрослым.

– Ой, ой! Кто это у нас образованный? Несчастный музыкант-недоучка! Просто у тебя память хорошая, помнишь чертову уйму стихов…

Принесли кофе и сок. Вика задумчиво смотрела на море. Было так лениво и хорошо, что не хотелось двигаться.

– Ну, что будем делать, моя принцесса? Поедем догонять коллектив? Они заказали столик на «Мельнице»! Или останемся здесь?

– Давай останемся. Будем просто купаться и загорать.

И они остались одни на целый день. И день тянулся бесконечно. И были соленые поцелуи в море и нежный шепот на сдвинутых вместе шезлонгах. И камешки, которыми они выкладывали какие-то одним им понятные слова.

Потекли прекрасные, беззаботные дни. Никто больше не просил их признаться в романе, не уговаривал ехать днем на «поиски приключений», понимая, что им хочется побыть вдвоем. Но вечера все проводили вместе, и вечера эти всегда были веселыми. Много смеха, шуток, смешных рассказов, а хороших рассказчиков среди них было немало. Иногда к ним присоединялись знакомые, компания разрасталась, и ехали в Пицунду или Дагомыс.

Викины благие намерения поработать над повестью разлетелись, как дым. Работать не хотелось. Настроение было празднично-легким, ей нравилось всё и все вокруг. И тратить эту праздничность на что-то скучное было жаль.

Через неделю неожиданно приехал Игорь. Приехал один, без жены, поселился в «Жемчужине» и присоединился к компании. Все было нормально, он даже знакомился с девушками и приглашал их вечерами. Так что тоже был вроде не одинок. С Викой и Аликом держался вполне дружески, как со всеми остальными.

Как-то вечером сидели в баре гостиницы «Камелия». Разговор за столом перескакивал от кино к литературе, переплетался со светскими новостями из Москвы, комплиментами присутствующим девушкам – все как обычно. Вошли две московские актрисы, осматриваясь в поисках свободного места. Девушки были всем знакомы, и им приветственно махали руками, приглашая присоединиться. Когда усадили, налили шампанского, кто-то сказал:

– Тост! Тост за прекрасных гостий. Алик! Что-нибудь красивое, как ты умеешь…

Алик вздохнул, взял бокал в руки и, чуть подумав, продекламировал:

Люблю я вас, красавицы столетий,

за ваш небрежный выпорх из дверей,

за право жить, вдыхая жизнь соцветий

и на плечи накинув смерть зверей.

Все засмеялись, чокаясь с актрисами.

– Браво, Алик! – сказала одна из них, кивнув ему. – Как тебе удается так тонко чувствовать красоту?

Алик пожал плечами и улыбнулся девушке.

Вика напряглась, царапнуло по самолюбию.

– Красоту? – громко переспросил Игорь. – Да полно вам! Декадентские стишки!

– Ну вообще-то это Б… – Алик назвал имя знакомой всем поэтессы. – Она, уверяю тебя, никакого отношения к декадансу не имеет.

– Я не говорю о ее стихах, а вообще о том, что ты помешался на декадентах. А это уже так неинтересно и ненужно. Какой-то хлам истории. Культурный регресс, упадок и разрушение…

– Ну, тебе, конечно, видней, певец соцреализма, – усмехнулся Алик.

– Но я пишу свое, а ты читаешь чужое. Да еще такое пошло-красивое, эти модернизмы, символизмы, акмеизмы… Бредятина!

– Слушай, Игорь, зачем говорить о том, чего тебе не дано понять? Какой регресс, какой упадок! Ни черта не понимаешь, а берешься судить! Да это лучшее время в русской поэзии. Красота Заката! Эти двадцать-тридцать имен – гордость нашей культуры. Они искали выход из тупика, их мир разрушался, а они умели видеть в этом красоту. Это большое искусство. Конечно, если ты понимаешь значение этого слова.

– Господа, господа, – примирительно прозвучал голос Никиты, друга Алика. – Ну что вы, ей-богу, сцепились? Каждому свое. Кто-то любит арбуз, а кто-то свиной хрящик. Давайте лучше выпьем! За русскую поэзию, например. За красоту Заката, господа! Ну не за соцреализм же нам пить!

Вика засмеялась, и все заулыбались. Игорь досадливо поморщился и посмотрел на нее.

– Кстати, Вика, я тут на днях виделся с твоим приятелем из «Детской». Он в унынии. Ты обещала ему сдать окончательный вариант повести в мае и уехала. А здесь я что-то не заметил, чтобы ты работала. Смотри, Викусь, пролетишь с повестью!

Вика подцепила кусочек ананаса, бросила в свой бокал и, посмотрев сквозь стекло на Алика, нараспев прочла:

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо, остро!

Вся я в чем-то парижском! Вся я в чем-то испанском!

Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

Поставила бокал и, протянув руку Алику, сказала:

– Все, господа, желаю хорошо провести время. А мы вас покидаем. Игорь прав, пора за работу. Алик мне поможет вдохновиться. Вдвоем-то уж как-нибудь эту повестушку осилим.

Алик, улыбаясь, взглянул на Игоря и, приобняв Вику за плечи, помахал всем рукой. Игорь проводил их злым взглядом. В такси Алик спросил:

– Ну, зачем ты его злишь?

– А ты зачем переглядываешься с этой актрисулей? Это я из-за нее тебя увела.

– Вик, да ты что? У меня и в мыслях не было!

– Да, да! Знаю я твои грязные мыслишки.

– А ты стихи перевираешь. «Вся я в чем-то парижском…» – передразнил Алик.

– А так лучше. Вся я в чем-то парижском, вдохновляюсь порывно! Вдохновляюсь порывно! Обожаю тебя!

– Врунья! Сказочница! Кто бы тебе верил! – прошептал он, обнимая Вику.

А на следующий день произошла история, которая ускорила их возвращение в Москву. Утро было пасмурным, на пляж не пошли и решили поехать обедать в ресторан «Аул». В горах цвели необычные цветы, в мангалах пылал огонь, пили домашнее вино под мамалыгу и вяленое мясо. Настроение у всех было хорошее, о вчерашней стычке Алика с Игорем никто не вспоминал. Игорь был спокоен, шутил, произносил веселые тосты и на Вику не обращал никакого внимания. В конце обеда, когда пили кофе в крошечных чашечках, Игорь спросил:

– Викусь, ты так увлеклась Северяниным, раньше я у тебя такой тяги к поэзии не замечал. Хочешь, я прочту тебе кое-что интересное?

Вике бы надо было послать его к черту, но она лениво пожала плечами, мол, хочешь, так читай. Игорь затушил сигарету и начал:

Изменить бы! Кому? Ах, не все ли равно!

Предыдущему. Каждому. Ясно.

С кем? И это неважно. На свете одно

Изменяющееся прекрасно.

Одному отдаваясь, мечтать о другом

Неиспробованном, невкушенном,

Незнакомом вчера, кто сегодня знаком

И прикинется завтра влюбленным…

И при этом возлюбленных так обмануть,

Ревность так усыпить в них умело…

Вика с удивлением посмотрела на Игоря и встретила его насмешливый взгляд. И эта издевательская улыбочка! Почему? Что она ему сделала? А он продолжал, и ей захотелось исчезнуть, чтобы не слышать. Голос Игоря дрогнул, и закончил он, четко и зло выговаривая каждое слово:

Наглость, холод и ложь – в этом сущность моя.

На страданья ответом мой хохот.

Я красива, скользка и подла, как змея,

И бездушно суха, как эпоха.

Все молчали. У Вики пылало лицо. Игорь смотрел на нее, усмехаясь. Алик вскочил, опрокинув стул, и бросился к нему.

– Ах ты сволочь, подонок, дерьмо!

Игорь тоже вскочил, смахнув бокал. Послышался звон и хруст разбитого стекла. Девушка, сидевшая рядом с ним, испуганно вскрикнула. Никита бросился к ним, но не успел и, разнимая дерущихся, бархатно уговаривал:

– Ну, все, господа, уймитесь. С ума посходили? Из-за стихов? Все, все! Успокойтесь!

К Никите подоспел еще один из сидевших за столом, и вдвоем они развели врагов в разные стороны. У Игоря была разбита губа, и его девушка осторожно прикладывала смоченную в водке салфетку. Он болезненно морщился и молчал. Алик сел рядом с Викой, взяв ее за руку. Она сидела безучастно. Настроение у всех было испорчено. Расплатились и пошли к машинам. В такси Никита пытался разрядить обстановку, рассказывал что-то забавное, но Алик и Вика молчали, и ему пришлось общаться со своей подругой. Она тоже делала вид, что ничего не произошло, смеялась над шутками Никиты и восторгалась красотой горной дороги. Вике было неуютно и грустно. Хотелось домой. К Стасу. К девочкам. К маме с папой. Никогда бы она не оказалась в такой унизительной ситуации, если бы рядом был Стас. Она вспомнила Зеленоград, их друзей, праздники и вечеринки. Все совсем другое! Другие лица, другие разговоры. Никому бы там не пришло в голову нахамить женщине! И безобразную драку никто бы не затеял. Это все отличительные черты столь милой ее сердцу московской богемы! Ей в их обществе «как медом намазано». Все забыла: и Стаса, и его друзей. Вот и получила! Дело, конечно, не в стихах, а в том, как он это преподнес и как мерзко прочел. Как будто грязью вымазал. И второй хорош! Кинулся морду бить, вместо того чтобы интеллектом парировать и свести на нет поэтические потуги Игоря. А ведь мог! Для него Северянин и вся его поэзия – дом родной. Мог бы высмеять Игоря его же оружием. Так нет, превратил все в скандал! Если бы не Никита, неизвестно, чем бы кончилось. Так и предавалась своим печальным мыслям всю дорогу. В лифте Никита предложил:

– Может, сходим поплаваем?

– Не хочется, устали, – ответил Алик.

– Ну ладно, тогда до вечера, – сказал Никита, выходя на своем этаже.

В номере Вика прошла на балкон и взяла в руки журнал, делая вид, что читает. Обсуждать все это с Аликом не хотелось.

– Викусь, у тебя какие планы? Почитаешь? Я по делам на часок отъеду.

– Давай. Я в номере буду.

Алик ушел, а Вика продолжала анализировать то, что произошло в последнее время. Она, конечно, виновата, но и Стас не прав. Уехал на полгода, а задерживается еще на три месяца. Лекции закончились, теперь какие-то статьи пишет. И всегда Вика на втором месте!

Вон Алик почти постоянно рядом, непонятно, когда он на работе бывает. Конечно, сравнивать их невозможно, кто такой Алик? А Стас – гений, причем признанный гений, все об этом говорят. Она все понимает и с самого начала знала, что Стас во время работы находится в другом измерении, ничего не замечая вокруг. Но Вика все-таки живой человек! Она создала ему все условия для работы, для его открытий. И чтобы дети не мешали, и чтобы она не маячила перед глазами живым укором! И что получилось? И кто виноват? Уж точно не она! Зачем взваливать на себя одну всю вину? Опять рифмы. На себя одну я взвалю вину. Ты же, ангел мой, лишь глаза закрой на мою вину, на твою беду. Ну а я уйду, отпусти, родной, не держи, прости… Дай мне жить одной!? Да, бред! Явно она не Цветаева. Очевидно, ей только про зайчиков и мишек… Надо ехать в Москву. Переделать и сдать повесть. Хорошо бы послать к черту редактора, не портить хорошую вещь, а написать сценарий. Хороший сценарий по хорошей повести. И Володя снимет фильм. Он же говорил, что фильм получится. Только если повесть не пропускает худсовет, то и сценарий «зарубят». Замкнутый круг. С этими мыслями просидела до возвращения Алика.

– Викусь, ты как тут? Не соскучилась? Давай собирай вещи, в «Камелию» переезжаем. Я там люкс взял на три дня. Больше не получилось, к сожалению, потом два одноместных дадут. В люксе три комнаты, и они, в виде исключения, поселили нас вместе. Но в двухместный вдвоем не могут, обещали рядом комнаты дать. Переедем, не хочу больше мерзкую рожу Панова видеть. Раз не могу его отсюда выкинуть, уедем сами. В «Камелии» даже лучше. Там тоже полно знакомых отдыхает…

«Да, – подумала Вика. – И актриска, которая строит тебе глазки, тоже там. Замечательно!» Но вслух сказала:

– Алик, достань мне билет в Москву. Пожалуйста! Действительно надо работать. Здесь не получается, а редактор ждет. Я бы хоть сегодня улетела…

– Хорошо, – Алик растерянно посмотрел на нее. – Сегодня, конечно, вряд ли. Последний рейс в семь часов. Завтра попробую. Все равно переедем, хоть на один день. Я пойду Никите скажу и расплачусь за номер, а ты пока соберись.

Люкс оказался в старом корпусе на первом этаже. Две спальни и гостиная с балконом, выходящим в сад. Уютно. Разбирать вещи Вика не стала, вдруг завтра удастся улететь. Достала только косметику и умывальные принадлежности. Поужинать предложила в номере. Алик заказал ужин с уймой деликатесов, фруктами, шампанским. Зажег свечи. Он явно хотел создать романтично-праздничную обстановку, чтобы вывести Вику из молчаливой задумчивости. Но она не хотела играть в эти игры, пить не стала и разговор поддерживала нехотя, односложно. После ужина Алик предложил подняться в бар.

– Ты иди, – ответила Вика. – А я пройдусь по парку. Посижу на пляже, подышу морским воздухом. Может, завтра улечу, так что лучше на море посижу последний вечер.

– В таком случае я с удовольствием составлю тебе компанию. В бар действительно не хочется. Думал тебя как-то развлечь. Можно даже искупаться, если хочешь?

– Нет, я не буду. Просто погуляю.

– Ну и я тогда не буду. Пошли?

Возразить было нечего. Хотелось побыть одной, но не может она запретить человеку гулять по парку. Гуляли молча и молча сидели на пляже. Алик курил, а Вика просто смотрела вдаль. На берегу было пусто, тихо. Едва слышная музыка доносилась из кафе в парке.

– Тебе не холодно, Викусь?

– Нет. Мне не холодно.

– Что с тобой, моя девочка? Расстроилась из-за этого подонка?

– Да нет. Просто невеселые мысли.

– Вик, это, конечно, твое личное дело, можешь не отвечать. Мне просто интересно, что такого у вас было, что он никак не может успокоиться? Ведь это никакой не экспромт, ты же понимаешь, что знать стихотворение наизусть он не мог. Где-то раскопал, выучил, готовился, гад… Что же его так гложет?

– Да ничего у нас не было, Алик. Начиналось что-то довольно серьезное давным-давно, в институте. Но я встретила Стаса, влюбилась и вышла замуж. Игорь закончил раньше, мы несколько лет не виделись. А год назад встретились случайно в ЦДЛ. Ну и стали общаться просто так, по-дружески. Да все на твоих глазах было! Никаких тайных встреч не происходило.

– Тогда вообще непонятно, какие у него к тебе претензии? Эх, жаль я ему морду не набил!

– Ох, Алик! – Вика поморщилась. – Вот мордобой этот был вообще некстати! Испортили всем настроение.

– Ну, извини! Я, значит, должен был слушать это хамство? Мою девушку оскорбляют, а я сижу, курю, в окно смотрю…

– Ну, можно было как-то словами…

– Ну да! А лучше взглядом, полным негодования… Ты, конечно, как дочь посла, привыкла к дипломатическим переговорам. Ну а в нашей простой еврейской семье принято драться за свою честь и своих женщин.

«Ну, какая я твоя женщина!» – хотела сказать Вика, но передумала и поднялась с шезлонга.

– Пошли, Алик. Поздно.

На следующее утро Алик хлопотал насчет билета. Кому-то звонил, куда-то ездил. С билетами в сезон было сложно. Вика думала, что он вряд ли будет брать билет на сегодня, скажет, что не было. Люкс в их распоряжении еще два дня, подумает, что вполне можно попользоваться комфортом до послезавтра. Но к часу он появился и помахал в воздухе двумя бумажками.

– Викуська, летим! В семь часов. Бронь «Интуриста» еле вырвал. Отец из Москвы звонил! Так что у нас до пяти есть время. Пошли, поплаваем, а потом красиво пообедаем. Я Никите позвоню, ты не против? Пусть он с Жанкой приедет, надо же «отвальную» сделать.

– А ты что, тоже летишь? – растерялась Вика.

– Здравствуйте вам! Я-то чего здесь останусь? Я из-за тебя поехал, чтобы ты развлекалась. А у меня, Викусь, работа! Хоть и синекура, но появляться регулярно все же надо.

И Вика почувствовала легкие угрызения совести. Алик поднял всех, чтобы достать билет на сегодня. И летит с ней, хотя мог бы остаться в обществе смазливой актриски. Наверно, она не права. Но в Москве все равно надо расставаться. Зря она все это затеяла. Стас скоро приезжает…

В Москве Вика пыталась положить конец их отношениям. Отговаривалась занятостью и действительно сидела над повестью. Редактор был сердит, но она сделала виноватое лицо, похлопала красивыми глазками, грустно вздыхая, и он оттаял. Дал ей срок до конца месяца, и Вике пришлось взяться за работу. Алик звонил, заезжал, но она отклоняла его предложения сделать паузу и поехать развлечься. Из Сочи вернулись друзья, и веселые вечера возобновились. Но Вика проявила твердость, и расстроенный Алик не знал, что думать. Он видел, что Вика действительно работает, но уж не до такой степени, чтобы и вечер не освободить для него!

Спасти повесть не удавалось, пришлось написать заново, следуя указаниям редактора. Получилась милая детская сказка, от старой повести осталось лишь название да несколько фантастических снов. Редактор был доволен, худсовет тоже. Повесть пошла своей издательско-типографской дорогой, а Вика получила гонорар. Что ж, такова жизнь! Ссориться с издательством не имело смысла, а повесть пусть полежит до лучших времен. Может быть, она со временем напишет сценарий.

У Вики появилось свободное время, и она не знала, чем заняться. Несколько дней провела на даче у бабушки, но соскучилась по московской жизни и вернулась в город. Родители с девочками уехали. Проводив их, она впала в хандру. Вот так и молодость пройдет в четырех стенах. Кошмар какой-то! Алик, выждав паузу, возобновил свои атаки, и Вика, махнув рукой на благие намерения, стала опять встречаться с ним каждый день. Честно говоря, она скучала без него, без его любви, заботы, нежности. Скучала по веселым вечеринкам. Нет, жизнь затворницы не для нее! Алик был счастлив, влюблен и безумен. К Вике вернулось хорошее настроение. Случай, испортивший им сочинские каникулы, забылся. Игоря они как-то встретили на просмотре в Доме кино, но только издали кивнули друг другу. Да и вся компания избегала встреч с ним. Игорь чувствовал это и больше бывал в Доме кино, а не в ЦДЛ.

Вика проводила много времени в квартире Алика на Малой Бронной. Ночевала редко, боясь, что Стас позвонит. Обычно он звонил рано утром, так совпадало по времени в Калифорнии. Не застав ее, мог позвонить на дачу к бабушке. Стас наверняка не мог себе представить, что если Вика не ночует дома, то она может быть где-то в ином, чужом месте. Только на даче, разумеется. Алик протестовал, не хотел отпускать… Что там стеречь в пустой квартире? Утренние звонки? Скоро приедут дети, Вика опять будет занята. Почему оставшееся свободное время он должен делить ее с телефоном? Но Вика чувствовала себя дома спокойней, как будто стены защищали, давая уверенность, что в ее семье все хорошо. Рестораны ЦДЛ и Дома кино закрылись до конца августа. Друзья разъехались кто куда. Москва опустела. Свободного времени было много. Они часто ездили в загородные ресторанчики обедать. Или Алик возил ее вдруг в далекий монастырь смотреть удивительную икону. Или в краеведческий музей тихого провинциального городка на Волге, где были редкие гравюры. Или в подмосковную усадьбу-музей, где она не была со школьных времен. Он рассказывал столько интересного про иконы, гравюры, миниатюры, про судьбу людей, владевших этой усадьбой, их связью с русским искусством, что Вика удивлялась – откуда он столько знает? Вроде светски-праздный человек, сибарит, а столько знает о литературе, живописи, о русской старине. У Алика было много хороших картин, редких книг, икон, коллекция старинного фарфора и удивительной красоты серебро работы известных русских мастеров. Он собирал картины современных московских художников. Вика к их творчеству относилась спокойно, даже с некоторым недоумением и не понимала этой страсти Алика. Он покупал, продавал, менялся и знал историю каждой картины и ее автора. Это, как поняла Вика, было его основным занятием. На своей работе он только числился. У Алика было много знакомых иностранных дипломатов. Он продавал им картины и иконы. Его ближайший друг Никита был одним из лучших реставраторов живописи. Эта их совместная деятельность, как догадывалась Вика, была не вполне законной и, очевидно, вполне наказуемой. Но что не наказуемо в нашей стране? Только унылое просиживание на работе с девяти до восемнадцати за сто пятьдесят рублей в месяц. Или нужно было иметь талант и заслуги, или сделать блистательную карьеру, как Викин отец.

Она не была наивной и знала, что большинство сограждан «крутятся», чтобы жить прилично. Музыканты, поэты и актеры делают «левые» концерты, учителя бегают по частным урокам, работники торговли спекулируют дефицитом, врачи берут «конвертики». У родителей был друг, известный хирург. Он рассказывал, смеясь, что пациенты делятся на нормальных и «незабудок». Нормальные после успешной операции дают «конвертик», а «незабудки» со слезами на глазах говорят: «Доктор, мы вас никогда не забудем!» А батареи марочного коньяка – это только консультация и лечение. Сложные операции предполагают благодарность в конвертике. Или пакет с дорогим подарком. Но это у хороших специалистов. А молодые врачи в больницах вынуждены брать дежурства или работать еще где-то на полставки, чтобы заработать дополнительно. Так что «крутятся» все. Грань между разрешенным и наказуемым очень тонкая, легко не заметить.

Поэтому о том, как Алик зарабатывает деньги, которые так легко тратил, Вика старалась не думать. Ей только странно было, что он носится со своими авангардистами не потому, что хорошо на этом зарабатывает, а искренне считая их гениями. Зверев, Кабаков, Целков, Игорь Иванов – он восторгался каждым новым приобретением, пытаясь объяснить Вике суть и смысл этих картин. Но она пропускала мимо ушей все эти нонконформизмы, концептуализмы, структурные символизмы – это было не ее и не находило отклика в душе. Она любила другую живопись. Вика два раза ездила в Ереван на премьеру своих друзей по ВГИКу, и ее водили в музей современного искусства. Она была поражена работами армянских художников. Да и сам музей удивил ее. Создать целый музей для современных работ! Да, армяне относились к своей культуре куда внимательнее, чем русские. Работ было много, они были такими разными, но некоторые просто завораживали. Вику с трудом увели оттуда – программа визита была очень насыщенной, друзьям хотелось показать ей все. В следующий свой приезд Вика пошла в музей одна и бродила по залам несколько часов. Почему у московских авангардистов такое мрачное, серое, тоскливое искусство? Глядя на работы, которыми восхищался Алик, она вспоминала Ереван, музей современного искусства и то чувство радостного удивления, которое испытала, бродя от картины к картине. Но спорить ей не хотелось, и она старалась поменять тему. Для Алика работы этих художников были предметом гордости: «Они – символы русского искусства. Вот увидишь, Вика, когда-нибудь их имена будет знать весь мир. Их будут изучать, о них будут писать, потому что это гениально». Вика неопределенно пожимала плечами, все может быть.

Тем же московским августом он уговорил ее поехать позировать к его любимому художнику Толе Звереву. Алику очень хотелось иметь Викин портрет. Вика, пару раз видевшая Зверева на выставках на Малой Грузинской, согласилась неохотно. Эпатажный, неряшливый и скандальный Толя не внушал ей симпатии. А что за портрет получится, если нет никакой связи с художником? Зверев работал молниеносно, что-то поливал водой, размазывал акварель пальцем, рукавом, ляпал разноцветные кляксы, виртуозно чертил тушью. Вика смотрела на портрет и не видела в нем отличия от других зверевских женских портретов. Где-то глазки, где-то ротик, яркие пятна – забавно! Но Алик был в восторге и повесил портрет у себя на Малой Бронной. А потом был счастлив, потому что это была одна из немногих последних работ Зверева, через несколько месяцев художник умер.

Последнюю неделю перед возвращением родителей с девочками Вика провела в Паланге. Собрались неожиданно. Позвонил Никита, что, мол, вы там затаились? Давайте к людям! Солнце, море, свежий ветер! И они, быстро собравшись, уже через час катили из Москвы. Бабушка спать собиралась, когда Вика позвонила предупредить, что уезжает на неделю в командировку.

А утром были в Прибалтике. Веселые, шумные Никита с Жанкой, чистенькая Паланга с уютными барами, ресторанами и кондитерскими. И удивительный воздух, наполненный бог знает чем! Тут и сосны, и солнце, и нагретый песок, и запах моря. Спали мало – ночная жизнь Паланги была весьма разнообразна. Дремали утром в дюнах. Вика быстро покрылась золотистым загаром, который бывает только в Прибалтике. Вода была обжигающе холодной, но сон и усталость смывала сразу же. Неделя пролетела, как один день. Приехала почти одновременно с родителями. Не успела войти в квартиру, как раздался телефонный звонок от мамы: «Давай, Викусь, быстро к нам. Люба пирогов напекла. Пообедаем, потом девочки домой пойдут, а то у тебя наверняка ничего нет». Приняла душ и через десять минут уже обнимала своих загоревших и выросших дочек.

Началась обычная московская жизнь. Девочки пошли в детский сад, Вика с двумя писателями готовила сборник детских рассказов. Отбирала с редактором кое-что из старого и написала новый. Про двух сестричек, которые приехали на море и подружились с умным дельфином. В первый же вечер после приезда соскучившиеся дочки потребовали рассказать новую историю. И Вика быстро придумала про того дельфина, которого они видели в море. История девочкам очень понравилась, они добавляли детали, и, переписав и «причесав» рассказик, она отнесла его в редакцию. «Симпатично, очень симпатично! – прочитав, сказал редактор. – А что? Давай включим его в сборник вместо старых стихов? Их все равно планируют переиздать, а тут свеженький рассказ в новом сборнике». Так что Вика на ближайшие пару месяцев «отстрелялась» и могла спокойно обдумать что-то новое. Девочки росли, и с ними менялись Викины стихи и историйки. Тот веселый рифмованный вздор про «мишек-топотыжек» уже не был интересен девочкам. Зато Алик изрядно веселился, листая красочные издания. И с выражением читал: «Мы, мишки-топотыжки, не рвем мы наши книжки. И носим всегда чистые, красивые штанишки».

– Нет, это шедевр! Чуковский отдыхает! Слушай, Викусь, а вот это: «Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу. Все равно его не брошу, потому что он хороший», случайно не твое? Из серии про мишек?

– Скотина! Ничего не понимаешь, а издеваешься. Это же для детей! Вот будут у тебя дети, я посмотрю, что ты им будешь читать на ночь. Не иначе, как Гумилева, – злилась Вика.

– А когда у меня будут дети, Викусь?

– Ну откуда я знаю, – растерялась она. – Вот остепенишься, женишься – тогда и будут.

– На ком же мне жениться, Викуся, если я тебя люблю?

– Ой, вот только не надо на жалость бить. Кто тебе верит? Я же, по-твоему, дура бесталанная, пишу про мишек.

– Как раз этого я никогда не говорил! Наоборот. Мне жаль, что ты свой талант на «мишек» растрачиваешь. Написала хорошую, настоящую вещь и испортила в угоду редактору… Зачем? Зачем ты ради денег пишешь? Что, тебе деньги нужны? Я дам, сколько хочешь. Ты бы боролась за свою повесть. Сегодня не прошла, через год в журнал попробуй, сколько у нас друзей везде работает! Сидела бы и писала хорошие вещи. Ты же можешь!

– Ты, Алик, как раз дашь посидеть спокойно, чтобы написать хорошее! Прицепился, как клещ… Я и про «мишек» на ходу, левой ногой пишу. Между Домжуром и «Архангельским».

– А ты пиши у меня. Чтобы я тебя видел. Не могу я не видеть тебя, Викусь! Сразу жутко нервничаю: где ты, с кем ты? Говорю же, что ведьма! Зельем каким-то опоила!

– Да кому ты нужен! Опоила я его! А ты не пей!

И оба расхохотались.

В конце сентября приехал Стас. Вика смотрела и не могла насмотреться. Вроде бы изменился, или она отвыкла? Нет, по-прежнему самое родное и любимое лицо. Радовались все. И родители, и друзья, и Анечка, которая буквально «прилипла» к отцу. Ирочка смотрела настороженно. Она в основном следила, чтобы Вика не забыла про нее в этой праздничной суете. Хотя подарки приняла с интересом и поцеловала папу сама, что было редкостью. Обычно она безразлично подставляла щечку. Стас остался в Москве на несколько дней, не мог оторваться от детей и Вики. Телефон разрывался, звонили друзья, знакомые, коллеги. Стас первые дни не мог привыкнуть к смене времени, а гости шли и шли. Мама, Вика и Люба готовили, накрывали, угощали.

Иногда Стас вдруг замечал, что Вики нет рядом, и, извинившись перед собеседником, шел ее искать. Находил на кухне и, обняв, замирал, шепча ей в волосы:

– Викусь, ты не уходи. Куда ты все исчезаешь? Не бросай меня, пожалуйста, я там без тебя совсем один.

Нина Сергеевна и Люба растроганно вздыхали и гнали Вику из кухни.

– Иди, иди! Только мешаешь здесь. И без тебя справимся. С мужем побудь!

– Там же все твои друзья и коллеги. Что я в ваших разговорах понимаю? – улыбалась Вика.

– Нет, ты посиди рядом. А то мне все кажется, что это сон. Вдруг ты мне снишься, а я еще в Америке?

– А я тебе снилась?

– Нет, – честно ответил Стас. – Не снилась, а так хотелось, чтобы хоть разок приснилась. Я даже стал забывать, какая ты красавица!

– Что? Забывать меня! – испугалась Вика. – Ну, нет, больше я тебя так надолго не отпущу!

– А меня все зовут и зовут. Чего только не предлагают! И в Калифорнийский, и в Колумбийский, и в Кливленд. С семьей, конечно. И дом, и гринкарту, всякие почетные звания. А деньги такие, что даже не буду говорить, все равно не поверишь. Но все это сложно, наверно? В смысле выехать с семьей?

– Не знаю, родной. Потом обсудим. Пойдем к гостям, неудобно… Давай завтра не будем к телефону подходить, останемся вдвоем. Девчонок в сад отведем, а телефон отключим.

– Давай, – обрадовался Стас. – У тебя всегда гениальные идеи. Ведь так просто – выключить телефон, а я бы не сообразил!

Все это продолжалось неделю. Потом надо было ехать в Зеленоград. Стаса ждали и на работе, и друзья. Она поехала с ним. В квартире была чистота и порядок. Вика давно не занималась хозяйством, приезжала только в гости. Все обязанности по поддержанию порядка переложила на милейшую женщину Анну Степановну. Познакомилась с ней два года назад в очереди. О чем-то разговорились, Вика спросила, нет ли какой-нибудь приличной женщины для ведения хозяйства у мужа. А то она работает в Москве и многого не успевает. Одинокая Анна Степановна согласилась попробовать сама. Бездельничать не привыкла, а чем на пенсии заняться? И оказалась подарком для них. Анне Степановне, как жительнице научного городка, ученые были людьми привычными и уважаемыми. А вот писательница Вика потрясла ее воображение. Настоящих писателей, которые пишут книжки, пусть и для детей, она еще не встречала. Поэтому Викой хвастала перед соседками, а у кого были внуки – дарила подписанные Викой книжки. Стаса она, разумеется, полюбила и заботилась о нем, как о родном. Вика была спокойна. Стас с Анной Степановной жили душа в душу, а перед Викой она немного робела. Кто их знает, писателей, может, они не едят голубцы? Может, куриные котлеты сделать?

– Едят, едят! – смеялся Стас. – А Вика голубцы слопает за милую душу!

Но Анна Степановна недоверчиво качала головой. Надо же такое сказать про Вику! Слопает! Такая тоненькая и ест, поди, как птичка? Чем ее кормить? Анна Степановна жила через два дома от них и носила противни с пирогами через двор. Стас сердился, зачем таскать тяжести? Но она говорила, что у нее плита проверенная, а на чужой, может, и не пропечется или подгорит… Не хватало опозориться перед московскими! Это она имела в виду Любу. Как-то Вика привезла знаменитые пирожки с капустой. Анна Степановна попробовала и сухо сказала, что пирожки неплохие, но возить их Стасу не стоит. У нее не хуже, да с пылу с жару. Кто ж вчерашние пироги ест? Вика отнеслась с пониманием – конкуренция Анне Степановне не нужна, она хотела опекать Стаса единолично.

Так что, приехав в Зеленоград, застали полный порядок, праздничный обед и горячую кулебяку с мясом. Анна Степановна от радости всплакнула, сколько не виделись! И похудел! Да почему же так долго? А кто стирал? А кто гладил? От подарков она разволновалась до слез, пришлось успокаивать. Ну, раз уединения не получилось, позвали соседей, не пропадать же пирогу! Анна Степановна разрумянилась от рюмки коньяка и никак не хотела спокойно посидеть за столом. Все подкладывала еду и мыла посуду. Только переделав все дела, собралась домой, сказав Вике в дверях:

– Рано не приду, мешать не буду. Обед в холодильнике. Посуду не мой! Я после обеда приду, часика в три. Стасику творог домашний на завтрак, он любит. А соседей гони уже, хватит чаевничать. Вам отдыхать нужно.

Еще неделю они провели вместе. Стас несколько раз ненадолго уходил в институт и, возвращаясь, с порога кричал:

– Викуся! Ты где? – как будто боялся, что она может куда-то уйти.

А Вика в его отсутствие потихоньку писала. Стас прочел ее повесть и сказал примерно то же, что Алик.

– Здорово! Ты знаешь, Викусь, очень хорошо. Странно только, почему ее не пропустили? Тебе надо серьезно писать. Стихи детям, это, конечно, хорошо. Но ты ведь талантлива! Жаль разбрасываться… Настоящая работа – вещь серьезная, на ходу не получается. Подумай, родная.

Через несколько дней, рассказывая что-то Стасу, она заметила, что он слушает рассеянно и, скорее всего, не слышит. Вика вздохнула, но не обиделась – все давно знакомо. Пора ей на второй план, и так десять дней у науки украдено. Надо ехать домой, тем более капризничала Иришка, требовала Вику, плакала. Нина Сергеевна не могла справиться с ней. Да еще Алик! Она просила не звонить, и он молчал. Она сама позвонила ему из Зеленограда, узнать, как он. Алик сказал, что все нормально, но голос у него был такой, что Вика забеспокоилась. В общем, надо было возвращаться в Москву. Стас проводил ее до машины, долго не мог отпустить, все целовал, поправлял ей шарф, просил ехать осторожно. Глаза у него были грустные. Но не уговаривал Вику остаться. Договорились, что он, как всегда, приедет в пятницу вечером. А в субботу и воскресенье сходят с девчонками куда-нибудь, Вика придумает. И никаких гостей! Только они.

Приехав домой, позвонила маме, узнать, какие у нее планы. Нина Сергеевна с возмущением начала рассказывать об очередных «выкрутасах» Ирочки. Вика терпеливо выслушала, защищать дочку не стала – бесполезно. Ирка могла и святого вывести из терпения. В заключение Нина Сергеевна сказала, что ужин для девочек в холодильнике, на завтрак сварить кашу и не беспокоить их с Любой до послезавтра. Может, Вика за пару дней надоест Ирке и она успокоится? Вика заверила маму, что все будет в порядке, она с девчонками справится. Заберет из сада вовремя, утром не проспит, проследит, чтобы каждая по полчаса оты грала на рояле, и весь вечер будет говорить с ними на английском. А маму любит и ужасно ей благодарна за все.

Нина Сергеевна смягчилась и посоветовала Вике быть построже. Если бы Вика проявляла твердость и строгость в отношении Ирочки, то ребенок вел бы себя совершенно иначе. Легче всего быть хорошей для детей, но пользы от этого – ноль. Наконец мама успокоилась, и, попрощавшись, Вика повесила трубку. Посмотрела на часы – половина четвертого. Забирать девчонок еще через два часа. Подумала и решила пойти за ними сейчас, раз уж она свободна. Вика соскучилась, хотелось повозиться с детьми. Какая там строгость? Кому она на пользу? Папа никогда не был с ней строг. Так что девчонкам одной Нины Сергеевны – за глаза!

Воспитательница удивилась, Вика редко появлялась в саду. Может, что-то случилось? Нет? Конечно, можно и пораньше забрать. Ведут себя? Ведут себя хорошо. Анечка – чудесный ребенок! А Ирочка… ну, посложнее, конечно. Очень красивая девочка, просто очень! Хорошие, хорошие девочки, очень развитые! Нина Сергеевна – молодец! Так много занимается с внучками. Энергичная женщина! «Какая милая! – подумала Вика. – Не стала жаловаться на Ирку. Надо ей хороший подарок к Новому году сделать».

Девчонки обрадовались, перебивая друг друга, рассказывали о своем. Вика смеялась, тормошила их, осыпая смешными, ласковыми словечками. Решили, что домой идти рано, Вика предложила пойти в кафе-мороженое. Дочки запрыгали от радости. Переулками вышли на улицу Горького и зашли в кафе «Московское». Три порции мороженого «Космос» под шоколадным соусом, две бутылки «Буратино» и три эклера. Девочки ели с удовольствием и очень аккуратно. Пользовались салфетками, а к эклерам попросили маленькие вилочки. «Десертные», – пояснила Анечка озабоченному официанту. Он ушел и принес две обыкновенные вилки и две чайные ложечки – на выбор. Девочки переглянулись, но ничего не сказали. Анечка вежливо поблагодарила.

– Ну, ничего. Раз нет десертных вилочек, то можно и ложечкой, да, мамуль? – Анечка вопросительно посмотрела на Вику.

Она кивнула, конечно, можно.

– Фу, пирожное – ложкой! Бабуля бы не разрешила, – фыркнула Ирочка, но взяла ложку.

«Как она их дрессирует! – подумала Вика. – Совсем как меня в детстве. Не потеряла хватку. Зря я с этими эклерами, теперь ужинать не будут. Ну ладно. Не будут и не надо!»

После кафе погуляли на бульваре. Аня играла со знакомыми девочками, а Ирочка собирала кленовые листья и раскладывала на скамейке рядом с Викой.

– Это я тебе дарю. Правда, красивые? Смотри, Вика, вот этот почти красный. Нравится? Ты их засуши и в разные книги положи. А потом будешь читать, вдруг увидишь этот листик и вспомнишь, что это я тебя так люблю. Никто тебя так сильно не любит. Ни папа, ни Анька…

Глаза защипало от нежности к Ирочке. Почему все видят в ней одни недостатки? Бедный ребенок!

Домой вернулись в восьмом часу. Ужинать дружно отказались. Вика усадила Анечку за рояль, а сама стала разбирать с Ирочкой принесенные листья. Отбирали самые красивые и осторожно раскладывали в книги. Позвонила мама, спросила, поужинали ли? Вика неопределенно ответила, что только собираются, гуляли долго. Анечка играет, а Иришка – после ужина. Все хорошо, девочки ведут себя прекрасно, в детском саду их очень хвалили.

Потом пришлось уговаривать Ирочку позаниматься.

– Я буду заниматься, а ты с Анькой играть? Так нечестно! – ныла Ирочка. – Нет, ты рядом со мной сиди. Я для тебя играю. Ты будешь – публика. Ну, Вика, пожалуйста!

Пришлось сесть в кресло у рояля. Аня пристроилась рядом, и Вика обняла ее рукой.

– Нет, пусть Анька уйдет, – решительно запротестовала Ира. – Она мне мешает. Я только для тебя хочу играть!

Аня обиженно взглянула на Вику.

– Иди, Анечка, к себе, поиграй, а я потом тебе почитаю. Ты же умница у меня, да?

Вика поцеловала Аню. Девочка улыбнулась и побежала в свою комнату.

Укладывались долго. Спорили, кто первый пойдет умываться и кому первому мама будет читать. И что читать? Или рассказывать? Наконец заснули. Вика позвонила Стасу. Он работал, но обрадовался, спросил про девочек. Вика рассказала про кафе и вилочки. Стас посмеялся. Сказал, что скучает. Очень. И пусть Вика звонит ему почаще. Да, конечно. И она очень скучает.

Посмотрела на часы – десять. Алика дома нет, где-нибудь с друзьями. Надо будет попозже, но на всякий случай набрала номер. Он взял трубку.

– Привет, – сказала Вика. – Ты дома? Так рано пришел? Рассказывай, какие новости. Где был? Кого видел? Что вообще происходит в городе?

– Я не знаю, Вика, что происходит в городе. Нигде не был, никого не видел. Занимался своими, совершенно неинтересными делами. Это у тебя бурная жизнь. Ученый муж приехал! Встречи, банкеты, научные конференции на дому. Удивительно, что ты вообще про меня вспомнила.

– Я о тебе не забывала. Просто была занята.

– Так я именно об этом и говорю, Викуся. О твоей занятости.

– Я утром девчонок в сад отведу и зайду к тебе. Что-нибудь в начале десятого. Ты на работу не уйдешь еще?

– Нет. До такой гражданской сознательности я еще не дорос, чтобы к девяти на работу ходить.

– Вот и хорошо, я приду. Не нравится мне твое настроение.

– Ну, извини, чем богаты…

Разговор Вику расстроил. Запуталась она! Надо расставаться с Аликом. А как? И неужели надо? У всех любовники! Некоторые ее приятельницы даже не скрывают этого от мужей. Да, но и у мужей постоянные связи на стороне. В их компании это никого не шокирует. А Стас? Она же любит Стаса! Он ей гораздо дороже и роднее Алика. Но Стас-то откуда узнает? Он, слава Богу, так далек от ее друзей и приятелей. И что, врать Стасу? Ну почему врать, он же ни о чем не спрашивает. А когда она говорит, что любит его, – это совершенная правда. А как же Алик? «И Алика люблю», – подумала она, засыпая.

Алик встретил ее довольно сухо. Никаких признаний, объятий, поцелуев, шуток, как бывало раньше. Выглядел неважно – небрит, какие-то линялые джинсы и свитер. Не похоже на него, обычно он свеж, ухожен и хорошо одет.

– Проходи. Кофе будешь? – и направился в кухню.

– Выпью, если сваришь. Спасибо.

На кухне царил беспорядок. Раковина полна посуды, пепельницы – окурков. Это что-то новенькое! Дома Алик не ел, убираться приходила женщина два раза в неделю. Так что всегда чистота, нигде ни пылинки. Странно даже…

– Что это у тебя такой разгром? Оргию устраивал? – шутливо спросила Вика.

– Ну, я человек свободный, отчитываться не перед кем.

– А вот и нет! А передо мной? – улыбнулась Вика.

– Перед тобой пусть муж отчитывается.

– А что ты хамишь? Я все-таки гость.

– Извини, не ждал гостей. Да и не до гостей мне, настроение не то.

– То есть ты хочешь сказать, что не ждал меня? – растерялась Вика. Разговор явно не получался.

Алик молчал, сосредоточенно разливая кофе в две маленькие чашечки. Поставил одну перед Викой и сел напротив. Взял сигарету, щелкнул зажигалкой. Курил, глядя в окно. Молчание становилось тягостным.

– Английский сплин иль русская хандра? – улыбнувшись, поинтересовалась Вика.

Алик усмехнулся и, не поворачивая головы от окна, тихо произнес:

Встречаются, чтоб разлучаться,

Влюбляются, чтоб разлюбить.

Мне хочется расхохотаться.

И разрыдаться, и не жить!

Помолчали. Вика подумала: «Вот и все. Как просто. Я-то думала, как с ним расставаться? А он уже все решил. Надо уйти». Но не было сил подняться со стула.

– Ты спросила, ждал ли я тебя. Нет, Вика, я тебя не ждал. Уже не ждал. И чего мне ждать, скажи на милость? Что ты прибежишь на полчасика, отведя детей в садик? Осчастливишь меня кратким визитом, навешаешь лапши на уши и побежишь дальше, за кефиром для мужа? А потом в уютном семейном гнездышке будешь эту же лапшу вешать своему мужу. Так и будешь бегать и врать то здесь, то там, пока не изоврешься до донышка. И не будет той Вики, которую я любил: нежной, светлой, радостной, как ребенок, моей прекрасной ведьмы с «певучими глазами», – он замолчал, так и не взглянув на нее.

– «Не жалею, не зову, не плачу»… – усмехнулась Вика, вставая. – Ты уже обо мне в прошедшем времени говоришь. Сиди, не провожай! Долгие проводы – лишние слезы.

И слезы, с трудом сдерживаемые на кухне, полились в лифте. Вика смотрела в зеркало и видела, как они текут по щекам и исчезают в шарфе. Она их не вытирала, так и шла по переулкам. А потом потрогала – лицо сухое. Наверно, сами высохли на ветру.

Началась другая жизнь. Без Алика, без вечеринок с веселыми, безалаберными друзьями, без посиделок в ресторане ЦДЛ и без ночных поездок в Архангельское. Звонили приятельницы и подруги: «Когда увидимся? Столько накопилось новостей!» Она отговаривалась делами. Томка была на съемках и вернуться должна лишь к Новому году. Так что рассказать было некому. А так хотелось пожаловаться, выплакаться, может, и легче бы стало! Но нельзя никому, кроме Томки. Приходилось жить с этим и плакать про себя. Приходилось улыбаться и делать вид, что она счастлива этой тихой спокойной жизнью с детским смехом и любимым Стасом.

Недели через три после возвращения он устроил ей сюрприз – пришла отправленная грузом машина. Надо ехать получать и оформлять кучу бумаг. Один он и не представляет, как за это взяться. Вика изумилась, какая машина? Красная, как Вика когда-то мечтала. Выбирал не он, а его американские коллеги, он только просил, чтобы была красного цвета и красивая. Называется форд-«мустанг».

– Ничего себе! Стас, ты сошел с ума! Это же немыслимых денег стоит, да еще перевозка!

– Викусь, денег было много. И лекции, и несколько статей… Мне в нашем консульстве посоветовали машину привезти. Когда официально работаешь, пошлину не платишь. А то твоей «ласточке» пять лет – надоело чинить. Честно говоря, мне так хотелось тебя порадовать! Хотя бы красной машиной. Не очень тебе повезло с мужем. Хотел всю свою жизнь посвятить любимой, а ничего не получается. Так мало времени уделяю тебе, прости, Викуль.

– Стас – ты гений, а все равно дурачок. Ты самый лучший муж на свете. Вот уж мне повезло так повезло!

Увидев машину, Вика на несколько дней забыла о своих горестях. Это была не машина, а мечта! Такие, наверное, у американских звезд бывают.

– Бедная «ласточка»! – смеялась Вика. – По сравнению с моей американочкой она похожа на старую детскую тележку!

Вика наслаждалась красотой и удобством новой машины. Долетала до Зеленограда за двадцать минут. Стас волновался, умолял Вику быть осторожнее. Она только смеялась, не может же спортивный «мустанг» тащиться, как старые «Жигули». Вика теперь часто ездила в Зеленоград. Ходила со Стасом в гости и на банкеты, то кто-то защитился, то получил звание. Последние два года она редко бывала с ним на подобных мероприятиях, некогда было. А теперь время появилось. Времени было столько, что хоть вой! И она не знала, чем его убить, пока девочки в саду или Стас в институте. Но не написала ни строчки. Не хотелось. О чем писать? В голове пустота. Хотела ради эксперимента хоть какое-то четверостишье про «мишек», но лезли противные, тягучие рифмы: «Какой роман! Держи карман! Сплошной дурман! Один обман! О, мой Арман! Ты мой изъян! Где ты, Арман? Ты глух и пьян!» Вика ужасалась, какой Арман? Бред какой-то!

По выходным они ходили с девочками в театр, в цирк, в зоопарк. Осень была теплая, солнечная. Гуляли в парке. Девчонки носились наперегонки, Стас ловил их, сажал на плечи и гарцевал, изображая лошадь. А они кричали: «Быстрей, коняшка! Галопом!» И все были счастливы. А Вика была несчастна. Она бегала с ними, кричала и смеялась. Но внутри было больно, больно, больно! «Мне хочется расхохотаться. И разрыдаться, и не жить!» – вспоминала она. Ей было плохо без Алика. Когда Стас обнимал, она с нежностью, без всякой фальши целовала его. Все было хорошо. Но наступал день, и ей опять становилось плохо и одиноко. Пока она занималась с детьми или была рядом со Стасом – это не было так ощутимо. Но когда оставалась одна – физически чувствовала пустоту вокруг. Ей нужен был Алик. Его руки, его шутливая, ироничная нежность, его дурацкие стихи по любому поводу. Она скучала по разговорам с ним, по поездкам в глухие монастыри, по их спорам и ссорам. Почему он, черт возьми, не страдает? Почему не звонит, не унижается, не умоляет о прощении? Почему он такой дурак! Ведь она любит его! Любит! Не так, как Стаса, но все равно любит. Почему он с ней так поступил? Но Алик упорно молчал. Вика не ходила никуда, где могла его встретить. Иногда ей звонил кто-то из друзей, приглашая куда-то, но она вздыхала: «С удовольствием бы, но как-нибудь в другой раз. Пишу. Работаю, как негр на плантациях. Сроки поджимают. Со временем полная катастрофа». Ей ужасно хотелось пойти, знала, что Алик обязательно будет, но не могла. Вдруг он не один? Она тогда не выдержит и разрыдается у всех на глазах! Нет уж, лучше пережить все это в одиночестве.

Наступил ноябрь. Темнота, тоска, дождь. Вдруг позвонила Томка, она в Москве.

– Ты? Какими судьбами? – удивилась обрадованная Вика. – У тебя же съемки до января?

– На два дня прилетела. Отпустили на премьеру последнего моего фильма. Завтра в Доме кино. После просмотра банкет. Я ужас на кого похожа. Одичала в Карпатах. Надо успеть и в парикмахерскую, и на маникюр. Красоту навести, – тараторила подруга. – Вы-то здесь, в Москве, все красотками явитесь. А мне все-таки на сцене стоять. Как же – главная героиня! Ты в чем пойдешь?

– Ох, извини, Томка, я, наверно, не смогу.

– Ты что, с ума сошла? У подруги премьера, а она не пойдет… Отменяй все!

– Да понимаешь, и отменять-то нечего. Просто… – и Вика рассказала подруге все, что произошло у них с Аликом.

– Да, дела… – посочувствовала Томка. – Но ты не кисни! Как раз будет возможность помириться. Банкет, «танцы-шманцы» и все такое… Он же влюблен в тебя, Викуська! От ревности бесится. К нам Светка приезжала, та блондиночка из МХАТа, снималась в эпизоде. Так она рассказывала, что у вас в Сочи такие страсти кипели, чуть не драка какая-то из-за тебя была! Ой, Викусь, милые бранятся… сама знаешь – все игры наши женские. Кончай хандрить! Придешь завтра, такая раскрасавица, он и приползет к тебе с извинениями. Слезы, сопли – все, как водится. А ты у меня такая красивая, взгляд такой небрежный, в сторону… Потом посмотришь на него холодно так, равнодушенько, мол, кто такой здесь под ногами путается? Ну, этюд первого курса, тебя ли учить? И все в порядке, Викуська, он твой – что хошь с ним делай.

Вика рассмеялась. Томка и в институте такой была, как ураган и ничего всерьез – все шуточки. Но подруга настоящая, никогда не подведет!

– Ну да, а вдруг он с кем-то придет? С какой-нибудь красоткой длинноногой?

– Укоротим ноги, не волнуйся. И дорогу забудет! Не хо-о-о-ди в наш садик! – противным тоненьким голоском пропела Томка, и обе расхохотались.

После разговора с подругой Вика повеселела. Съездила в институт красоты, и там волшебница Танечка положила на лицо чудо-маски, а потом, придирчиво осматривая порозовевшее лицо Вики, удовлетворенно сказала: «Ну, хоть на выставку, под стекло! Или в ЗАГС, под венец». Вечером позвонила маме, попросила, чтобы Люба забрала завтра детей из сада и осталась ночевать. Она на премьеру к Томке, придет поздно. На следующее утро позвонила подруга.

– Слушай, Велехова, надо обсудить стратегию и тактику. Простенький этюд отменяем.

– Ты о чем? – не поняла Вика.

– Видела я вчера вечером твоего донжуана в ресторане. Заехали с Илюшкой вечером в ЦДЛ. Опа! Сидит голубь наш со всей компанией.

– Ну и что? Один был?

– В том-то и дело… Знаешь старый анекдот? Поехали два армянина в Сочи. Куролесили там, развлекались. Ну, одного и хватил инфаркт. Другой думает, как родным сообщить помягче? И посылает телеграмму: «Сэреж заболел, лежит в морге». Ему в ответ присылают: «Он жив?» – а он отвечает: «Пока нет».

– Ясно. Это ты смягчаешь мне новость?

– Ну да. Сидела с ним мымра какая-то, манекенщица.

– Красивая?

– Ой, да не на что смотреть! Ни кожи, ни рожи. Обычная вешалка. Моль перигидролевая! Но Илюшка сказал, что он с ней последнее время везде таскается.

– Томка, я никуда не пойду вечером.

– Ага, щас прям! Ты еще в монахини подайся. И так никуда не ходишь! Я красавца твоего эдак на голубом глазу спрашиваю: «А где же наша красотка Викуся? Говорят, ты в Сочи соперников на дуэль вызывал? Не знала, что ты такой ревнивец. Говорят, из ревности затолкал Викуську в первый же самолет и улетел с ней в Москву? А после этого подругу мою никто не видел. И я звоню ей, звоню целый день, а никто не отвечает. Ну-ка, Алик, колись, где ты Викусю спрятал? Что, как дракон ее охраняешь, чтобы никто не украл твое сокровище? Любовь, конечно, вещь святая, но я-то на два дня приехала, ты Викуську отдай хоть на время, я ж ее не съем, верну тебе в целости и сохранности». Все притихли за столом, вроде неловко как-то… мымра эта занервничала, напряглась, Никита улыбается в усы, у Жанки глаза горят в предвкушении скандала. Ну а мне что? Ты знаешь – с меня как с гуся вода…

– Ну, а он-то что? – нетерпеливо перебила Вика.

– А вот и то! Даже жалко мне его стало. Смотрит на меня, а глаза, как у больной собаки, несчастные, и говорит: «Про свою подругу ты узнавай у ее мужа. Ты же с ним хорошо знакома. У них там семейная идиллия. Говорят, что, не отрывая пера от бумаги, пишет очередной шедевр. У Пушкина – Болдинская осень, а у твоей Викуси – Зеленоградская. Надеюсь, скоро порадует советских детишек новой «Люлиадой».

– Вот гад! Еще издевается! – чуть не плача, сказала Вика.

– Да нет, Викусь. Это он себя мучает. Сам себе больно делает. Знаешь, как больной зуб – трогаешь его, трогаешь, нажимаешь… Ты – его больной зуб, подруга! Не успокоится, пока себе и тебе жизнь не переломает. Или ты ему переломаешь, что вероятнее. Плюнь на него, Викусь, зачем тебе эти страсти? Ты у нас умница. Талант! Хочешь, я тебя с таким мужиком познакомлю, обалдеть! Снимается со мной. Вот будет роман так роман! А это какие-то страдания-рыдания. С умными мужиками всегда так. А тебе зачем умный любовник? У тебя для интересных разговоров муж имеется, гений – на минуточку! Да все хорошо, Викусь! Развеем сегодня твою грусть-тоску!

– Не надо, Томка. Не пойду. Он там с мымрой, а я одна…

– Ну, вот еще! Почему это одна? Илюшка за тобой заедет. Мы-то всей группой пораньше собираемся, режиссер попросил. В зале будешь сидеть с Ильей. Сядете близко. Илья два букета купит. Один для меня, а второй ты Вальке Ракитскому вручишь, когда мы на сцене стоять будем.

– С чего это я Ракитскому его вручу? Я и знакома-то с ним едва…

– А с того, что Валька будет твоим кавалером на банкете. Сядем рядом, Валька сейчас разведен, свободен – пусть ухаживает за тобой. Я с ним договорилась. Он – с радостью. Да ты не бойся, Викусь, он приставать не будет. Валька – хороший парень, свой. Пусть Алик помучается. Откуда он знает, что у вас там с Валькой?

– Ой, не знаю, Томка. Что-то ты наворотила, Вальку зачем-то впутала?

– Чем тебе Валька не подходит? Красавец – мечта всех советских женщин! Конечно, за тобой может и Илюшка целый вечер ухаживать, только кто поверит? И вообще, что ты капризничаешь? Я стараюсь для нее…

– Спасибо, Томка! Ты настоящий друг! Ладно, уговорила. Тряхну стариной, разыграю любовный дуэт с твоим Валькой.

– Не с моим, а с твоим. Ты в образ-то уже входи, настройся, – засмеялась Томка.

Когда Вика с Ильей вошли в зал, Алик с Никитой и Жанной уже сидели где-то в середине. Мымра была рядом с Аликом, но Вика ее не рассмотрела. Лишь скользнула взглядом и кивнула в знак приветствия. Жанна замахала рукой, показывая на свободные кресла рядом, но Илья покачал головой. Оттуда им далеко идти до сцены. Сели в третьем ряду. Зал быстро заполнялся. Знакомых было полно, то и дело окликами, подходили целоваться. Наконец на сцену вышла вся съемочная группа. Выступил маститый режиссер, говорил теплые слова в адрес постановщика, хвалил фильм – все, как обычно. Потом несколько слов сказали Томка, Валька и еще один пожилой актер. Наконец режиссер поблагодарил всю группу, жал руку композитору, оператору, обнял Томку и Вальку. Надо было вручать цветы. Народ потянулся к сцене. Сначала пошли поклонники, передавали цветы, не поднимаясь. Актеры и режиссер благодарили и возвращались на свои места. Потом на сцену с цветами пошли родные и близкие. Каждый вручал букет своему, обнимал и целовал, поздравляя с премьерой. Вика сначала хотела идти к сцене вместе с поклонниками, но Илья схватил ее за руку: «Сиди! Ты что, Томка велела на сцену, с поцелуями», – и рассмеялся. Когда двинулись родственники, Илья взял Вику за руку и пропустил вперед. Они поднялись на сцену. Вика боялась, что Валька уставится на нее с изумлением, когда она полезет к нему с поцелуями. Но он, увидев приближающуюся Вику, сделал шаг ей навстречу и, улыбаясь, обнял. «Поздравляю с премьерой», – прошептала Вика, отдавая букет. Ей казалось, что весь зал смотрит на нее, и она готова была провалиться под сцену. Вика сделала движение, чтобы уйти, но Валька крепко держал ее за руку. Потом привлек к себе, поцеловал и развернул к залу, полуобняв за плечи. В этот момент рядом появился Илья, пожал руку Вальке и сказал: «Пошли, Викусь, отстрелялись». Она шла к своему месту, стараясь не смотреть на зрителей в зале. Наконец они с Ильей сели. Свет погас, и начался фильм. Что уж там происходило на экране, Вика не особо понимала. Мелькали красивые, смеющиеся лица Томки и Вальки. Потом был поезд. Валька куда-то уезжал, лицо у него было страдающее. Томка стояла на перроне одна и смотрела вслед удаляющемуся поезду. По ее лицу катились крупные слезы. Появилась надпись «Конец», и зажегся свет. Все зааплодировали, и Вика тоже начала хлопать. Потом стали расходиться. Те, кто были приглашены на банкет, пошли к переходу, соединяющему два здания. Ресторан находился в старом. Остальные спускались вниз к гардеробу.

Когда Илья с Викой вошли в ресторан, вся группа уже выпивала и закусывала. Томка махнула им рукой, и они направились к ней. Вика оказалась рядом с Валькой. Он налил ей вина и положил в тарелку закуску. Ресторан быстро заполнялся. Вика не отрывала взгляд от двери. Наконец появился Алик со всей компанией. Пока они шли к своему столику, ей удалось хорошо рассмотреть мымру. Это была красивая, высокая девушка, лет двадцати пяти, может, моложе. «Никакая не моль перигидролевая, это Томка меня утешала. Может, и крашеная блондинка, но красивая», – с горечью подумала Вика, отводя взгляд. Да и Алик вовсе не выглядел несчастным. Никита что-то оживленно рассказывал, и Алик улыбался.

Из-за низких перегородок, разделяющих зал, столы были расставлены рядами. Вика сидела в центре, вместе с группой, а стол, за который сел Алик, стоял у окна, ближе к оркестру. В обычные дни маленькая сцена пустовала, но на праздники и банкеты приглашали оркестр. Начались тосты, шум, смех. Праздник набирал обороты. Заиграл оркестр, что-то медленное, лиричное. Маленькая площадка у сцены стала заполняться. «Пошли, Вика, потанцуем!» – Валька протянул ей руку. Они стали танцевать, и Валька прижимал ее к себе чуть сильнее, чем ей бы хотелось. Но что делать! Раз затеяла весь этот спектакль – терпи. У Вальки было красивое лицо с добрыми, серыми глазами. Он был положительный герой.

– Валь, извини, что мы с Томкой втянули тебя в эту историю, – вздохнула Вика. – Ты бы мог с какой-то своей девушкой прийти сегодня.

– Да ну, какие девушки. Не переживай, Викуся. Сам бывал в таких ситуациях, когда хотелось позлить немного какую-нибудь царевну. К тому же я очень рад, что у меня на сегодняшний вечер такая прелестная девушка. Ну и где наша жертва?

– Там впереди, у окна.

– А, вижу. Ну, так двинули туда, Викуся. Подожди, я поставлю тебе актерскую задачу, – зашептал он ей в ухо. – Когда приблизимся к ним, ты давай сейчас глазки призакрой и улыбайся мечтательно, я же тебе вроде слова всякие распрекрасные говорю… Значит, когда поравняемся с их столом, ты так пальцем нежно убери эту прядь волос у меня со лба. И тоже прошепчи что-то…

Валькины губы щекотали ей ухо, и Вика тихонько рассмеялась. И каким-то боковым зрением ощутила на себе взгляд Алика. Как ожог! Она нежно-нежно откинула Вальке прядь со лба и пальцем провела по щеке к губам. Валька поцеловал ее палец. Музыка закончилась. Он поцеловал Вику в шею и, обняв, повел к столу.

– Молодец, Викусь, – похвалил, усаживая ее на место. – Давай выпьем за твои актерские способности.

– А за мои? – капризно крикнула Томка.

Она сидела на коленях у какого-то молодого человека и была сильно навеселе.

– А за твои особенно! – Валька чокнулся с Томкой и Викой. – Тебе за эту роль вообще заслуженную надо дать.

– Да, Томка, сыграла ты блестяще! Поздравляю, талантливая ты наша! – раздался голос Алика.

Вика посмотрела на него, и он кивнул.

– Привет, Вика, рад тебя видеть. – И, обращаясь к Томке, спросил: – Ну что, нашла свою подругу?

– Это не я нашла, – обиженно протянула она. – Это Валька нашел. Нет, вернее, я их вместе нашла. И вообще она меня даже не поздравила! Ты видел, Алик, на сцене даже не подошла ко мне. Все своему Валечке – и цветы, и поцелуи. А я ведь ее лучшая подруга! А у нее только Валька – свет в окошке. Разве это справедливо, Алик? – голос Томки задрожал.

– Ну что ты, Томочка, Вика наверняка не хотела тебя обидеть, – Алик посмотрел на Вику, и она кивнула. – Видишь, не хотела. Просто растерялась на сцене. Тебе-то привычно там стоять. А Вика первый раз. Да еще с букетом… тоже непривычно. Обычно ей молодые люди цветы вручают, – Алик усмехнулся. – А вообще вы все смотрелись на сцене замечательно. Вы, Валентин, особенно! Поздравляю с премьерой! Приятно, наверно, когда такая девушка, как Вика, целует тебя на глазах всей Москвы?

– Да уж, не скрою! – Валька мечтательно улыбнулся. – Давайте выпьем за любовь! За любовь внезапную, неожиданную, похожую на сон!

Он разлил шампанское и протянул бокал Алику. Заиграла музыка.

– Спасибо, – сказал Алик. – За внезапную любовь с удовольствием. Но шампанского не пью.

– Так мы сейчас водочки, – Валька взял со стола бутылку «Столичной».

– В другой раз. Потанцуем, Викуся? – весело улыбаясь, спросил Алик, крепко и больно сжав Викино запястье.

– Лучше в другой раз, – улыбнулась она, незаметно пытаясь освободить руку. – Сегодня у нас Валечка премьер, герой праздника, я с ним потанцую.

– Да уж позвольте! – Валька поставил бутылку и сделал движение в сторону Вики.

Но тут Томка ловко вскочила с колен молодого человека и с обидой в голосе воскликнула:

– Валька, я ведь тоже премьерша, а ты все Вика да Вика! Нет уж, Валечка, потанцуй со мной! Никуда твоя Вика не денется, а я улетаю.

Валька растерянно смотрел то на Томку, то на Вику.

– Неужели ты не разрешишь лучшей подруге разок с ним потанцевать? – капризно протянула Томка, обнимая Вальку.

– Да, конечно, разрешит. Танцуй на здоровье, – насмешливо сказал Алик и потащил Вику за собой.

– Пусти! Мне больно! Отпусти, правда больно!

Алик чуть ослабил хватку и другой рукой крепко прижал к себе Вику. Она пыталась вырваться, но он прижал ее еще крепче.

– Чего ты добиваешься? Это называется: потанцуем? Оставь меня в покое! – Вика посмотрела ему в глаза и словно прочитала там, что никогда он не оставит ее в покое. И это наполнило ее ликованием! Любит! Никуда ему от нее не деться! Она продолжала упорно и зло вырываться. На них оглядывались.

– Ты что творишь, Вика? Ты что творишь! – с отчаянием в голосе Алик пытался перекричать музыку. – За что меня мучаешь! Выставила на посмешище! Связалась с этим смазливым актеришкой! Где ты только его выкопала?

– Тебе-то какое дело? Я же тебя не спрашиваю, где ты свою мымру откопал?

– Какую мымру? – он на секунду запнулся. – А, ты об этом… Господи, Вика, да при чем здесь вся эта ерунда! – с досадой сказал Алик.

– Совершенно ни при чем! Твоя личная жизнь меня вообще не волнует, – насмешливо ответила она. – Но и ты в мою не лезь!

Оркестр играл что-то быстрое, зажигательное. Мелькнуло в танце лицо Томки. Она весело подмигнула Вике и скрылась за спинами танцующих. Среди лихо отплясывающей публики Алик с Викой выглядели странно. Они топтались на месте, крепко прижавшись друг к другу, лица их были напряжены. Алик резко дернул ее за руку.

– Пошли отсюда! Нам нужно поговорить, – и стал выбираться из толпы, ведя за собой Вику. Она делала вид, что вырывается, и он опять крепко сжал ей руку. Вышли из зала, и Алик побежал вниз по лестнице. Вика, боясь споткнуться на высоких каблуках, уже сама вцепилась в его рукав.

– Послушай, куда ты меня тащишь? Что ты привязался? Ну, о чем нам говорить? Бред какой-то!

Миновали один пролет, и Алик свернул в пустое полутемное фойе Малого зала. По случаю банкета никаких мероприятий в этот вечер не было.

– Вика, давай поговорим спокойно. Просто как старые друзья. Садись.

– Ну и о чем ты хочешь говорить? – насмешливо спросила она, садясь в кресло. – Обсудим светские новости?

– Можно и новости. Давно не виделись, хочется узнать, как у тебя дела. Что нового, кроме романа с этим актеришкой. Говорят, ты что-то пишешь? Для «Детской» или наконец что-то стоящее начала?

– Да так, ерунда. Любовная лирика. Новые чувства, знаешь ли, вдохновляют на поэзию.

– Да неужели? – оживился Алик. – Любопытно было бы послушать.

– Как-нибудь в другой раз. Нет настроения.

– И все-таки, Викусь, хоть что-нибудь, чтобы иметь представление. Ты знаешь – я ценитель, может, подскажу или посоветую…

– Да ради бога… – в голове Вики стала звонко отстукивать бессмысленная рифма, и она, в упор глядя на Алика, отчеканила:

О, мой Арман! От счастья пьян!

Ты – мой дурман, ты – мой изъян!

Кругом туман! Уйди, Арман!

Ведь наш роман – сплошной обман.

Алик растерянно смотрел на нее, а Вика, как ни в чем не бывало, продолжала:

– Вот такой цикл стихов. Называется «К Арману». Думаю издать отдельной книжкой. Что скажешь? Как ценитель…

Алик молчал, и Вика, глядя на него, не выдержала и расхохоталась.

– Издеваешься? – спросил он. – Викусины штучки… – Но видя, как заливается Вика, тоже рассмеялся.

– Ну, давай на этой веселой ноте и закончим наш бессмысленный разговор. Вернемся к своим спутникам и продолжим веселье. – Вика встала.

– Нет. Никуда мы не вернемся, – Алик обхватил ее за плечи и привлек к себе. – Викуся, девочка моя любимая, давай уйдем отсюда. Не нужен тебе этот Валька. Ну, поверь мне, все это бред какой-то! Ты не представляешь, как мне плохо было все это время, а ты еще решила добить меня. Ведь я люблю тебя! Ты даже представить не можешь, как я люблю тебя, Викуся!

Он покрывал лицо Вики поцелуями, и все одиночество, боль, горечь потери растворились без остатка в этих поцелуях, в кольце этих рук. Она опять была счастлива.

– Викусь, поедем ко мне. Ну, пожалуйста!

И они уже бежали вниз по лестнице.

– А сумка моя? – вдруг спохватилась Вика.

– Да Бог с ней, Томка заберет.

– Нет, у меня там ключи от дома. Подожди, я поднимусь за сумкой и приду.

– Нет, стой здесь, – Алик подошел к телефону, стоящему на столике, и набрал номер ресторана.

– Карина? Карин, это Алик. Будь добра, скажи Никите, чтобы быстренько принес в раздевалку Викину сумку. Она рядом с Томкой на стуле лежит. Ну да. Ага. Томка знает. Спасибо, Кариночка, с меня коньяк. Да ладно, – он рассмеялся и повесил трубку. – Сейчас Никита спустит твою сумку. Пошли одеваться.

– А номерок? – спросила гардеробщица Вера.

– А номерок у Ильи остался. Вон мое бежевое пальто висит. Номерок Илья отдаст.

– Вот так всегда у вас. Илья забудет или потеряет, а с меня начальство спросит.

– Слушай, Вер, отдаст тебе Илья, зачем ему твой номерок, – сказал Алик и положил на стойку десятирублевую бумажку.

– Лучше тогда вообще номерки не берите. Спасибо, Алик, – сказала Вера, забирая бумажку. – Дай тебе Бог здоровья.

По лестнице спускался Никита с Викиной сумкой в руке.

– Ну что, все в порядке? Воссоединение влюбленных состоялось? Рад за вас, – хитрая усмешка пряталась в его ухоженной светлой бородке.

– Спасибо, Никит. Мы поедем.

– Да, Алик, – Никита выразительно кивнул наверх. – А как мне все…

– Ой, Никита, – перебил его Алик. – Ну, как-нибудь сам. Придумай что-то… – и потянул Вику за собой.

Она поняла, что речь шла о мымре, и ревность больно кольнула где-то внутри. «Ну, ничего, – подумала Вика. – Я тебе еще припомню все это. Ты еще сто раз пожалеешь, что изменял мне».

В машине ехали молча. Вика, закрыв глаза, слушала музыку, ощущая рядом руку Алика, которой он поглаживал Викины пальцы. В лифте обнялись, и он целовал ее, шепча: «Вика, Викуся моя, девочка ненаглядная». Вика открыла глаза и увидела в зеркале свое счастливое лицо. Неужели полтора месяца назад она видела в этом зеркале, как слезы ручьем бежали по щекам, исчезая в шарфе? Вика вздрогнула, и Алик с тревогой посмотрел на нее.

В квартире были чистота и порядок. Вика прошла в гостиную и села в старинное резное кресло с высокой спинкой. «Королева Виктория на своем троне», – говорил Алик. Все было на своих местах, такое знакомое, никакой чужой дух и запах не витал здесь. Алик поставил пластинку, и музыка наполнила комнату. Гайдн, «Симфония при свечах», одна из ее любимых вещей. Зажег свечи во всех старинных серебряных и бронзовых подсвечниках и выключил верхний свет. Вика смотрела на мерцающий свет свечей и думала: «Неужели она была здесь? Сидела на моем кресле, спала на моей маленькой подушке? Нет, не может быть. Господи, какая же он скотина!»

– Викусь, что будем пить? Шампанское? Или сварить кофе? С ликером? Хочешь?

– Да, свари, пожалуйста.

Алик вышел на кухню. Вика встала и огляделась. Здесь никаких следов. Может, в ванной? Она заглянула туда – полнейшая стерильность. Пошла в спальню. Запах свежего осеннего воздуха из открытого окна и чуть-чуть одеколона Алика. Кровать аккуратно застелена, на покрывале ни единой складочки. Похоже, домработница была сегодня. Она откинула покрывало и взяла в руки маленькую подушечку. Понюхала – ничего, запах чистого белья. В дверь заглянул Алик и увидел в ее руках подушечку.

– А, вот ты где! Вика, здесь не было никого. Пожалуйста, Вика, поверь! – он подошел и нежно обнял за плечи. – Пойдем пить кофе, остынет.

Но то ли от напряжения, не покидавшего ее весь вечер, то ли от обиды за все, что произошло, Вика уткнулась лицом в подушечку и расплакалась. Вообще Вика плакала редко, и Алик никогда не видел ее плачущей. Эти слезы потрясли его, и он, прижав ее к себе, говорил и говорил ласковые, какие-то детские слова. Как будто она была ребенком, которого несправедливо обидели. Он просил прощения, клялся в любви, называл себя идиотом и кретином, обещал ей все, что она захочет. Наконец Вика успокоилась и, отняв подушечку от лица, засмеялась.

– Наверно, сейчас я и правда похожа на ведьму?

– Никаких больше ведьм. Ты – моя самая прекрасная колдунья. Королева бабочек и эльфов. Пошли пить кофе.

Потом он сидел на полу около Вики и рассказывал, как ему было плохо без нее. Как он вспоминал каждый ее жест, ее смех, ее взгляд. Вспоминал каждый день, проведенный вместе, после той, самой первой встречи.

– Ты помнишь, как мы с тобой первый раз встретились? Где это было?

– Ну, наверно, где-то в ресторане? – неуверенно сказала Вика.

– Ну, ясно, что не в библиотеке. А где именно, по какому поводу собирались.

– Ну не помню. В ЦДЛ? На чьем-то дне рожденья?

– Нет, Викуся. Правильней сказать, когда я тебя первый раз увидел, потому что ты меня явно не заметила. Это было в «Интуристе» пятнадцатого марта восемьдесят пятого года. Праздновали первую годовщину нашей со Светкой семейной жизни. Ты пришла с Томкой. На тебе была бежевая замшевая мини-юбка, лиловый свитер и лиловые замшевые сапоги. Ты была сказочно, ослепительно хороша! Я посмотрел на тебя и понял, что погиб окончательно и бесповоротно. Дальнейшего не помню, потому что напился так, как не напивался с ранней юности. С горя, надо полагать. А утром проснулся, выпил две таблетки алказельцера, и в голове сразу возник образ девушки с «певучими глазами». И тогда я понял, что влюбился. Всерьез и надолго.

Вика вспомнила тот вечер. Хорошенькую Светку. Она тогда подумала: такая красотка, а вышла замуж за некрасивого и какого-то странного парня. Вика засмеялась и сказала:

– Уверена, что ты все это придумал только что, чтобы я смягчилась, растаяла и забыла о твоих грязных похождениях.

– Нет. Все так и было, – мечтательно протянул Алик. – А потом я стал видеть тебя часто. Непонятно было, одна ты или нет. Ты приходила то с Пановым, то с Лериком, то с какими-то режиссерами, но вроде у тебя ни с кем ничего не было. Мы общались, разговаривали, шутили. Ты относилась ко мне ровно так же, как к остальным. А я тебя любил. Знаешь, «безмолвно, безнадежно…» Томка сказала, что у тебя необыкновенный муж, две дочки, замечательная семья. Я ни на что не надеялся. Разбивать счастливые семьи? Это не мой стиль.

– А твой брак со Светкой почему так быстро распался? Она хорошенькая такая!

– Ну, это ее единственное достоинство, на него и купился. Сдуру женился в двадцать пять лет. Нет, Светка неплохая, но уж слишком дурочка. Мне иногда странно было, что она школу каким-то образом закончила, а потом театральное. Светка даже заявление в ЗАГСе с ошибками заполнила. Я не проверял, разумеется, с чего бы? А тетка, ехидная такая, замечание сделала, велела переписать. Мне бы тогда призадуматься, но я посмеялся, думал, шутит. Да, веселенький годик мы прожили! А тут еще ты нарисовалась, так что годовщина получилась первая и последняя.

Вика погладила его жесткие волосы, а он, поймав ее руку, приложил к губам.

– А помнишь, ты меня танцевать пригласила? Сама пригласила. Помнишь?

– Нет, не помню, – улыбнулась Вика. – Врешь, наверно, все.

– Ну, вот еще! Буду я врать! Приставала к женатому мужчине! Я тогда, правда, со Светкой уже не жил, но еще не развелся. Летом, на кинофестивале, в пресс-баре. У нас большой стол был, ты рядом со мной сидела. «Алик, а вы не хотите пригласить меня танцевать?» – противно-тонким голосом пропищал он. – Ну, я, конечно, обрадовался. Отчего же не потанцевать с девушкой моей мечты? А ты мне: «Ах, Алик, как вы, оказывается, хорошо танцуете!» А я и рад стараться, до утра подошвы протирал!

– Разве у меня такой противный голос? – засмеялась Вика. – Помню я прошлогодний кинофестиваль. Тебя помню в белом костюме. От иностранных звезд не отличишь. Может, и танцевала с тобой. С кем только в этом пресс-баре не танцевала за две недели! А танцуешь ты действительно прекрасно. Пожалуй, лучше всех моих знакомых.

– Ну, слава Богу, хоть что-то делаю хорошо!

– Нет, ты многое делаешь хорошо.

– Да? – оживился Алик. – А что именно?

– Ты знаешь уйму стихов и прекрасно их читаешь. С тобой интересно. По-моему, ты знаешь обо всем на свете. Такой умный, умный еврейский мальчик. И еще ты очень милый…

– Ну, некрасивым мужчинам всегда говорят, что они очень милые. Что еще я делаю хорошо? – Алик встал на колени и, притянув к себе Вику, посмотрел ей в глаза.

– Отстань, развратный тип. Я вовсе не это имела в виду, – смеясь, прошептала она. – И вообще вы меня с кем-то путаете, молодой человек. Я не такая. Я зашла выпить чашечку кофе и послушать музыку.

– Я так и понял. У меня и в мыслях-то ничего другого не было.

Он встал и, взяв Вику за руку, поднял с кресла. Она обняла Алика и прижалась щекой к его рубашке.

– Девушка, вы что себе позволяете? Пристаете к постороннему мужчине, – бормотал Алик, крепче прижимая ее к себе. – Вам мама не говорила, что это может плохо кончиться?

– Говорила, но я так и не поняла, что в этом плохого.

– Господи! Испорченная девчонка! – Алик подхватил Вику на руки и понес в спальню.

Они не спали до утра. Не могли оторваться друг от друга, не могли наговориться.

Опять ссорились, вспоминая Вальку и мымру, и тут же мирились. Вика уверяла, что с Валькой у нее был совершенно невинный флирт, а он изменял ей с мымрой всенародно! Да, а поцелуй с Валькой на сцене, это не всенародно? Поцелуй – это ерунда, а он изменял и таскал за собой везде эту мымру! Алик виновато вздыхал, пытался оправдаться, а потом каялся и просил прощения. Вика вспоминала, что надо домой, но Алик обнимал ее и никуда не отпускал. Под утро возник разговор о том, что больше так продолжаться не может, надо что-то менять.

– Не могу я, Викусь, понимаешь, просто не могу отпускать тебя. Мне плохо! Я ревную! Тупо, примитивно ревную, как последний идиот! Я в жизни никого не ревновал! А тебя ко всем, ко всем. Даже к твоему манерному дружку Лерику. Знаю, что бред, но когда вижу, как вы обнимаетесь! И вечные эти поцелуйчики, перешептывание, голосок его сладкий. Так бы и дал ему по смазливой роже!

– Ты что, серьезно? – озадаченно спросила Вика. – Совсем очумел? Лерка-то здесь при чем? Это я могу тебя к нему ревновать, слишком много комплиментов он в твой адрес отпускает. А как нежно называет: Алюня, солнце мое! – протянула она нараспев, передразнивая голос Лерика, и рассмеялась.

– Вот то-то и оно! Знаю, что глупо, и все равно злюсь. Не понимаю этой привязанности. Расфуфыренный петух, а вы носитесь с ним: ах, Лерочка, ох, Лерочка! Ну да черт с ним! Я к тому, что даже этот любитель балетных мальчиков раздражает меня, когда интимно шепчет тебе на ушко свои секретики.

– Да ладно, прекрати. Он нам с Томкой как брат. Мы с первого курса дружим, добрее его и человека-то нет. Лерку все любят. И одевается очень красиво. Необычно – да! Красавец! А какой актер? Гений! Уж это ты должен признать! А то, что его вдохновляют хорошенькие мальчики, – это личное дело Лерика. Чего ты на него взъелся?

– Да не взъелся я. Просто на себя злюсь, что даже к нему ревную.

– Вот и глупо. Не ревнуй, солнышко, я тебя люблю. Правда-правда, – заверила Вика.

– Если ты действительно любишь меня, то почему нам не пожениться? Вика, да я с тебя и девчонок буду пылинки сдувать! Ну что ты молчишь?

Ничего неожиданного в предложении Алика не было. Она понимала, что не может жить без него. Их разлука была так ужасна для Вики, не дай Бог, чтобы это повторилось! Но разрушить все, что связывало ее со Стасом? Она не могла себе этого даже представить! A девочки? Нет – это совершенно невозможно.

– Алик, милый мой, любимый! Думаешь, мне легко? Думаешь, я не хочу, чтобы мы всегда были вместе? Если бы ты знал, как мне хорошо с тобой! Да я без тебя просто не живу! Пока мы были в ссоре, я существовала, как неодушевленный предмет, как автомат. Просто одна видимость, что живой человек. Но давай подождем. Я не могу так сразу. Мне надо все обдумать. Ты – свободный человек, а я, как цепями, опутана их любовью. Стас, дети, мама, папа, бабуля… Я всем должна! Должна быть веселой, любящей, заботливой, нежной, послушной и очень приличной. Такой безупречной молодой женщиной из хорошей семьи. Комильфо. А то папа и мама очень расстроятся. Мама уже как-то делает скидку на мою творчески безалаберную профессию, но имеет весьма смутное представление о легкости и свободе наших нравов. А папа – весь в своей высокой международной политике, особо ничего не замечает, очень любит Стаса и уверен, что Викуся – хорошая девочка.

– Тем более надо освободиться от всех этих условностей! Я же вижу, как тобой Нина Сергеевна командует. Тебе не хочется никого огорчать, но ты уже взрослый человек. И не просто какой-то обычный рядовой человечек, а личность. Яркая, сильная личность, а подыгрываешь своим родным. Ты, конечно, очень артистичная, меня всегда удивляло, что на актерский не пошла, но нельзя же до тридцати лет быть в образе хорошей девочки. Викусь, надо бороться. Плохо, что тебе всегда все в руки давали. Мало ли как жизнь может повернуться. Поэтому мне так важно быть рядом. Защищать тебя от всего и от всех. Ты так много причин привела, а ведь важно одно – любишь ты меня или просто удобно иметь рядом влюбленного и на все готового ради тебя мужика!

– Ну, зачем так, мой родной? – Вика заглянула ему в глаза. – Ты же знаешь, что я люблю тебя. Сама себе не хотела признаться, но получается, что люблю. Просто дай мне немного времени. Ну, потерпи, пожалуйста, ради меня.

Так и проговорили до утра. Уже рассвело, когда Алик заснул. Вика, счастливая и расстроенная этими разговорами, поняла, что не уснет. Тихонько собралась и пошла домой. Когда пришла, дома никого не было. Люба увела девочек в сад. Надо было придумать что-то в свое оправдание. Вика позвонила маме и рассказала, что банкет затянулся, Томка поссорилась с Ильей, приревновав его к кому-то. Пришлось поехать к ней и как-то утешать. В общем, проговорили всю ночь. Она почти не спала и только что приехала.

– Так что ты не волнуйся, мамусь, все нормально. Сейчас попытаюсь немного поспать. К шести в издательство надо подъехать, а оттуда в Переделкино, в гости к редактору из «Литгазеты». Пусть Люба заберет девочек, – привычно соврала Вика.

– Я сама заберу. У них сегодня музыка, я прослежу. А когда вернешься? Поздно?

– Ну не знаю. Вряд ли поздно. Но пусть Люба останется. На всякий случай.

Вика сразу же провалилась в сон и спала, пока ее не разбудил телефонный звонок. «Алик», – подумала она и взяла трубку. Но это оказалась Томка.

– Ну что, подруга, как ты? Все нормалек, помирились?

– Да, помирились. Все замечательно.

– Вот видишь, а ты страдала! Все разыграли, как по нотам. Я же говорила, куда он от нас денется?

– Слушай, Томка, но ты уж чересчур… Что ты там плела про то, как нашла нас с Валькой вместе? Такое впечатление, что ты нас где-то в интиме нашла. И вообще перестаралась. Такую обиду изобразила, «она только с Валечкой своим, про подругу забыла», – передразнила Вика Томкин голос, – я потом полночи клялась и божилась, что у нас с Валькой ничего не было.

– Но, наверно, это были приятные полночи? – хихикнула Томка. – А сама-то тоже заигралась! Он тебя танцевать тянет, в руку вцепился мертвой хваткой. А ты, вместо того чтобы слиться с ним в экстазе и помириться, сладко блеешь, что танцуешь только с Валечкой. А Валька – дурак, к тебе ломанулся, я еле перехватить успела!

– Ну да, жутко фальшивым, жалостным голосом стала уговаривать отдать тебе Вальку. Станиславский бы сказал «Не верю!»

– Тоже мне кинокритик! Да мне вот-вот заслуженную дадут, а она «Не верю!» Ты-то Вальке сладко улыбалась, на Алика не смотрела. Не видела, какие у него бешеные глаза были. Мне вчера рассказали, как он Игоря Панова избил вообще ни за что. Конечно, я кинулась спасать Вальку. Не хватало еще, чтобы он за свою доброту пострадал от твоего Отелло. Тебе бы вмазал – ну это ваши дела любовные, а Вальке-то за что? Видела, как я ловко на Вальке повисла и заканючила? Потому что я друзей в обиду не даю!

– Спасибо тебе, Томка, ты настоящий друг и лучшая подруга, – засмеялась Вика.

– Вот то-то! Я приезжаю и вижу – Викуська моя страдает, прынца своего потеряла… Непорядок! Томочка раз-два, простейшую сценку придумала, роли раздала и будьте-нате. Хэппи-энд! Влюбленные соединились. Да и куда б он от нас делся? От профессиональных-то лицедеек, да, Викусь?

Вика тихонько засмеялась, легко с Томкой!

– Ну, раз Велехова смеется, значит, все в порядке. Могу спокойно уезжать. Это и есть дружба. А то Жанночка твоя палец о палец не ударила за все время, да еще с мымрой общалась! А ты с ней дружишь. Разве это подруга?

– Да не дружу я с ней, с чего ты взяла? Никита с Аликом всегда вместе, вот и мы общаемся. Да, а мымра-то вчера как?

– А что мымра? Когда Алик тебя через весь зал поволок, как овцу на заклание, она занервничала. Два раза выходила, с понтом – в туалет, но вас, видимо, и след простыл. Ну, свято место пусто не бывает, с кем-то танцевала. Чего ей теряться? Мужик бросил. С кем ушла – не видела.

– А что ты мне наврала, что у нее ни кожи, ни рожи? Она – красивая, – укорила подругу Вика.

– Ну да, ничего себе, не урод. Но уж так, чтобы красивая? И потом, зачем я буду тебе соль на рану? Это Жанка бы ее красоту расписала во всех подробностях, чтобы тебе жизнь малиной не казалась.

– Ну ладно, Томка, далась тебе эта Жанка. Кто она? Никто. Просто чья-то девушка. Актриса – никакая. Бросит ее Никита, появится другая. А они, кстати, давно вместе?

– Да года три уже. Но у Никиты и законные жены максимум четыре года держались. Так что скоро смена состава произойдет.

– А что, у него много жен было? – поинтересовалась Вика.

– Три. И все актрисы. Никита влюбчивый и женится охотно. Вот только на Жанке почему-то не женился.

– Неужели три? Когда же он успел?

– Ну, дурацкое дело – нехитрое. Потом он все же на десять лет старше нас.

– Да? Я знала, что он постарше, но не думала, что на десять. Ты когда уезжаешь?

– Завтра днем. Сегодня увидимся? Или вы в любовном уединении?

– Как раз нет. Алик сегодня праздник устраивает. Так что приходите с Ильей вечером в Дом кино.

– А можно я Валечку с собой прихвачу? Он, наверно, соскучился по тебе, вы вчера недотанцевали… – невинным голосом спросила Томка.

– Прекрати свои провокации! Мне еще долго на пушечный выстрел подойти к Валечке не дадут, – засмеялась Вика.

И Викина жизнь вернулась в привычное русло. Выходные со Стасом и дочками, а всю неделю веселая суета. Она очень редко ездила в Зеленоград – не было времени. Даже на дачу к бабушке старалась съездить в выходные со Стасом и девчонками. Стас никак это не комментировал. Он был погружен в новую, важную для него тему, работал до глубокой ночи и дней недели не замечал. Если бы Вика не напоминала, что сегодня пятница и они его ждут, он и про это бы забыл. Но Анечка всю неделю ждала папу, и Вика была непреклонна – выходные с семьей. Сама она не обижалась на Стаса. Давно поняла, что она лишь любовница, с которой проводят выходные. Любимая – да! Но любовница. А вся неделя отдана науке. И такие сильные чувства связывали Стаса с этой дамой, что, приезжая к Вике, он скучал и беспокоился, как она там без него, законная супруга? Смешно, но получалось, что Алик ей более муж, чем Стас. Алик знал о ее жизни все, от него не было тайн, он был в курсе всех Викиных планов и забот. Он прочно вошел в ее жизнь. С Ниной Сергеевной и с Любой у него давно был полный альянс. Но Алик сумел завоевать любовь девочек. С Анечкой было проще, ее он просто обожал. «Теперь я знаю, какая ты была в детстве», – говорил он Вике. А Ирочку приручал терпеливо и осторожно, относясь к ней, как рыцарь к своей даме. Он сразу угадал ее слабое место – тщеславие и хвалил за любой пустяк, льстил ей, удивлялся ее небольшим способностям к музыке и рисованию. Вике это не нравилось, но Алик объяснял, что как только завоюет доверие Ирочки, начнет постепенно и осторожно менять ее представления о самой себе и окружающем мире. Вика подумала, что, может быть, у Алика что-то и получится. Твердая убежденность дочери в собственном превосходстве беспокоила все сильнее. Но что делать с этим, Вика не знала. Зависимость и невозможность обходиться без мамы вроде бы уменьшилась, но иногда Ирочка закатывала дикие сцены, требуя внимания Вики.

Однажды Алик сидел в гостиной, помогая Ирочке вырезать и наклеивать картинки в альбом. Анечка отыгрывала свои полчаса. Вдруг он поднялся, подошел и сел рядом с ней.

– Подожди, котенок, пальчики встряхни. Вот так, вот так. Они у тебя напряжены и поэтому устают. Расслабь ручку. Вот так легко, легко положи пальчики на клавиши, погладь их, и они оживут. А теперь плавно, медленно…

Анечка снова начала «Осеннюю песню», но Алик покачал головой.

– Вот послушай, солнышко, как это должно звучать. Природа для Чайковского всегда была источником вдохновения.

Алик стал играть. Плавная печальная мелодия наполнила комнату. Зазвучал тихий голос Алика.

– Слушай, как чист и прозрачен воздух. Далекие поля окутаны лиловатой дымкой…

Алик играл. Ирочка, бросавшая недовольные взгляды в их сторону, вдруг встала, подошла и, облокотясь на рояль, стала слушать. Вика отложила журнал и тоже прислушалась.

– В низине стелется туман. Это осень. Чувствуете, все холоднее и холоднее? Ветер разбросал на поляны пестрый ковер из листьев…

Алик закончил, поцеловал Анечку в лобик и сказал:

– Вот как это нужно играть. Ты только старайся услышать, что тебе говорит музыка, и поверь, котенок, это совсем несложно. Попробуй еще раз.

– Нет, Алик, сыграй еще что-нибудь, – капризно попросила Ирочка. – Пожалуйста!

– Ну, хорошо. Что вы еще должны разучить?

– Пьеса «Жаворонок», – Анечка стала перелистывать страницы альбома «Времена года».

– Не надо, котенок, – и усмехнулся. – Уж «Жаворонка» как-нибудь…

Светлые, чистые звуки полились вместе с голосом Алика.

– Высоко, высоко по синему небу плывут облака. Рокочет где-то майская гроза, но нет – напугала и рассыпалась брызгами. А вот звенит и звенит песня. Это жаворонок – посланец весны. Весна! Слушайте, как радуется жаворонок.

Вика слушала и удивлялась. Алик никогда не играл прежде. Она даже не особенно задумывалась, почему. У него дома инструмента не было. Прекрасная аппаратура, роскошные пластинки лучших исполнителей – они оба с удовольствием слушали. Но сам он раньше никогда к роялю не подходил.

– Ну что, мои красавицы, – обратился он к девочкам, – поняли, как просто? Давай, Анечка, попробуем.

– Нет, Алик, сыграй еще что-нибудь, – попросила Ирочка.

– Пожалуйста, Алик. И расскажи, о чем ты играешь, – добавила Анечка.

– Ну что бы вам такое сыграть? – Алик задумался на минуту. – Ну, вот давайте послушайте еще о природе. Равель «Восход солнца».

Алик играл. Девочки слушали, затаив дыхание.

– Раннее утро. Природа просыпается, первые лучи солнца освещают травку, цветы, каждый листик. И вот уже яркий свет заливает все вокруг!

Прозвучал последний аккорд. Алик встал.

– Красиво! – сказала Анечка. – Равель?

– Да. Из балета «Дафнис и Хлоя». Вы балет любите?

– Мы только «Щелкунчик» и «Лебединое озеро» смотрели, – недовольно сказала Ирочка. – А так в театр на детские спектакли ходим по воскресеньям. И в консерваторию с бабушкой, на утренние концерты.

– Консерватория – это замечательно. Но балет – чудесное зрелище. В ближайшее время пойдем, я подберу самый красивый для начала. И обязательно послушаем «Волшебную флейту», а я расскажу вам про Моцарта, про его детство.

С тех пор Алик часто занимался с девочками музыкой, терпеливо объясняя их ошибки. Учительница удивлялась переменам и успехам своих учениц, а Нина Сергеевна стала относиться к Алику, как к полноправному члену семьи. И когда стали готовиться ко дню рождения двойняшек, сама пригласила его на семейное торжество. Вика понимала, что не пригласить нельзя, да и девчонки с этим не согласились бы. У них была настоящая дружба – с секретами, обидами и требованиями. А Стас? Стас, скорее всего, не заметит Алика среди гостей. Когда он приезжал в Москву, его больше всего интересовала Анечка и, конечно, Вика. Вот этого она и опасалась. Как Алик отреагирует на трогательную и нежную привязанность Стаса к ней? И еще, конечно, папа. Лев Иванович, в связи с частым отсутствием, редко бывал у Вики. Чаще она с девочками приходила на Алексея Толстого. Поэтому папа о существовании Алика пока не знал. «Да будь что будет!» – решила наконец Вика.

Девчонки пытались выпытать у Алика, какие подарки их ждут. Но он отвечал, что это сюрприз. День рождения пришелся на субботу, что было очень удобно. Но в пятницу надо было угостить друзей в детском саду. Вика хотела купить торт и конфет, как она делала обычно, но Алик просил не хлопотать. Он заказал торт, и его привезут к полднику. Конфет не надо – торт большой, там есть все. Вике стало любопытно, и она пришла вместе с Ниной Сергеевной. Ровно в четыре часа привезли торт и две громадные связки воздушных шаров. Эти колышущиеся облака еле-еле пролезли в двери и вызвали бурю восторгов у детей. Ира и Аня раздавали их, и скоро у всех в руках оказались разноцветные шарики. Когда внесли торт, даже привычная к изыскам международных дипломатических обедов Нина Сергеевна удивленно заулыбалась. Торт был двухъярусный, украшенный шоколадными и марципановыми фигурками. На первом ярусе – мишки, свинки и слоники, а наверху на разноцветной глазури две марципановые куколки. Дети, возбужденно шумя, столпились вокруг торта, рассматривая зверюшек. Кондитер, доставивший это сладкое чудо, объяснил, что Ира и Аня сейчас подарят своим гостям шоколадных и марципановых зверей, а потом торт разрежут и раздадут. Он аккуратно брал щипчиками фигурки и укладывал в маленькие пергаментные пакетики, а девочки раздавали пакетики гостям. Своих куколок они принесли домой. Аня хотела подарить папе, а Ирочка раздумывала – подарить Вике или съесть самой? Девочки чувствовали себя героинями дня и были довольны.

Когда Вика спросила Алика, где он сумел заказать такой необычный торт, он пожал плечами:

– Немного фантазии, времени и денег. Поехал на «Большевик» и договорился с директором.

– И все? – удивилась Вика.

– Ну, еще маленькая деталь – звонок из министерства пищевой промышленности.

– А, ну тогда понятно! Не для средних людей.

– Ну что делать, Викусь! Главное, что дети были довольны.

А для своего основного сюрприза он попросил Вику оставить свободную площадку около рояля. Примерно два на два метра. Устанавливая раздвижной стол на двадцать человек, Вика с Любой переставили в гостиной диван и кресла, чтобы оставить свободное место. И все они гадали, что же такое большое собирается привезти Алик?

Народу собралось много. В основном друзья Нины Сергеевны и Льва Ивановича с внуками. Были Викины подруги и Сережа Комаров с женой. Все собрались, но Вика не приглашала к столу, дожидаясь Алика. Он просил не начинать без него. Дети бегали из комнаты в комнату, взрослые вели беседы в гостиной. Наконец приехал Алик и, не заходя в комнату, стал объяснять Вике, что нужно делать. Усадить гостей и никого не пускать в прихожую. Все расселись, с интересом посматривая на дверь. Вошел Алик, поклонился и сел за рояль. Зазвучал марш, в комнату вбежал клоун, и началась веселая кутерьма. Сначала выступил жонглер в ярком костюме. В воздухе мелькали шары, кольца, цветные тарелки, клоун делал сальто-мортале и успевал ассистировать жонглеру. После него вбежали две девушки в блестящих юбочках с оборками, а за ними, на радость детям, две обезьянки тоже в юбочках и три белые болонки с бантиками. Алик играл польки, вальсы, а собачки и обезьянки танцевали. Девушки хвалили их, давали угощение, и маленькие артисты опять кружились и скакали галопом под краковяк. Клоун тоже танцевал, падал, кувыркался и тоже хотел угощение за свои танцы. Потом он принес из прихожей грифельную доску на подставке и большие стоячие счеты. Дрессировщицы писали на доске цифры, а собачки по очереди лаяли столько раз, сколько соответствовало цифре. После них обезьянки считали на счетах. Девушка называла цифру – обезьянка ловко отсчитывала и сдвигала нужное количество костяшек. Другая дрессировщица спрашивала: «Скажи, пожалуйста, Грета правильно посчитала Лола?» И обезьянка Грета, поднимала лапы над головой и хлопала в ладоши. Видимо, это означало, что Лола – молодец. Смеялись даже взрослые, а дети были в полном восторге. Конечно, все они были в цирке, но то, что цирк приехал к ним и клоун разговаривает, подходит и шутит с каждым из них – вызывало радостное изумление. Вика улыбалась, глядя на детей. Она знала, что Алик дружит с цирковыми, и даже узнала одну из девушек – жену приятеля Алика, воздушного гимнаста, но не ожидала такого сюрприза. Под конец одна из девушек вышла вместе с Лолой и Гретой в прихожую и вернулись оттуда с тележкой, на которой лежали две коробки, перевязанные лентами. Обезьянки вдвоем везли тележку за веревочку. Алик играл торжественную медленную мелодию. Когда тележка остановилась около рояля, музыка стихла. Одна из девушек обратилась к своим питомцам:

– Мы пришли поздравить с днем рождения двух девочек – Ирочку и Анечку. Ну-ка давайте поприветствуем наших девочек и вручим им подарки. Как мы приветствуем друзей?

Собачки встали на задние лапки и закружились, а обезьянки подняли лапы и махали ими в воздухе.

– Молодцы! – похвалила дрессировщица. – А сейчас Ира и Аня могут взять свои подарки.

Алик заиграл марш, и девочки с сияющими лицами подошли к тележке. Вика заметила, что Ирочка радуется так же искренне, как Аня. И она еще раз подумала, какой Алик молодец! Не просто принес подарки, а устроил детям настоящий праздник. Артисты, провожаемые аплодисментами, раскланялись и ушли. Алик вышел проводить их. Девочки с нетерпением развязали коробки и остались довольны. У Ани конструктор в глянцевой импортной упаковке. А у Ирочки – кукольный сервиз с множеством предметов. Совсем как настоящий, только маленький. Вернулся Алик, и девочки бросились к нему, наперебой делясь впечатлениями.

Только Вика хотела представить Алика гостям, как ее опередила Нина Сергеевна.

– Прошу, друзья, познакомиться – это Алик, друг нашего дома, Викусин коллега, музыкант, знаток русской поэзии и прекрасный педагог. Под его руководством наши девочки полностью изменили свое отношение к музыке.

– Нина Сергеевна, вы меня просто смутили! Ну, какой из меня педагог?

– Не спорьте, Алик. Спасибо за ваш сюрприз. Вы доставили удовольствие не только детям, – и она стала знакомить Алика с гостями. Алик, улыбаясь, пожимал протянутые руки. Со Стасом он обменялся рукопожатием вполне непринужденно. Нина Сергеевна усадила его рядом с собой и, указав на свою подругу, попросила не давать ей скучать. Алик тут же включился в игру и развлекал свою даму весь вечер. Вика с благодарностью подумала о маме, как легко и естественно она ввела Алика в их ближайшее окружение.

С тех пор он стал бывать на всех семейных праздниках. На Викин день рождения, отмечаемый в семейном кругу, пришел с официальным букетом красных роз. И этот букет скромно и нейтрально выглядел рядом с роскошными цветами Стаса – бледно-желтые розы, Викины любимые. Чувство такта было присуще Алику. Но в коридоре он вручил ей бархатную коробочку и прошептал:

– Потом посмотришь. Это в честь юбилея. Ровно год.

– Год будет завтра, – тоже шепотом поправила Вика.

– Вот завтра и отпразднуем. Я стол в Архангельском заказал, – и быстро поцеловал ее.

У себя в спальне Вика заглянула в коробочку: изумительной красоты старинная брошка-бабочка с бриллиантиками и сапфирами. «Вот сумасшедший! – подумала она. – Завтра приколю к платью».

После нескольких встреч со Стасом Алик погрустнел и как-то сказал, что понимает теперь, почему Вика так тянет с окончательным решением. Конкурировать с ее мужем трудно! Жаль, что он так симпатичен и так умен. Ему-то казалось, что гении – все сплошь эгоисты, с плохим характером. Но это, наверное, в искусстве, а в науке – такие вот приятные во всех отношениях господа. Поэтому, когда в начале мая Стас стал собираться в Америку читать лекции, Алик повеселел. Стас уверял, что поездка не продлится больше трех месяцев, но Вика знала, что все эти лекции, университеты, конференции и симпозиумы – процесс бесконечный. Как только заканчиваются очередные исследования или делается очередное открытие – начинаются научные обсуждения новой теории или как там у них называется. А в Америке еще перевели и издали две книги Стаса, так что ему найдется чем заняться. Ну что ж, хорошо, что у нее есть Алик. Действительно, взять да и выйти за него замуж. Девчонки его любят, мама тоже. А с папой и его приятелями он очень удачно сыграл пару раз в преферанс и был принят в мужскую компанию. Стас для папы мил, приятен и уважаем, но Алик – человек более земной и понятный.

Но когда Вика встречалась с мужем, видела его радость, видела, с какой любовью он смотрит на нее, то понимала – никуда она не уйдет! Какая-то неразрывная связь существует между ними. Может, что-то из прошлой жизни, что-то, что так крепко держит их, не давая разрушиться такому странному браку.

Стас уехал, а жизнь без него текла, как обычно. Вика в соавторстве с приятелем-драматургом написала две пьесы, и они готовились к постановке. Все свободное время проводила с Аликом, иногда дома, с девочками, но чаще в компании друзей.

Летом начались поездки на дачу, к детям. Алик совершенно обаял бабушку и тетю Нату, а ведь у них Стас всегда в любимчиках ходил. Но Алик читал бабуле и тете Бальмонта, Блока, Ахматову, и они таяли от удовольствия и внимания. Когда приезжал Лев Иванович и гости, устраивался большой праздник с шашлыками, пирогами и шумным весельем. Алика уговаривали остаться ночевать – дом большой, места всем хватит. Куда ехать так поздно, тем более выпивали? Но Алик никогда не оставался, обещал приехать завтра.

– Не могу, Викусь, – объяснял он. – Боюсь, не выдержу, проникну к тебе, и Лев Иванович застукает нас, как сопливых десятиклассников. Представляешь картинку? Я за тобой завтра приеду.

Вика, смеясь, провожала его до машины. И в темноте они целовались, «как сопливые десятиклассники».

В конце июня мама с папой и девочки уехали в Ялту, в санаторий, а Вика с Аликом наслаждались полной свободой. Этим летом, в июле, проходил кинофестиваль, так что вся «киношная и околокиношная» публика вернулась в Москву. Открытие, просмотры и пресс-бар, где до утра не затихало веселье. После закрытия утомленные киношники потянулись на юг.

Вика с Аликом и Никита со своей новой девушкой уехали в Пицунду, в Дом творчества. Девушка Вероника – тоже актриса, Никита своим вкусом не изменял, была очень милой, женственной, с каким-то одухотворенным взглядом серых глаз. С ней было легко и спокойно. Вероника обладала некой женской мудростью, что было совершенно несвойственно бывшим подругам и женам Никиты. Он тоже изменился. Харизматичный, подчеркнуто галантный по отношению к любой девушке из их компании, он всегда был чуть ироничен. То ли шутит, то ли серьезно говорит – не поймешь. На Веронику же смотрел с недоверчивой нежностью, хотя и говорил при этом шутливым тоном. С Никитой отдыхать и праздновать всегда было очень приятно. Он умел все организовать, договориться, создать легкое, праздничное настроение. Не считал за труд сорваться с пляжа, съездить на рынок в Гагры, накупить горы вкуснейших вещей, и в ближайшем пляжном кафе вдруг появлялся роскошно накрытый стол. Люди, стоящие в очереди за сосиской и лимонадом, с изумлением взирали на это изобилие. А Никита, как ни в чем не бывало, появлялся возле лениво загорающей компании и приглашал:

– Прошу, господа, закусить чем Бог послал и выпить холодного домашнего вина.

Он всем, за исключением нескольких близких друзей, говорил «вы». Это было странно слышать в артистической среде, где на «ты» переходили легко и быстро. Но эта игра шла ему, и его «вы» звучало изысканно, а не официально. Где-то около полудня он мог приподняться с шезлонга и спросить:

– Вика, а не выпить ли нам с вами портвейного вина?

– Я бы с удовольствием, Никита, но не хочу вас затруднять.

– Помилуйте, Вика, какие трудности? Только прикажите.

– Сопьетесь, такая жара и портвейн… – недовольно бурчал Алик.

Но Никита уже уходил и, вернувшись, приносил бутылку вина «Черные глаза», пластиковые стаканчики, горячий лаваш и вымытую кисть винограда. Наливал в два стакана, желающих пить в жару портвейн не находилось, и протягивал Вике – «Прошу».

– Какая роскошь, – радовалась Вика, любившая сладкое вино. – Никита, вы – волшебник.

Внимание Никиты даже к таким мелочам трогало ее. Он умудрялся всех окружить заботой. Редкая черта в их обществе. Люди творческих профессий вообще довольно эгоистичны, а в Никите эгоизма не было и в помине. Так что отдыхать с ним было очень комфортно.

Знакомых в Доме творчества – великое множество, все съехались после кинофестиваля. Спорили о фильмах, о наградах, обсуждали мировых знаменитостей – кто в чем, кто с кем и кто как выглядит в обычной жизни. Все-таки две недели каждую ночь танцевали и сидели бок о бок в пресс-баре. Вообще было весело, Вика любила отдыхать с киношниками. Приехал туда и Валька с девушкой. Алик поначалу напрягся, но Валька был такой милый и добрый, что злиться на него просто глупо. Тем более он был влюблен и собирался жениться. Алик успокоился.

Томка с новым поклонником отдыхала в Сочи. В «Жемчужине» тоже собралась веселая компания. Так что ездили туда-сюда. Все это хоть и называлось отдыхом, но было весьма утомительно. Досыпали на пляже, рискуя обгореть.

В конце августа вернулись в Москву. Надо было готовиться к школе. На семейном совете решено было отдать девочек в школу этой осенью. Шесть с половиной лет, девочки читали, писали, что держать их еще год? Записали в бывшую Викину школу. Она была с углубленным изучением английского языка и по-прежнему престижна. Лии Исааковны давно уже в школе не было. Но директорствовала одна из прежних Викиных преподавательниц. Укорила Вику, что та не бывает на вечерах встреч, только от Комарова и узнавали о ней. Всегда знали, что Вика талантлива, и очень гордятся ею. Вике стало смешно, но она поблагодарила и пообещала приходить на встречи. Самой хочется увидеть всех, но со временем тяжело было – двое детей, учеба, потом работа… Директриса закивала, конечно, все понятно, но теперь дочки пошли в школу, так что встречаться будут чаще… Вика не стала заранее огорчать директрису, что воспитательным процессом по-прежнему занимается Нина Сергеевна, и согласно кивала. Познакомившись с девочками, директриса осталась довольна – очень развитые и воспитанные дети, а красота Ирочки, как обычно, сыграла свою роль. Тут же было предложено поручить Ирочке дать «Первый звонок».

– К нам первого сентября такие люди приезжают! И пресса, и даже телевидение иногда, – сказала директриса. – Думали, какую девочку выбрать? А теперь все сомнения отпали – конечно, Ирочку!

Так продолжалось все школьные годы, всегда и везде на первом плане Ирочка. И когда в 1994 году школу посетила королева Елизавета, разумеется, Ирочка вручала ей цветы и приветствовала от лица всех учеников. Бороться с этим было бесполезно, а характер девочки отнюдь не улучшался.

Когда в первое утро сентября в переполненном школьном дворе, из-за букетов больше похожем на цветущий сад, появилась Ирочка – двор взорвался аплодисментами. Действительно, сидящая на плече симпатичного десятиклассника девочка выглядела просто очаровательно. Ирочке пришлось подождать, пока зрители успокоятся, и только потом, балетно-красивым движением тоненькой руки, прозвенеть колокольчиком. Так началась школьная жизнь девочек.

Анечка училась с удовольствием, удивляя учителей своими способностями. В школе ее любили все – и дети, и преподаватели. Ирочка же училась неровно, в зависимости от настроения. То, что ей было интересно, делала охотно. Если же казалось скучным, она капризничала и не хотела приложить ни малейших усилий. Но Нина Сергеевна строго следила за их школьной жизнью и не давала Ирочке расслабиться. Со слезами и капризами, но приходилось заниматься. Ее отношения с детьми тоже были неровными. В младших классах все девочки относились к ней с обожанием, мечтали дружить, но Ирочкины привязанности менялись так же быстро, как и настроение. Обид и слез у отставных «фавориток» было множество! А когда стали постарше, желающих дружить с Ирочкой заметно поубавилось. Девочки стали напряженно равнодушны, но зато мальчики с каждым годом окружали ее все большим и большим поклонением. Ира к своим рыцарям относилась с равнодушным пренебрежением, как к чему-то само собой разумеющемуся. Так что друзей в школе у нее не было, но, похоже, ей они и не были нужны. Ирочка была странной девочкой, и Вика не могла понять, что с ней не так. Алик даже познакомился с известным специалистом по практической психологии, который занимался проблемными детьми. Он приглашал врача на просмотры хороших фильмов в Дом кино, доставал билеты в Большой театр, приглашал в рестораны. И подружившись с ним, привел к Вике. Целью было понаблюдать девочек-близнецов в обычной обстановке и высказать свое мнение.

Психолог оказался симпатичным, спокойным человеком, с девочками общался ненавязчиво и непринужденно. Они посчитали его обыкновенным гостем и вели себя, как всегда, не стесняясь и не напрягаясь. Вика с волнением ждала мнения врача, Алик заранее рассказал о ее беспокойстве за Ирочку. Но психолог успокоил Вику, объяснив, что иногда двойняшки испытывают друг к другу антагонизм. У них появляется соперничество. И они растут, как одиночно рожденные дети. То есть ссорятся, пытаются бороться за любовь и внимание родителей. Ничего странного и тем более тревожного в этом нет. То, что они такие разные по характеру, – вполне объяснимо. Обе девочки очень умные, сообразительные, интересные. Ирочке, в отличие от сестры, присущ крайний индивидуализм. Она, конечно, более сложный ребенок. Возможно, чрезмерное внимание, оказываемое в детстве, повлияло на ее характер. Может быть, на уровне подсознания она чувствует, что Анечка лучше или что ее сильнее любят, – трудно пока сказать. Несомненно, что редкостная красота, которой одарила ее природа, сыграла не последнюю роль. Красота – это дар божий, но в случае с Ирочкой этот подарок осложнил ее отношения с окружающими. Возможно, когда она станет постарше, изменится ее уверенность в собственном превосходстве над остальными. Скорее всего, так и будет. Никаких поводов для беспокойства он не видит. И Вика успокоилась. Конечно, со временем Ирочка изменится к лучшему.

В семейной жизни Вики ничего не менялось. Стас жил и работал в Зеленограде, не собираясь переезжать в Москву, хотя получал заманчивые предложения. Он был погружен в свою микроэлектронику, а в Стэнфордский университет ездил уже как в свой и проводил там по нескольку месяцев. Вику по-прежнему любил и по-прежнему мучился чувством вины за то, что так мало времени уделяет своей семье. Вика успокаивала – никакой вины нет, они любят друг друга, они – семья.

Алик периодически требовал, чтобы она развелась, но Вика приводила все новые и новые доводы и просила потерпеть. Конечно, она выйдет за него замуж, но вот только не сейчас. Надо подготовить Стаса, а у него в работе как раз происходит что-то очень важное, не может же она вот так, как нож в спину… Алик злился, но ничего не мог поделать. И ждал. Вика познакомилась с его родителями и стала иногда бывать в их доме в странном качестве – подруги сына. Первый раз приехали с Аликом на семейный обед в его день рождения. А потом, нечасто, но он тащил ее с собой, объясняя, что не может полдня провести у родителей, не видя Вику. К ней там отнеслись без особого восторга, но вполне лояльно. У Беллы Михайловны, его мамы, разумеется, не было повода для радости, она мечтала о внуках и нормальной семейной жизни для сына. Мама преподавала музыку и уже пережила разочарование оттого, что Алик не оправдал ее надежд. И, бывая у родителей, он, желая доставить маме удовольствие, подолгу играл. Вика уже знала, что Алик прекрасный исполнитель. У них на Неждановой он играл редко. Когда Вика просила, шутливо отговаривался и садился за рояль только, когда девчонки уговаривали, с педагогической целью. Однажды Вика спросила, почему он бросил музыку? Алик ответил, что не хотел быть вторым, а на первого не тянет.

По настоянию отца он поступил на заочный в Плехановский. Отец боялся быстрых перемен, происходящих в стране. Прикрывать Алика, занимающего должность без всякого основания, когда-то станет невозможно. Для спокойствия родителей Алик решил получить диплом.

А перемены действительно были. Перестройка шла полным ходом. Уже открыто поругивали власть, цензура, в лице худсоветов, стала снисходительнее к литераторам и режиссерам. Открывались кооперативы. Появился коммерческий ресторан на Кропоткинской. Вика с друзьями сразу отправились посмотреть, что это такое. Ресторан был небольшой, но уютный. Посетителей здесь называли «господа» и вежливо обслуживали. Никакого панибратства, к которому привыкли завсегдатаи московских ресторанов, не было. Официанты их не знали, но, похоже, вежливость была здесь непременным атрибутом. Еда оказалась не совсем ресторанной, но по-домашнему вкусной. Вообще вполне неплохо для начала. Потом рестораны и ночные клубы стали появляться один за другим. Многие приятели-актеры открывали свои маленькие ресторанчики, это стало модно. Но творческие люди по натуре беспечны, и работать в таком серьезном и трудном деле им скоро надоело. Поиграли и бросили. Но уже стали появляться настоящие рестораторы, и Москва заполнилась заведениями на все вкусы. Как-то незаметно перестали ездить в Архангельское. В городе было полно мест, где музыка гремела до утра. Атмосферы такой там, правда, не было, да и публика собиралась совершенно иная… Раньше в десятке лучших «интуристовских» ресторанов и в творческих домах сидели люди почти всегда одни и те же. Это была вся артистическая Москва, богатые советские коммерсанты-«теневики», дети высокопоставленных чиновников и партийных бонз, иностранцы – представители торговых фирм, «фирмачи» и аккредитованные журналисты, просто красивые молодые женщины – чьи-то жены, и так, по мелочи – фарцовщики, валютчики, манекенщицы и «центровые девушки» – жрицы любви. Все они были если и не знакомы между собой, то визуально привычны. Просто знакомые лица.

А теперь Вику и ее друзей окружали вечерами совершенно новые люди. Они были хамоваты, невоспитанны, ужасно одеты, их женщины были вульгарны. Разговаривали громко, и эта малограмотная речь резала слух. Но самое удивительное, что неумение вести себя их совершенно не смущало. Они были уверены в себе и швыряли свои легкие деньги с купеческим надрывом. Московская богема перестала бывать в ставших вдруг чужими ресторанах и обосновалась у себя – в ЦДЛ, Доме кино и Домжуре. И рестораны этих домов продержались еще несколько лет.

Стас стал чаще уезжать, Вика уже не пыталась удерживать его. Он был ученым с мировым именем, и бесполезно уговаривать мужа жить и работать поближе к ним. Вот и выходило, что у них с Аликом что-то больше похожее на семейные отношения, чем на адюльтер. Но это ничего не меняло. Стас оставался. Наверно, эта была какая-то прекрасная Викина мечта, а преданный, заботливый Алик – реальность. Вот если бы Стас разлюбил ее, тогда она точно вышла бы замуж за Алика. Но Стас, кроме науки, любил только Вику и детей, в особенности Анечку.

В восемьдесят девятом году в Минске умер отец Стаса, и он поехал на похороны. Она хотела ехать с ним, но Стас отговорил, сказав, что ему легче будет одному. Вика подумала, что теперь он круглый сирота, никого у него нет, кроме нее. И как она может уйти? Оставить его совсем одного? Нет.

Стас привез из Минска небольшой чемодан с фотографиями и какими-то дорогими ему вещами. Разбирая в Зеленограде фотографии, Вика вдруг замерла, всматриваясь. На снимке была совсем молодая девушка с удивительными прозрачно-кошачьими глазами. Такой знакомый лениво-уверенный взгляд, такая поразительная красота! Фотография была старой, черно-белой, но на Вику смотрела Иришка, только более взрослая. Она показала фото Стасу.

– Это, наверное, твоя мама?

– Да, это мама. Еще до свадьбы с отцом.

– Посмотри, милый, какое сходство с Иришкой. Жаль, у тебя не было этой фотографии раньше. Надо было Иришку назвать Анной.

– Да, очень похожи. А я и не замечал. Мало маминых фотографий дома было. Я не очень хорошо ее помню.

– А от чего она умерла?

– Утонула. Мне тогда семь лет было. Отец не рассказывал подробностей.

– Бедный мой, любимый мальчик. – Вика обняла Стаса и прижалась щекой к его плечу, а он крепко обхватил ее руками и долго не отпускал. Нет, никогда она не оставит Стаса. Пусть она плохая жена, но пока ему нужна, будет рядом.

А вскоре после этого поехала с Аликом к его родителям на праздничный обед. Белла Михайловна прекрасно готовила, всегда были какие-то необычные для Вики блюда. После обеда Алик с отцом смотрели футбол. Смотрели, как всегда, с криками, спорами, подбадривая и ругая игроков. А Вика с Беллой Михайловной убирали со стола. На кухне, отставив посуду, мама Алика попросила Вику присесть, есть разговор.

– Вика, дорогая, я хочу вас кое о чем попросить. Разговор непростой, но я заранее прошу извинения. Вы – мать и должны понять меня. Судьба Алика, его дальнейшая жизнь – самое главное для нас.

Вика подумала, что сейчас и Белла Михайловна начнет спрашивать о разводе и браке с Аликом. Она напряглась, понимая, что маме все ее причины, оттягивающие развод, покажутся неубедительными.

– Вика, вы мне симпатичны. Не хочу вмешиваться в ваши с Аликом отношения, но три года – достаточный срок для принятия каких-то решений. Раз все остается без изменений, значит, ничего менять вы не собираетесь. Но Алику уже тридцать, и пора ему подумать о семье. Я знаю, какое влияние вы на него имеете, поэтому прошу вас помочь. Вы, наверно, не раз слышали, что у нас есть близкие друзья в Будапеште? Срок их работы в торгпредстве закончился, и они недавно вернулись в Москву. У них есть дочь – Лилечка, чудная девушка. Закончила в Будапеште университет, ей двадцать пять лет, красивая, спокойная, воспитанная. В общем, о такой жене можно только мечтать. А она в Алика влюблена с детства. Но он уперся, как баран – ни в какую! Ничего не хочет слушать, все шуточки… У вас есть семья, дети, но и Алику пора подумать об этом. Такая жена, как Лиля, никогда не будет вмешиваться в жизнь мужа или устраивать вульгарные сцены. Она слишком хорошо воспитана, к тому же понимает, что такое разумный брак. Алик может жить, как он привык. Ну, соблюдая приличия, разумеется. Поговорите с ним, Вика, я вас очень прошу! Так хочется, чтобы он не болтался одиноким бобылем, ведь мы с отцом не вечны. Семья человеку необходима. Не всегда же мужчина молод, здоров, успешен и окружен привлекательными, интересными женщинами. Время так летит! Одинокая старость, что может быть печальнее? Помогите мне, Вика, у меня вся надежда на вас.

Белла Михайловна с грустью смотрела на нее, и Вика растерялась.

– Конечно, конечно, Белла Михайловна, я поговорю. Только вы преувеличиваете степень моего влияния. Алик привык все решать сам и в таком серьезном вопросе ничьих советов слушать не станет.

Оставшееся время визита Вика вытерпела с трудом. Она старалась не встречаться глазами с Беллой Михайловной и заставляла себя улыбаться шуткам Алика и его отца. Наконец они вышли на улицу и сели в машину. И здесь Вика не выдержала и расплакалась. Алик испуганно взглянул на нее и нажал на тормоз.

– Викусь, ты что? Ударилась обо что-то? Где болит?

– Не знаю, везде… Не женись, пожалуйста, Алик! Не бросай меня! Я просто умру.

– О господи! – Алик вздохнул с облегчением. – Я-то думал, ты об дверь ударилась. Ну, ты даешь, Викусь! Что это на тебя нашло? – И он медленно выехал со двора.

– Не женись на Лильке, зачем она тебе?

– А, ну понятно! Мама с тобой поделилась своими брачными планами… Не плачь, родная, не собираюсь я на Лильке жениться.

– Ты правда не влюблен в нее? – тревожно спросила Вика. – Тебе ведь никто, кроме меня, не нужен? Скажи, что никто!

– Успокойся! Сейчас точно как Ирка сказала. Даже интонации те же. Никто мне, кроме тебя, не нужен. Это, к несчастью для меня, правда.

– Почему к несчастью? Разве ты несчастлив со мной? Алик, тебе со мной плохо?

– Да хорошо! Слишком хорошо, вот в том-то и беда. Мама права, если бы ты любила меня, давно развелась и жили бы, как люди. Я – дурак, верю твоим обещаниям и сижу, как пришитый, возле тебя.

– Неправда! Я люблю тебя, и ты это прекрасно знаешь! Очень люблю! Даже не представляю, как без тебя жить. И я что-нибудь придумаю, вот увидишь! Девчонки чуть-чуть подрастут…

– Ох, Вика, хватит! – перебил ее Алик. – Три года слышу… Не в девчонках дело, а в Стасе. Ты с ним не можешь расстаться.

Вика не отвечала, плакала молча. Все правильно, дело не в детях… Алик прав, скоро ему все это надоест, и она останется одна. Слезы текли, и Вика жалобно всхлипывала. Алик не выдержал, остановил машину и обнял Вику.

– Ну, все, все, хватит. Не плачь, моя маленькая. Ну что случилось? Перестать, малыш! Конечно, мы будем вместе, я буду ждать. Куда я на фиг денусь с подводной лодки!

Он рассмеялся, и Вика тоже улыбнулась, вытирая лицо салфеткой.

– Правда не бросишь меня?

– Гадом буду! – с серьезным видом пообещал Алик, и Вика рассмеялась.

– Ну, вот и хорошо! А то целое море наплакала, дурочка моя! Не бойся! Не нужны мне никакие невесты, кроме тебя. И дети никакие не нужны, кроме наших девчонок.

Вика прижалась к нему и прошептала:

– Ох, Алик, ты даже представить не можешь, как я тебя люблю!

– «Ах, обмануть меня не трудно. Я сам обманываться рад…» По-моему, ты сильно преувеличиваешь, сказочница. Но я рад. Вдруг ты в кои веки сказала правду?

Вика успокоилась, и все пошло по-прежнему. С работой, правда, стало сложнее. К девяностому году почти перестали печатать. Сценарий, который она написала, понравился всем, и старый вгиковский приятель-режиссер собирался снять «маленький шедевр». Но и на «Мосфильме» наступила тревожная тишина, финансирование прекратилось, павильоны пустовали. Жизнь и страсти кипели только на телевидении. Народ жадно смотрел и слушал. С продуктами в магазинах стало совсем плохо. Вика покупала в «Березке» и возила на дачу раз в неделю полную сумку. В Клязьме магазин просто закрылся. Бабуля и тетя Ната охали, уговаривали не беспокоиться, лучше детям, а у них большой запас крупы, да и огород скоро выручит. Тетя Ната в этом году посадила больше обычного. Слава богу, молочница по-прежнему носит молоко!

Но Вика только обнимала бабулю. Господи, совсем старенькая стала! Бедная генеральша! Дожила до того, что на крупу и огород надеется. А когда-то на Песчаную водитель сумки со спецзаказами возил еженедельно. Как кстати оказались папины чеки и валюта, заработанная Стасом. Ходили слухи, что валютные магазины скоро закроются. Доллары уже свободно меняют на рубли, а недавно это было страшным криминалом. Чудеса!

Но в уютном ресторане Дома кино пока ничего не менялось. То же меню и та же публика. Никита женился на своей Веронике, и они частенько ходили вечером на ее спектакли, чтобы поддержать артистов. «Изображаем публику», – грустно шутил Никита. Зал теперь на треть не заполнялся. А ведь хороший театр и актеры хорошие! После спектакля допоздна сидели в ресторане, поднимая настроение. Настроение от шампанского поднималось быстро, подходили и подсаживались знакомые. Новые анекдоты о перестройке, смех, шутки, сплетни, и вот уже забыты тревожные мысли. Жизнь продолжается, господа!

Томка приходила с очередным кавалером, хохотала и клялась не тратить свою жизнь на нищих актеров, а выйти замуж за богатого кооператора. Она успела сменить двух мужей, и вокруг нее всегда толпились поклонники. Работы не было, ее не снимали, но Томка не унывала.

– Ничего, Велехова, прорвемся. Если «кина не будет», продамся подороже какому-нибудь богатому хлопцу с толстой золотой цепью на шее. Буду в «мерседесе» ездить. Хрен с ним, с кино. Надоело! Хочу красивой жизни! Вон Лерка уехал и правильно сделал! Что здесь ловить? Гадюшник какой-то вокруг! – и Томка виртуозно выругалась, на что была большой мастерицей.

А Лерик действительно уехал. Его пригласил известный французский режиссер, и теперь он жил и работал в Париже. Вике казалось, что без него московская жизнь потускнела. «Улетела наша райская птица», – грустно говорила Томка. Странная дружба, вызывающая недоумение Викиных родных и раздражение Алика, длилась много лет, и сейчас им с Томкой не хватало Лерика. Несмотря на свою экстравагантность, капризы, обидчивость, он был трогательно заботлив, переживал за них и безотказно откликался на любые просьбы. Вроде не за горами этот Париж, а такое чувство, что Лерик исчез из их жизни. Хотя обе понимали, что для их друга это счастливый случай. С его талантом и образом жизни Париж был самым подходящим местом, поэтому и уехал он, не раздумывая.

Как-то они с Томкой сидели днем в баре ЦДЛ. Пили кофе и облегчали душу или, как говорила подруга, печалились. У Томки был, редкий для нее, приступ меланхолии, ей требовался слушатель. Проблем у подруги накопилось немало. И с работой, и с личной жизнью. Вика слушала и соглашалась, действительно нужно что-то менять. Подошли две близкие приятельницы, перебросились парой фраз, но видя, что Томка не в настроении, прошли в другой конец зала, за барной стойкой. Томка заказала рюмку коньяка, вопросительно взглянула на Вику. Та покачала головой, не хочется.

– А я выпью. Что-то от кофе уже мутит. Хлопну коньячку для веселия души.

– Давай. А я выйду позвонить. Алик, наверное, с собаками ищет. Время уже четвертый час.

Позвонила Алику и договорилась встретиться с ним через час на Бронной. Возвращаясь, услышала в дверях разговор своих приятельниц. Говорили о ней. Вика остановилась, неприятно удивленная. Бар был пустой, и столик стоял в углу, ближе к двери. Говорила близкая приятельница, почти подруга, дочь известного композитора.

– Ах, не смеши меня! Какой талант? Так, развлекается Викуся, от нечего делать. Не понимаю Алика, что он в ней нашел?

– Да нет, Жень, она хорошенькая и стильная такая.

– Я тебя умоляю! Хорошенькая, и что? Абсолютная стерва. Собака на сене. Вцепилась в хорошего мужика, портит ему жизнь. У нее муж мало что гений, но еще и собой хорош. И тоже любит ее. Не понимаю мужиков, нельзя же быть такими идиотами. Да любая шлюха порядочней, чем наша Викуся.

Вика тихонько, чтобы не заметили, отошла от двери и вернулась за свой столик, обойдя бар кругом. Томка мрачно пила уже третью рюмку. Расстроенная Вика рассказала ей об услышанном разговоре. Ладно бы чужие тетки сплетничали, а то Женька, почти подруга…

– Да хрен с ней, с твоей Женькой! Тоже мне моралистка, пробы негде ставить. Плюнь, Викусь, вон коньячку лучше выпей.

– Нет, Том, ну за что она меня так? Я ей ничего плохого не сделала. Представляешь! Я и стерва, и собака на сене, и хуже всякой шлюхи…

– Ну, Викусь, может, она на Алика глаз положила? У них вроде романчик был, когда в консерватории учились. Вообще-то тебя многие девки не любят.

– С чего бы это? Я, кажется, ни у кого мужей не отбивала? И мужиков каждый месяц не меняю.

– Понимаешь, подруга, вот это и плохо. Никто за любовников не осуждает, это нормально. Но у тебя не любовники, у тебя два мужа. Ты живешь много лет с двумя мужьями. А это аморально, – Томка засмеялась. – У нас всех как? Влюбился, изменил, развелся, женился, опять влюбился, изменил и так далее. А у тебя что-то странное. Треугольник не распадается. Этакая постоянная фигура.

– Ну и кому это мешает?

– Ох, Викусь, многим мешает. Алик – завидный жених. Вот ведь некрасивый, а бабы влюбляются. Опять же – всегда при деньгах, сегодня это немаловажно. А ты много лет держишь его у своей юбки. Он от тебя ни на шаг, никого, кроме тебя, не замечает. Девкам обидно. Раз не выходишь замуж – отдай другим.

– Ага, разбежались! Сплю и вижу, кому бы отдать!

Томка рассмеялась.

– Ох, Викусь, не делай такое лицо! Я-то у тебя никого отнимать не собираюсь! Просто не вписываешься ты в Женькины представления о морали. Плюнь и разотри.

Но Вику подслушанный разговор расстроил. Тема была болезненной для нее. Собака на сене. Жена двух мужей. Обидно, что Женька в чем-то права. Не хотелось об этом думать. Скоро лето. Стас до осени будет в Зеленограде, заканчивает новую работу. Даже от своих, ставших ежегодными поездок отказался, перенес на осень. Но когда Вика заговорила, чтобы поехать с детьми к морю, сделал такое виновато-страдальческое лицо, что она перевела разговор на другое. Ну что ж, папа с мамой, как всегда, повезут девочек в Крым, а до июля будут на даче. Стас хоть ненадолго будет туда приезжать. А они всей компанией – в Пицунду. А до этого дел полно.

Вика занималась приватизацией квартир. Понятие это было новое, непривычное. Люди, особенно пожилые, не понимали, зачем они должны приватизировать квартиры, где прописаны. И так их никто оттуда не выселит. Но Викины родители, много лет прожившие за границей, понимали, что такое собственность. Разумеется, нужно приватизировать. Особенно Нина Сергеевна волновалась за квартиру своих родителей в хорошем генеральском доме на Песчаной улице. Бабушка стала совсем старенькой, надо поторопиться. Вика свозила бабулю к нотариусу, сделала доверенность, потом собрала все нужные справки, и вот уже получено первое свидетельство о собственности. После этого Вика гораздо быстрее собрала документы на свою и родительскую квартиры. Опыт уже имелся. Так что до отъезда, наверно, и свидетельства будут получены, Вика оплатила срочную регистрацию. А осенью можно и квартирой Стаса заняться. Но в конце августа началась такая неразбериха! Дозвониться в Москву невозможно, родители с детьми в Крыму, а говорят, что в Форосе чуть ли не стреляют! Наконец дозвонилась до Стаса и поняла, что случилось что-то серьезное, если он, живущий вне событий, так взволнован и растерян. Билеты у них были, у родителей тоже, но вопрос – будут ли рейсы в Москву? Что это за ГКЧП такое? И неужели Горбачев арестован? В Доме творчества обсуждали слухи, доходившие из Москвы. Даже беспечные киношники волновались и говорили о политике и о том, что же будет дальше. Никита предлагал нанять рыбацкий баркас и переплыть на другой берег, а оттуда через ООН затребовать Викиных детей. Но Вике было не до шуток, в санаторий, где отдыхали родители, она так и не смогла дозвониться. А это очень, очень странно – там же правительственная связь, санаторий-то ох какой непростой! Алик утешал Вику, как мог, звонил в Москву знакомым журналистам, но никто толком ничего не знал. Наконец все устроилось, наступил день отлета, и было известно, что самолеты уже вчера летали по расписанию.

Они вернулись в другой город. Москва бурлила митингами. Но баррикад не было, и трупы не валялись. Все оказалось сильно преувеличенным. Алик высадил ее у подъезда и сразу уехал. Он тоже волновался за своих, просто Вике старался не показывать.

Дома ее ждал Стас. Он схватил Вику и прижал к себе так, словно не надеялся увидеть живой и здоровой. Родители с девочками должны прилететь в шесть часов, Нина Сергеевна дозвонилась Любе. Водитель поедет встречать, но они тоже должны ехать. Он не может больше ждать, мало ли что? Нет, он успокоится только тогда, когда дети и Вика будут с ним. Вика никогда не видела Стаса таким напряженным и, целуя его, старалась разрядить эту напряженность, сведя все к шуткам. Но Стас был непривычно серьезен.

– Нет, Вика, нет! Ты просто не понимаешь! В стране чуть не началась гражданская война, танки шли по Садовому. Погибли мальчики, чьи-то дети. Представляешь, каково сейчас их родителям? Совсем мальчишки…

– Родной мой, солнышко, ну успокойся! Мы уже вместе, в городе все спокойно, дети прилетят, и все будет хорошо. Главное – мы вместе. Можем в Зеленограде пожить, пока все закончится. Там ведь тихо?

– Да, у нас там ничего не происходит. Господи, какое счастье, что я перенес поездку на осень! Если бы сейчас был в Америке – с ума бы сошел от страха за вас. Вика, давай уедем! Ты не представляешь, что я пережил за эти дни! Дети совсем рядом с Форосом, что там происходит – никто не знал, ты – неизвестно где! Я работать не мог, Анна Степановна плачет, у Любы руки трясутся, валокордин пьет. Слава Богу бабушка и тетя Ната не ударились в панику, просто не поняли, что происходит. Хорошо, что у них телефон нормально работал. Но я не могу представить, как через месяц уеду и оставлю вас здесь. Вика, надо что-то решать!

– Конечно, родной мой, мы все обсудим. Ты только не волнуйся так. Посмотрим, что дальше будет, и потом решим.

– Ничего хорошего здесь не будет, Викусь. Пожалуйста, подумай о детях!

Водителю дозвониться не удалось, но Стас настоял, чтобы они тоже поехали в Шереметьево. Самолет прилетел по расписанию. Загорелые девчонки со счастливым смехом повисли на них, не ожидали увидеть в аэропорту. Лев Иванович уехал с водителем, а дети с Ниной Сергеевной уселись в Викину машину. Девчонки и Стас смеялись и болтали, а Нина Сергеевна, севшая впереди, была озабочена и серьезна.

– Мамуля, что-то случилось? – тихо спросила Вика.

– Ох, не знаю пока. Левушка ничего не рассказывает – это плохо. Вот поехал сразу в министерство, а ведь рабочий день закончен. Но он сказал, что все на местах и ждать его не надо – вернется поздно.

– А что там, в Форосе, было?

– Да никто ничего точно не знает, Викусь, а говорят разное. Мы ведь были у Михаила Сергеевича в гостях до всех этих ужасов. Они нас так хорошо принимали. Девчонки довольны были, с Ксенией играли, купались – они ведь ровесницы со старшей внучкой. Раиса Максимовна такая милая, внимательная… Они так Левушку ценят! Не знаю, что теперь будет. Папа очень переживает.

– Может, обойдется?

– Не знаю, Викусь, хорошо бы… – грустно сказала мама.

Но ничего не обошлось, и началась совершенно новая жизнь. Коммунистический путч был подавлен, но и Горбачев ушел в отставку. Эпоха СССР закончилась, началась история Новой России.

В семье Велеховых произошли неприятные изменения – Лев Иванович был отправлен на пенсию. Нина Сергеевна возмущалась: даже не предложили какую-то другую должность, хотя бы для приличия! А ведь ему всего шестьдесят один год, какая может быть пенсия? Вика жалела отца, он скрывал от близких свою обиду, шутил и уверял, что наконец-то будет время писать мемуары или заняться цветоводством на даче. Водителя и служебной машины теперь не было. Оставили только поликлинику и ежегодную путевку в подмосковный санаторий.

– Вот хорошо, что я торопила тебя, Викусь, с приватизацией. А то у них ума бы хватило отобрать квартиру и переселить нас в хрущевку. Слава Богу, сейчас это наша собственность. Хотя верить этим людям нельзя. Сегодня разрешили частную собственность, завтра передумают.

Пенсию Льву Ивановичу назначили довольно большую, но цены росли чуть не каждый день, к рублю не было ни малейшего доверия. Сбережения граждан всей огромной страны после «Павловской» реформы превратились в ничто. Но все же Велеховым удалось спасти большую часть. Лев Иванович узнал об указе еще до его подписания. Три дня было у Нины Сергеевны и Вики на избавление от пятидесяти– и сторублевых купюр. А потом, с помощью Алика, они меняли спасенные рубли на доллары. Родители Алика, наверно, впервые порадовались присутствию Вики в их жизни. Им тоже удалось спасти свои сбережения. У Томки и Никиты больших денег не было, но и они поменяли сторублевки на мелкие. Так что Вика помогла всем. Они с Аликом с юмором вспоминали операцию «Обмен». Как бегали с Ниной Сергеевной по сберкассам, снимая деньги. Требовали выдавать мелкими, но суммы были большие, и им вручали крупные купюры. Приходилось покупать в магазинах ненужную мелочь, чтобы разменять деньги. А после закрытия магазинов, отправив домой измученную Нину Сергеевну, потерявшую в этой беготне обычную респектабельность, они поехали по вокзалам. Вика бы никогда до этого не додумалась, но светлый, еврейский ум Алика просчитывал ситуацию мгновенно. На вокзалах были кассы, работающие круглосуточно. Вика и Алик по очереди протягивали сторублевку и брали дешевый билет в любом направлении. Билеты и сдачу бросали в большую сумку и бежали в следующую кассу. Веселенькие были эти пара дней! Хотя, конечно, веселого мало. Миллионы людей, накопивших за всю жизнь несколько тысяч рублей, за два дня стали нищими. И было целое десятилетие этой несчастной, нищей старости. Что уж тут веселого?

Эти билеты Люба по собственной инициативе носила сдавать. Измученная Вика сказала, что ноги ее не будет на вокзалах в ближайшие годы, черт с ними, с билетами. Но Люба рассердилась.

– Ах, богатеи какие выискались! Ты погляди, что вокруг делается. Что в сберкассах творится! Народ ограбили! Они бы и рады билеты сдавать, да у них нет этих билетов, вообще ничего нет, кроме пенсии. Устала она! Родители всю жизнь работали, по заграницам мотались, а их на старости лет без копейки хотели оставить! Для тебя, для девчонок копили. Сама пойду сдавать билеты эти, а потом посмотрим, сколько денег ты выбросить хотела.

Люба была предана семье, а Нине Сергеевне – особенно, хотя поначалу их отношения не были безоблачными. Люба появилась у них сразу после переезда на улицу Неждановой. Нина Сергеевна всегда держала дистанцию с прислугой и была очень требовательной. Поэтому в первый год работы Люба часто скрывала раздражение от бесконечных указаний хозяйки. Но Велеховы хорошо платили, а ей очень нужны были деньги, Люба одна воспитывала сына. Потом она привыкла, притерпелась, привязалась к Вике, и все наладилось. С годами Люба стала своей, забрала в руки все хозяйство и на замечания Нины Сергеевны не обижалась. Сын окончил институт и женился. Велеховы к тому времени переехали на Алексея Толстого, девчонки были совсем маленькими, и Люба домой наведывалась в выходные или поздно вечером, чтобы ранним утром опять убежать на работу. Но невестка и за это короткое время успевала обидеть свекровь. Квартира была однокомнатной, Любина кушетка стояла на кухне, и она боялась пошевелиться или лишний раз выйти в ванную. Ни постирать, ни погладить. Все Любины вещи невестка переложила из шкафа в чемодан и запихнула под кушетку. Отношения явно не сложились, молодая жена была бесцеремонной, крикливой и цепкой, как все приезжие из глубинки. Муж слушался ее во всем, поэтому рассчитывать на поддержку сына Люба не могла. Нина Сергеевна сначала возмущалась, но потом ей надоело утешать Любу и поить ее валокордином после каждого посещения родного дома. Она велела разобрать ненужные вещи в десятиметровой кладовой с окном, купила раскладной диван, комод, телевизор, и Люба со своим чемоданом переехала на постоянное жительство к Велеховым. Поэтому Нину Сергеевну она любила преданно и ради хозяйки готова была на все. История со сданными билетами лишний раз доказала, насколько интересы семьи Велеховых важны для Любы. Так что сбережения родителей были превращены в доллары, да и ценностей у Нины Сергеевны было немало. Нищая старость не грозила.

Зарплата Стаса сегодня тоже была одним названием, но поступления из-за границы за книги, статьи, лекции были постоянными и защищали от всяких реформ.

Осенью Стас уехал. Перед отъездом были бесконечные разговоры о переезде в Америку всей семьей. Стас доказывал Вике всю правильность этого решения, и она понимала, что он прав. Его – известного ученого – знают и зовут. Работать в спокойной и стабильной стране, конечно, для него предпочтительней. Стас нервничал, боялся, что вдруг опять что-то случится, пока его не будет. Вика успокаивала мужа, как могла, и обещала серьезно подумать о переезде. В Шереметьево он никак не мог оторваться от нее. И когда прошел таможенный контроль, тоже долго не уходил. Все смотрел на Вику, и лицо у него было грустное. Вика показала на часы и махнула рукой, мол, опоздаешь, беги! «Бедный мой мальчик!» – подумала она. Действительно, сорокалетний Стас ничуть не изменился за эти десять лет. Когда лицо его было задумчивым и он находился где-то там, в неведомых Вике глубинах, то еще был похож на взрослого человека. А вот стоял, смотрел на нее с такой любовью, лицо светлое-светлое, чуть растерянное – как будто мальчик, оставшийся вдруг один. «Бедный мой, любимый мальчик», – повторила она про себя еще раз и пошла к машине.

Что решать, о чем думать? Вика связана по рукам и ногам. Родители, бабуля и Алик. Да, Алик, и это тоже какая-то неразрешимая проблема. Они любили друг друга, им хорошо вместе. Вика успокаивала себя тем, что Стас, погруженный в свою работу, ни о чем не догадывается, а она любит его нежно и преданно. Очевидно, можно любить двух мужчин и совершенно по-разному. В их отношениях с Аликом всегда была острота чувств – ссоры, примирения, обиды, ревность, радость, восторг приключения. Алик умел сделать жизнь праздничной, интересной. И еще у них было много общего, они понимают друг друга с полуслова, хотя споров тоже предостаточно.

А со Стасом ей было хорошо и спокойно. Она с самого начала поняла, что ей отведена второстепенная роль в его жизни, и это ее почему-то не обижало. Вика сама удивлялась, откуда у нее в двадцать лет была такая мудрость в отношениях с мужем? Но в глубине души понимала, что без нее Стас не смог бы добиться всего, чего достиг. Она знала, что он любит ее и Вика должна быть в его жизни. Может быть, она его муза? Хотя ученые вряд ли зависят от муз. Возможно, у них это называется по-другому, но ясно одно – Вика, такая, как есть, грешная и лживая, добрая и нежная, заботливая и понимающая – нужна ему как воздух.

А для Алика она была главным в жизни. То ли он действительно так сильно любил ее, то ли оттого, что никак не мог заполучить Вику в законные жены, но он все свое время посвящал ей. Алик помогал Вике во всем, заботился, занимался с девочками, дружил с Ниной Сергеевной и бабулей, завоевал симпатию Льва Ивановича. Он развлекал Вику и рассказывал много нового, интересного, о чем она имела лишь поверхностное представление. Вика любила классическую музыку, но Алик рассказывал ей смысл произведения, историю его создания, жизнь композитора в период написания, и музыка начинала звучать для нее по-другому. Вика считала себя знатоком литературы, почти профессионалом, но Алик вдруг начинал спорить с ней, полностью изменяя идею произведения, и она была вынуждена согласиться, что он прав.

Единственное, в чем они не совпадали, – в оценке работ художников. Это вызывало ожесточенные споры до ссор, до слез. Алик был человеком темпераментным, взрывным и эмоциональным. Он много лет собирал коллекцию картин, дружил со всеми московскими, настоящими, как он говорил, художниками. Был завсегдатаем тех подвалов, куда школьницу Вику таскал когда-то Колька Макаров. Алик был певец и поклонник андеграунда. Он бросил свое обучение в «Плешке» и открыл с Никитой арт-галерею «Виктория». То, чем они занимались много лет нелегально, сегодня имело адрес, клиентов и успех.

Но Вика уже не была той маленькой школьницей, которой казалось, что она не доросла до настоящего искусства. Сегодня она уверенно высказывала свое мнение, и это приводило Алика в ярость.

– Дура! Тупица! Да Зверев – виртуоз! Он наш русский Пикассо!

– Да поцелуйся ты со своим Пикассо! Твой Пикассо для меня и не художник даже. Профанация! Жуткие портреты любимых женщин. Ничего нет, никакого смысла. Просто торгует тем, что придумал. Публика – дура, вот кредо таких ремесленников! И я не Зверева имею в виду. Хотя, как человек, он меня пугал. Ты сам, когда Зверев мой портрет писал, рядом сидел, чтобы твой Толя не отмочил очередную штучку. Выдержать долгое общение с ним ни один нормальный человек не мог. А этот роман со старушкой?

– Ничего ты не понимаешь, Викуся. Его любовь к Асеевой не была смешной и странной. Это была любовь и тяготение к той эпохе, которую олицетворяла молодая Оксана, к Серебряному веку русской культуры. Портреты Асеевой прекрасны, удивительны. Он – гений, и его безумная любовь остановила время. Лицо красавицы двадцатых годов на портретах в шестидесятые годы так же прекрасно. Навечно прекрасно! И твой портрет чудесный! Все уловил – и асимметричность лица, и глаза, как у лесной ведьмы… Я счастлив, что он у меня есть.

– А по-моему, все его женские портреты одинаковы. Яркие радостные пятна и штрихи…

– Викуся, родная! Ну что ты несешь? Ну не догоняешь сама, не сподобил Господь, так хоть послушай, что тебе умные люди говорят.

– Ты не говоришь, Алик, ты диктуешь. Навязываешь мне свое видение. А я не могу приходить в восторг от черного неба, заводских труб и безысходных серых стен Рабина. И картины Олега Целкова оставляют равнодушной. Плавинский, например – прекрасная графика, сложная техника исполнения, хочется смотреть, понять – притягивает. Какие-то удивительные цветы, деревья, портреты Владимира Яковлева… Чистые, поэтичные. Твой Зверев, возможно, символ свободного искусства, но не хочу я Рабина, неинтересен! Почему тебя это так бесит?

– Викусь, ты эстетно морщишь носик на картины Рабина. Да, это его Россия: бараки, дымящиеся трубы, черно-серый цвет – безысходность советской жизни. Певец помойки, называли его власти. А он устраивал на этой помойке у барака, в котором жил, выставки. И в деревню Лианозово съезжались искусствоведы, музыканты, писатели. Многие из них вполне благополучные, известные люди, но они чувствовали талант, и он их притягивал. Культурный центр на помойке! Вот как они жили. А тебя папа с мамой водили в Лувр, и маленькая Викуся смотрела на богатые золоченые рамы и запоминала, что это великое искусство, это хорошо, это красиво и престижно. А что такого, позволь спросить, ты увидела и почувствовала в творчестве импрессионистов? И почему ты отказываешь русским нонконформистам в праве на существование?

– Давай, милый, давай! Делай из меня полную идиотку. Маленькую мещанку, в детстве ходившую в Лувр поглазеть на золоченые рамы. Вон Никита порадуется. Смотри, ему уже смешно. Как приятно, когда кто-то глупее, самооценка сразу поднимается.

– Да мне не это смешно! Мне просто смешны ваши постоянные споры. Чем просто так сотрясать воздух, можно организовать цикл лекций о творчестве современных художников. А что? Это идея. Плюс дополнительные деньги и реклама галерее. У вас хорошо получается. Живенько так! Алик – певец андеграунда, а Вика – консерватор, приверженец классической школы. Учитывая, что у нас в галерее картины на любой вкус, ваши лекции вполне уместны. Только не забывайте, что наша цель – продавать картины, поэтому называть Рабина – безысходным, а Целкова неинтересным при клиентах не стоит. Ладно, я поехал за рамами, а вы тут за главных остаетесь. Алик, не забудь, что сегодня за Зелениным придут. Цену не сбавляй! Все, удачи вам. Пока.

Никита ушел, они остались в галерее вдвоем.

– Викусь, ты не проголодалась? Хочешь, закажу что-нибудь из ресторана?

– Нет, не надо. Ничего не хочу, домой поеду. Сиди тут один.

– Обиделась, девочка моя?

– Не обиделась, просто непонятно, почему ты отказываешь мне в праве на собственное мнение. Спрашиваешь о моей любви к импрессионистам? Да, мне нравится. Они изображали живой мир, самый обычный. Не прилизанный, как делали до них. Их картины живут и дышат. Хочется протянуть руку к бокалу с вином, сесть на эту траву или полулежать в лодке, глядя на воду и покусывая травинку. И вкус этой травинки ощущаешь на языке. Такое понятное и живое искусство. Те два десятка художников, рассеянных по московским подвалам и коммуналкам, жили, работали, выражали свои чувства и эмоции, как умели. Пили страшно. Пили, наверно, оттого, что были талантливы, а жить и принимать эту советскую, нищую жизнь пятидесятых, шестидесятых годов без водки было невозможно. Все у них строилось на чувствах, без всякой корысти, цена сводилась к бутылке и закуске. Они понятия не имели тогда, что такое арт-рынок. И вдруг сегодня возникла мода на русский андеграунд и пошли слова: нонконформизм, неосимволизм, неореализм, неоимпрессионизм и так далее. Для меня это просто слова, ничего за этим нет.

– Викусь, ты с таким пренебрежением говоришь об андеграунде. Что ты – благополучная девочка, дочка посла, можешь понять? Это ведь был протест против официального коллективного искусства. Оно не должно быть таким. Все воспевают радость труда и процветание социалистической родины. Стихи о знатном хлопкоробе, фильм о лучшей доярке колхоза, картины с улыбающимися чистенькими лицами шахтеров, добывшими две тонны угля сверх нормы. Нет такого искусства! Ты презрительно называешь их алкоголиками. Но ты даже представить не можешь, каково это, жить в бараках, подвалах, коммуналках! Быть истопниками, чтобы с голоду не сдохнуть и не угодить на сто первый километр за «тунеядство». А ведь спокойно могли бы малевать сталеваров и космонавтов или расписывать колхозные дома культуры. Но они были бунтарями. Это был нравственный бунт против системы, подавляющей индивидуальность. Они делали свое искусство. Даже за одно это русская культура должна быть благодарна андеграунду.

– Послушай, Алик! Ты-то, славный еврейский мальчик с нотами под мышкой и заботливой мамой, что можешь знать о подвалах? Тебя послушать, так просто родился и вырос в бараке среди нищеты и грязи. Когда ты ходил в музыкальную школу, в начищенных ботиночках и заграничной курточке, я в свои пятнадцать лет уже болталась по этим подвалам, где пили художники. И раньше тебя видела это неофициальное искусство, пусть более молодое, но такое же авангардное, как у твоих шестидесятников. Тогда я помалкивала о своем неприятии подобной живописи, думала, что, как ты выражаешься, не догоняю по молодости лет. А сегодня вполне имею право сказать, что мне нравится, а что нет. В любой области – в стихах, в живописи, в музыке. И не надо мне ничего навязывать.

– Викусь, ну что ты злишься? Я же люблю тебя, поэтому хочу, чтобы ты увидела, поняла, признала, наконец. Пусть тебе не нравятся картины Целкова, но ты признай, что талантливо.

– Да не собираюсь я ничего признавать, отстань!

– Упрямая ты! Даже Нину Сергеевну напоминаешь. Нельзя быть такой консервативной. Ты ведь талантливый человек, должна понимать, что талант имеет право на эксперимент и даже эпатаж.

– Не думаю, что настоящему таланту нужно рядиться в лохмотья эпатажа. Да и эпатаж не должен быть отвратительным. Вот поэты, к примеру – декаденты, тоже искали новые формы, но это было красиво. А талант и уродство – для меня неприемлемы.

– Значит, ты считаешь, что эпатаж в поэзии не может быть уродливым?

– Слушай, Алик, я не отвечаю за всю поэзию. Ты можешь мне сейчас стихи Баркова почитать, с тебя станется!

– Да нет, зачем нам Барков? Вот твой коллега по цеху, детский поэт Сапгир – тоже лианозовец, но его «взрослые» стихи только недавно начали печатать. А он жил в то невеселое время, видел те же бараки и помойку. Писал тогда что-то невообразимое даже для интеллигентного обывателя. Вот послушай:

Я хочу иметь детей

От коробки скоростей!

Зачала. И вскорости

На предельной скорости,

Закусив удила,

Родила

Вертолет.

Он летит и кричит —

Свою маму зовет.

Улетел в облака…

Зарыдала публика.

– Дальше, дай Бог памяти, что-то о значении искусства, а в конце:

Раскланялся артист.

На площади поставлен бюст —

Автопортрет,

Автофургон,

Телефон-Автомат.

– Понимаешь, Викусь, полная безнадега, кругом серость, бессмыслица. Но писали, творили, придумывали свое антиискусство.

– Да, творцы! Ты, Алик, мне еще «Парад идиотов» приведи в пример и скажи, что они были борцы за свободу. Их душил режим, а они сидели в Лианозово, писали бараки, черное небо и сочиняли в знак протеста стишата на закуску. Ты-то прочел что-то более-менее осмысленное. А вот дай вспомнить… слушай:

Тар!

Тор!

Таратор!

Ева говорит: – Кошмар!

Холин: – Моя поэма!

Ева кричит: – Мама!

Исчерпана тема.

Холин зевает.

Сапгир выпивает.

Ева

Не говорит ни слова.

…Поэма готова.

– Вот так, кажется. Полная чушь, да? Но для меня Сапгир – хороший детский поэт, а все эти бредни я не считаю сколь-нибудь значимыми. Были мрачные моменты в их жизни, но наверняка были и радостные. И то, что он писал для детей, – хорошо и весело. И мои дети с удовольствием слушали в детстве:

Полосатые тигрята

От рожденья полосаты.

Есть полоски у Енота,

И у Зебры их без счета.

Но встречаются ребята,

Все от грязи полосаты…

Не хочу о них писать

В полосатую тетрадь.

– Викусь, ты меня убедила, сдаюсь! Искусство должно быть красивым, тигрята полосатыми, а «мишки-топотышки» не должны рвать книжки. А это про Еву и Холина – смешно! Где ты откопала? Сапгир и Холин были друзьями.

– Давно, еще приятели из Литинститута давали читать. Тогда мы все неизданное от руки переписывали. Сапгир где-то читал, записали. Это концовка, а вообще эта белиберда довольно длинная. Но давай, Алик, перестанем постоянно ругаться из-за картин. Я просто высказываю свое мнение, а если есть желающие покупать и платить большие деньги, то я рада за вас с Никитой. И, пожалуйста, не называй меня дурой. Ты орешь, не соображая, а мне обидно…

– Викуська! Прости! Прости, моя девочка, мое солнышко, моя радость. Это я дурак, идиот, скотина! Хочешь, на колени встану? – Алик бухнулся на колени и смотрел на Вику виновато и просительно.

– С ума сошел? Сейчас обязательно покупатель явится! Вставай быстро!

– А ты больше не сердишься?

– Да что мне на такого дурака сердиться! – и оба засмеялись.

Конфликты возникали у них, в основном, из-за картин, выставленных в галерее, и развода со Стасом. Разговоры о нем периодически возобновлялись. Вика чувствовала себя виноватой, все ее отговорки и обещания звучали неубедительно. Девочкам исполнилось десять, и говорить о том, что они еще немного подрастут, было уже глупо. Анечка больше всех любила Стаса, обижая этим бабушку, для которой была «свет в окошке». Но и к Алику относилась с нежностью. Девочка чувствовала, что он любит ее сильнее, чем Ирочку, и была ему благодарна за это. Соперничество девочек продолжалось, но Вика ничего не могла изменить. Оставалось надеяться, что психолог окажется прав и с возрастом это пройдет. Ирочка все играла с Аликом в принцессу и рыцаря, он умело подыгрывал и, единственный, имел на нее хоть какое-то влияние. Он мог убедить Ирочку в чем-то, успокоить, когда она закатывала показную истерику, требуя чего-то. Ирочка любила музыку, для нее было удовольствием слушать игру Алика и особенно его рассказы о музыке и композиторах. Он часто водил девочек в Большой и Музыкальный театры. Они посмотрели все балеты и выборочно оперы. Эти театральные выходы девочки любили и ждали, а потом обсуждали и музыку, и сюжет, и исполнителей. Музыкой охотнее занималась Ирочка, она играла намного лучше Анечки, и ее радовало, что она еще в чем-то опережает сестру. Но в школе их шансы были неравными, Анечка училась хорошо по всем предметам, но уже проявлялись ее математические способности. К середине учебного года она выучила и перерешала все, что было в учебниках по математике, и прочла до конца все остальные. Ей стало скучно. Нина Сергеевна с гордостью рассказывала, что стоит вопрос о переводе Ани в шестой класс. Но Вика была против. Неизвестно, как воспримет это Ирочка. И Ане стали давать дополнительные занятия по учебникам следующего года. А Ира училась средне. Учителя относились к ней чересчур снисходительно, завышая оценки и не требуя особых знаний. Красота Ирочки обезоруживала людей. Трудно было устоять против ее улыбки, которой она восполняла незнание предмета, и Ира умело пользовалась этим. Поскольку английский язык у нее был прекрасный, то учителя считали, что для школы с углубленным знанием языка этого вполне достаточно. Ирочка была украшением всех мероприятий. Школа считалась особой, поэтому туда часто привозили высоких гостей. Ирочка с цветами, с очаровательной улыбкой, с приветствием на английском или русском – у гостей сразу поднималось настроение.

Вика видела, как много внимания Алик уделяет детям, знала, что он любит их, особенно Анечку. И все было за то, чтобы выйти за него замуж и прекратить эти «страсти по Стасу», как говорила Томка. Но она не могла. Из-за этого все чаще возникали ссоры. Алик больше всего боялся, что Вика уедет со Стасом в Америку навсегда. Это было, как он называл, его ночным кошмаром. Нина Сергеевна сочувствовала Алику, к которому испытывала искреннюю симпатию и благодарность за девочек. Но с Викой на эту тему не говорила. А Лев Иванович не подозревал о настоящем положении вещей и с Аликом был в приятельских отношениях. И не только из-за преферанса. Последнее время Алик просил Льва Ивановича делать переводы на английский и французский. То вступительную статью для каталога, то официальные письма или договоры для западных галерей. Не то что Лев Иванович нуждался в заработке, но чтобы у него было занятие. Алик понимал, как это важно для Викиного отца.

Все складывалось в пользу Алика. И дети, и родители относились к нему с симпатией. Но как сказать Стасу? Вика представляла себе этот разговор, растерянное, ошеломленное лицо мужа. А ведь придется признаться, что отношения с Аликом длятся давно. Стас не идиот и легко посчитает, сколько лет видит Алика возле Вики и детей. И ей становилось стыдно. Одно дело успокаивать себя мыслями, что она любит двух мужчин, но по-разному, никому не причиняя горя. И совсем другое – смотреть в лицо Стасу, говоря: «Да, я тебе изменяла много лет. Так получилось, ты уж прости. Молчала, чтобы тебя не огорчать. Да, везде ездила со своим любовником, и он постоянно торчал у меня дома. Детьми занимался…» Можно, конечно, соврать. Чувство возникло внезапно. Алик много лет втайне любил, боясь признаться даже самому себе. Старался быть рядом с любимой, помогать ей во всем. Занимался с детьми, уделял им много времени и внимания. Это будет звучать как упрек Стасу, которого никогда нет рядом. Вика привыкла к Алику, а потом поняла, что любит. Так бывает. Привычка, благодарность, любовь. А Стас избавится от чувства вины перед семьей и посвятит свою жизнь науке. Он – большой ученый, и его не должно ничего связывать. Но он по-прежнему для них самый родной, дорогой и близкий человек, любимый отец и любимый друг. Вот так примерно. Стаса-то легко обмануть. Ах, если бы это был не Стас, а кто-то другой, обычный, ну Сережа Комаров, например. Но так мерзко врать Стасу! Даже Алик будет презирать ее за такую пошлость! А уж сама себе она просто омерзительна с таким враньем!

«Ну и не буду ничего говорить Стасу, – решила Вика. – В конце концов, не так уж необходимо что-то менять. Алик все равно никуда не денется. Ему хорошо со мной. Он вовсе не одинок. Мы – его семья, мы все его любим. Ну что еще надо? В ЗАГС бежать? Обойдемся».

Так это и тянулось. К ссорам с Аликом она привыкла. Делала виноватое лицо и плакала. А примирения были чудесными. И ничего не менялось.

Дела в галерее шли неплохо. Шутливую идею Никиты насчет лекций Алик обдумал вполне серьезно. Они арендовали примыкающее к ним помещение химчистки, сделали ремонт. Знакомые художники расписали стены и потолок. И открыли арт-кафе «Ника», соединяющееся с галереей внутренней дверью. Вход с улицы. Хороший итальянский кофейный аппарат, безалкогольные напитки. Вход платный, но подавалась чашка кофе и коктейль «Ника» – сок пополам с шампанским. В программе были лекции по искусству и выступления музыкальных групп. «Мумий Тролль» и «Наутилус Помпилиус», «Арсенал» и ансамбль «Джазовая Галерея». Пели лучшие джазвокалистки. Приезжал потрясающий саксофонист из Киева, известный гитарист Валера из Питера. Много молодых талантливых московских ребят выступало в «Нике». Алик умел находить и видеть лучших. Лекции тоже вызывали интерес, и посетителей в кафе было полно. Кто-то становился постоянным участником тусовки, какая-то часть, разочарованная отсутствием алкоголя, отсеивалась. Никита уверял, что тусовка с безалкогольной программой не пойдет и проект заглохнет. Но кафе шло и даже приносило неплохой доход, хотя такой цели Алик не ставил. Скорее он хотел образовать клуб единомышленников, любителей хорошей музыки, живописи и литературы. Конечно, кто-то приносил спиртное с собой, особенно старые приятели, но, в основном, приходили в кафе послушать музыку, поспорить об искусстве, поговорить.

– Видите, Вика, как все удачно сложилось, – шутил Никита. – Несем культуру в массы, зарабатываем деньги, а вы с Аликом прекратили свои склоки из-за русского авангарда. И заметьте, Вика, что Алик полон достоинства, не оскорбляет своих оппонентов, а терпеливо разъясняет им очевидные истины. Понимает, что это не беззащитная девушка, а крепкие ребятишки, легко могут дать лектору «по тыкве».

Вика улыбалась, споры действительно сошли на нет. Алику есть с кем подискутировать. Но она с удовольствием слушала, особенно когда устраивались вечера поэзии или Алик рассказывал об истории джаза. Оставалось только удивляться тому, сколько он знает! Память у него была феноменальная. Вика сидела с Вероникой, когда у той не было спектакля, слушали музыку, болтали о своих женских мелочах. С Вероникой, или Никой, как называл ее Никита, всегда было легко. От нее веяло спокойствием и тихой, нежной женственностью. Она никого не осуждала и не любила сплетничать. Иногда к ним присоединялась Томка и сразу устраивала разборку из-за фирменного коктейля, который приносила девочка из бара.

– Что? Опять эта бурда? Дайте чего-нибудь нормального. Мне надо стресс снять.

– Пей, Томочка, «Нику». Сок, настоянный на имбире, и шампанское отлично снимают стресс, – шутила Вероника.

– Вероничка, я тебя, конечно, люблю. Но вот эта твоя «Ника» – просто издевательство над людьми.

– Над пьющими людьми, – вздыхала Вика. – Неужели не можешь потерпеть часок. Потом поедем в ЦДЛ, там напьешься.

Но делала знак девочке, и та приносила Томке коньяк в кофейной чашечке. Для нее специально держали бутылку.

– Фу, как неэстетично! – морщилась Томка. – Напоминает восемьдесят пятый год в ресторане Дома кино. Сухой закон – официантки наливали коньяк в бутылки из-под «Пепси», а водку в графины для воды. Вы идете по неверному пути Горбачева.

– Ничего. Я думаю, тебя и бутылки из-под «Пепси» не смущали в восемьдесят пятом.

– Но, Викусь, сейчас я не начинающая актриска, а светская дама и хочу пить красиво.

– Ты лучше послушай, какой саксофонист сегодня. Тоже мне светская дама!

Томка жила с журналистом, который ударился в политику. Она жаловалась, что такой грязи и продажности еще в жизни не встречала. А ведь был приличный парень и талантливый журналист!

– Что деньги с людьми делают! – вздыхала она. – Уйду к чертовой матери! А то сопьюсь от отвращения, рожи их видеть не могу.

Подруги жалели Томку и делали девушкам знак принести ей еще чашечку. Из персонала в кафе были только две девочки, студентки Гнесинского училища – они управлялись с кофейной машиной, делали чай, коктейль и обслуживали гостей. Был еще арт-директор Сергей. Он составлял программу, договаривался с музыкантами, искал новых талантливых исполнителей. В музыкальной тусовке этот парень был, как дома. Вдвоем с Аликом они устраивали настоящий праздник для ценителей. Кафе работало только вечером в будние дни и всегда было заполнено до отказа. В галерее днем тоже было многолюдно. Художники, покупатели, друзья. Часто устраивались маленькие вернисажи, фуршеты для перспективных клиентов, на которые приглашали журналистов. Галерея была на слуху, да и занимались ею профессионалы. Многолетняя подпольная торговля картинами сделала им имя, и дела шли очень неплохо. Но забот и хлопот у Алика и Никиты было много.

Вика приходила днем помогать, а больше потому, что Алику так было спокойней. Он любил, чтобы Вика была «на глазах». Но дело для нее всегда находилось. Вторую половину дня Вика старалась проводить дома, с девочками. Если в кафе вечером была интересная программа, то приезжала послушать. Никакой работы у Вики не было, стояло полное затишье. Лишь в газетно-журнальном бизнесе начался бум. Бывший редактор «толстого» журнала, приятель Вики, предложил ей вести колонку светских новостей в его новой газете, но она отказалась. Какие светские новости? О ком? О тех, от которых тошнит ее подругу Томку? Или о приблатненных коммерсантах с их подружками «Мисс Ноги, мисс Мелитополь»? Да и вообще как-то пропал интерес писать. Поэтому она ограничила свои интересы семьей и галереей. Стас, как всегда, задерживался. Обещал вернуться к середине июля и обязательно поехать всей семьей на море. У родителей в этом году не было уже крымских правительственных санаториев, а путевки в подмосковный их не интересовали – лучше на даче пожить.

В мае у Вики украли машину. Она вышла утром на улицу, а «мустанга» нет. И хотя прекрасно помнила, что оставила машину во дворе, но, не веря самой себе, вышла на улицу и прошла вдоль дома. Красной красавице было шесть лет, но она выглядела, как новая. Вика слышала, что машины угоняют, но как-то не думала, что могут украсть у нее. Позвонила Алику, тот успокаивал.

– Только не расстраивайся, Викусь. Это всего лишь кусок железа. Я тебе другую куплю. Сегодня же займусь.

– А что ты думаешь, не найдут? Надо же в милицию заявить, наверно?

– А смысл, Викусь? Ну, кто будет искать? Десятки машин каждый день угоняют. «Мустанга» твоего и в Москве-то уже наверняка нет.

Вика все же сходила в милицию и написала заявление. Спросила, есть ли надежда, что найдут. По их лицам поняла, что надежды никакой, и успокоилась. В самом деле, что переживать из-за машины? Такое творится вокруг…

В свободной продаже были только «Жигули». Иномарки продавались на рынке, и покупать старую машинку, неизвестно как растаможенную, было опасно. Алик предложил заказать из Германии. Есть знакомые ребята, которые пригоняют «мерседесы» и БМВ – двухлетки. Но надо ждать месяц. Почему двухлетки? Так выгоднее, за новые большой налог на таможне. Вика подумала и отказалась. За эти дни она наслушалась от знакомых историй об угонах. Не то что ночью со двора, а днем в людном месте исчезают машины! И Алик купил ей серебристую «девятку». Ничего, вполне приличная машина. А если угонят, то не так жаль, как «мерседес». Но новые «Жигули» угоняли еще охотнее, чем иномарки. Пришлось ставить во дворе на Алексея Толстого. Родительский дом охранялся очень серьезно, а у ворот всегда дежурил милиционер. Не так удобно, конечно, как у своего подъезда, но что делать? Рисковать Вика не хотела, ездить-то надо. Одних продуктов купить и развезти то на дачу, то в Зеленоград Анне Степановне. Хотя та отказывалась и всякий раз ругала Вику. Но что такое пенсия при этих ценах!

В начале июня родители с девочками переехали на дачу. В Москве было жарко. Сидели в галерее и обсуждали, куда бы поехать, к морю? В Прибалтике холодно, да и недружелюбно. Пицунда отпадает. Что случилось с гостеприимными грузинами, любителями тостов и красивых застолий? Как будто с ума посходили! Говорят, война в Абхазии вот-вот начнется. В Ялту можно поехать. Хотя сейчас за границу проще слетать. Может, в Болгарию, на Золотые пески? Или в Турцию? Тоже безвизовая, как и Кипр. Вместе не получится, галерею не на кого оставить. Решили, что Алик с Викой поедут сейчас, а Никита с Вероникой – в июле.

И они улетели в Турцию, в Кемер. Самолет оказался полным. Многие ехали за границу впервые и расспрашивали соседей, как и что. А те, кто летал в Анталию раньше, охотно делились опытом. Стоял шум и гам. Потом начали активно выпивать и даже петь песни. Алик с Викой посмеивались – раньше на международных рейсах соотечественники сидели тише мыши, запуганные и неуверенные с жалкой сотней долларов в кармане. А сейчас разошлись россияне! Как к себе домой летят!

Пятизвездочный отель вполне соответствовал своим звездам. В роскошном лобби было тихо и прохладно. Вика потягивала «Маргариту» в ожидании ключа от номера. Опытный Алик просил номер с видом на море, засовывая в паспорт деньги. Все везде одинаково. В Сочи или Ялте это были рубли, здесь – доллары. Готовых номеров с видом на море не было, просили подождать полчаса, пока уберут. Алик ушел брать машину напрокат, а Вика осталась в лобби. Ее внимание привлекла шумная группа русских, расположившихся в креслах рядом с входом. Они были загорелые, веселые, чемоданы и сумки стояли рядом. Значит, уезжают. Что-то такое знакомое в одном из сидящих мужчин? И почему он так упорно ее разглядывает? Не успела она вспомнить, как он встал и направился к ней. «Господи! – подумала Вика. – Это ведь Колька Макаров!»

– Велехова? Вика? – улыбнулся он.

– Здравствуй, Коля.

– Викуся! Вот так встреча! – он наклонился и поцеловал ее в щеку. Но не сел рядом, а продолжал стоять. – Ты что, только приехала?

– Да, только что. А ты уезжаешь?

– Ну да. Автобус сейчас подъедет. Ну как ты, где? Расскажи хоть в двух словах. Столько лет не виделись! Ты красивая такая! Еще красивее стала. Замужем? Дети есть?

– И замужем, и дети есть. Две дочки-близнецы, одиннадцати лет.

– Молодец, Велехова, быстро ты все успела.

К ним подходил Алик. Вика улыбнулась.

– Я вообще быстрая, ты же знаешь. Ну а ты? Женат?

– Ну да, вон моя сидит, блондиночка в полосатой майке, – Колька оглянулся, махнув рукой в сторону двери. – И дети есть, тоже двое. Но помладше. Девчонке три года, а пацану год. Я женился пять лет назад.

Алик остановился рядом.

– Это Коля Макаров, мой одноклассник. Летчик-испытатель. Сто лет не виделись.

Алик кивнул и сел напротив Вики.

– Муж? – тихо спросил Колька.

– Нет. Коллега. Журналист. Мы здесь в командировке. Серия очерков о турецких курортах.

– А, ну да! Ты же писательница, – сказал Колька, теряя интерес к Алику. – Я знаю, жена твои книжки детям читает. Смешно! Молодец, Викуська! А откуда ты знаешь, что я летчик?

– Когда-то давно встретила Наташку. Актрису из ТЮЗа. Помнишь в Кривоарбатском? Она еще в тебя влюблена была… Вот она рассказала, что ты, как всегда, ищешь острых ощущений.

– Да я уже не испытатель. Женился – ушел в гражданскую авиацию.

– Ты в Москве живешь, Коль?

– Нет, так и остался в Екатеринбурге. Сначала летная часть там была, потом женился. Квартира, дача, друзья, то да се – так и не вернулся. Привык. Москва какая-то чужая стала. Приезжаю – ничего не узнаю.

– А что никогда не позвонишь, Коль?

– Не знаю. Как-то гулял по нашим переулкам, остановился у твоего дома. Хотел зайти, но подумал, что ты наверняка здесь не живешь, а мама твоя еще, пожалуй, с лестницы спустит. Я для нее враг номер один был.

– А вот и нет. Живу я в той же квартире, а родители переехали в другой дом.

– Жаль, не знал, а то бы зашел. Вообще-то я даже благодарен Нине Сергеевне. Если бы она не устроила весь этот сыр-бор с отправкой меня к деду, то наверняка ничего путного бы не вышло. Спился бы или сел по «хулиганке». А дед меня в ежовых рукавицах держал. Шаг вправо, шаг влево – расстрел. Мощный старик был, – Колька рассмеялся.

– Ты поэтому мне ни разу не позвонил? Неужели совсем не было возможности хоть как-то со мной связаться? – Вике действительно хотелось узнать, почему же он так и не объявился тогда. Вроде любил, а исчез…

– Знаешь, Викусь… – Колька помолчал, глядя на нее, и в глазах у него появилась печаль. – Я тогда так зол был на твою мать, на деда. Мне казалось, что это трагедия, разрушили весь мой мир, разлучили нас. А потом мне Мишка Седов написал, что ты везде с Сережкой этим из десятого… Письмо, которое я тебе написал, вся школа читает. Ну, я тогда жутко разозлился на тебя, последними словами поливал, ты уж прости. Решил плюнуть и забыть. А я парень упертый, ты же знаешь. Если решил – то все. Сейчас-то, конечно, смешно, а тогда переживал ужасно, – Колька засмеялся, и лицо у него опять стало беспечным, как у мальчишки.

Его окликнули. Вика посмотрела, жена махала ему рукой. Люди, сидящие у входа, собирали свои вещи и направлялись к выходу.

– Ну ладно, Викусь, побегу, пора. В следующий раз буду в Москве, обязательно позвоню, – он кивнул Алику и отошел, а потом обернулся к Вике: – Знаешь, как дочку мою зовут? Отгадай с трех раз.

Вика, улыбаясь, пожала плечами.

– Викой ее зовут! Тезка твоя, – он засмеялся и помахал рукой. – Позвоню!

Вика тоже махнула ему, и Колька исчез во вращающейся двери.

Она посмотрела на Алика. Вид у него был равнодушно-спокойный, но, зная его, Вика поняла, что это не к добру.

– Колька Макаров, сын профессора и внук генерала. Двоечник и хулиган. Страшный сон моей мамы. У нас с ним детский роман был в девятом классе, – быстро заговорила Вика. – С тех пор не виделись. Директриса называла его «паршивой овцой», и он оказывал на меня плохое влияние.

– Ну, это вряд ли, – равнодушно произнес Алик.

– Что вряд ли? – не поняла Вика.

– Вряд ли кто-то может оказывать на тебя плохое влияние. Ты сама кого хочешь запутаешь своим бесконечным враньем. Ну, вот что ты сейчас врала? Коллега, серия очерков, командировка… Зачем? Полная бессмыслица… Просто дурная привычка.

– А ты хотел, чтобы я постороннему человеку, который меня с детства не видел, сообщила, что я с любовником здесь? – разозлилась Вика.

– Можно просто сказать «нет» или, наоборот, кивнуть, мол, да – муж. Нет, надо обязательно запутать, придумать! Сложно с тобой, Викусь. Никогда не знаешь, когда ты говоришь правду, а когда то, что тебе удобнее.

– Знаешь, Алик, мне кажется, мы отдыхать приехали, а не ссориться. Что там с номером?

– Все готово. Тебя жду. Допивай, и пойдем, успеем еще искупаться до обеда.

К вечеру настроение у Алика улучшилось. Они сели в машину и поехали в известный своей кухней ресторан в горах, потом в дискотеку и вернулись в отель поздно ночью. После завтрака Вика дремала на пляже, в шезлонге. Алик звал ее купаться, но она лениво отказывалась.

– Иди один, я спать хочу.

– Одному не хочется! С тобой веселее, моя русалочка, – и целовал ее спину вдоль позвоночника. – Вставай! Поплаваем, потом будешь спать, а то обгоришь.

Вике было щекотно, но она старалась не рассмеяться. Так чудесно дремалось под мягким утренним солнцем.

– Ну и лежи, лентяйка. Я тогда тоже спать буду, – проворчал он и, помолчав, спросил: – А зачем ты письмо этого Кольки всему классу давала читать? Хотелось похвастаться, как сильно тебя любят? Бедняга! Представляю, что он испытал, когда узнал. Молодец, что выбросил тебя из головы, сильный парень! Хотя дочку Викой назвал… Значит, не забыл… Ты, любовь моя, как асфальтовый каток по нашим жизням прошлась. А с виду такая белая, пушистая, никогда не подумаешь.

Вика хотела рассказать, что письмо читали до того, как оно попало к ней в руки, но потом подумала, что оправдываться не будет. Она ни в чем не виновата. И сделала вид, что спит.

– Что молчишь, Викусь? Спишь? Ну, спи, несчастье мое.

Она слышала, как он встал и передвинул зонт, чтобы Вика была в тени. И засыпая, подумала, что если Колька Макаров когда-нибудь позвонит, она расскажет ему про письмо. Значит, Колька исчез не потому, что разлюбил, а потому, что считал ее предательницей. Только вряд ли он позвонит. Он такой, Колька этот… Решил и все. А красивый какой! Жалко… и Вика заснула.

Больше про Кольку не вспоминали. Две недели пролетели в полном согласии. Они давно никуда не ездили вдвоем, и эти дни напомнили Вике ту, первую поездку в Сочи, когда друзья оставляли их на целый день, понимая, что никто им сейчас не нужен. И когда ее спрашивали, как Турция и стоит ли туда ехать, она говорила, что все там замечательно, отдых чудесный и надо обязательно съездить.

Стас в июле не вернулся, но твердо обещал приехать в августе. Алик предложил родителям Вики поехать с девочками в Крым. Один из постоянных клиентов галереи много раз предлагал свой пустующий дом в Гурзуфе. Там жила одна экономка, дом большой, до моря десять минут. Хозяин говорил, что можно заплатить экономке и с хозяйством проблем не будет. И продукты купит, и приготовит. Родители согласились, и в начале июля Вика проводила их в Крым. Ну что ж, это тоже неплохо. Все-таки девочки месяц побудут на море. Вдруг Стас и в августе не приедет? Тогда семейная поездка вообще не состоится. Пусть хотя бы в Крым съездят.

Июль стоял жаркий. Бабуля с тетей Натой зазывали Вику на дачу, но она приезжала ненадолго, в городе было много дел. Никита с Вероникой уехали на Кипр, Алик остался в галерее, и Вика помогала ему. Правда, сезон был отпускной, больших событий не планировали, но накопилось много всего, до чего не доходили руки из-за вечной суеты и многолюдья. Окантовывали новые работы, готовили каталог осенней выставки, перевешивали работы, чтобы смотрелись более выигрышно. Алик занимался с бухгалтером, готовили отчеты, в общем, без работы не сидели.

Родители были довольны и домом, и отдыхом. Вика в который раз подумала, что бы она делала без Алика все эти годы? В Москве было пусто и тихо. Они жили совершенно семейной жизнью. Вечерами сидели дома, Вика готовила ужин или заказывали из ресторана. Она оставалась ночевать на Бронной, не хотелось идти в пустую квартиру. И вообще не хотелось уходить. Они слушали музыку, разговаривали обо всем, кроме неприятных тем. Было так хорошо и спокойно, что не хотелось затевать споры о Викиной семейной жизни. Так пролетел месяц. Вернулись родители. Стас сообщил, что прилетит пятнадцатого и Вика может планировать поездку на две недели, куда ей захочется. И она заказала билеты и отель в Болгарии.

А через два дня после приезда родителей и девочек умерла бабушка. Умерла во сне. Нина Сергеевна и дети только собирались поехать на дачу, вечером говорили с ней по телефону, и она радовалась, что все опять соберутся вместе. А ночью умерла. Вика первый раз видела, как плачет мама. Молча, тихо, горестно… Лев Иванович обнимал ее, гладил по голове и приговаривал: «Ну, Ниночка, Ниночка, родная моя». У самой Вики слезы градом катились всякий раз, когда она вспоминала, что бабушки больше нет. Было горько от мысли, что она приезжала раз в неделю и, выгрузив продукты, собиралась назад. Бабуля уговаривала ее остаться, погулять, выспаться на воздухе, в тишине, но она все куда-то торопилась, бежала. И тридцатидвухлетняя Вика поняла, что детство кончилось. Пока жива была бабушка, она еще ощущала себя маленькой Викусей, такой, какой была для нее. Никто больше не скажет ей: «Птичка моя прилетела! Маленькая моя деточка. А я жду тебя, жду… От телефона боюсь далеко отойти, вдруг моя девочка позвонит, а я не услышу. Глухая я стала, Викусенька! За что мне Бог такую долгую жизнь послал? Устала я. Но вот как подумаю, что ты приедешь, умирать уж и не хочется. Хочу еще разок твое милое личико увидеть. Ненаглядная моя деточка!» Вика, смеясь, целовала бабулю и говорила: «Даже и не думай умирать. Вот еще новости! Мы скоро твой юбилей праздновать будем».

Но не отпраздновали, не дожила бабуля до восьмидесяти пяти. Алик помогал Вике с организацией похорон, ездил с ней везде, утешал, как мог. Стас звонил и тоже утешал Вику, просил прощения за то, что не успевает на похороны. Алик хотел устроить поминки в ресторане, но Нина Сергеевна и тетя Ната решительно отказались. Только на даче. Там, где был ее дом. Народу на похоронах было много. Хоть друзья дедушки и бабушки частью умерли или были слишком стары, но пришли все друзья родителей и много Викиных, которые часто бывали на даче. Для соседей по даче Алик заказал большой автобус. На кладбище стоял рядом с Викой. «Стас должен стоять, – подумала она, – но его никогда нет со мной». На даче готовили две соседки и Люба. Накануне Вика с Аликом привезли целую машину продуктов. Столы накрыли в столовой и на террасе. Наконец грустная церемония закончилась. Автобус повез в город тех, кто был без машин. Алик забрал Вику и девочек. Томка была с водителем, она поехала с Никитой и Вероникой, сказав, что отвезет их и приедет к Вике. Родители и Люба остались с тетей Натой.

Дома Алик сел к роялю и стал играть. Девочки сидели по обе стороны от Вики, прижавшись к ней. Они сидели притихшие, слушали музыку. Смерть была непонятна им, а музыка печальна и красива. Алик играл долго, пока не пришла Томка. Девочки ушли спать, Томка пила коньяк и плакала. Алик посадил Вику к себе на колени. Она свернулась клубочком, положив голову на его плечо, а он гладил ее по голове, как ребенка. Вике было тепло и уютно, не хотелось шевелиться и о чем-то думать. Не хотелось, чтобы наступало завтра. Так бы и сидеть под рукой Алика, чувствуя себя защищенной от всего.

Томка допила коньяк и уехала. Она теперь жила в загородном доме, громадном и нелепом, обнесенном трехметровым забором. Томка недавно вышла замуж за банкира. Банкир был очень богат и считал жену еще одним подтверждением своего статуса. Красивая, известная актриса, немного эксцентричная, но это особый московский шик. Сам банкир до девяностого года жил в Череповце и таких, как Томка, видел только в кино. Довольна ли она этим замужеством, Томка и сама еще не поняла.

Алик предложил Вике остаться у нее до утра. Ляжет на диване. Но она не согласилась. Не нужно. Она и так благодарна ему за все. Пусть идет домой и нормально выспится. Договорились, что Алик приедет утром и отвезет их на дачу. Вика хотела до приезда Стаса пожить там. Как-то поддержать маму и тетю Нату.

Все эти дни Алик провел возле Вики. На девять дней съездили на кладбище, на даче помянули. Народу было немного. Посидели, повспоминали, поплакали. Вика понимала, что Алик не заговаривает с ней о Стасе только потому, что случилось горе. Знала, что приезд Стаса его очень волнует, а их поездка в Болгарию совсем не радует. Но он просто приезжал каждый день на дачу, играл с девочками, отвлекал Нину Сергеевну и тетю Нату от грустных мыслей, шутил с Любой, играл в шахматы со Львом Ивановичем. От его присутствия всем становилось легче.

– Удивительный человек! – говорила Нина Сергеевна. – Настоящий друг. А сколько такта, деликатности! Сколько обаяния!

– Да, симпатичный парень, – отвечал ей муж. – Повезло Викусе. Сколько у нее настоящих друзей! Тамарочка, Лерик, Алик. Сережа, пока в Америку не уехал, всегда рядом был.

Нина Сергеевна снисходительно смотрела на него. Действительно, все мужчины не видят того, что происходит рядом.

Перед приездом Стаса Алик попытался завести разговор о том, что же будет дальше. Вика сделала вид, что не поняла, сказала, что после их возвращения из Болгарии будет сорок дней, и, вспомнив бабулю, легко заплакала. Алику пришлось утешать ее, и опасная тема миновала.

Стас прилетел рано утром. Вика смотрела, как он, улыбаясь, идет ей навстречу, с сияющими от радости глазами… «Что же мне делать со всем этим?» – мелькнула мысль. А Стас уже обнимал ее и, целуя, повторял: «Вика, Вика, Викусенька моя, красавица любимая». И она поняла, что счастлива.

По дороге купили цветов и заехали на кладбище. Постояли у могилы, Вика поплакала, Стас обнял ее и молча прижал к себе.

На даче встретили бурно, обнимались, целовались, смеялись, плакали – все вперемешку. Анечка не отходила ни на шаг. Ирочка спокойно разбирала два громадных чемодана с подарками. Множество блестящих пакетов и свертков, перевязанных ленточками. На каждом наклеена бумажка с именем. Ирочка откладывала подарки с незнакомыми именами и раздавала своим. Стас обнимал одной рукой Анечку, другой Вику, и лицо у него было счастливое.

– Не знаю, понравится или нет. Два сумасшедших дня провел в магазинах. Хорошо, что жены моих коллег помогали, без них вообще бы запутался во всех этих отделах. Торговые центры, как города, ни входа, ни выхода не найдешь!

– Да уж! – смеялся Лев Иванович. – Теперь оценишь мои подвиги. Ты-то вольный казак был, что хотел, то и покупал. А я по этим торговым этажам бегал с Ниночкиным списком, в перерывах между встречами, на которых решались проблемы мировой политики. А я думал о том, что, не дай Бог, не найду губную помаду Chanеl № 302. Представляешь мой ужас, Стас? 324 есть и 301 есть, а 302 нет. Как Ниночке на глаза показаться?

Стас с Викой смеялись. Нина Сергеевна укоризненно смотрела на мужа. Но подарками все остались довольны. Разошлись рано. У Стаса слипались глаза, сказывалась разница во времени.

На следующий день поехали в Зеленоград, отвезти подарки и повидаться с Анной Степановной. Стас хотел зайти в институт. Анечка поехала с ними. В машине Стас сразу же заговорил о своих планах.

– Викусь, пора нам определяться. У меня многое изменилось. Будем переезжать в Нью-Йорк. Вернемся из Болгарии, закончу свои дела здесь и в середине сентября назад. Сразу начну оформлять документы на вас. А ты пока будешь готовиться к переезду.

– Постой, постой. Какой Нью-Йорк? Ты же в Калифорнии работаешь? И какой переезд? Так вдруг? Что ты! Это просто невозможно, девочки учатся…

– Вот поэтому в Нью-Йорк, – перебил Стас. – Из-за тебя и девочек. Не совсем, конечно, из-за вас, мне тоже довольно интересное предложение из Колумбийского университета поступило. Помнишь, я тебе рассказывал, что в мае в Нью-Йорк летал? Они меня пригласили и такие перспективы расписали! Не хотел тебе по телефону говорить.

– Ура! В Нью-Йорк, в Нью-Йорк! – запрыгала на заднем сиденье Анечка. – Ну, мама, ты что! Соглашайся! Это же город мечты! Почему ты говоришь, что невозможно?

– Подожди, Анюта. Дай нам с папой поговорить.

– Да, солнышко мое, подожди пока. Вот слушай, Викусь, все это будет будущей осенью. Совсем не вдруг. У тебя целый год на подготовку. Во-первых, я должен закончить свою работу. Работа очень серьезная. Сейчас рано говорить, но думаю, что на уровне Нобелевки, как твой друг Сережа говорит. У него, кстати, дочка родилась, ты в курсе?

– Да, он звонил, я его поздравляла.

– Так вот, что я говорил? Ах да! В общем, как это часто бывает, тема была одна, а в результате исследований выявилось что-то более значимое и важное. Поэтому я задержался. Но по моим расчетам зимой или к весне я все закончу. Не хочу загадывать, но, похоже, это будет то самое, к чему я столько лет шел. То, что я хотел для тебя сделать. Помнишь, обещал тебе когда-то звезду с неба?

– Папуль, а тебе правда Нобелевскую премию дадут? – не удержалась Анечка.

– Может, дадут, может, нет – не знаю. Но выдвинуть, обязательно выдвинут. Дело ведь не в премии, а в пользе каждого открытия для науки. Знаешь сколько талантливых ученых в этой Силиконовой долине? И что там вообще происходит? Фантастика! Я-то попривык уже за пять лет, что туда езжу. А бедный Сережа с открытым ртом первые дни ходил. После наших пустых, закрытых лабораторий, после того, что наша наука приказала долго жить, после нищеты, в которой живут сейчас наши ученые. И вдруг попасть в центр высоких технологий! Туда, где созданы все условия для развития научных разработок, а они у Сережи есть. Когда он все это увидел, эти современные научно-исследовательские центры. Представляешь, что это для человека, который последние три года работал просто для себя, в стол, как говорится? Я рад за него. Хорошо, что уехал. Зато теперь родителям имеет возможность помогать.

– Но почему ты-то хочешь уехать из своего Паоло-Альто? Ты же пять лет почти в Стэнфордском университете, тебя все там знают, какой-то круг общения образовался. И вдруг Нью-Йорк, новая эмиграция…

– Да нет, Викусь, какая эмиграция! В Америке вообще нет негативного отношения к эмигрантам. А уж в научных кругах безразлично, какой ты национальности. Важно, какой ты специалист. Да у меня и в Колумбийском очень много знакомых. Сколько симпозиумов, конференций, награждений за эти годы было. Все, так или иначе, знакомы. Если не лично, то по работам. А в Стэнфорд я всегда могу вернуться, если появится что-то интересное. Хочу взять тайм-аут, с вами проводить больше времени.

– Звучит многообещающе! – улыбнулась Вика.

– Нет, правда, Викусь. Мне в Колумбийском предложили сказочные условия. Громадная зарплата, минимум лекций и две-три небольшие исследовательские работы в год написать. Свободного времени будет сколько хочешь. Хочу вам всю Америку показать и Европу по возможности.

– Мамочка, пожалуйста, поедем! Наконец все вместе будем жить, с папой.

– Посмотрим, Анюта, решим. А как же бабушка с дедушкой? Они тебя так любят, не жалко их одних оставлять?

– Ну, мамуля, мы же не насовсем. Будем приезжать на каникулы. И они будут к нам ездить.

– Конечно, Викусь, это вообще не проблема. Лев Иванович и Нина Сергеевна везде, как дома. Могут в будущем совсем переехать к нам.

– А тетя Ната одна останется?

– Знаешь, Викусь, когда ты мне сказала, что бабуля умерла, я сразу подумал, что можно тетю Нату забрать. И с юристом советовался. Буду оформлять всех, как семью. Я еще насчет Анны Степановны подумал. Она ведь совсем одна. А я так привык к ней. Тогда и вопрос с хозяйством решен будет. Есть кому помочь. Ты не против?

– Да нет, конечно. Но вряд ли они захотят поехать. На старости лет в чужую страну? – покачала головой Вика.

– Ну, посмотрим, постараемся убедить. От этого зависит, какое жилье снимать будем. Мне два варианта показали – дом и квартиру.

– А ты уже и жилье присмотрел? Ну и ну. Не похоже на тебя. Тратить время на такие обыденные хлопоты!

– Не издевайся, вредная! Администрация университета мне устроила эти просмотры. И встречу с юристом, и возможные квартирные варианты. Так хотят заполучить меня, что обо всем подумали. Даже школу предложили для детей.

– Ой, папуль, а ты правда нам и школу выбрал? Значит, поедем в Нью-Йорк? – оживилась Анечка.

– Да, выбрал два варианта близко от Вест-Сайда, того района, где, скорее всего, поселимся. Но со школой совсем не просто. В школу Святой Троицы вы вряд ли пройдете, а в Dalton School попробуем. Не такая престижная, как Святая Троица, но тоже очень известная.

– Что значит не пройдем? Из-за чего мы можем не пройти? – заволновалась Анечка.

– Нужно пройти вступительное тестирование. Довольно серьезное. Я взял программу, будете готовиться. И записал вас. Запись минимум за год, так что я успел даже чуть раньше.

«Внушительно подготовился, – подумала Вика. – Похоже, все пути к отступлению отрезаны. Что ж я Алику скажу? Он с ума сойдет. Что там по времени? Год? Ну, за год как-нибудь…» Но что «как-нибудь» представлялось смутно.

– Викусь, а ты что притихла? – встревоженно спросил Стас. – Ты против? Но другого выхода нет. Ты пойми, родная моя, здесь все для меня закончилось, будущего нет. Для детей тоже все безрадостно. Что их ждет? В стране – хаос. Стало еще хуже, чем при советской власти. Чем раньше девочки уедут, тем быстрее адаптируются, привыкнут. Слава богу, с языком у них нет проблем. Ты тоже привыкнешь, будешь писать. Господи, да ты такая энергичная, Викусь, обязательно придумаешь, чем заняться.

– Все правильно, Стас. Действительно для детей ничего хорошего в Москве нет. А что ты про Вест-Сайд говорил? Что это за район?

– Район замечательный. Мне его сразу посоветовали и повезли показывать – тихий, зеленый. И очень удобный. Там все рядом. Во-первых, две частные хорошие школы, во-вторых, мой университет. Это Верхний Вест-Сайд, рядом Центральный парк, Манхэттен. Вообще очень респектабельный, спокойный район, мне сразу понравился. Немного дороговато по сравнению с Калифорнией, но это же Нью-Йорк. Да и зарплата позволяет и хорошую квартиру, и хорошую школу, и хорошую машину. Лучшую тебе купим, Викусь! Лучше твоего бедняги «мустанга». А то что это такое? Моя принцесса опять на «Жигулях» разъезжает.

Анечка засмеялась. «Довольна, – подумала Вика. – Конечно, довольна, с папой в Америке. Сколько просила, чтобы он взял ее с собой. А вот как наша Иришка отреагирует? Боюсь, что с меньшим энтузиазмом». Под эти разговоры доехали до Зеленограда.

Квартира сияла чистотой. На столе большой букет разноцветных астр. Снова слезы, объятья, поцелуи. Анна Степановна, смеясь, вытирала заплаканные глаза и махала рукой на пакеты с подарками.

– Да что это такое! Мне, старухе? Ох, Стасик, что ты за человек. Только деньги тратить! Лучше бы детям лишнее купил. Вон Анюта – барышня уже. А у тебя их две!

– Всем купил, не волнуйтесь. Да и какая вы старуха? Мы еще с вами в Америку поедем!

– Да уж! Таких, как я, только в Америке не хватало. Нет уж, мой золотой, где родился, там и сгодился. Это вы, ученые, везде, как дома. Для вас наука – родина. А у нас тут сейчас какая наука? Совсем опустел институт-то. Вот пойдешь сейчас, сам посмотришь. Соседи ваши, Фомины, уехали в Германию, а Михаил Борисович из пятьдесят третьей квартиры, веселый такой, – в Израиль.

– Блантер уехал? Я и не знал. Про Фоминых мне Вика сказала, а про Мишу Блантера не знал. А я им подарки привез.

– Уехали. Вика тоже не знала. Я не говорила, у них горе такое, не до этого было. Две недели назад иду, а они грузятся в машину. Всем семейством с собакой Жулькой. Попрощались. «Доброго, говорит, здоровья вам, уважаемая Анна Степановна, счастливо оставаться. А мы отбываем на историческую родину. Будем вашу кулебяку вспоминать, Зеленоград, двор вот этот наш…» Жена-то его заплакала даже. Такие дела, Стасик. Иди, полюбуйся, что в институте творится. Весь первый этаж коммерсантам сдали, там теперь – что твой рынок. Только картошку не продают. Раньше-то! Пол блестит, дорожки красные, пальмы, вахтер сидит. Храм науки! И приходи скорее, обедать будем. У меня пирог горячий с морковью и яйцами. С мясом бы испекла, да какое нынче мясо! Собачина какая-то!

– Да зачем вы возились, Анна Степановна? Мы продуктов вам привезли и торт к чаю. Попили бы чайку, да и все, – укорила ее Вика.

– Ну, прям, чайку! Человек с дороги, а она – чайку… Борщ сварила на курице, баклажаны сделала, как Стасик любит. Ты возвращайся скорей, сам увидишь – там делать нечего.

Стас ушел, а Вика с Анной Степановной разговаривали о своих делах. Анечка читала, сидя за отцовским столом.

Рассказывать о планах Стаса на переезд Вика не стала, пусть сам поговорит. В успех этих переговоров она не верила. Рассказала про похороны, обе поплакали. Тетя Ната осталась одна на даче. Вика хочет ее сюда перевезти осенью. Что ей зимой на даче сидеть? Как Анна Степановна думает? Анна Степановна идею одобрила. Конечно, сюда, квартира прекрасная, парк рядом, можно пройтись. И она будет приходить, погуляют вместе или чайку попьют. Вдвоем все же веселее. А то и в кино сходят.

Вернулся Стас. Вид у него был грустный. Что за год с институтом сделали! Почти все лаборатории пустые. Нашел только Ларочку, ту светленькую, которой наш Сережа так нравился. Ей отдал подарки для девочек из лаборатории, она передаст. Знает, где живут. Все ушли. Только в нескольких отделах жизнь едва теплится. Встретил Хмельницкого и профессора Иванова. Работают из чистого энтузиазма. Зарплату давно не выдают. Рассказывали про наших – кто уехал, а кто черт-те чем занимается, чтобы заработать. Младшие научные сотрудники в Китай за барахлом ездят и на рынках продают. Гена Строганов, физик от Бога, бригаду организовал, квартиры ремонтируют, бани строят. Какой-то бред! А Вика еще сомневается, ехать или нет!

Пообедали, выпили по рюмочке за встречу. От предложения Стаса поехать в Америку Анна Степановна отказалась наотрез. И сколько ее ни уговаривал Стас, приводя все новые и новые доводы, она твердо стояла на своем.

– Не уговаривай ты меня, не могу. Кто будет за могилками ухаживать? Куда я, Стасик, от родных могилок? У меня здесь все. Убраться, цветочки посадить, в праздник прийти, свечечку поставить. Мне шестьдесят. Может, еще лет пятнадцать, двадцать проскриплю. А вдруг все изменится? Россия – она такая! Не угадать! И наука ваша опять пойдет полным ходом. Профессора да академики вернутся. Может, и ты, Стасик, приедешь? Вернешься, а квартирка в полном порядке. Чистота, порядок. Пирог на столе. И я тебя тут дожидаюсь. Вот Вика хочет тетю Нату свою сюда перевезти. Вот и будем вместе жить-поживать. Ты за меня-то не переживай, золотой мой! Что со мной сделается? Девочек надо увезти, это правильно. Хулиганство и разбой на каждом шагу. А я уж тут останусь, не обижайся.

Вика видела, что Стас расстроен, и старалась отвлечь его от грустных мыслей. Просила Анечку рассказать о летнем отдыхе в доме с экономкой, которая называла доллары – доралы, а себя – ехономкой. Стас печально улыбался. Вика подумала вдруг, что он, почти не помнивший родную мать, обрел ее в этой женщине. Она и не заметила, что они так привязались друг к другу. Считала, что просто повезло с помощницей по хозяйству. А оказалось, что Анна Степановна заботилась о Стасе не из-за денег, просто полюбила его, как своего сына, который погиб в Афганистане в самом начале войны. А следом умер от инфаркта муж. Никого у нее нет, кроме Стаса. Вот она и ждет его, бесконечно протирая пыль с книг в пустой квартире. Пока Вика весело и беспечно жила, перекинув заботу о муже на замечательную Анну Степановну, у них возникла трогательная привязанность друг к другу. Двое одиноких людей… Когда сегодня в машине Стас сказал о своих планах на переезд Анны Степановны, Вика подумала, какой же он добрый, жалеет одинокого человека. А он просто относится к ней, как к матери, которой у него не было. Анна Степановна, никогда не осуждая Вику, поняла одиночество Стаса и окружила его заботой и любовью. А она, Вика, все искала оправдания, уверяя себя, что у Стаса одна всепоглощающая страсть – наука. Все остальное второстепенно, и ему хорошо наедине со своей работой. «Печально! – подумала она. – Что-то у тебя, милая, ничего не ладится последнее время. Надо менять свою жизнь».

Но как поменять, Вика не знала, потому что боялась что-либо менять, надеясь, что все само как-то образуется.

На следующий день улетели в Болгарию. Перед отъездом Вика собралась с духом и позвонила Алику, не ожидая от разговора ничего хорошего. К ее удивлению, Алик говорил с ней без всякой обиды и раздраженности. Нежно и шутливо. Говорил, что любит, очень скучает и ждет. Вика вздохнула с облегчением, на душе стало спокойнее – все тягостные объяснения откладываются.

Две недели отдыха были заполнены с утра до вечера. Стас с девочками каждый день придумывали план развлечений. После веселой утренней возни на пляже они ездили по окрестностям, обедали в маленьких ресторанчиках, катались на лошадях, ездили в аквапарк и на аттракционы. Девочки без счета поглощали мороженое, которое называлось здесь «сладолед», и объедались пирожными в кондитерских под названием «сладкарницы». Слова их смешили, им нравилось, что папа с мамой веселились и придумывали разные смешные соревнования с ними на равных. Стас впервые за столько лет поехал с детьми на море, и они были в полном восторге от его затей. Даже Ирочка, которая в последний день перед отъездом дулась и капризничала, недовольная предстоящим переездом в Америку, забыла обо всем и активно участвовала во всех играх. Вечером, когда уставшие девочки засыпали, Стас со словами «наконец-то!» обнимал Вику, и ей казалось, что все вернулось на десять лет назад, и ничего нет, кроме их любви. Если ночью она чувствовала себя двадцатилетней студенткой, то днем возрастная планка опускалась еще ниже, и Вика была не старше своих дочерей.

– Мне нравится семейный отдых, – шептала она ночью Стасу.

– То ли еще будет! Вот посмотришь, как мы заживем в Нью-Йорке. Я буду самым лучшим мужем и отцом, наверстаю за все десять лет. Терпеливая моя девочка! Таких, как ты, и на свете не бывает. Как же я люблю тебя, единственная моя, неповторимая, прекрасная моя Викуся!

Когда вернулись в Москву, дни, оставшиеся до отъезда Стаса, замелькали еще быстрей. Вика бегала с документами. Делала переводы свидетельств о браке и о рождении, легализовывала в Минюсте и МИДе. Везде просила сделать поскорее, и ей шли навстречу. Стас ездил в Зеленоград, собирал и отправлял почтой нужные ему книги и записи. Девочки ходили в школу. Родители грустили. Внешне они ничем этого не проявляли, наоборот, одобряли планы Стаса. Но Вика видела, что мама растеряна от перспективы расставания с внучками. И на бодрые разговоры Стаса и Вики, что родители будут часто приезжать к ним, Нина Сергеевна согласно, без всякой радости кивала. Лев Иванович старался поддержать жену и описывал красоты и достопримечательности Нью-Йорка.

– Чудесный город! Необыкновенный! И Вест-Сайд – прекрасное место. Помнишь, Ниночка, в восемьдесят шестом году мы жили в замечательном отеле в Вест-Сайде? Тогда первый раз делегацию поселили в отеле. До этого только при посольствах. Но при Горбачеве пошли изменения. Прекрасный район. Тихий, зеленый и все рядом. Там ведь Метрополитен музей, музей Гуггенхайма. Я-то пробежался рысью, встреч в тот раз было очень много. А Ниночка походила основательно. Там еще какие-то хорошие музеи рядом. Да, Нинуля?

– Да, музеи есть. Будете ходить, – печально подтвердила Нина Сергеевна. – Даже Детский музей есть, девочкам интересно будет. Вообще есть что посмотреть…

– Конечно, есть. Замечательно, что ты выбрал Нью-Йорк, Стас, – бодро продолжал Лев Иванович. – Летом будете приезжать к нам. Летом в Нью-Йорке жарковато. И мы к вам выберемся. Наконец пройдусь и осмотрюсь без спешки, без магазинов, как настоящий турист-пенсионер. Обрастете знакомыми, скучать не придется. Сережа-то с семьей тоже переедет в твой университет?

– Нет, Лев Иванович, Сережа останется в Калифорнии. Он только начал. Сейчас занимается самостоятельными разработками в области компьютерных технологий. Ему там самое место.

– Хороший он парень, умница! Из твоих учеников пошел в собственные исследования, молодец! В общем, я рад за вас. А за нас не беспокойтесь. Все будет хорошо, – и папа весело подмигнул Вике, мол, все в порядке.

В такой суете пролетали дни. С Аликом она виделась один раз. Он вместе с Никитой и Томкой пришел на сорок дней. Все были грустны. Вика и тетя Ната немного поплакали на кладбище. Нина Сергеевна держалась хорошо. Народу собралось человек двадцать. Потом поехали на Алексея Толстого, помянуть. Там Люба и Анна Степановна уже накрыли стол. Алик вел себя абсолютно естественно. Пожал руку Стасу, поговорил с ним ровно столько, сколько требовало приличие. Через час они с Никитой простились и ушли. Вика проводила их до двери. В прихожей оба поцеловали ее. Алик погладил Вику по руке, сказал: «Держись, малыш» и ушел. Вот и вся встреча. Но времени даже просто заехать в галерею у Вики не было.

Наступил день отъезда, и Вика повезла Стаса в аэропорт. Девочки поехали с ними, по такому случаю школу пропустили. В машине Стас договаривался о серьезном отношении к подготовке по той программе, что он привез. Девочки кивали, соглашаясь. Ирочка, после уговоров деда и его рассказов о Нью-Йорке, примирилась с переменами и предстоящий переезд воспринимала вполне терпимо. В аэропорту Аня долго не отпускала Стаса, на глазах у нее блестели слезы. Ирочка попрощалась спокойно и стояла, ожидая Вику и сестру. Вике было грустно. Этот месяц так сблизил их, что расставаться не хотелось. И мысль об отъезде в Америку больше не пугала ее. Если Стас всегда будет рядом, она согласна уехать.

Завезла девочек к родителям, чтобы они занимались под присмотром бабушки, и поехала в галерею. Надо было увидеться с Аликом. Какой смысл прятать голову в песок, как страус? Все равно он узнает обо всем, как только придет к ним. Его любимица Анечка тут же и расскажет. Девочка просто бредила этим переездом к папе, постоянно строя планы их будущей жизни в Нью-Йорке.

В галерее кипела жизнь. Люди, смех, разговоры. У Вики поднялось настроение. Алик и Никита были оживлены и веселы. На столе стояло шампанское и бокалы.

– Что празднуем? – спросила Вика после объятий и поцелуев. Алик наполнил бокал и протянул ей.

– Давай, Викусь, за будущего отца! За моего друга, за нашу Вероничку и за наследника!

Вика посмотрела на Никиту. Вид у него был растерянно радостный.

– Ничего себе новость! Ну, тогда за наследника, поздравляю! – она выпила. – Ну и Вероничка! Ничего мне не сказала…

– Только сегодня решили обнародовать, – улыбнулся Никита. – Вечером в ЦДЛ будем отмечать. Так что вы, Вика, с корабля на бал.

Алик, улыбаясь, обнял Вику.

– Тебе домой нужно заезжать или отсюда поедем?

– Нет, я обязательно заеду. Нужно красоту навести, я прямо из аэропорта.

– Ты и так красивая. Загорелая, загадочная…

– Что же во мне загадочного, милый? Суета, сборы, проводы, капризы детей…

– Ты всегда загадочная, Викуся. Никогда не знаешь, что у тебя на уме.

– Не придумывай. Это у вас здесь сюрпризы, да еще какие!

– Да уж! – засмеялся Алик. – Действительно сюрприз! Но я рад, что они решились. Никита немного обалдевший пока, но держится молодцом. Ладно, ты собирайся, а я к семи за тобой заеду. Успеешь?

– Успею. Только не раньше семи, я тогда еще маникюр поеду сделаю.

– Договорились, – Алик поцеловал ее. – Беги!

Ровно в семь он приехал и в прихожей притянул к себе Вику.

– Красивая! – прошептал он, целуя. – Как же я соскучился по тебе!

– Подожди, милый, – Вика попыталась освободиться, но он не отпускал. – Подожди, не сейчас! Ну, Алик, всю красоту смажешь, ну хватит, хватит, потом… – Он отпустил, и Вика легко коснулась его щеки. – Я тоже соскучилась очень, – сказала она, чтобы не обидеть его. – Поехали, да?

Вечер был шумным, веселым. Над Никитой подшучивали. Четвертый раз женат и, наконец, готов стать главой семьи. Пили за мужество Вероники, решившей сделать из него образцового семьянина.

– Молодец Вероничка! – сказала Томка. – Правильно. Никто не решился ему родить, а она умница. Вот посмотришь, Викусь, он еще хорошим отцом будет и с ней проживет душа в душу до старости. Потому что Вероника мудрая. А дети – это такая прелесть. Дура я, что не родила от Илюшки!

– Да тебе и сейчас не поздно. Съемок нет, ничем не занята. Рожай, Томка, я крестной буду.

– От кого, Викусь? С Илюшкой любовь была, да и порода там, гены. А от этого… какие же могут быть дети! Чем он вообще занимался, разлюбезный мой? Может, старушек убивал и грабил? Откуда такие деньжищи?

– Не фантазируй, Томка. А как он, кстати, насчет наследника, не предлагает тебе осчастливить его?

– Да нет, его это мало волнует. Потом у него же двое своих есть в Чебоксарах этих.

– Ты говорила, он из Череповца?

– Да не один хрен? Раньше их знать не хотел, как же, не престижно! Но потом, видно, понял, что они его наследники, других не будет, от меня во всяком случае. В Англию отправил летом, учиться там будут.

– Ну, вот видишь, а ты его ругаешь!

– Да черт с ним. В общем, Велехова, не быть мне бабушкой на старости лет. Твоих внуков нянчить буду.

– Кончай, Томка, у тебя все впереди, какие наши годы! Ты еще устроишь нам и не такой сюрприз, я тебя знаю.

Томка улыбнулась, но весь вечер была непривычно тиха. Расходились поздно. Когда сели в машину, Алик спросил:

– На Бронную поедем?

– Ой, нет, Алик, милый, не сегодня. Устала ужасно. Завтра девочек в школу везти, Люба в собес к девяти поедет. Я сегодня не спала почти… – потом, поняв, что это звучит как-то двусмысленно, добавила: – Ирка капризничала весь вечер, пришлось ночью собираться, подарки упаковывать для Сережкиной дочки. Так до утра провозилась.

И почувствовала, что щеки залило румянцем при воспоминании об этой ночи. Хорошо, что в машине темно. Алик ничего не ответил, молча доехали до Неждановой.

– Спокойной ночи, – сказала Вика, целуя его в щеку.

– Спокойной ночи, – он никак не ответил на ее поцелуй.

– Какие планы на завтра? Увидимся?

– Как хочешь, Вика. Захочешь увидеться – увидимся. Я в галерее, дорогу знаешь, – холодно ответил Алик.

– Я приеду завтра. Часов в двенадцать, да? Может, сходим пообедаем куда-нибудь?

Алик молча пожал плечами. На Вику не смотрел, просто ждал, когда она выйдет из машины. Обычно он провожал ее до подъезда, даже на два шага не отпуская ночью одну. Вика вздохнула и захлопнула дверь. Обиделся. Что ж… понять его можно. Но и он тоже мог бы проявить деликатность. Она только что проводила мужа, целый день на ногах, вечер затянулся до ночи. Ну что обижаться? Вика чувствовала, что разговор завтра будет не из приятных.

На следующий день они сидели на веранде маленького грузинского ресторанчика. День был тихий, солнечный. Бабье лето, последние теплые денечки. Алик был задумчив, спокоен. Никакой инициативы не проявлял, молча слушал Вику, курил. Ее это настораживало. Она готовилась к резким возражениям, к уговорам, к тому, с какой горячностью он будет приводить доводы в пользу их союза, к их обычным спорам, даже к оскорблениям. А потом, опомнившись, будет просить прощения, называть себя идиотом и скотиной, говорить, как сильно он ее любит. И очередной «серьезный» разговор закончится ничем – все останется по-прежнему. Спокойствие Алика ее нервировало, и Вика взяла неверный тон. Она говорила о планах Стаса на воссоединение семьи с легкой беззаботностью, так, между прочим… Анечка загорелась, а Ирка категорически против. Конечно, неплохо, чтобы они учились в хорошей нью-йоркской школе, но еще неизвестно, пройдут ли тестирование. Анечка-то, конечно, пройдет, но вот Иришка? Ну не отдавать же ее в обычную государственную школу. Нет, весь смысл этой затеи только в хорошем образовании для детей. Конечно, Стас беспокоится, такой возраст у девчонок, нужно уже думать об их будущем. Что их ждет в Москве? Да ничего хорошего. И получить гринкарту совсем неплохо. Пусть будет. В общем, можно попробовать. Загадывать ничего нельзя, но, возможно, придется съездить на полгода. Да, полгода – максимум. И документы будут готовы, и с девочками все определится. Как приживутся, какое общение у них будет, смогут ли учиться. В общем, сейчас рано говорить, поживем – увидим.

Алик по-прежнему молчал, никак не комментируя Викин рассказ. Ей стало обидно. Ну что он из себя строит? Делает вид, что ему безразлично? Неужели за этот месяц разлюбил? Она вспомнила, с какой страстью он целовал ее вчера в прихожей. Нет, не разлюбил. Тогда что? Может, все это ему надоело? И, разозлившись, спросила:

– Что ты молчишь? Как тебе эта идея насчет американского образования?

Алик пожал плечами.

– Нормальная идея, почему не попробовать?

Он замолчал, и Вика совсем растерялась. Что он тут изображает? Оскорбленную жертву? Или ему действительно плевать? Разум подсказывал ей оставить все, как есть. Она рассказала ему о планах своего мужа, он в курсе – ну и все. И очень хорошо, что никак не прореагировал. Надо сменить тему, поговорить о чем-то другом. О Веронике, о галерее, о новых картинах, о его планах на этот сезон в арт-кафе. Разговор, которого Вика так боялась, закончен. Она проинформировала Алика о грядущих переменах, он, к счастью, довольно спокойно к этому отнесся. Но Вику слишком задело это спокойствие, чтобы прислушаться к голосу разума. Ей нужно знать причину такого безразличия. Пусть даже они поссорятся, но она должна выяснить, что у него на уме. И понимая, что совершает ошибку, спросила:

– Это все, что ты можешь сказать?

– А что еще ты хочешь услышать? Ты поделилась со мной своими семейными планами, я их одобрил. Ты мне все это рассказала с какой целью? Хотела посоветоваться со мной? Как с другом? Тебе просто нужен дружеский совет? Томки рядом не оказалось, ты решила обсудить это со мной. Правильно?

– При чем здесь советы, дружба какая-то… Я тебе рассказываю, потому что мы близкие люди и тебе не должно быть безразлично… – Вика запнулась, увидев в глазах Алика знакомый злой блеск, не предвещавший ничего хорошего.

Она, как последняя дура, угодила в ловушку. «А могла промолчать, и ничего бы не было», – мелькнуло в голове.

– То есть мы с тобой – близкие люди? – с иронией спросил Алик. – Ну и насколько мы близки? Я тебе не брат, не дальний родственник и уж точно не друг, вроде душки-Лерика или твоего малахольного Сережи. Так кто я для тебя, Викусь?

– Я думала, мы любим друг друга и тебе не все равно…

– Замечательно! – перебил ее Алик. – Это «мы» я, конечно, ставлю под сомнение, но не буду сейчас придираться. Давай исходить из того, что мы любим друг друга. И как давно мы любим друг друга?

– Что ты хочешь доказать мне, Алик? Да, мы давно вместе. Да, нужно что-то изменить. Но я не знаю или не могу, или у меня не получается, чтобы всем было хорошо. Почему ты всегда меня во всем обвиняешь?

– Успокойся, Вика. Я тебя еще ни в чем не обвинял. Спокойно выслушал все. Да, мы давно вместе и любим друг друга. Ни много ни мало, а скоро семь лет. Я спросил, кто я для тебя? Давай попробуем разобраться. Вначале я был твоим любовником, и ты изменяла Стасу со мной. Это длилось, возможно, год. Обычный треугольник. Я тогда не строил никаких планов на будущее. Просто хотел быть с тобой. Страсть, ревность, любовь до ненависти, восхищение… В полном смысле готов был целовать следы твоих ног. Иногда злость, так бы и придушил! Иногда хотелось заплакать от нежности к моей мучительнице. И счастлив был, не задумываясь, лишь бы ты была рядом! Но потом все изменилось. Большую часть года мы проводили вместе. Каждый день, каждый вечер. Мы вместе обедали, ужинали, обсуждали свои дела, проблемы, планы. Мы спали в одной постели. Мы ездили отдыхать, мы вместе развлекались и воспитывали детей. Твои дети, Вика, проводили со мной гораздо больше времени, чем с родным отцом. Своих у меня нет, поэтому не с чем сравнивать, но я люблю девчонок, как своих. Я люблю их так же, как тебя. Да, признаю, Иришку меньше, чем вас двоих. Виноват. Но с ней я занимаюсь больше, чем с Анютой. О ней я думаю и строю свои отношения гораздо серьезней и ответственней. Ирка – непростой ребенок. И я вижу, как она изменилась в лучшую сторону. Ей, конечно, далеко до Анюты, да она никогда и не сможет стать такой, но Ирка стала спокойнее и терпимей. Ты можешь возразить, что она просто выросла. Может быть. Но все же думаю, что многое произошло благодаря моим усилиям. Я привил твоим детям любовь к музыке, я ходил с ними в театр, музей, читал им хорошие книги и развлекал их, когда они болели. Я никогда не покупал им подарков просто так, лишь бы подороже. Нет, я всегда исходил из их вкусов, интересов, увлечений. Любовники, Вика, всем этим не интересуются. Я подружился с твоими родителями, а это было непросто. Тетя Ната и даже Люба для меня близкие люди. Потому что это твои родные и близкие. Я никак не попадаю в категорию любовника. Я твой муж. Невенчаный, тайный, но муж. И вот ты мне рассказываешь, что родной отец твоих детей, гениальный ученый, живший десять лет своей жизнью, вдруг понял? Дошло, наконец! Озарило его! Самое важное и ценное в жизни не его гениальные открытия, а жена и дети! И он развил бурную деятельность. Меняет университет, город, все планы ради своей семьи. Он вспомнил, что у него есть семья! И он готов посвятить им все свое время. Для этого он забирает их в Нью-Йорк. Мою Вику и моих девочек! И ты мне, фактически своему мужу, рассказываешь об этих планах и спрашиваешь, как мне эта идейка? У тебя с головой-то как? В детстве не падала? Мало того, что несешь полный бред, так ты еще не хочешь, чтобы я оставался безразличным к этим бредням.

– Все совсем не так, Алик. Ты, как всегда, преувеличиваешь, чтобы я еще раз почувствовала свою вину. Я не оправдываюсь. Возможно, я нерешительная и слабая, боюсь причинить боль кому-нибудь, но я действительно люблю тебя и ужасно благодарна за все.

– «Ужасно благодарна». О Боже! И это писательница! Но не в этом суть. А насчет «причинять боль», так я знаю по крайней мере одного человека, с которым ты особо не церемонишься. И не задумываешься – причиняешь ты ему боль или нет. И за семь лет ты достигла в этом совершенства.

– Алик, милый, ну зачем ты так? Уж тебе-то точно я не хочу делать больно. Прости, если это случалось. Я не нарочно. А что касается переезда в Нью-Йорк, то все совершенно не так. Это пока только разговоры. Просто мы обсуждали такой вариант. У меня и в мыслях нет поселиться там навсегда. Да и когда это еще будет! Через год. За год столько может измениться. Даже если мы поедем, то не думаю, что надолго. Получим гринкарту и назад. Или я вернусь, а девочки год там проучатся. Посмотрим, что из этого выйдет. Да придумаю я что-нибудь!

– Ты уникум, Вика, просто уникум. Вот меня угораздило! Сама-то веришь в то, что говоришь? А ты знаешь, что такое гринкарта? Уверен, что даже не поинтересовалась. А Стас твой прекрасно знает, поэтому и сидел в Америке больше, чем полгода в году. Сейчас уж, наверное, паспорт может получить. А ты, моя девочка, получив эту гринкарту, должна будешь полгода без выезда проводить в Америке. И так пять лет. А если уедешь на год, то гринкарта твоя пропадает. Вот так, для сведения.

– Подожди, Алик, но можно что-нибудь придумать, если оставаться там по полгода. А может, ты приедешь? А что, откроете филиал галереи в Нью-Йорке. Сейчас на русское искусство бум. Ты там, Никита здесь, я буду тебе помогать. Будем ездить туда-сюда. Выставки устраивать. Знаешь, как там можно раскрутиться с картинами!

Она говорила и видела, как меняется лицо Алика – губы плотно сжаты, взгляд холодный, даже слегка презрительный. «Да что я такого сказала? Что он так смотрит?» – подумала Вика и замолчала.

– Я думал, ты умнее. Или меня за полного идиота держишь? Ты хоть сама понимаешь, что говоришь?

– A что я такого сказала?

– Вика, ты действительно думаешь, что ты такая необыкновенная и распрекрасная? Думаешь, ты единственная женщина на земле, обладающая столь многими достоинствами, что и равных тебе нет? Ты сама понимаешь, что говоришь? Это даже не безнравственно, а просто отвратительно. Предлагать мне переехать с тобой, ежедневно обманывать твоего мужа, продолжать это представление! Ты действительно уверена, что я, как ручная обезьяна, буду прыгать рядом, пока тебе это не надоест? Я знал, что у тебя невысокие моральные устои, меня это даже иногда забавляло, но не до такой же степени! Ну, какие-то нормы существуют!

Вика слушала его и не понимала, за что? Она не вкладывала никакого смысла в свои слова, просто говорила, чтобы отвлечь Алика от больной темы, внушить, что она, Вика, никуда от него не денется, будет рядом. Хотела как-то смягчить саму мысль о неизбежной разлуке. Зачем он с таким презрением? Ей стало так обидно, что защипало в глазах от подступивших слез.

– За что ты так, Алик? Я ничего плохого не хотела. Я думала тебя как-то отвлечь. Чтобы ты знал, что я всегда… Я всегда, – слезы душили Вику, слова застревали в горле. Она видела тревожный взгляд Алика и не могла больше сдержать слез. Они текли по щекам, а она все хотела объяснить ему, что она не такая ужасная. – Я хотела давно, я знаю, это плохо, конечно, понимаю, но ничего не могу поделать. Я же люблю тебя… не получается никак. Ну что я могу? Мы же пытались много раз… и ты, и я… хотели расстаться… потом опять, все сначала… Невозможно. Не знаю. Я совсем запуталась. Все что-то хотят от меня, а я не знаю, как мне… как мне… ну чтобы всем хорошо… Не получается… Разве я виновата? Я же как лучше. А ты говоришь… говоришь, что я… ужас какая. Зачем?

Руки Алика обнимали ее, она уткнулась головой в его плечо. Когда он успел сесть рядом? Но сразу стало легче. А он гладил ее по голове и приговаривал:

– Ну, все, все. Успокойся, маленькая моя. Бедная моя, бедная! Девочка моя. Ну не плачь, не плачь, хватит. Прости, Викусенька. Ну не надо. Я дурак, просто идиот. Это от ревности, от злости. Прости меня, солнышко мое, моя радость. Вот я, идиот, девочку мою обидел! Ну, пожалуйста, Викуль, не плачь, у меня сердце разрывается! Ты хорошая, ты лучше всех. Все обижают мою девочку, мою хорошую, самую любимую…

Как будто когтистая лапа, сжимающая ей сердце, разжалась. Стало так тепло, уютно, слезы высохли. Вика подняла голову и посмотрела на Алика. Увидела глаза, чуть насмешливые, но полные любви. И улыбнулась ему. И тут вдруг в голове прозвучал Томкин голос: «Да куда он от нас, лицедеек, денется!» Вика вздрогнула, неужели она притворялась? Нет, она плакала по-настоящему, без всякого актерства.

– Что ты, Викусь? – тревожно спросил Алик, заметив, как она вздрогнула. – Все хорошо, малыш. Не будем больше, да? Хочешь, уедем куда-нибудь? В Питер? Побродим там пару дней. Можно сегодня вечером рвануть… А, Викусь?

– Не получится, завтра с мамой поедем на Песчаную в бабушкину квартиру. Она хочет посмотреть, что там взять на память, а что отдать. Потом на дачу, будем тетю Нату уговаривать в город переезжать.

– А девочки где будут после школы?

– У родителей. Пообедают и будут заниматься с папой.

– Хочешь, я возьму их погулять в парк, если погода такая же будет? Соскучился без них.

– Ну, если у тебя время есть. Созвонись тогда с папой или с Любой. А вечером ко мне привезешь, я часам к шести уже вернусь. Ужин приготовлю, посидим дома.

– Давай, Викусь, а мы по дороге в «Глазурь» заедем, возьмем пирожных к чаю. Вечером музыкой позанимаемся. Наверно, все лето к роялю не подходили?

Вика посмотрела на Алика и улыбнулась. Господи, какой он хороший. Зачем им ссориться? Что она без него будет делать? Погладила Алика по щеке и спросила:

– Тебе в галерею нужно возвращаться? Может, поедем на Бронную?

Алик перехватил ее руку и поцеловал ладонь. Когда подъезжали к его дому, в голове опять раздался насмешливый голос: «Молодец, Велехова, нужно укреплять завоеванные позиции!» Вика вздохнула, что за глупость лезет в голову?

Следующим утром она с мамой ходила по сумрачной большой квартире. Знакомые с детства вещи – старинные лампы, картины, книги, множество фарфоровых фигурок на серванте. Вика взяла балерину в розовой пачке, провела пальцем, стирая пыль. Кусочек хрупкой сеточки на юбке был отколот. Это она в детстве украдкой отломила, так легко ломалось, не верилось, что стекло. Когда умер дедушка, ей было шестнадцать лет и в реальность смерти не верилось. А смерть бабули была вполне реальной. И место, которое она занимала в Викиной жизни, оказалось пустым. Эта пустота была безнадежной и горькой. У Нины Сергеевны глаза тоже были влажными. Она, вздыхая, собрала в большую сумку альбомы с фотографиями, документы, письма.

– Ну, вот и все, Викусь, поехали. Надо оценщика пригласить как-нибудь… Дедушка твой все это из Германии привез после войны. Пусть оценят, возможно, мебель и картины представляют интерес.

– Хорошо, мамуль, я Алика сначала попрошу посмотреть.

– Ах да! Совсем из головы вылетело, что он может сказать, чего все это стоит.

На даче тоже было грустно. Все напоминало о бабушке. Тетя Ната решительно отказалась переезжать в Зеленоград, не хотела бросать дом.

– Да что с этим домом сделается, Ната? – уговаривала Нина Сергеевна. – Соседи присмотрят. Что ты тут одна будешь сидеть? У Стаса в квартире все обустроено, поликлиника рядом, магазины, парк. А здесь у вас электричества по три дня не бывает.

– Да, вот с электричеством, конечно, беда, – соглашалась тетя Ната. – Раньше летом, в грозу выключали на час, на два. Но чтобы зимой – никогда! Воруют провода, ремонтировать не на что, все развалилось. Летом-то ладно, а зимой люди с работы возвращаются, хоть глаза выколи. Все с фонариками теперь. От электрички вместе идут, одной-то страшно. Хулиганят, сумки вырывают у женщин.

– А я тебе что говорю? В городе спокойно жить будешь, и мы не будем переживать за тебя.

– Нет, Ниночка, не уговаривай. Дом не брошу. Да и привыкла я здесь за столько лет. Кто тут присмотрит? Участки громадные, соседи не услышат ничего. Залезут, ограбят, напакостят, переломают все. Уж сколько случаев прошлой зимой было. А когда свет горит – никто не полезет.

– Да вы только что говорили, что электричества по три дня не бывает. Соглашайтесь, тетя Ната!

– Нет, Викуся, не могу. У нас тут с тетей Леной такой порядок, чистота. Она этот дом любила. И дядя Сережа, когда жив был, тоже любил. А теперь их нет и дом бросать? А что мне электричество? Свечи есть, керосиновая лампа… Слава богу, газ у нас – тепло и телефон работает нормально.

– В Зеленограде вам веселей будет. Анна Степановна в соседнем доме живет, вместе гулять будете, телевизор смотреть.

– Спасибо, Викуся, спасибо, деточка. Зима быстро пролетит, а весной тут работы полно. Все посадить, поливать, пропалывать. Летом приедете, а здесь красота! Все свое, с огорода, девчонки ягод наедятся…

– Ох, Ната, да кто приедет? Уедут они! Мы с Левой только будем. Так что ты не вздумай надрываться с этим огородом! Ты куда столько компота накрутила? Лучше бы отдыхала, книжки читала. Все возишься, себя не жалеешь…

– Да что ты, Нина, куда же мне яблоки девать? Девочки зимой с удовольствием компот пьют. Ведь из антоновки, сахара мало, сплошные витамины! Я вот вам яблок две корзины приготовила. Сладкие – поесть, а покислее – Любе, шарлотки печь. Возьмете в город.

На обратном пути Вика спросила, почему тетя Ната одна. Она же вроде была замужем?

– Да была, детей, правда, не было. Недолго этот брак продлился, развелись. Я подробностей не помню, мы с Левой за границей жили.

– А как она в Москву попала? Они ведь где-то далеко жили?

– Да, в Таджикистане. Отец ее там служил. Он с дедушкой с военного училища дружил. Потом женился на его сестре и уехал в часть. Папа мой в академию поступил, после войны в Генштабе работал, а они так и мотались по гарнизонам. Ната старше меня на пять лет. Жили в военном городке, отец у нее до майора дослужился. Ната после школы в педагогический поступила и замуж вышла за таджика. Не знаю, почему развелись – давно было. Она вернулась к родителям, работала в школе. Отец умер, потом тетя заболела и тоже умерла. Папа на похороны поехал и Нату сюда забрал. Прописал в Клязьме, в Москве в то время невозможно было. Устроил на работу, библиотекарем в Генштабе. Жалел ее очень, рано родители умерли. Мама все замуж ее хотела выдать. Был у Наты какой-то вдовец, отставник, когда она уже здесь жила и в школе работала. Долго встречались, но что-то не получилось. У него дом рядом, в Мамонтовке. Дети его, по-моему, не захотели, не знаю. А потом Ната уже так одна и жила. После папиной смерти мама на дачу переехала. Вот и вся Натина жизнь.

«Бедная тетя Ната, – подумала Вика. – Такая добрая, красивая, а прожила одна. Печальная старость в пустом доме. Надо попробовать уговорить ее хоть на зиму в город перебраться».

В конце сентября Вика занялась ремонтом в бабушкиной квартире. Приятельница, бывшая актриса, работающая в агентстве недвижимости, посоветовала сдать квартиру в аренду. Но надо было сделать ремонт. Евроремонт, уточнила она.

– Сколько слышу это слово, а никак не могу понять смысла. Что это за евроремонт, Викусь? – спросила мама.

– Да ничего особенного, – засмеялась Вика. – Просто стандартная, безликая квартира, похожая на номер в отеле. Крашеные светлые стены, белые двери, окна со стеклопакетами и нейтральных цветов санузел. Желательно два.

– А при чем здесь евро? – удивилась мама.

Вика пожала плечами. Приятельница уверяла, что после ремонта квартиру можно сдать иностранцам за тысячу долларов в месяц. Вика отнеслась к этому с сомнением, но ремонт сделала. Помог, как всегда, Алик. Нашел хорошую бригаду молодых, непьющих ребят. Отобрал часть мебели, картин и фарфора для продажи в антикварном магазине. Остальное упаковали и перевезли на дачу. Пустая квартира выглядела огромной. Вика хотела привлечь Илью, чтобы посоветовал насчет несущих стен и второго санузла, но Алик привел совсем молодого архитектора, и тот с энтузиазмом взялся за дело. Кухню соединили с гостиной, и получилась большая сорокаметровая комната. А из ванной и раздельного туалета легко получили два санузла в спокойных бежевых тонах с ванной и душевой кабиной. Вообще вся квартира вдруг сделалась светлой, солнечной, совершенно не напоминавшей прежнюю, с тяжелыми гардинами и резной мебелью. Ремонт был закончен к Новому году. «Абсолютно рекордные сроки!» – сказал молодой архитектор.

Ремонт, дети, галерея, Алик, подруги, вечеринки и праздники. Время летело, Вика всегда куда-то торопилась. Иногда они с Аликом проводили вечера дома на Бронной или у нее с детьми. Это были чудесные, тихие вечера, наполненные нежностью, музыкой, смехом. Алик не заводил разговоров об отъезде, лишь раз заговорил об этом с Анечкой. Девочка ждала переезда с нетерпением. Программа тестирования не представляла для нее сложности, и к зиме она полностью подготовилась к поступлению в новую школу. Анечка много читала об Америке и о Нью-Йорке и любила рассказывать Алику, что она узнала нового и интересного.

– Ты уедешь, Анюта, а как же мы? Дедушка, бабушка, я? Мы ведь будем скучать по тебе.

– Я буду вам писать, и можно говорить по телефону. А летом мы приедем на каникулы и увидимся. Я тебе разные интересные сувениры привезу.

– Спасибо, мой котеночек, но все равно без тебя очень грустно будет. Уедет мой веселый колокольчик! Бедный я, бедный. Останусь совсем один.

– Ты не думай, Алик, я тебя не брошу. Когда вырасту и у меня будет своя семья и дети, ты приедешь жить к нам. Вот Анна Степановна боится ехать в Америку, но ты же не боишься, правда? Сейчас у тебя галерея, много разных дел, но когда станешь пожилым, как мой дедушка, я буду о тебе заботиться.

– Ах, ты моя умница-разумница! – Алик растроганно гладил ее пальчики. – Ты наш солнечный зайчик, Анюточка! Конечно, я буду рад, если ты будешь обо мне заботиться, но до старости еще далеко и мне тебя будет очень не хватать. Тебе так хочется уехать в Америку? Разве здесь, с нами, тебе плохо?

– Нет, мне очень хорошо! И школа, и друзья. Но мы здесь все вместе, нам весело, а папа там совсем один. Знаешь, Алик, мне всегда так жалко папу. Он очень добрый и такой необыкновенный! Мой папа делает замечательные открытия, а о нем в Америке никто не заботится. Приходит убираться женщина, которая даже по-английски не говорит, только по-испански. Они друг друга просто не понимают. Папа смеется, когда рассказывает, а мне грустно. Разве так должен жить настоящий ученый? И он такой рассеянный, может целый день не есть. Анна Степановна рассказывала, что ему нужно обо всем напоминать. А я уже умею кое-что готовить, меня тетя Люба научила. Она говорит, что мы большие и должны хоть что-то уметь. Ирка не хочет, а мне нравится. Я и салат умею делать, и для винегрета все нарезать, еще вот суп научусь варить. Понимаешь, почему я хочу с папой жить? А не оттого, что мне Нью-Йорк нужен.

Вика прислушивалась к разговору, видела нежность на лице Алика и серьезное личико дочери. Да уж, действительно, какой-то солнечный свет, а не девочка. Двенадцать лет, а сколько доброты и ответственности! Зато Ирочка заявила всем, что если в Нью-Йорке ей не понравится, если дети в школе будут противными, а учителя строгими, она сразу же уедет в Москву.

– Конечно, ты привыкла, что в школе все вокруг тебя прыгают, поэтому и не знаешь ничего. А там никто не будет тебе за красоту оценки завышать. Придется засесть за учебники. Уедет она! Что? Одна жить будешь? – горячилась Анечка.

– Уеду, вот увидишь! Буду жить с бабушкой и дедулей. Или с мамой. Она же меня не бросит, со мной поедет. А ты с папой живи, американка!

– Эх, ты! – укоряла сестру Анечка. – Как тебе только не стыдно. Мы же семья и должны вместе жить. А ты эгоистка, всегда о себе думаешь. Ну и уезжай! А мама никуда с тобой не поедет. Мы будем вместе жить, а ты одна.

– Посмотрим! – усмехнулась Ирочка. – Никогда меня мама не бросит! Тебе назло уеду, надоела ты мне, Анька.

Вику эти перепалки расстраивали, и она задумывалась, а что если Иришка и правда не захочет оставаться в Нью-Йорке? Но с Аликом этого не обсуждала, предпочитая вообще избегать разговоров об отъезде. Отношения у них были нежно-мирными, пусть бы и оставались такими до отъезда.

Встречать Новый год родители с девочками собирались на даче. Туда, как всегда, должны были приехать их друзья. Хотелось немного развлечь тетю Нату, да и детям покататься на лыжах и подышать воздухом не помешает. Утром Алик отвез всех в Клязьму, помог установить елку, чтобы девочки наряжали, и взял с Любы слово, что подарки до утра она им не покажет. Девчонки в деда Мороза, конечно, не верили, но традицию нарушать нельзя. Подарки утром под елкой.

Вика целый день занималась собой. Они тоже собирались на дачу в Переделкино. Праздничным столом занимались мужчины. Никита поехал с утра. Он жарил гуся и должен был варить хаш на следующий день. Предполагались шашлыки и многое другое. Вика взяла целую корзину Любиных пирожков с капустой и мясом. Алик, как человек на кухне бесполезный, отвечал за музыкальное оформление вечера. Томка встречала Новый год вместе с банкиром и жаловалась Вике, что у нее заранее скулы сводит от зевоты. «Тоска, скука, напыщенность и дурной тон, – резюмировала подруга. – Хорошо бы подсыпать ему в шампанское снотворного и свалить к вам, в Переделкино!» Вика посочувствовала, компания у них собиралась веселая, жаль, что Томки не будет. По дороге заехали за Вероникой. Она чуть округлилась, но чувствовала себя хорошо и, смеясь, рассказывала, как Никита штудирует книгу «Наш ребенок».

Было весело и шумно. После двенадцати пошли по соседним дачам, поздравлять знакомых. Кто-то приходил к ним. На улице разожгли костер и танцевали на снегу. Под утро разбрелись по комнатам и диванам. Алик заснул в кресле. Вика видела, что ему неудобно, но будить не стала, только подложила подушку под голову и укрыла пледом. Весь поселок угомонился и спал. Выпито было много. Вике спать не хотелось, она решила прибрать со стола, чтобы утром не было такого печального вида. На кухне колдовал над огромной кастрюлей Никита. В доме было тихо. Вика переложила и убрала в холодильник салаты, закуску и мясо. Поставила грязные тарелки в мойку, справедливо решив, что помыть их может тот, кто сейчас крепко спит. Никита что-то мурлыкал себе под нос, нарезая чеснок.

– Никита, хотите чаю?

– Золушка утомилась? – улыбнулся он. – Хотите, я сварю вам кофе, Вика?

– Ну, если не трудно.

– Помилуйте, какие труды? – он вымыл руки, взял турку и поставил на огонь. – С сахаром?

– Нет, спасибо.

Никита разлил кофе в маленькие чашки и сел напротив.

– Не спится, Вика?

– Да. Перегуляла, и сон пропал. Да и негде.

– Можете пойти наверх к Веронике. Я все равно не лягу. Скоро народ проснется. Хаш надо есть рано утром, а уж потом лечь поспать.

– Целый ритуал. – Вика смотрела в окно. Чуть рассвело, и видно было, что идет снег. – Какая красивая ночь! Настоящая новогодняя. Может быть, последний Новый год в Москве, – задумчиво сказала она.

– Ой, дай-то Бог, чтобы последний! – весело отозвался Никита.

Вика удивленно взглянула на него. Никита улыбнулся, но в маленьких светлых глазах пряталась злость.

– Вы о чем, Никита?

– Да хоть бы ты уже уехала поскорее! Исчезла, испарилась в свою Америку.

– Я вам что, чем-то мешаю? – растерянно спросила Вика, отмечая это неожиданное и потому какое-то грубое «ты».

– Ты не мне мешаешь. Если бы мне, я бы как-то пережил. Ты Алику мешаешь. Жить ему не даешь! Ну чего ты добиваешься, Вика? Ну, год, два, три… Я понимаю, роман! Все – не святые. Но столько лет! У тебя же муж – отличный парень. И любит тебя. Просто видно, что любит! Ничего не замечает, не знает, просто любит. И Алик любит! Тебя, твоих детей, носится с тобой, как дурак с писаной торбой! А ты сидишь на двух стульях. Ни туда, ни сюда. Знаешь, я много видел. Такие любовные фигуры, что тебе и не снилось! Что там твой треугольник! Но все имело начало, кульминацию и логическое завершение. А здесь нет! Бред какой-то!

– Наши отношения с Аликом вам-то лично чем мешают?

– Я тебе уже сказал, что мне плевать на тебя, на мужа твоего. Алик – мой друг, если ты понимаешь, что это значит. Он хороший парень, мне за него обидно. Ты ведь не любишь его. Может, и сама себе не признаешься, но не любишь. Самая это мерзкая бабская черта – не люблю, но и не отдам никому. Пусть будет. Мое. Сама себе сложность создаешь, только чтобы при себе держать. Двум хорошим мужикам жизнь испортила. Ну, муж твой, понятно, пребывает в счастливом неведении. Но Алик? Просто слишком тонкая духовная организация, не может от тебя защититься. Я бы, знаешь, что сделал на его месте?

Ошеломленная Вика молчала.

– Я бы отвел тебя сегодня вечерком погулять к речке, – продолжал Никита. – Видела, там прорубь рыбаки вырубили? И в этой проруби тебя утопил.

Никита хрипло засмеялся, и Вика поняла, что он сильно пьян. Он мог выпить очень много, но внешне это не было заметно. Она лишь раз видела его в таком состоянии, давно, еще с Жанкой.

– А впрочем, что это я? Вы не пугайтесь, Вика, я пошутил. Не мое это дело.

Он встал и отошел к плите, помешать свое варево. Вика вышла в гостиную. Было темно и тихо. Горели огоньки на елке. Алик спал. Вика накинула шубу и открыла дверь на террасу. Там было прохладно. Она села в плетеное кресло и задумалась. Сколько лет дружили! Такой спокойный, внимательный Никита, всегда на «вы», пусть это такая игра, но все равно… всегда подаст руку, когда выходишь из машины… Удивительно! Пьян? Но откуда такая злость? Вика вспомнила, как однажды везла их с Жанкой из Дома кино домой.

Алик был на семейном торжестве у родителей, а они втроем пошли на просмотр какого-то нашумевшего фильма. Потом зашли в ресторан. Никита уходил общаться за другие столики, Жанка злилась, ревновала его к кому-то, они ссорились… Вика уже не рада была, что пошла с ними. Когда вышли на улицу, она предложила довезти их до дома, Никита в тот вечер был без машины. По дороге Жанка устроила целый скандал, Никита был издевательски вежлив. Кончилось тем, что пьяная Жанка вцепилась ему в лицо с криками: «Ненавижу! Урод!» и потребовала остановить машину. Перепуганная Вика резко затормозила, и Жанка выскочила на Ленинградке, не доехав до дома. Вика посмотрела на Никиту. Из расцарапанной щеки кровь капала на светлую дубленку.

– Господи, Никита, сейчас… – чуть не плача от жалости, Вика достала пачку салфеток и стала прикладывать к его щеке. Никита морщился.

– Больно?

– Не в этом дело. Зачем она так, Вика? Не поеду! Вика, не надо на Беговую! Я не поеду домой.

– А куда? – растерялась Вика.

– Не бросайте меня, Вика. Пожалуйста, не оставляйте меня одного. Мне так плохо и больно, не хочу на Беговую. Вы меня не бросите? Я вас умоляю, Вика!

– Нет, Никита, конечно, не брошу. Куда вас отвезти?

– Вика, давайте поедем в гости к хорошим, добрым людям.

– Да поздно уже, Никита, первый час…

– Нет, туда не поздно, там не спят. Ну, пожалуйста, Вика!

Они приехали на улицу Горького, к дому, где был магазин «Подарки». Поднялись на последний этаж. Дверь им открыла женщина средних лет, со знакомым лицом.

– Никита, милый! Ой! Что это с тобой? Да проходите, проходите. Раздевайтесь, – и исчезла в глубине квартиры.

Они вошли в ярко освещенную комнату. Народа было много. Кто-то выпивал за большим столом. Небольшая группа стояла у рояля, споря о новой постановке известной оперы. В углу за ломберным столиком играли в карты. Хозяйки не было. Никита здоровался, представлял Вику, ей целовали руку. Потом потащил ее в другую комнату. Там был полумрак, сидели молодые люди, девушки. Мелькнуло несколько знакомых лиц, киношники, Вика кивнула. Звучала музыка. Высокий красивый парень в очках лениво ругал фильм, который сегодня показывали в Доме кино. Его собеседник с длинными неряшливыми волосами яростно доказывал обратное. У окна какая-то пара целовалась. Никите и здесь не понравилось, и он потащил Вику дальше. Она попыталась высвободить руку, но Никита умоляюще посмотрел на нее.

– Только не уходите! Не бросайте меня, Вика.

– Да не ухожу, не ухожу. Только руку мою отпустите, Никита. Мне так идти неудобно.

Он разжал пальцы, и Вика вздохнула, подумав, что он настолько пьян, что ничего не соображает.

На кухне за столом сидела большая компания знакомых. Добрейший и любимый всеми красавец Робин Гуд из театра на Таганке радостно заулыбался.

– Вика, Никита! Идите к нам. Что у тебя с лицом? С кошками дрался?

– Это кошка по имени Жанна. Неприятна она, нежеланна… – пробормотал Никита, усаживаясь.

– Все понятно. Развод и девичья фамилия! – засмеялась хозяйка дома. – А я тебе всегда говорила, не связывайся с ней, Жанка – истеричка. Она в театре однажды такой скандал закатила! Увольнять хотели.

Теперь Вика вспомнила хозяйку, она играла в Вахтанговском.

– Надеюсь, не к Викусе тебя приревновала? – спросил Робин Гуд, усаживая Вику. – Где, кстати, Алика потеряли?

– Не знаю. Не хочу на Беговую. Не отдавайте меня Жанке! – целуя руку красавице-поэтессе, бормотал Никита.

Поэтесса, задумчиво улыбаясь, погладила его по исцарапанной щеке и прочла своим странным, завораживающим полушепотом:

Никто не покарает, не измерит

вины его. Не вышло ни черта.

И все же он, гуляка и изменник,

не вам чета. Нет. Он не вам чета.

Робин Гуд засмеялся и налил Вике шампанского.

– Пей, Викуся! Мы все немножко пьяны, не обращай внимания.

Вике не хотелось пить. Она устала и мечтала добраться до дома. Муж поэтессы рассказывал про их поездку в Штаты, про знакомых, уехавших туда. Вика поднялась и тихонько направилась к двери. Никита тут же повернулся.

– Не уходите, Вика! Вы же обещали.

Вика вздохнула и села на место. Она подумала, что все это напоминает Кривоарбатский, ту странную квартиру, где никогда не затихала жизнь. Только здесь все дышит благополучием и известностью. И гости постарше. Но атмосфера та же.

Никита стоял на коленях перед поэтессой, а она читала ему стихи. Слов не было слышно из-за разговоров и смеха. Видя, что он погружен в этот гипнотизирующий шепот стихов, Вика тихо вышла из кухни. Сначала свернула не туда и попала еще в какую-то комнату, где увидела известного певца, исполнителя романсов и авторских песен. С ним сидела знаменитая балерина и ее брат, приятель Алика. Она кивнула ему и закрыла дверь. Наконец попала в прихожую, нашла свою шубу и сумку и вышла на улицу. Домой приехала в четыре утра, совершенно измученная. На следующий день Алик отругал ее за проявленное милосердие.

– Какого черта, Вика? Зачем ты вообще предложила их подвезти?

– Ну, холодно же, машины у них не было.

– Вика, ты женщина и никого не обязана доставлять домой. Никита прекрасно бы остановил такси и добрался. И не было бы этих безобразных сцен.

– Мне его так жаль! Я просто онемела, когда Жанка в него вцепилась!

– Викусь, на будущее учти, когда Никита пьян, то совершенно невменяем. И самое ужасное, что по нему это вначале незаметно. Он спьяну может что угодно сделать, становится агрессивным и жутко злым. Это еще счастье, что он потащил тебя в приличный дом. А мог забраться в какой-нибудь притон или подвал и пить там сутки, среди черт знает кого. Вот на один вечер тебя оставил, и ты тут же угодила в историю!

– Но это же твой друг! Не могла я его бросить, когда он чуть не плакал.

– Мой друг! Понимаешь? Мой! Вот я бы с ним и возился. Где он сейчас? Никто не знает. От Люды ушел в семь утра. Теперь будет в загуле дня три-четыре. Вольного мустанга изображать из себя… Хоть бы голову ему где-нибудь не проломили!

Эту давнюю историю вспомнила Вика в раннее новогоднее утро. Тогда Никита пил и гулял три дня, потом помирился с Жанкой. Потом они опять ссорились и мирились, но таким пьяным Вика его больше не видела. Всегда образец галантности и хорошего воспитания. А когда появилась Вероника, все вообще изменилось. Не было многодневных загулов и ссор. Трудно представить Вероничку героиней шумного семейного скандала. Повезло Никите! И вдруг такое. Прямо ненависть в глазах. Такой утопит и глазом не моргнет.

Вика ничего не рассказала Алику об этом ночном разговоре, просто торопила его уехать. Хотелось на дачу, к своим. Туда, где все любят и никто не осуждает.

После этого случая ничего не изменилось в ее отношениях с Никитой. Он был, как всегда, добродушно приветлив, предупредителен и вежлив. Может, и правда не помнил, что наговорил Вике в ту ночь? Но ей было неприятно вспоминать, она понимала, что в чем-то он прав. Вика даже Томке не рассказала об этой истории. Да подруге и не до того было. У нее закрутился роман, и она была бесшабашно счастлива. Жизнь продолжалась.

Бабушкину квартиру сдали в аренду представителю шведской фирмы. Оценив ремонт, приятельница назначила цену в полторы тысячи долларов. Родители были изумлены не меньше Вики, но теперь она была спокойна за них и тетю Нату. На эти деньги можно жить, не тратя свои накопления. А вскоре отцу предложили работу. Его близкий друг, бывший замминистра, давно работающий в коммерческой структуре, уговорил его работать в их организации. Нина Сергеевна удивлялась – Левушка и коммерция, как это возможно?

– Не усложняй, Нина, с таким опытом, как у Левы, несложно будет вести переговоры с иностранными партнерами. Коммерция требует дипломатии и компромисса. Я тоже никогда этим не занимался, но прекрасно справляюсь. И зарплата достойная, и Лева при деле, – объяснял старый друг.

И отец согласился. Начал работать и постепенно привык к новым обязанностям. Повеселел, помолодел. Ну, какой из него пенсионер!

В галерее кипела жизнь. Вика проводила там много времени, помогая Алику и просто общаясь с людьми. Если не было интересной программы в арт-кафе, то вечерами сидели дома. Отношения стали привычно-нежными, спокойными, без ссор и споров. Время неумолимо бежало, но оба старались избегать разговоров о предстоящем отъезде. Однажды, поймав на себе пристальный взгляд Алика, Вика спросила: почему он так странно смотрит?

– Хочу запомнить. Запомнить тебя вот такой, с книгой в этом кресле. Моя маленькая королева на своем троне. Ты уедешь, а я буду смотреть на это кресло и представлять тебя сидящей здесь.

Вика не нашла что ответить и промолчала. У нее и так было неприятное известие для Алика. Стас собирался приехать на три недели в Москву. Хотел успеть на день рождения детей и улететь сразу после Викиного.

Алик готовил сюрприз девочкам. Планировал устроить дискотеку в кафе «Арлекино» для их друзей. Девчонки повзрослели, за Иркой гурьбой бегали мальчики, и семейный праздник был им уже не так интересен. Конечно, дискотека предполагалась детская, до девяти вечера, но в остальном вполне настоящая. Безалкогольный бар, выступление модной группы, известный диск-жокей. С Ниной Сергеевной договорились, что семейный обед начнется в три часа, а в пять от школы отойдет заказной автобус. Этот же автобус развезет детей по домам вечером. Девчонки были в восторге, висли на Алике и выпытывали, что их ждет на самой дискотеке. Но он ничего не рассказывал, пусть программа для гостей останется сюрпризом. Нина Сергеевна волновалась, но Алик заверил, что будет бдительно следить за порядком и все дети вернутся в целости и сохранности. Он предполагал, что Вика тоже поедет в «Арлекино», и она не знала, как сказать ему о приезде Стаса.

Так и молчала до последнего момента, не говоря об этой новости никому. Получился сюрприз. Радовались все, кроме Алика. Вика оправдывалась тем, что сама ничего не знала. Стас позвонил накануне. На дне рождения Алик держался, как обычно – весело и дружелюбно, шутил с гостями, спокойно пообщался со Стасом. Вика не знала, ехать вместе с ним и девчонками или остаться дома с гостями. Но Алик разрешил ее сомнения, весело объявив, что все папы-мамы остаются дома, а дети будут веселиться самостоятельно. Они уехали, и Вика так и не поняла, сказал он это от обиды или от присущей ему тактичности. Дискотека прошла на ура. Девочки чувствовали себя героинями – такого дня рождения пока еще ни у кого из их друзей не было.

Вика проводила все время со Стасом. Утром он отвозил детей в школу, возвращался домой, и они наслаждались своим одиночеством. И Вика, как всегда, удивлялась пылкости их чувств. Каждый раз, встречаясь с мужем после долгой разлуки, она как будто возвращалась на десять лет назад и становилась опять двадцатилетней влюбленной девчонкой. С Аликом такого не было. За семь лет их отношения из страстных, бурных, неожиданно-романтических и всегда напряженных перешли в нежно-спокойные. Уж чего-чего, а спокойствия у них раньше никогда не было. Инициатива всегда исходила от Алика. Вика плыла за ним по всегда бушующему морю любви, как за опытным лоцманом. И если сейчас он изменил курс на более спокойный, значит, так ему было нужно. Может быть, хотел понизить градус их отношений, чтобы легче было пережить ее отъезд. Им было хорошо вместе, но такого волнения, как раньше, Вика уже не испытывала.

Алик не звонил. По какому-то негласному правилу, когда приезжал Стас, Вика звонила сама. Приближался день ее рождения, и она хотела узнать планы Алика. В галерею ехать не хотелось, чтобы не выяснять при Никите. Заехать к Алику домой было совсем неудобно, и Вика договорилась встретиться в кафе на Патриарших. Стас поехал в Зеленоград, чтобы открыть для Анны Степановны валютный счет в банке, и Вика была свободна до вечера.

Алик был немного задумчив и не очень весел. Но Вику поцеловал и разговаривал с ней без всякой обиды и раздражения. Даже нежно. Но прийти отказался.

– Ну почему, милый? – огорчилась Вика. – Из-за Стаса? Но ты раньше приходил и когда он был…

– Ну, вот раньше приходил, а сейчас не хочется. К девчонкам не мог не прийти, они так ждали эту дискотеку, но радости, поверь мне, никакой не испытал. Устал я, Викусь! Делать вид, что я преданный друг вашего дома, развлекать подруг твоей мамы и видеть счастливое лицо твоего мужа. Нет настроения. Старею, наверно. Ты уж прости, но лучше мы, как всегда, отметим твой день рождения после. Стас шестнадцатого улетает? – Вика кивнула. – Ну, значит, в пятницу соберемся. Я в «Метрополе» стол закажу человек на двадцать, приглашай гостей.

– Почему в «Метрополе»?

Алик пожал плечами, мол, какая разница где…

– А может, придешь? Хоть ненадолго, – неуверенно попросила Вика. – А то все будут удивляться, что тебя нет. И мама, и девочки…

– Придумай что-нибудь, Викусь. Ты же у нас мастер на выдумки. А я тебе разрешаю наврать, что угодно. Можешь сказать, что у меня приступ аппендицита или ангина, или я попал в аварию и у меня сотрясение мозга.

– Ну что ты несешь? Типун тебе на язык, – с досадой сказала Вика. – Не хочешь, не надо. Кто тебя заставляет!

– Не сердись, радость моя. Правда так лучше будет. Придумай что-то правдоподобное для Нины Сергеевны. А девчонки… – он задумался, потом улыбнулся. – Знаешь, они совсем большие стали, просто барышни. Так отрывались на дискотеке! Такой рок-н-ролл выдали, у подружек аж слезы выступили. Пришлось мастер-класс устраивать и учить остальных. А мои-то лучше всех танцуют и уж так снисходительно на всех поглядывают. Кокетничали вовсю, какие-то у них свои интриги с мальчиками, смешно. Выросли мои девочки… Грустно это, Викусь.

– Почему грустно? Это нормально. Двенадцать лет. И мальчики, и интрижки – все так и должно быть.

– Да, наверное… – он помолчал, вздохнул и посмотрел на Вику. Глаза у него были печальные. – Наверно, нормально, но мне грустно, что это уже не мои маленькие девочки, которых я так люблю. Еще год-два, совсем взрослыми станут. Уедут, про меня забудут. Кто я им? Чужой дядя.

– Анюта не забудет. Она любит тебя, – неуверенно сказала Вика.

– Забудет. Все там изменится, в этой Америке. Другая жизнь, другие люди. Ну да что об этом, и так сколько радости с ними было. И на этом спасибо.

– Это тебе спасибо, Алик… Ты столько с ними возился!

– Да брось! Мне интересно было, вот и возился. Ладно, Викусь, пошли. У тебя, наверно, дел полно, Стас ждет, да и мне пора.

От этой встречи остался горький осадок.

Утром в день рождения Вике доставили большую корзину бледно-желтых роз. В цветах была записка: «Тридцать три? Пора менять свою жизнь. А.» Что он имел в виду и кто из них должен поменять жизнь и как, Вика не поняла.

Стас принес свои розы сам. И подарил красную коробочку «Картье». Там лежало кольцо из белого золота с бриллиантом. Нина Сергеевна восторгалась чистотой камня и пеняла Стасу на расточительность, ведь впереди обустройство на новом месте, платное обучение, столько трат. Стас отшучивался и смотрел на Вику, понравился подарок или нет? Она целовала его, изображала восторг, но на душе было грустно из-за Алика.

На следующее утро Стас улетел. Договорились, что Вика с детьми приедет в середине июня. Вечером она ждала Алика, чтобы ехать в «Метрополь». Вика была в узком, шелковом платье бледно-сиреневого цвета. К плечу приколола ту, первую, подаренную Аликом брошку-бабочку работы Фаберже. Каждый год он дарил Вике изысканные вещи. Не просто ценные своей стариной, но и удивительно красивые.

В прошлом году Алик подарил ей классическую брошку Картье тридцатых годов – корзинку с цветами. Вика несколько раз примеряла то одну, то другую брошку, но решила, что бабочка – символ того первого, сумасшедше-счастливого года. Пусть напомнит Алику об этом. Интересно, что он подарит ей в этот раз?

Алик подъехал ровно в семь. Похвалил платье, сказав, что очень элегантно и вполне подойдет к его подарку, и протянул Вике длинную коробочку из бледно-голубого бархата. Внутри на белом шелке – двойное жемчужное ожерелье с овальной застежкой в виде броши с аметистом.

– Как красиво! – прошептала она. – Просто чудо!

– Ты же любишь жемчуг. Я давно искал, но ничего интересного не попадалось. А это редкая вещь, Викусь. Смотри, футляр родной, даже клеймо читается. Видишь?

Вика поднесла коробочку поближе. На внутренней стороне тусклым золотом, но вполне четко видна была надпись «К. Э. Болин 1871 г.»

– Неужели это 1871 год?

– Ну, нет, – Алик рассмеялся. – Это год основания фирмы. До Карла Фаберже это был самый знаменитый ювелирный дом в России. Вообще большая редкость. Давай надень его сегодня, а брошку сними.

Вика держала жемчуг в руках. Он был теплый, правда, что живой. У нее было современное ожерелье, Стас привез когда-то. Но тот жемчуг был искусственно выращенный, а этот…

– Алик, неужели это настоящий, морской? Тогда ведь не было выращенного?

– Ну, конечно, настоящий. Помнишь фильм «Человек-амфибия»? Вот за таким жемчугом ныряли когда-то в море и собирали раковины. В некоторых были жемчужины. Их сортировали по величине и делали такие вот красивые вещи. Для таких вот красивых девчонок. Давай застегну.

Вика протянула ему ожерелье.

– Этой брошкой-застежкой вперед? – спросила она.

– Пряжка такой овальной формы называется фермуар. Можно вперед, тоже красиво, – он отколол бабочку и положил в футляр. – Ну как? Нравится?

– Божественно красиво! И такое приятное ощущение. Как будто чьи-то теплые пальцы на шее. Ох, спасибо, мой любимый, я даже не заслуживаю такого подарка! – Вика порывисто обняла и поцеловала его.

– Не знаю, чего ты заслуживаешь, а чего нет, но я рад, что тебе нравится. Носи на здоровье, – он осторожно отстранил Вику. – Давай, малыш, поехали, а то гости раньше нас приедут.

В ресторане Алик был оживлен, шутил, смеялся, читал Вике стихи и шептал на ухо всякую нежную чепуху. Томка с Никитой соревновались в остроумии. Красавец Робин Гуд встал перед Викой на колени, клялся в любви, чистой и братской. Алик, смеясь, уверял, что за чистой и братской любовью последуют гнусные и грязные предложения. Робин Гуд театрально прижимал руку к сердцу, отметая клевету, называл Алика ревнивым мавром и, протягивая Вике салфетку, трагически взывал:

– Возьми платок, Офелия! Возьми, мое дитя, и нынче ночью предъяви его Отелло, когда в неверности посмеет укорять. Да помолись усердно перед этим!

Никита сквозь смех спросил:

– Но почему Офелия? Уверен ли ты в этом?

Робин Гуд, пошатываясь, шел к своему месту, бормоча:

– Уверен ли я в этом? О, невежды! Офелия – вот чистое дитя. А Дездемона – дура, растеряха. Платки терять – ну это ли не глупость? А мавр несчастный? Мне беднягу жалко, но женщину душить? Нет, это слишком пошло! Да и бессмысленно – всех их не передушишь… – он безнадежно махнул рукой, садясь на место.

Хохотали все, даже Томкин банкир, всегда чувствующий себя среди ее друзей «не в своей тарелке». Томка вела опасную игру, пригласив свою новую любовь – известного телеведущего. Она переглядывалась с ним, время от времени выходила из зала, и он незаметно исчезал вслед за ней. В это время Женька усиленно развлекала банкира, рассказывая светские сплетни из жизни известных композиторов. Вика поняла, что Женька прикрывает подругу, и порадовалась, что не рассорилась с ней, когда та сплетничала о ней зло и несправедливо. Мало ли что бывает? Может, тогда у Женьки что-то не ладилось в жизни? А может, она была не так уж не права? Хотел же Никита утопить Вику в проруби, упрекая примерно за то, что и Женька. Она посмотрела на Никиту, и он, заметив ее взгляд, отсалютовал ей бокалом и улыбнулся. Вероника тоже подняла бокал с соком и, улыбаясь, помахала Вике рукой. Какая она милая! Лицо такое прекрасное, хоть богородицу пиши. Робин Гуд стоял на коленях перед молодой спутницей Викиного друга – режиссера и что-то с жаром говорил ей. Вика обвела взглядом стол – все ее близкие друзья, как она будет без них в Америке? И где будет праздновать следующий день рождения? Алик как будто почувствовал, положил ей руку на плечо.

– Пойдем, потанцуем?

Они встали. Робин Гуд, заметив Вику, вскричал:

– Офелия, печальное дитя! Куда ты тащишь деву, мавр злосчастный?

– Танцевать тащу, отстань, – отмахнулся Алик.

Робин Гуд подумал и, вытянув руку вслед Вике, произнес:

– Офелия, ступай в монастырь!

– Прямо заклинило его сегодня на этой Офелии, – улыбаясь, Алик обнял Вику за плечи.

– Говорят, он мечтал Гамлета сыграть. Может, поэтому? – предположила Вика.

– Да было такое. Но роль дали Высоцкому. И тот сыграл гениально. Лучший Гамлет, которого я видел.

– А мне больше нравится Смоктуновский из старого фильма. Он как-то ближе…

– Да, тоже хорошо сыграл.

Алик прижал Вику к себе. Они медленно двигались под музыку, и ей было так хорошо в кольце этих рук.

– Спасибо тебе за все, за все, что ты делаешь для меня, – прошептала она.

– Эх, Викуська, да я бы сделал гораздо больше, но, увы, тебе это не нужно.

– Мне нужен ты. Всегда, – Вика посмотрела на него. – Ну что ты молчишь? Скажи, что-нибудь.

Алик улыбнулся:

Слова любви всегда бессвязны,

Они дрожат, они алмазны,

Как в час предутренний – звезда,

Они журчат, как ключ в пустыне,

С начала мира и доныне,

И будут первыми всегда.

– Красиво. Но мне хочется прозы. Хочется услышать, что я тоже нужна тебе…

Музыка кончилась. Он поцеловал ей руку и ничего не ответил.

Вика была уверена, что после ресторана они поедут к Алику, но он привез ее домой, проводил до подъезда и, поцеловав, уехал. «Что бы это значило?» – подумала она. Вика знала, что после очередного отъезда Стаса Алик дает ей понять, что он обижен, и разыгрывает некое отчуждение. Так что это было? Игра? Или всерьез задумался о расставании? Судя по подарку, не похоже. Но может, это прощальный подарок? Вполне в духе Алика. Жемчуг – к слезам. Что-то ей все это не нравится. А может, взять сейчас да и поехать к нему? Романтический сюрприз. Алик любит такое. И все будет по-прежнему. Но подумала, что выходить ночью на улицу не очень хочется. Может, подождать до утра и разбудить его, как он любит? Ключи от квартиры у нее были с первых дней. Ему хотелось, чтобы это был их общий дом. Когда Вика отвозила детей в школу, почти всегда на обратном пути останавливалась на Бронной. Это называлось «досыпать». Полусонный Алик обнимал ее, бормоча: «Бедный мой лягушонок замерз. Давай погрею», – и прятал ее руки у себя на груди. Когда они проводили вечер у нее и, уложив, наконец, девчонок, он прощался с Викой в прихожей, то всегда просил:

– Разбуди меня утром! Пожалуйста, Викусь, разбуди, а то я просплю.

Вика смеялась и шептала ему в ухо:

– По телефону разбужу.

– Нет, не надо по телефону! Я так не люблю. Не вредничай.

– А как ты любишь? Знаю я тебя – приставать начнешь, а у меня завтра дел полно.

– Не буду приставать, клянусь честью! Я тебе кофе в постель принесу.

– Кто про что, а ты все про постель, – смеялась Вика.

Вспомнив счастливую улыбку, с которой он встречал ее по утрам, Вика решила, что так и сделает. Но какое-то сомнение все же оставалось, и она позвонила Томке.

– Том, привет. Не спишь?

– Да нет. Только приехали. Мой господин пошел спать, устал от избытка впечатлений. У них, ты знаешь, как гуляют – стук ножей, жующие челюсти и сверкание бриллиантов. Если я не расскажу какого-нибудь шокирующего анекдота, так и будут свои деловые темы мусолить. А ты чего звонишь? Вам с Аликом нечем заняться? Не поверю.

– Да я дома одна.

– Чего вдруг? Поругались?

– Не знаю, вроде нет. Все было чудесно, ты видела. Но он привез меня домой, мило попрощался и уехал. К чему бы это, как думаешь?

– Ой, не знаю даже. Может, перепил?

– Том, ты вообще часто видела Алика пьяным?

– Да, он не по этому делу. Странно. Месяц практически не виделись. Да он по идее до утра должен был тебя бесчестить, как врага народа. Тем более все твои на дачу уехали, домой не надо торопиться. Слушай, Велехова, а может, пока ты со Стасом амуры крутила, он каку-никаку дурну болезнь подцепил? Тоже ведь живой человек, не монах! Теперь вот курс лечения проходит, отсюда и такое платоническое отношение к тебе.

– Том, ты в своем уме? Это называется, утешила? Я к тебе за поддержкой, за советом…

– Ой, ну ладно, ладно! Пошутила я. Скажите какие мы нежные! Ты, значит, за советом? Тогда слушай. Этот бунт на корабле пресечь немедля! Утром чеши к нему. Булочек теплых купи по дороге, с понтом кофейку попить. Ныряй в постель и не давай ему проснуться. Обняла и заворковала этакой голубицей, ути-пути-кути-мути, ну не мне тебя учить. Потом, естественно, впиваешься знойным поцелуем и берешь его тепленьким. Он, голубчик, и опомниться не успеет, а страсть его уже с постели сбросит. Чтоб на тебя, Велехова, мужик не завелся? Да быть такого не может! Ну, ты, конечно, можешь помучить его немного, когда он, сгорая от страсти, будет ползать у твоих ног. Это даже полезно в воспитательных целях. Мол, что вы, что вы! Я не такая! Я случайно мимо проходила и вообще я девушка порядочная. Ой, да я на поезд опаздываю, а вы тут склоняете меня черт знает к чему! Ах, оставьте! Какой вы шалун, однако. Ну, так и быть, один разок не считается…

– Кончай, Томка, свой цирк. Я же серьезно.

– Ну, если серьезно, то все то же самое, но без цирка. Ложись спать, утром должна быть свежа, как огурец. У тебя ответственное мероприятие. Действуй. Об исполнении доложишь!

– Значит, ты думаешь приехать как ни в чем не бывало?

– Викусик, не нуди! Все уже обсудили. Спок ночи, целую и желаю счастья в личной жизни.

Вика завела будильник на девять и в десять часов была на Бронной. Булочек покупать не стала. Что она, как дура с булочками притащится… Неизвестно еще, как все обернется. Но все обернулось примерно так, как она и надеялась. И они провели целый день вдвоем. Даже еду из ресторана заказали домой. Вика осталась ночевать, а утром поехали на дачу забирать девочек и родителей. Алик объявил воскресник, и они сгребали прошлогодние листья и потом жгли их в саду. Иришка, хоть и ворчала, но тоже включилась в игру. Алик устроил соревнование с призом, и Вика с детьми азартно таскали листья в большую кучу. Лев Иванович жарил куриный шашлык, помидоры и перец. По дороге заехали на рынок и купили уйму вкусных вещей. Нина Сергеевна с тетей Натой накрывали стол на террасе. Солнце припекало совсем по-летнему.

– Не замерзнем? Солнце уйдет, будет холодно.

– Так мы согреемся, Нинуля, – и Лев Иванович показал на бутылку виски, привезенную Аликом.

– Ну тебя, Лева! Я про девочек говорю. Может, все же в доме сядем?

Но все дружно запротестовали. Когда собрали листья, Алик объявил результат – победила дружба, все работали отлично! Поэтому в следующую субботу – дневной балет «Сильфида» в Большом, потом обед в ресторане и кафе-мороженое до посинения. Приглашены все, включая тетю Нату. Она замахала руками, куда ей, деревенской жительнице, по ресторанам ходить! Но Алик заявил, что отказов не принимает и отрываться от коллектива грешно. Оттого, что тетя Ната один раз переночует в городе, ничего с ее домом не случится. И ей пришлось согласиться. Алик вообще был весел. Бегал с девочками, катался с ними на качелях, кто выше. Нина Сергеевна ахала и требовала немедленно прекратить, а девочки визжали от удовольствия. После обеда играли в «отгадай слово», и Алик так изображал задуманное слово, что они не могли удержаться от смеха. А водящий в недоумении смотрел на него, не понимая, что же это такое. У Вики на душе было легко и спокойно. Она хотела позвонить Томке, но потом передумала. Опошлит все своими шуточками. Завтра позвонит.

После внезапной апрельской жары наступил холодный, дождливый май. Время приближалось к отъезду. Уже были получены визы и заказаны билеты. Улетали десятого июня, Стас торопил, у него был продуман весь маршрут их летнего путешествия по Америке. Вика собирала вещи, строго сортируя, что взять, а что нет. Спорила с девочками, которые намеревались увезти немыслимое количество книг, игрушек, альбомов. Алик отрешенно смотрел на сборы, а когда девочки обращались к нему за помощью, отстаивая ту или иную игрушку, он только пожимал плечами и говорил, что маме виднее. Он вообще был необычайно спокоен, как будто их отъезд его не касался. Они виделись каждый день, но ни нежности, ни близости в их отношениях не было. Сначала Вику это беспокоило, и она пару раз повторила свои утренние «досыпания» у Алика. Раньше сама много раз отказывала ему, когда не было настроения, но его безразличие раздражало ее. «Это он нарочно! Просто хочет помучить меня, – злилась Вика. – Ну уж нет! Я тебя заставлю признаться, что ты любишь меня и тебе плохо». И во время ее утренних набегов у нее это получалось. Но в последний раз случился разговор, который обидел ее, и она прекратила свои попытки наладить прежние отношения.

В то утро, после счастливых и бурных объятий, они пили кофе, и Вика попыталась поговорить с Аликом о будущем. Понимала, что лучше оставить все, как есть, но не удержалась…

– А что с тобой происходит, милый мой? Это как-то связано лично со мной или у тебя есть свои причины для плохого настроения? Ты в последнее время изменился. Что-то случилось, Алик?

– Ровным счетом ничего. Все нормально.

– Ну что там нормального… Я же не слепая, вижу… Ты стал равнодушен, безразличен, как будто разлюбил.

Вика ждала ответа, но Алик молчал.

– Ты вообще-то меня любишь? – не выдержала она.

– Не знаю, Викусь, сам перестал понимать. Устал, наверно!

– Устал от чего? – недоверчиво спросила Вика.

– Ну, просто устал любить тебя. Это довольно утомительное занятие. Я, разумеется, не наш увлекательный интим имею в виду, это как раз бодрит.

Вику задели слова Алика. Она приходит сюда, хочет доставить ему радость, сделать счастливым перед долгой разлукой, а его это лишь «бодрит».

– Значит, интим тебя бодрит? Мило. Приятно слышать.

– Не обижайся, Викусь. Я просто неудачно выразился.

– В общем, ты сам не знаешь, любишь меня или нет? – с вызовом спросила она.

Алик внимательно посмотрел на нее.

– Знаешь, ты иногда так на Ирку похожа, интонации те же, выражение глаз, только цвет другой. Раньше я был уверен, что Анюта – копия ты. Но вы похожи только внешне, просто очень похожи – одно лицо. Анюта другая, такая светлая девочка, вся настроена на любовь, на радость, чистый человечек и правильный. Не очень приятно мне это говорить, но она, очевидно, многое унаследовала от своего отца. Я несколько раз наблюдал их рядом, они всегда на одной волне, полное взаимопонимание. С Анютой так легко, так спокойно. Я думаю так же легко и спокойно со Стасом. Поэтому ты не можешь с ним расстаться. Как будто очищаешься рядом…

– Ну да, я такая грешница, что мне необходимо очищение! – усмехнулась Вика. – А тебе известно, что у меня за все тридцать три года всего два мужика было – Стас и ты? Те пару лет во ВГИКе до замужества я вообще не считаю. Мы тогда были детьми, дорвались до свободы. Были в упоении от этого мира искусства, в который попали! Легкие связи, любовные эксперименты – детская ерунда! Мы просто познавали этот мир. А за мои сознательные тринадцать лет жизни у меня было только двое мужчин, один из которых был моим мужем. Твой лучший друг считает меня прожженной стервой, на которой клейма негде ставить. Но ты-то должен быть обо мне лучшего мнения.

– Да я и не считаю тебя прожженной стервой. И Никита так не думает. Просто понимает, что все уже такой бредовый сюр. Ну да, он много раз уговаривал меня прекратить эти бессмысленные отношения. Но им руководило лишь желание помочь мне. Но я, Викусь, сам в состоянии решить, что мне нужно. Тем более в своей личной жизни. Так что не преувеличивай свои недостатки, их и так выше крыши.

– «Ах, вороненок не хорош! Он черен телом и душой…» Какими же такими страшными недостатками я обладаю?

– А ты думаешь, что состоишь из сплошных достоинств? Достоинства и красота! Да, Викусь? И ты уверена, что тебя нельзя не любить и невозможно забыть? Я сказал, что ты напоминаешь Иришку, когда с той же интонацией спрашиваешь, любят ли тебя. Она так же утверждающе спрашивает. Но она, разумеется, на тебя не похожа. Ирка никогда не врет. Не оттого, что она такая правильная, как Анюта, просто ей плевать на чужое мнение. Она не удостаивает никого ложью. А ты мастер художественного вранья. Согласен, иногда тобой движет милосердие, не обидеть никого… Ложь во спасение. Но чаще ты врешь обдуманно, с какой-нибудь целью, не всегда благородной. Ты хитришь, изворачиваешься, придумываешь маленькие сценки и блестяще их разыгрываешь, добиваясь желаемого. Вот эти твои утренние визиты… Девочка моя, там, где ты училась, я преподавал! Неужели ты думаешь, что я поверю в твою внезапно вспыхнувшую страсть? Счастье ты мое бестолковое! Я, конечно, благодарен тебе за эту щедрость. Будем считать, что тобой движет милосердие – осчастливить напоследок влюбленного идиота. Есть другой вариант. Я не прошу твоей любви, и тебя это возмущает, ты вправе отказывать, но я обязан всегда умолять. И моя отважная малышка бросается ко мне в постель, как герой на амбразуру. Ей важно сломить сопротивление, покорить и показать рабу его место. У ноги своей повелительницы, разумеется. Но будем считать, что это было милосердие и душевная щедрость. Так выглядит более симпатично.

Вика никогда не испытывала такого унижения. Ей было стыдно, что Алик с легкостью разгадал ее женские хитрости. Когда он так безжалостно разложил все по полочкам, Викины намерения стали выглядеть не то что несимпатичными, а просто отвратительными. Ей захотелось убежать из этой кухни и поскорее уехать к Стасу, чтобы все забыть. Но Алик продолжал говорить, и она не решалась его остановить.

– Так что, дорогая, поверь мне, что недостатков у тебя предостаточно. А красота твоя весьма сомнительна. Да, ты хорошенькая! Необычное асимметричное личико и чудесная фигурка. Тоненькая, стройная, длинные красивые ножки, мини-юбочка. Руки красивые, породистые. Ты вообще породистая девочка.

– Ты меня, как барышник лошадь, описываешь, – зло заметила Вика.

– Не злись, Викуся, я же любя… Ты сама завела этот разговор, и я подумал, что тебе полезно послушать… Кому, впрочем, интересна абсолютная красота? Вот Томка красавица, мужики на нее, как мухи на мед, а счастья нет. Вероника – не идеал, носик чуть длинноват, ростом невеличка. Но смотришь и не можешь оторваться. Эти глаза, эта улыбка – на душе радостно становится. Вот она и укротила нашего «мустанга». Так что женская красота не в идеальных пропорциях. Твоя сила, Викусь, совсем в другом. Все, что я описал, как барышник лошадь, плюс все твои недостатки, включая вранье, актерство, но плюс доброта, талант, яркость и необычность твоей личности. И нежность – удивительная, трогательная нежность. Это и есть твоя красота. С ней трудно бороться, ей невозможно сопротивляться. Я сказал, что устал любить тебя, но это не значит, что разлюбил. Я бы и рад, да не получается. А настроение? Какое может быть настроение, Вика! Это не безразличие, я теряю тебя! Прихожу и вижу чемоданы, твою озабоченность – брать или не брать то или это. Девчонки, которые спрашивают моего совета по поводу своих сокровищ… все это печально, радость моя. Но я устал и уже хочу, чтобы ты поскорее уехала. Может, без тебя мне станет легче. Если немного перефразировать нашу поэтессу, то можно так:

Он говорил: – Я пуст, я пуст. —

Я говорила: – Где-то, где-то… —

Он говорил: – И пусть. И пусть.

Уйди и позабудь про это.

После этого разговора Вика больше не приходила к Алику. Самолюбие ее было ранено. И как бы он ни смягчал это своими признаниями в невозможности разлюбить, обида осталась. Она вспомнила ту давнишнюю историю с мымрой и Валькой и злорадно подумала, что этот актерский трюк он не раскусил. Съел, как самый обычный, неискушенный зритель. В том, что «съел», была уверена, Алик всякий раз напрягался и нервничал, если на горизонте появлялся Валька. Так что насчет того, что он где-то там преподавал то, что Вика учила, – большой вопрос.

Она рассказала об этом разговоре Томке. Они сидели днем в ЦДЛ, обсуждая свои новости.

– Ну что ж, понять его можно, – задумчиво сказала подруга. – Я вот первый раз вляпалась в роман с женатым мужиком, все нервы себе за три месяца истрепала. Знаешь, как это раздражает, когда он приходит пахнущий домашними щами и духами законной супруги! Так бы и убила!

– Но ты ведь тоже замужем, так что вы на равных.

– Ой, Вика, да я бы сегодня развелась, если бы Володька намекнул. Черт с ними, со всеми этими цацками и домом. Бежала бы, в чем есть.

– А что, все эти драгоценности ты не возьмешь? Он же тебе их дарил?

– Наивная ты, Викуся. Это Алик тебе дарит. А мой вкладывает. Инвестирует в меня многокаратные бриллианты. И держит их в сейфе, а где же их еще держать! Только я, к сожалению, к сейфу доступа не имею. Украшения мне выдаются, когда мы совместно выходим. Если уйду, вернусь в свою собственную, двухкомнатную, купленную на заработанные потом и кровью. Ну, вот это, возможно, останется, я его всегда ношу, – Томка повертела рукой, и крупный камень заиграл сотнями граней. – Вряд ли станет отбирать обручальное кольцо. Хотя кто его знает? Ведь даже машины собственной у меня нет! Там целый автопарк, бери любую, но с водителем.

– Ну, водителя он к тебе в качестве охранника приставил, чтобы ты всегда на виду была.

– Ой, на виду! Водитель сейчас у входа в ресторан стоит, а я через бар в главное здание и на Герцена выйду. Только он меня и видел. И таким же образом вернусь. Вот тебе и охрана. И так же в фитнес-центре, да и везде. Говорю водителю, что я надолго, может покалымить, я не против. Будет он тебе стоять, когда есть возможность «побомбить» пару часов, хоть это строжайше запрещено. Нет, Викусь, меня контролировать сложно!

– А с твоим Володькой у тебя серьезно?

– Да серьезней не бывает. У нас такая любовь! Такая! Как когда-то с Илюшкой была. Если он разведется и мы поженимся – рожу ребенка.

– Вот молодец, Томка! А ты думаешь, он разведется?

– Да разведется, куда он денется! – Томка загадочно улыбнулась. – Я еще даже легкую артиллерию не использую. Надеюсь, что он, как настоящий мужик, сам все решит. Тяжело разрываться между семьей и любовью, все мучаются, и всех жаль. Так что я Алику сочувствую.

– А мне?

– Тебе само собой. Говорю же, всех жалко в таких историях. Но все-таки надо тебе уехать, Велехова, и посмотреть, как оно сложится. Хотя мне лично будет тебя очень не хватать.

– А уж мне как без тебя тоскливо, Томка! И поговорить-то не с кем… ни тебя, ни Алика.

– Ну, для разговоров там полно наших. Вся богема в Нью-Йорке осела. Майка с Игорем, Верка, художник этот… Кирилл, Шацманы, Лилька у Теда Лапидуса работает, Светка Половцева у какого-то молодого Марка Джейкобса. Так что будет тебе с кем общаться. Только не завязни там надолго. Нью-Йорк, говорят, затягивает.

Вике и самой уже хотелось уехать. Все вокруг потускнело, а Нью-Йорк заманчиво засверкал тысячами огней. В самом деле, что делать в нищей, грязной Москве? В ресторане Дома кино скатерти в пятнах. Когда такое было? Раньше каждый вечер где-то собирались. А сейчас все притихли, нет повода для веселья. На «Мосфильме» тишина, клипы какие-то снимают в павильонах. В издательствах запустение. Появились новые газетки, но такого низкого уровня, что и в руки-то брать не хотелось. Недавно Вика купила хорошо изданный журнал «Домовой». Купила полюбопытствовать, потому что он выпускался серьезным издательским домом. Газету «Коммерсантъ» читали и отец, и Алик. Ребят из этого издательства хорошо знали, они рекламировали галерею. Собственно из-за рекламы и купила, посмотреть, как она выглядит. Вполне симпатичный журнал об образе жизни. Для Москвы – новость, но Вика столько читала таких журналов на английском, что «Домовой» не вызвал интереса. Хотя, конечно, пусть будет вместо привычной «Работницы». Но это журналистика, которая вдруг начала бурную жизнь, как и телевидение. А писатели, сценаристы, драматурги были в растерянности. В общем, Москва изменилась не в лучшую сторону. И все это на фоне безрадостных отношений с Аликом не вызывало оптимизма. После того, тягостного для Вики, разговора они перестали вместе выходить куда-либо. Раньше Вика приезжала днем в галерею, и они шли в какой-нибудь симпатичный ресторанчик пообедать. Сейчас она почти не бывала в галерее и арт-кафе. Некогда было, да и интерес пропал. Алик тоже не занимался «Никой». Всем управлял арт-директор Сергей, и жизнь там продолжалась. Алик звонил и появлялся у Вики каждый день, но никакого активного участия в их жизни не принимал. Если и занимался музыкой с Ирочкой, то равнодушно поправлял или хвалил ее. Анечка почти не играла, она вообще была к музыке менее способна, чем сестра. Девочки, конечно, заметили перемену в отношении Алика к ним. Усвоив строгие правила Нины Сергеевны, они не задавали ему вопросов, но приставали к Вике. Алик много лет был им лучшим другом, и они не понимали, отчего он так переменился. Как-то вечером, когда девочки легли спать, Вика попыталась рассказать Алику об их обиде. Ирочка была лишь недовольна переменами, но Анечка огорчалась и переживала искренне.

– Ну что делать, Викусь? Они уже не дети, взрослые девочки, вполне нимфетки, особенно Иришка. Не хочу выглядеть рядом с ними безумным дядюшкой Гумбертом.

– Ну что ты несешь? Чушь какая-то. Во-первых, они еще дети. Во-вторых, ты никак не похож на несчастного Г. Г.

– Викусь, Лолите было двенадцать лет, когда дядюшка Гумберт, влекомый мучительной страстью, пустился во все тяжкие. Ты не видела своих красоток на дискотеке! Я же тебе рассказывал, что только диву давался. Сколько кокетства, ну просто маленькие женщины! И почему ты так снисходительна? Несчастный Г. Г. Старина Гумберт-педофил просто облагораживал это душевными муками. Набоков прекрасный писатель, но «Лолита», мягко говоря, не самая удачная вещь, хотя и принесла ему мировую славу. Так, спорный роман. Меня эта скандальная история любви особо не впечатлила. Но с недавних пор я замечаю взгляды, которые мужики бросают на Ирку, и готов их убить за то, что они так похотливо смотрят на ребенка.

– Алик, ты просто очень впечатлительный. Ну, где это мужики смотрят на Ирку?

– Ты ненаблюдательна, Вика. В последнее время часто ловил такие взгляды, когда мы в кафе, в кино, в боулинге. Поэтому вспомнил Гумберта и его нимфетку. А тебе советую внимательней отнестись к жизни девочек, знать, с кем они дружат, как проводят свободное время. Нью-Йорк тоже не лучшее место для подростков, и мне жаль, что там не будет Нины Сергеевны с ее железной дисциплиной. За Анюту я меньше волнуюсь, а вот Ирка будет притягивать опасное внимание взрослых козлов. Будь, пожалуйста, построже, хоть это тебе и несвойственно. От мужа ты вряд ли можешь ждать помощи, ему такие вещи и в голову не придут. Вряд ли он знает, что есть такое явление – педофилия. И уж точно «Лолиту» не читал.

– Алик, по-моему, ты просто нагнетаешь. Девчонки всегда под присмотром. Какие педофилы? Это просто литература, история любви, поднявшейся над условностями морали. Я тебя попросила быть чуточку повнимательнее к девочкам, а ты приплел Гумберта. Или ты ощущаешь опасное волнение при виде подростков? – улыбнулась Вика.

– Ничего смешного нет. Жаль, что я не отец девчонкам, я бы ближайшие пять лет глаз с них не спускал. А что касается внимания, я постараюсь. Хотя все наши прежние нежности надо прекратить. Гумберт не Гумберт, но я совершенно посторонний человек, а девчонки взрослеют. Поэтому объятия и поцелуйчики просто неуместны.

И Алик действительно последние дни старался шутить, обсуждать с девочками их новости, смеялся даже. Пусть без особой нежности, но как-то повеселел.

За неделю до отъезда Вероника родила сына. Никита устроил большой праздник в Доме кино. Народу в ресторане в тот вечер вообще собралось много, и все подходили к их столу поздравлять. У Никиты было растерянно-счастливое лицо, он целовался, пожимал руки и всем говорил одно и то же.

– Спасибо! 3 кг 600 г, 53 см. Ника в порядке. Передам.

Робин Гуд и Томка достали где-то кусок ватмана и фломастерами написали: «Спасибо! 3 кг 600 г, 53 см. Ника чувствует себя хорошо, и я тоже. Ура!» Потом повесили плакат на стене над головой Никиты и попросили его отдохнуть, расслабиться и только кивать поздравлявшим. Никита ничего не понял и, когда подошел очередной знакомый с поздравлениями, попытался вскочить и заговорить. «Сиди! – крикнула Томка. – И так все ясно». Никита растерялся. Все смеялись, показывая на стену. Он оглянулся и тоже рассмеялся. После этого расслабился, шутил, острил, рассказывая, как провел эту ночь в приемной роддома с такими же папашами. У бывалых оказался с собой коньяк, и они подбадривали бледных новичков. В ресторане стоял веселый шум. Никита разослал шампанское на столы. Пили все, включая официанток и администраторшу Карину. Никиту в Доме кино любили, и его отцовство в сорок с небольшим отмечали с искренней радостью.

Алик был весел, оживлен и очень нежен. Обнимал Вику, целовал ее ладони, потом каждый палец. Называл родной и любимой девочкой. Как будто не было этого холодного отчуждения, длившегося больше месяца. Вика понимала, что он просто охвачен общей радостью, расслабился, выпил и ему хорошо в эту минуту рядом с ней. Наверно, будет просить ее поехать к нему на Бронную. Но ей не хотелось даже из милосердия, как он это назвал в последний раз. Она вспомнила тот разговор и невольно вздрогнула. Алик беспокойно взглянул на нее и привлек к себе.

– Что, маленькая моя, замерзла?

В зале работал кондиционер. Вика покачала головой. «Может быть, поехать к нему? – подумала она. – Жалко его. Он такой хороший, преданный и так любит! В последний раз. Что от меня убудет? Хоть простимся по-человечески». Но чувствовала, что ехать на Бронную совсем не хочется. Просто не хочется – и все! И подумала, что все-таки он будет умолять, а она отказывать, как он и говорил. Ну что ж, так уж получилось…

Но вопреки ожиданиям, Алик не свернул на Пушкинской в сторону своего дома, а поехал по улице Горького дальше и через арку въехал на улицу Неждановой. У подъезда остановился и посмотрел на Вику.

– Весело было, да, Викусь? Я ужасно рад за них! Видела Никиту? Такой счастливый! Я даже позавидовал… Мне вряд ли придется собрать друзей на такой вот праздник.

Вика промолчала. Что сказать? Что у него все впереди? Она совсем не хотела, чтобы у него был подобный повод для радости. Не хотела и все. Наверно, она свинья и эгоистка. Он говорит «ужасно рад», а ей делает замечания, когда она употребляет такие словосочетания. Алик привлек ее к себе и стал целовать. Вика легонько вздохнула, хотелось домой. Он слегка отстранился, глядя ей в лицо. Вика еще раз подумала, как мгновенно он все чувствует. Она вздохнула едва слышно, а он услышал.

– Устала, моя девочка? Поздно уже, иди спать. Завтра вечером заеду. А хочешь, ты приезжай в галерею. Никита с Томкой целый день будут коляски-кроватки покупать, так что я в лавке один.

– Не знаю, как сложится… Посмотрю. – Вика поцеловала его в щеку и вышла. Алик тоже вышел из машины и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью.

В лифте Вика посмотрела в зеркало: «А что? Вполне приятная девушка. Свеженькая, даже красивая. Где он увидел асимметрию? Просто придумал для самого себя». С чего она решила, что Алик будет умолять и тащить ее к себе? А она еще раздумывала, не согласиться ли напоследок? Вика услышала ядовитый голос Томки: «Размечталась! Это только Марьиванне такое счастье – и муж, и любовник, и еще в парке изнасиловали». Вика невесело усмехнулась, эта Томка вечно какую-нибудь пошлятину ляпнет, но всегда в точку.

Последняя неделя пролетела, как один миг. Как всегда вспомнили, что забыли купить, сделать или проститься с кем-то. Томка спросила, будет ли Алик устраивать «отвальную»? Алик Вике ничего подобного не предлагал, поэтому она сказала подруге, что лучше, когда она вернется, сейчас времени нет. Тем более со всеми попрощалась неделю назад, в Доме кино. С Вероничкой – по телефону. Очень хотелось посмотреть маленького, но времени не было, да и он слишком мал для показов.

– Жаль, что тебя летом не будет, – расстроилась Вероника. – Никитку крестить будем, хотела, чтобы вы с Аликом крестными были.

Вика подумала, хорошо, что ее не будет. Вряд ли Никита-старший хотел бы видеть ее крестной своего сына.

Наступил последний вечер. Все собрано, проверены документы, билеты. Договорились с Томкой, что она ни в коем случае не опоздает завтра. На одной машине с багажом не разместиться. В последний вечер еле уложила перевозбужденных дочек, телефон трезвонил весь вечер – они прощались с друзьями.

Ушли мама с папой, потом уехала Томка. Алик весь вечер был молчалив. Разговаривал только с Львом Ивановичем, играя с ним в шахматы, к Вике даже не подошел. И вот они остались одни, надо было прощаться. Но он молча сидел, а Вика не знала, что сказать, и перекладывала с места на место свою сумку и детские дорожные рюкзаки. Наконец Алик вздохнул и встал.

– Ну, все, пойду, Викусь. Тебе надо выспаться.

– Да я в самолете отосплюсь.

– Ты в самолете никогда не спишь. Давай прощаться?

– Давай, – Вика обвила руками его шею. – Спасибо, Алик, ты мне так помогаешь всегда. Без тебя не уложила бы все так хорошо. Вообще без тебя все было бы не так.

– Не придумывай, Викусь, – он прижал ее к себе. – Ты будь поосторожнее. Не лихачь за рулем, движение там жуткое. Девчонок береги… Ну что еще? Нас не забывай, пожалуйста. Возвращайся, Викусь, ладно?

– Конечно, вернусь, куда я денусь. А ты будешь меня ждать?

Алик разжал руки и отстранился. Вика поняла, что не надо было спрашивать. Он ясно дал понять, что хочет проститься нейтрально, как старый друг. Только что была нежность и вот исчезла.

– Давай договоримся, что просто поживем друг без друга, ничего не загадывая. Посмотрим, что из этого получится. Ты ведь максимум на полгода?

– Ну да, – неуверенно подтвердила она. – Во всяком случае, надеюсь, что этого времени хватит, чтобы… чтобы…

– Не важно, – перебил Алик. – Я буду ждать, если тебе нужно это услышать. Буду ждать полгода. То есть… до десятого декабря.

– Ты так точно определил срок – до десятого декабря и ни днем позже, – улыбнулась Вика. – А если форс-мажор? Билетов не будет именно на этот день или у меня зуб заболит?

– Я ничего не хотел определять. Как будет, так и будет. Но ты, как всегда, хочешь получить обещание, уверение, заверение и так далее. Тебе нужно, чтобы я подтвердил, что буду ждать. Но тогда и я поставлю тебе условие – полгода. Если ты поймешь, что сделала свой выбор и едешь ко мне, а не к папе-маме и подругам в гости, то постарайся приехать до десятого декабря. Как подарок на день рождения. Поверь, я это оценю. Ты ни о чем не пожалеешь. Я постараюсь сделать тебя счастливой. А до этого времени думай! Полгода достаточный срок. Говорят, что чувства проверяются в разлуке. Мы с тобой никогда еще не расставались надолго, так что даже хорошо, что ты уезжаешь.

– Ты тоже будешь проверять свои чувства? – грустно спросила Вика. Условие, поставленное Аликом, ей уже не нравилось.

– А как же! – улыбнулся он. – Вдруг это просто наваждение? Ты исчезнешь, и злые чары развеются. И я опять свободен и беспечен.

– Ну да… По бабам начнешь таскаться, заведешь очередную мымру? – вздохнув, предположила Вика.

– Ну, уж это и к гадалке не ходи! – весело подтвердил Алик. Но, увидев ее печальное лицо, обнял и притянул к себе. – Дурочка ты моя! Скорее всего, я пойму, что никто мне, кроме тебя, не нужен, и запью горькую. Так и пропаду ни за грош, молодой-красивый…

Вика погладила его по щеке.

– Не пропадай! Как я без тебя? А звонить мне будешь? – Она знала, что Алик никогда не звонил, если в ее жизни появляется Стас.

– Нет, радость моя. Звонить не буду, ты знаешь. Когда тебе будет удобно, позвони сама, я буду рад тебя услышать. Только не делай этого часто, а то привыкну и начну ждать. Ты будешь в суете забывать обо мне, а я буду смотреть на телефон и грустить.

– Все ты врешь! Не будешь ты грустить. С глаз долой – из сердца вон. Небось, ждешь не дождешься, когда я уеду, чтобы обрести свободу?

– Нет, Викусь, буду грустить. Хотел бы обрести свободу, ох, как бы хотел! Но чувствую, что не так это просто. Не целуй меня, колдунья. Нет, правда, Вик, прекрати. Ей-богу, плохо кончится, а нам с тобой сейчас не до этого. Ну, пожалей меня, я же живой человек! – Алик осторожно отвел ее руки и поцеловал сначала одну, потом другую. – Все, девочка моя, прощаемся, а то до утра так и будем стоять. Последний раз поцелую и все.

Он с нежностью целовал ее губы, поцелуй этот длился и длился. Вике хотелось обнять и прижаться к нему, но Алик крепко держал ее руки, сохраняя расстояние. Наконец он оторвался от Вики.

– Ну, все, хорошенького понемножку! До завтра, родная. На всякий случай позвони мне в девять, а то вдруг не услышу будильник.

Они вышли в прихожую. Алик легко притянул к себе Вику, поцеловал в лоб и ушел.

С раннего утра звонил телефон. Сначала Стас, потом папа желал им счастливого пути, звонили Анна Степановна и тетя Ната – обе плакали, и Вика успокаивала их. Звонили Женька и Вероника. Даже Никита взял трубку и весело пожелал Вике счастливого пути. «Доволен, – подумала она. – Вот уж у кого сегодня праздник!» Суетилась Люба, пакуя в ручную кладь пирожки и бутерброды. Вика делала трагическое лицо: «Люба! Не надо. Нас будут кормить много раз!» Но Люба только отмахивалась. «Знаем, как там кормят, в самолетах! Дрянью всякой. Отравят еще детей!» Но когда она попыталась засунуть термос с какао, Вика застонала. Тут даже Алик вступился, сказав, что какао – это уже перебор. Он спокойно руководил сборами, выносил вместе с Томкиным водителем чемоданы и грузил в машины. Посмотрев на часы, скомандовал присесть. Молча посидели и вышли из квартиры.

Нина Сергеевна с девочками поехали с Аликом, а Вика села в Томкину машину. Рассказала о вчерашнем разговоре, Томка вздохнула.

– Ну что делать, Викусь? Может, он прав, и твой отъезд все расставит по местам? А если ты не захочешь возвращаться через полгода? Если прекрасно приживешься в Нью-Йорке? Зачем тогда мучить Алика, пусть уже живет своей жизнью. Ну что молчишь, Велехова? Грустно, конечно… семь лет жизни. Столько я ни с одним мужиком не жила! Брось, подруга, ты ведь любишь Стаса, и он такой симпатяга! Заживете наконец своей семьей. Ирка побесится и привыкнет, ты с ней построже! Не переживай, все когда-то кончается.

– Ты думаешь, у нас с Аликом все закончилось?

Томка неопределенно пожала плечами.

– Знаешь, Томка, он меня вчера целовал, и мне хотелось плакать от счастья и остаться с ним навсегда. Так жаль нашей любви. Неужели все? Даже не могу себе такого представить. Мы – и не вместе?

– Кончай, Викусь, не драматизируй! Поживете врозь и посмотрите, что из этого выйдет. Может, все еще обойдется?

Вика покачала головой.

– Вряд ли… Ой, слушай, Томка, я чуть с собой не увезла! – она достала из сумки ключи. – Вот, передай Алику. Вчера забыла, а сегодня утром при всех не хотелось. Это от Бронной. Не забудь, отдай потом!

Томка взяла ключи, вздохнула и посмотрела на Вику.

– Не переживай. Все будет хорошо.

В Шереметьево наскоро попрощались. Обнимая маму, Вика вдруг заметила морщинки у глаз, и ей стало жалко ее. Как она без них? Алик поцеловал девочек и Вику, шепнув ей:

– Не забудь про меня, да?

Хотелось плакать, но она улыбалась.

В самолете дети приставали к ней с разговорами, спорили из-за журналов, которые предложила стюардесса, обсуждали, куда они пойдут в Нью-Йорке. Вика устала, не выспалась, разговаривать не хотелось. Она закрыла глаза и сделала вид, что заснула.

Встречал их оживленный, улыбающийся Стас. В такси стал делиться своими планами. Сейчас они выгрузят багаж в квартире, мебели там пока нет, но есть две гардеробные комнаты. Потом возьмут самое необходимое на сегодня и пойдут в отель, он рядом, в двух шагах. А в отеле уже решат, что делать дальше – есть, спать или гулять. Вика смотрела на его счастливое лицо и кивала, соглашаясь на все. Нью-Йорк проносился мимо, но она не в состоянии была разобрать что-либо. Зато сестры сразу включились в беседу с водителем и спрашивали обо всем, что их интересовало.

Квартира оказалась на тихой улице. Никаких небоскребов не было, что немного разочаровало девочек. Это была даже не квартира, а двухэтажный домик, соединенный с такими же квартирами в один длинный дом. Внутри было пусто, полы блестели, и пахло свежей краской. Большая гостиная выходила в сад. Вика открыла дверь и увидела небольшую, ухоженную лужайку, окаймленную красивыми цветущими кустами. Потом Стас показал ей кухню-столовую, дверь которой тоже выходила в сад. Вика, удивляясь, открывала дверцы и ящики. Все было новое, современное. Громадный холодильник, непонятно гладкая поверхность плиты с нарисованными кружочками, машина для мытья посуды, скрывавшаяся за одной из дверок. Была еще одна комната, выходившая окном на улицу, и маленькая кладовая. Девчонки уже шумели наверху, выбирая себе комнаты. Там оказались три спальни. Две детские с общей гардеробной и ванной и еще одна, через коридор, тоже с ванной и гардеробной.

– Ну, как тебе, Викуся? Нравится?

– Ну, конечно! Все очень удобно, просто прекрасно. Даже маленький садик.

Стас улыбнулся.

– Можно там шашлыки жарить. Американцы любят барбекю устраивать. Вот приедет Лев Иванович, он у нас мастер! Там внизу видела комнату напротив гостиной? Можно ее для гостей оборудовать. Очень удобно, по-моему.

– Да, хорошо! Только жаль, что в ванную надо наверх ходить.

– Да нет, Вик, внизу свой туалет с душем, в прихожей. Ты просто не заметила.

– Ну, тогда вообще чудесно. Но я думаю там твой кабинет лучше сделать. Тебе ведь работать надо, а гости, это когда еще будет.

– А вот иди сюда, посмотри, – Стас провел Вику дальше по коридору и открыл еще одну дверь. За ней оказалась маленькая комнатка с узким длинным окном наверху. – Мне здесь вполне удобно будет. Это что-то вроде кладовой, но внизу же есть одна, зачем нам еще?

– Но здесь света мало, Стас.

– Нет, нет, нормально. Все равно больше вечерами работаю. В любом случае я с настольной лампой люблю сидеть.

– Ну не знаю, посмотрим. А что с мебелью?

– Я тебя ждал. На днях заедем в мебельный магазин, ты все выберешь. С мебелью здесь нет проблем. Если не привезут до нашего отъезда, то моя секретарша придет, когда доставка будет.

– Подожди, давай по порядку. Секретарша – это уже на новой работе, в университете?

Стас кивнул.

– А куда мы уезжаем и когда?

– Ну, это целая программа. У меня все расписано. Придем в отель, я покажу. Две недели на знакомство с Нью-Йорком, а потом путешествие по всей стране.

– И две недели в отеле будем жить?

– Там очень удобно, Викусь, сама увидишь. Две спальни и гостиная с мини-кухней. Можно даже приготовить что-то. Только нам некогда будет. Первым делом к адвокату, твои документы на гринкарту сдать, а девочкам на паспорт.

– А им что, сразу паспорт дадут?

– Ну да. Я же американец теперь, а они мои несовершеннолетние дети. А тебе пока гринкарту, а через три года уже паспорт.

– А ты гражданство получил?

– Совсем недавно, но это уже меняет положение детей. У них, кстати, двадцать пятого собеседование в школе. Тоже еще вопрос! За Анюту я спокоен, но Иришка…

– Ну, она тоже готовилась. Папа сказал, что должна пройти тестирование.

– Я был бы очень рад. Давай, родная, собери то, что вам сегодня-завтра понадобится, и пойдем в отель. У тебя вид усталый, да и девчонки что-то притихли.

Номер в отеле оказался уютным, напоминал небольшую квартиру. Время было обеденное, но по-московски поздний вечер. Стас предложил потерпеть еще часа три, а потом уже лечь спать. Так за пару дней можно будет перестроиться. Спать действительно уже не хотелось, поэтому решили погулять по Манхэттену, пообедать, пройтись по парку. Вернулись уставшие и переполненные впечатлениями. Для первого дня их было слишком много. Вика заснула мгновенно, как будто провалилась в пустоту. Потом сквозь сон почувствовала рядом Стаса, но не было сил даже шевельнуться. А еще через какое-то время открыла глаза. Было темно и тихо. Стас действительно лежал рядом, значит, не приснилось. Спать не хотелось, было такое чувство, что выспалась. Она приподнялась, чтобы рассмотреть светящиеся цифры на часах. И тут же раздался обеспокоенный голос Стаса.

– Викуль, ты что, водички хочешь?

– Нет, я время хотела посмотреть. А ты что не спишь?

– Да я недавно лег, статью читал. Лежу, а заснуть не могу, от счастья, наверное. А ты спи, ночь еще, три часа.

– Не знаю, вроде выспалась.

– Нет, постарайся заснуть, а то будешь завтра разбитая. Давай я тебя обниму.

Он обнял ее, и Вика привычно уткнулась в его плечо. Закрыла глаза, но спать не хотелось, и она стала целовать это плечо и шею. Стас тут же откликнулся, крепко прижав ее к себе. И Вика опять удивилась, что у них ничего не меняется с годами. Стоит им оказаться рядом, и месяцев разлуки как не бывало. Вику как будто жаром окатывало от нежного и страстного шепота Стаса. Она никогда не отказывала ему в близости и никогда не уставала. Алик был более искушенным любовником, более раскрепощенным, но с ним все совсем по-другому. Всегда шуточки, нежная ирония… Они поддразнивали друг друга, словно у них шла неуловимая борьба. Алик хотел покорить, а Вика сопротивлялась. Это было вроде игры, но оба неосознанно стремились одержать победу. А Стас все делал так, чтобы Вике было хорошо. И она с радостью отвечала на его любовь, зная, что не будет упреков, подозрений, обид. Но сейчас был только Стас, а все, связанное с Аликом, осталось далеко-далеко…

Следующие дни были заполнены утомительной беготней. Вика никак не могла выспаться, а девчонки быстро перестроились и были очень активны. Они ничуть не боялись предстоящего собеседования и обсуждали только свое путешествие. Когда Стас показал расписание перелетов и оте лей, Вика даже растерялась, когда же это все успеть? Но дети были в восторге. Лос-Анджелес, Диснейленд, потом Сан-Франциско, Гранд-Каньон и в заключение три недели на Гавайях. Вика жила, как в полусне. Они ездили по городу, гуляли в парке, обедали в ресторанах, осмотрели университет и школу, ходили по мебельным магазинам и большим торговым центрам, выбирая все, что нужно для их дома.

Собеседование в школе прошло более-менее благополучно. Аней остались очень довольны и определили в девятый класс. Это была уже высшая школа, high school. А Иру записали в седьмой класс, middlе school, средней школы. Она взбунтовалась, устроила истерику, но ее кое-как успокоили, что в Москве она тоже пошла бы в седьмой.

– Да, но у нас там не двенадцать классов! Это что я, сто лет учиться должна? Вот увидите, если мне не понравится – уеду в Москву, в свою школу!

Но приближалось время отъезда, и она забыла о своей обиде. Купили небольшие чемоданы на колесиках, каждому свой. Отобрали из привезенных вещей самые легкие, Стас предупредил, что едут в жару. В Блумингдейле накупили новых маечек, купальников, босоножек…

Девочки первый раз были в таком торговом центре и с восторгом мерили шорты и сарафанчики. Ирочка, забыв о своих огорчениях, таскала в примерочную все новые и новые вещи. Вика решительно откладывала в сторону ненужное, но девочка ныла, а из-за одного отложенного платья даже разревелась. Стас встал на защиту дочери.

– Викусь, ну зачем ты так? Симпатичное платье, давай купим, ну что ребенка расстраивать?

– Стас, да у нее сто таких платьев! И зачем эти джинсы в жару?

– Нет у меня такого платья! – с жаром возражала Ира, почувствовав поддержку. – А джинсы эти на осень. Знаешь, папуль, как трудно подобрать джинсы, а эти просто классные!

Стас смеялся, Вика сердилась, а довольная Ирка собирала свои наряды и шла с папой в кассу.

Калифорния слилась в непрерывную цепь событий, встреч, нереальной красоты видов, ресторанов, отелей и достопримечательностей. Уставшая от двухнедельной беготни по Нью-Йорку, опять поменяв время, Вика жила, смеялась, общалась со знакомыми на автомате, удивляясь своим девочкам – веселым и активным. Она просыпалась среди ночи, вроде бы бодрая и отдохнувшая, обнимала Стаса, начиная вечную игру, потом они оба засыпали, но по утрам Вика с трудом поднималась, надеясь только на холодный душ и кофе. «Слишком много впечатлений, – думала она. – Не могу войти в правильный ритм». Впечатлений действительно было много. Лос-Анджелес не очень понравился, но Сан-Франциско ее просто очаровал. Диснейленд запомнился жуткой усталостью и восторгами детей. В Стэнфорде время было до отказа заполнено встречами с друзьями, коллегами и знакомыми Стаса. Съездили к Сереже. Бывший верный рыцарь очень изменился за те два года, что Вика его не видела. То ли повзрослел, то ли стал более уверенным. Сережа с семьей жили в типичном калифорнийском доме с лужайкой и бассейном. Дом был большой, с гостевыми комнатами, и Сережа обиделся, что они остановились в отеле. Жена у него была очень милая, Вика хорошо знала ее по Зеленограду, а дочка уже бегала и лепетала, путая русские и английские слова. Они устроили большой прием в честь гостей, смесь американского барбекю и русского застолья с водкой, салатом оливье и пирогами. Народу пришло много, и Вика охала и ахала, целуясь и обнимаясь со знакомыми.

– Я даже не знала, что в Силиконовой долине филиал зеленоградской «Микроэлектроники», – смеялась она. – Весело у вас тут!

– Вот только Станислав Михалыч бросил нас, – сказал Сережа. – Ведь вы же настоящий ученый-исследователь и вдруг решили преподавать. Да еще не здесь, а в Колумбийском! На другом конце страны. Может, вернетесь, Станислав Михалыч? Здесь все очень жалеют о вашем переезде.

– Посмотрим, Сережа, может, и вернусь. Пока хочу перерыв сделать. Да и контракт у меня. А ты уже совершенно самостоятельным стал. Совсем в другой области работаешь. Еще и меня перегонишь, ученик!

– Да уж, вас перегонишь… О вашей последней работе везде говорят. Нобелевку получите, все уверены!

– Спокойно, Сережа! Что заранее говорить! А потом, я и в Колумбийском буду наукой заниматься, у меня даже в контракте это прописано. Они от меня не только лекций ждут.

– И все-таки жаль, Стас, что ты перебрался от нас, – сказал незнакомый Вике бородач. – Здесь, похоже, вся российская наука собралась. Да, а ты знаешь, что Мишу Блантера пригласили в Калтех?

– Да ты что! Ну, я рад. Но он вроде в Израиль собирался?

– Вот из Израиля его сюда и переманивают. А в Колумбийском двое наших из Физтеха, Шиманский и Витя Болдин. Ты их должен знать.

– Я знаю, встречался. Да там еще и зеленоградцев трое молодых. Так что не вся российская наука у вас осела, – засмеялся Стас.

Всю неделю они ездили по гостям, и Вике приходилось знакомиться с американскими коллегами Стаса, общаться с их женами, восхищаться Калифорнией, их детьми, домами и собаками. Она порядком устала от этого и мечтала о Гавайях, как о рае. Так хотелось лечь на берегу и никуда не ездить.

Гавайи действительно напоминали рай. Они прилетели в Гонолулу под вечер и, расположившись в отеле, вышли погулять. Когда Вика увидела белый песок пляжа Вайкики и заходящее в океан солнце, то поняла, что наконец приехала в свою мечту. Такого заката Вика не видела нигде.

И началась сказочная жизнь! Они никуда не торопились и утром долго пили кофе на террасе отеля. А потом Вика ложилась на шезлонг в тени пальм и предавалась блаженному ничегонеделанью. Стас с девчонками ныряли и плавали, а Вика первые три дня даже в океан не заходила, лениво бултыхаясь в бассейне. Но когда муж и дети пристыдили ее, она стала плавать с ними и быстро обрела былую активность. Вика плавала наперегонки с девочками, целовалась в воде со Стасом, радуясь, что они опять вместе на море. Он обнимал ее и клялся, что отныне все свободное время будет с ними и они поплавают во всех морях и океанах. Обедать ходили в маленькие ресторанчики, и девочки хохотали, читая меню. Но скоро у всех появились любимые блюда.

После обеда сестры занимались в детской группе отеля плетением из цветов и учились танцевать национальный танец – хула-хулу. А Стас с Викой запирались в своем номере, радуясь, что взяли две комнаты рядом и к ним не ворвутся с каким-нибудь вопросом их взрослые дочки. Они лежали, обнявшись, Стас гладил Викины пальцы, целуя то один, то другой, и рассказывал, как он счастлив.

– Знаешь, Викусь, мне иногда кажется, что я сам себя обокрал. Как я мог столько лет жить без вас! Даже толком не помню, как росли мои дети. Два дня в неделю, а когда стал работать в Стэнфорде, то вообще не видел вас по полгода и больше.

– Ну а как иначе, милый? Тебе необходимо было одиночество и свобода. Если бы мы висели у тебя на шее, что бы ты изобрел гениального?

– Вика! Какие изобретения! – смеялся Стас. – Я исследователь, а не изобретатель. Стыдно, а еще жена ученого!

– Да все равно, я этого не понимаю. Главное, что ты гений, а у гениев совершенно другое отношение к жизни.

– Не хочу быть гением. Хочу любить тебя, хочу, чтобы ты всегда была со мной. Знаешь, я вдруг почувствовал, что не могу больше так жить. Какая-то бессмыслица! Зачем? Какая наука? Я заканчивал эту последнюю, может быть, самую главную мою работу, а радости не было. Того восторга, который всегда появлялся, когда я понимал, что получилось! Не было и все. Мне так не хватало тебя! Просто физически ощущал пустоту. Если бы вы не приехали, бросил бы все и вернулся в Москву. Пошел бы работать таксистом, лишь бы вместе с вами жить.

– Господи, ужас какой! – смеясь, Вика целовала Стаса. – Таксистом в Москве! Хорошенькая перспектива для будущего Нобелевского лауреата!

– Викусь, какая там Нобелевская! Это пока только разговоры, которые ведутся в Стэнфорде.

– Скажи, Стас, а ты правда перешел в Колумбийский только из-за нас? Сережа сказал, что тебе там предложили супервыгодные условия и свободное время, но тебе, как ученому, это не может быть интересным.

– Ну, нашла, кого слушать! Сережа всегда преувеличивал мои достижения. Он и мне рассказывает, как много потеряет наука в моем лице.

– Но, наверное, он прав? Мы могли бы и в Калифорнии жить, мне там очень понравилось.

– Викусь, я там работал в лаборатории. Примерно так же, как в Зеленограде, днями и ночами. Некому было напоминать мне, что сегодня пятница и надо ехать в Москву к моим девочкам. Так что я работал и по выходным, изредка общаясь с коллегами. Я же тебе только что рассказал. Как вдруг понял, что одинок и несчастлив. А самое печальное, что испортил жизнь моей терпеливой, преданной и самой любимой девочке.

– Ну, зачем ты говоришь ерунду? Кому ты испортил жизнь? Дурачок… я очень довольна своей жизнью с тобой.

– Викусь, это правда? Неужели ты любишь такого скучного и неинтересного человека?

– А чего ты прибедняешься? Я вообще-то выходила замуж за самого красивого и талантливого ученого, за молодого, веселого, гениального. Я, конечно, ничего не понимаю, но мне с тобой никогда не скучно.

– Да, это потому, что ты веселая, как жаворонок весной. Мне повезло, и я женился на самой красивой и доброй девочке. Нет, я в том смысле, что все твои друзья такие веселые, остроумные – Томочка, Никита, Лерик. Они всегда рассказывают что-то интересное, придумывают необычные праздники. Помнишь, что твои однокурсники устроили на нашей свадьбе? Конечно, с такими людьми должно быть интересней, чем со мной. Потому что ты такая же – артистичная, яркая, остроумная. А я ничего такого не умею. Иногда хочется тебе что-нибудь рассказать, но понимаю, что все это совсем неинтересно, так… непонятное и скучное.

– Ну и рассказал бы! А я бы послушала, вдруг да и поняла что-нибудь. Хотя нет, вряд ли. Сережка бился, бился со мной в школе, бедняга, так и не привил любви к физике, но это все ерунда. Мне всегда хорошо с тобой. Ты мой самый, самый… – зашептала Вика, целуя его, а он улыбался и был похож на мальчишку.

«Удивительно, – подумала она. – Почему он не меняется? Ведь ему сорок три, а выглядит так же, как тогда, в Долгопрудном. А эти волосы – платина с золотом, как у Ирки. Красивый! Интересно, изменял он мне?»

Вопрос, изменяет ли ей Стас, когда месяцами живет один, возникал у Вики не раз. В том, что он любит ее, она не сомневалась, но это совсем другое. Когда Алик злился после очередной ссоры из-за развода, то уверял Вику, что Стас прекрасно устроит свою жизнь без нее, пусть она не беспокоится. Один уж точно не останется, наверняка у него кто-то есть в Америке. Вика запальчиво утверждала, что этого быть не может и Стас любит только ее.

– Ну и дура ты, Викуся! – качал головой Алик. – При чем тут любовь? Не можешь же ты всерьез уверять, что он там целибат соблюдает месяцами. Здоровый, красивый мужик, не монах. Знаешь, какие пируэты вокруг него ученые дамочки выплясывают? А у него в мыслях одна распрекрасная Викуся? Так я и поверил!

Вика расстраивалась, обвиняя Алика в отсутствии благородства. Наговаривать на человека, даже если это и так – не делает Алику чести.

– Ах, скажите! – горячился он. – Да плевать мне на честь! Мне ты нужна. Я хочу быть с тобой, понимаешь? Упрямая ведьма, хочу быть с тобой!

А Вика, изображая игру на гитаре, запела, подражая любимому рок-певцу:

Я хочу быть с тобой!

Я хочу быть с тобой!

Я так хочу быть с тобой!

И я буду с тобой.

– Издеваешься? – сердился Алик. – Ну, давай, давай! Все равно мы будем вместе, вот увидишь! Бросит тебя твой гений, когда ему наконец осточертеет все это вранье.

И Вика тогда пугалась, вдруг действительно Стас найдет себе кого-то и не вернется к ней? Но вот они вместе, все решилось само собой. Алик остался далеко, и неизвестно, как у них сложится дальше. А она сидит на террасе бара, обдуваемая свежим океанским ветерком, пьет «Мохито» и смотрит, как слабый прибой лижет веселый песок. А ее загорелые девчонки в украшениях из цветов и ракушек танцуют хула-хулу. Стас с восхищением смотрит на них и говорит:

– Господи, какие же они красивые! Нет, ты посмотри, Викусь, как здорово у них получается! Когда только успели научиться?

Вика молча улыбалась и салютовала ему стаканом, а он целовал ее загорелое плечо, и лицо у него было счастливое.

Через неделю такого безмятежного отдыха Вика полностью пришла в себя и с удовольствием ездила по острову. Синие лагуны, горы, водопады, вулканы, серфинг… Стас катался на доске прилично, научился в Калифорнии, а Вика быстро падала. Но когда летела несколько секунд на волне, ее наполняло чувство ликующего счастья. Аня тоже и летала, и падала, а Иришка, упав один раз, испугалась и не захотела больше лезть в воду. Она любила плавать на прозрачном матрасе, сквозь который видны были тропические рыбы самых разных расцветок.

В общем, на Гавайях все были счастливы. Стас потому, что был с ними и видел, что им хорошо в этой поездке. Анечка потому, что рядом был папа и она могла разговаривать с ним обо всем, что ее интересовало. У Стаса всегда находилось время ответить на все вопросы девочки. Ирочка была вполне довольна потому, что папа покупал ей любую ерунду, которую она просила. А Вика потому, что ее переполняло чувство любви, любви радостной и безмятежной. Она поняла, что устала от двойной жизни, вечного беспокойства, как бы не заметил папа, не увидели и не услышали девочки. Устала от ссор, обид, от своего «лицедейства» и подозрений Алика, устала от насмешливо-осуждающего взгляда Никиты. Вика поняла, что почти месяц полусонной усталости был не из-за смены времени и беготни по Нью-Йорку. Это была накопившаяся усталость от того последнего московского времени, о котором не хотелось вспоминать здесь.

Так пролетели три недели, и они вернулись в Нью-Йорк. До начала занятий оставалось чуть больше двух недель, а дел было полно. Начали распаковывать коробки и пакеты, купленные до отъезда. Одеяла, подушки, постельное белье, полотенца – горой лежали на новых кроватях. Девочки и Стас помогали разбирать вещи. Даже Ирочка аккуратно раскладывала и развешивала. Вика взяла на себя кухню, с удовольствием вытаскивая посуду, кастрюли, ножи, вилки и заполняя посудомоечную машину. А потом расставляла все по полкам, любуясь прозрачностью стаканов и бокалов. В Москве у нее такой машины не было. Стас с Иришкой ездили в супермаркет и торговый центр, покупали по Викиному списку продукты и недостающие мелочи. Ирочка с удовольствием сопровождала папу, расспрашивала продавцов, какой утюг лучше и чем отличается кофеварка за пятьдесят долларов от той, что за двести. Правда, она накладывала в тележку много ненужных вещей, но Стас, довольный ее помощью, никогда не возражал.

Жизнь потихоньку налаживалась, и квартира приобретала жилой вид. Купили Вике машину. Новенький серебристо-голубой «мустанг». Стас уговаривал взять японскую, они более современные, но Вика осталась верна своему форду. Начались занятия. Школа была недалеко, но Стас утром отвозил девочек, а в четыре часа он или Вика забирали. В университет Стас ходил пешком и в свободное время приходил домой. Вика потихоньку осваивала город. Сначала ходила по ближайшим улицам, запоминая, где что находится. Потом стала объезжать район на машине. Далеко не ездила, крутилась вокруг Манхэттена, заезжая в большие супермаркеты и маленькие магазинчики в Сохо и Чайнатаун. С удовольствием ездила на Юниор-сквер, где располагался зеленый рынок. По выходным ходили в ресторанчики, которых вокруг было множество. Стас с девочками составили список музеев и достопримечательностей Нью-Йорка – культурную программу, как они это назвали. Когда со смотровой площадки Эмпайр-Стейт-Билдинг Вика увидела город, то поняла, что Нью-Йорк прекрасен, и подумала, что, наверное, могла бы жить здесь.

На следующий день начала обзванивать своих знакомых и приятельниц, чтобы определить круг общения. До сих пор они со Стасом пару раз выходили поужинать с его университетскими коллегами. Вика их раньше не знала, но люди оказались симпатичные. Жены предлагали свою помощь в выборе магазинов, врача и парикмахера. Она же обещала устроить большое русское новоселье, когда они окончательно обустроят свой дом.

От Майки Вика узнала все московские новости за последние два месяца. Приятельница обрадовалась, долго болтали по телефону и договорились на следующий день встретиться в Сохо. К ним присоединилась Лилька, а Светка не смогла, у нее был показ. Пообщались как когда-то в баре ЦДЛ. Вика почувствовала себя в привычной обстановке. Просидели часа три, все не могли наговориться. Игорь работает в русском журнале, у Шацманов своя галерея на 110-й улице, конечно же, русское искусство. Вера вышла замуж за богатого еврея. У него ювелирный магазин, но они как-то перестали встречаться. Верка стала мадам ювелиршей, а муж противный-противный, грузинский еврей. Жуткий пошляк, и вообще все – моветон. А они все общаются довольно часто. Полно симпатичных, интересных людей из Москвы и Питера, Вику со всеми познакомят. Да нет, здесь хорошо, весело. Американцы нормальные, немного примитивные, но, в общем, ничего.

После встречи с приятельницами Вика почувствовала, как соскучилась по Москве. С родителями она говорила часто, но ни Томке, ни Алику пока не звонила. О том, что лучшая подруга разошлась с мужем, узнала от Майки. Да, дел и беготни было много, но все же она могла за три месяца хоть раз позвонить. Когда они путешествовали, Аня часто посылала открытки Нине Сергеевне и Алику. Вика всегда просила передать ему привет от нее, но позвонить так и не собралась. А пора бы…

Томки не было дома, тогда Вика позвонила в галерею. Волнуясь, слушала гудки, разговаривать с Никитой не хотелось. Но трубку снял Алик.

– Алик, милый, привет! Как ты там?

– Викуся? Куда же ты пропала, бессовестная? Три месяца прошло. Я просил не звонить слишком часто, но не до такой степени… Я очень рад тебя слышать, малыш.

– Извини, свинство, конечно. Никак не получалось. Все время переезжали с места на место. Вот только-только устроились немного. Анюта ведь тебе писала обо всех наших новостях.

– Да, она умница. Я тоже собираюсь ей написать. Она мне в последнем письме про школу писала, вроде в полном восторге от всего. А принцесса наша не очень, да?

– Ну, ты же знаешь Иришку, всегда всем недовольна. Может, привыкнет еще. Расскажи про себя. Что там у вас нового, как маленький Никитка, Вероничка?

– Все у нас по-прежнему, Викусь, ничего не изменилось. Малыш растет. Такой смешной! Зовут его Кит. Никита, Ника и Кит – вот такая семейка. Я у них часто теперь бываю. Повожусь немного с Китенком, и вроде веселее становится. А как ты, Викусь?

– Да я ничего, нормально. Вроде туриста, хожу по музеям. Встречалась с Майкой и Лилькой Покровской – манекенщицей, помнишь ее? Посидели, поболтали, они мне все московские новости рассказали. Так сразу грустно стало, захотелось домой. Скучаю, конечно. Да, а что там у Томки? Девчонки сказали, что она разошлась со своим банкиром.

– А ты что, и лучшей подруге не звонишь? Я думал, ты в курсе. Разошлась, еще летом. Порхает везде со своим Володькой. Он вроде тоже развод оформляет. Вот так-то. Глядишь, скоро и на свадьбе будем гулять. Смотри не пропусти такое редкое событие. Всего в четвертый раз выдаем Томку замуж, – засмеялся Алик. – У тебя вообще-то какие планы, Викусь? Что-то прояснилось? Гринкарту получила?

– Да все в процессе пока. А планов никаких. Буквально на днях разобралась со всем хозяйством. До этого – сплошная беготня, присесть некогда было. Вот сейчас начнется спокойная жизнь, тогда и планировать можно будет. Я тебе буду звонить, солнышко мое. Только в галерею, мне в это время удобно, пока дома никого нет. Вечером ты поздно приходишь, а у нас самая суета – уроки, обеды, капризы. Я очень соскучилась, Алик. Хоть и некогда было, но все равно так часто вспоминала… – соврала Вика, вздохнув.

– Приятно слышать, что хоть вспоминала. Ты бы написала мне, что ли? Стыдно, Вик, ты же писательница! Хоть письмо напиши, если на повести-рассказы вдохновения нет. А то и писать разучишься. Просто пиши, где была, что видела, какое настроение, какая погода, что красивого ты себе купила. Мне все о тебе интересно.

– Да. Я напишу. Обязательно напишу.

Они еще немного поговорили о знакомых, о галерейных делах, о новых картинах, которые они с Никитой выставляют, и распрощались. Вика подумала, что разговор получился никакой, как будто с приятелем поговорила. Ни тепла, ни нежности. Ни о чем не спросил, не сказал, что любит и ждет. Может, так и лучше? Вика даже представить не могла, как она попадет в Москву до десятого декабря. Одиннадцатого у Алика день рождения. Вряд ли получится, Стас планирует в зимние каникулы ехать кататься на лыжах. С девчонками уже место выбирают, здесь все заранее заказывают. Надо Томке дозвониться, узнать у нее, что там происходит. Может, у Алика уже есть какая-нибудь девица?

А через несколько дней в Москве произошел очередной переворот или путч, Бог его знает, как это назвать. Вика не выключала телевизор, по Си Эн Эн новости передавали без перерыва. Она позвонила родителям, Томке, Анне Степановне – все уверяли ее, что в городе спокойно. В галерее трубку взял Никита и тоже сказал, что все в порядке. Основные события происходят около Белого дома, туда лучше не соваться. Она передала привет Алику и Веронике. Никита разговаривал весело, шутил по поводу происходящих событий. Спросил, когда Вика возвращается, вообще был вполне мил и дружелюбен.

Стас пришел возбужденный и взволнованный. Рассказывал, что в университете все расспрашивают об этой бойне в Москве у здания парламента. Коллеги поздравляли его с тем, что семья здесь, в безопасности. Стас по нескольку раз в день звонил в Москву и Зеленоград. Ночью, обнимая Вику, сказал, что сошел бы с ума, если бы она и дети сейчас были в Москве.

– Ты видела, как они расстреливают парламент? Такая дикость! Это впервые в истории демократии, все об этом говорят. Знаешь, я мало что смыслю в политике и совершенно ею не интересуюсь, но даже я понимаю, что это преступление. Ты слышала, сколько там жертв? Не надо, чтобы девочки смотрели. Жуткие кадры, мне самому страшно!

Действительно, показывали и рассказывали страшные вещи. Предположительно говорили о каком-то стадионе на Пресне, где расстреливают защитников Белого дома. Но показали толпу людей около здания Моссовета, говорили, что московская интеллигенция вышла поддержать президента. И действительно, она увидела в толпе много знакомых лиц, актеры, писатели, режиссеры. Как же так? Вика не понимала, если такие люди поддерживают Ельцина, что же происходит в Белом доме? Когда девочки возвращались из школы, она выключала телевизор, но они все знали и были напуганы. Спрашивали, что будет с бабулей и дедушкой, если начнется война. Вика успокаивала их, звонила родителям, и те тоже уверяли девочек, что все сильно преувеличено и скоро это закончится.

Через несколько дней она увидела, как вице-президента и его сторонников выводят из разрушенного здания парламента. Еще неделю говорили и писали об этом, а потом переключились на другие темы. Жизнь опять стала спокойной и деятельной.

Квартира была полностью готова. В галерее у Миши Шацмана Вика купила несколько натюрмортов и хорошую графику. Без картин белые стены выглядели уныло, хорошо оформленные работы сразу их преобразили. Квартира стала домом, где приятно жить.

В один из воскресных дней устроили большое новоселье. Пригласили всех – американских и русских коллег из университета, а Вика, посомневавшись, позвала своих приятелей. Сначала хотела пригласить их отдельно, но потом решила смешать университетских и богему, пусть будет веселее. И действительно было весело. Миша с Игорем занялись грилем в садике. Кроме мяса и колбасок заказали разные закуски из знаменитой еврейской лавки деликатесов. Вика, как обещала, испекла кулебяку по Любиному рецепту и сделала оливье с курицей и языком. Пили калифорнийское вино, водку, танцевали… Светка и Лили поразили университетских гостей, особенно женщин. Подруги были, как экзотические птицы, а их лица хорошо знакомы по журналам и рекламе. Жены коллег расспрашивали о моде и косметике, а гламурные девушки охотно делились новостями модной жизни Нью-Йорка. И не чинясь, пили водку с учеными, приводя тех в восхищение. В общем, вечеринка удалась, и все остались довольны.

Наступил ноябрь, город вдруг стал неуютным и мокрым. Рано темнело, и уже не хотелось идти в парк. Стас проводил дома много времени, но позанимавшись с детьми, уходил в свой маленький кабинет и погружался в компьютер. Иногда Вика по нескольку раз звала его ужинать, а потом приносила поднос и, сев к нему на колени, целовала, чтобы он вернулся к ней. Стас смеялся, иногда открывали вино и пили из одного бокала. Она сидела у него на коленях, а он кормил ее оливками и сыром. За окном лил дождь, но ей было уютно сидеть, прислонившись щекой к его плечу. Эти маленькие «посиделки» по вечерам, когда девочки затихали у себя в комнатах, Вика очень любила.

Но утром она оставалась одна, и сразу становилось грустно. Домашних дел было немного, ей помогала приятная женщина средних лет, миссис Новак. Она приходила два раза в неделю, так что Вике оставалось поддерживать порядок и готовить обед. Переделав домашние дела, она встречалась с кем-то из приятельниц или ехала в галерею к Мише, поболтать с его женой и просто посидеть среди картин и разговоров об искусстве. К Шацманам часто заходили знакомые, рассказывали московские и питерские новости, хвалили или ругали американское кино, обсуждали приезд кого-то из российских звезд и предстоящий концерт в Линкольн-центре. Приезжали музыканты, оперные певцы, солисты балета. Теперь это не было проблемой – контракты заключались напрямую с ними.

Все это напоминало московскую жизнь, их галерею, шуточки Никиты и Томки, веселую суету, которая там царила, ироничную нежность Алика… Вика сама себе не хотела признаваться, как ей не хватает его. Со Стасом было очень хорошо, особенно ночью, когда они оставались вдвоем. Ей нравилось сидеть вечерами в его кабинетике. Иногда она откладывала книгу, окликала мужа, и он, оторвавшись от компьютера, поднимал на нее глаза и улыбался своей спокойной, какой-то детской улыбкой. Стас говорил, что это и есть то счастье, о котором он мечтал последние годы – просто видеть рядом Вику.

Но ей не хватало долгих разговоров с Аликом. С ним было интересно всегда, даже когда они ссорились. Со Стасом говорили о детях, планах на выходные и каникулы. Рассказывать ему о новостях, обсуждаемых в галерее Шацмана, и о своих встречах с приятельницами не было смысла, все это для него неинтересно. А расспрашивать Стаса о работе, о том, чем он так увлечен, тоже было бесполезно. Она просто не понимала, о чем вообще идет речь. Вика помнила, как в самом начале семейной жизни пыталась вникнуть и понять то, что было главным для Стаса, заставляло забывать обо всем на свете, даже о ней. Но когда он пробовал объяснить, ей казалось, что муж говорит на другом языке. Слова вроде знакомые, а смысла нет. Так что их разговоры редко выходили за рамки семейных интересов.

А Вика привыкла слушать рассказы Алика о поэзии, о музыке. Иногда не соглашалась с ним, спорила до крика. Но Алик был замечательным рассказчиком и собеседником, от него она узнала так много. Они понимали друг друга, о чем бы ни зашел разговор. Не всегда одинаково оценивали, но у них были общие интересы и общие увлечения. А сейчас, лишенная этого, Вика чувствовала какую-то пустоту, эмоциональную или интеллектуальную. Даже хорошо разбирающийся в живописи Миша Шацман больше интересовался коммерческой ценностью картины. Он мало что знал об истории создания той или иной работы, и его не интересовала судьба современных художников. Поэтому у него в галерее хоть и кипела жизнь, но это просто общение, светские сплетни и салонные разговоры.

Когда домой возвращались девочки и Стас, ощущение пустоты исчезало. Надо было всех кормить, выслушивать, успокаивать. Анечка всегда приносила из школы только радостные новости. Ей там нравилось все – и учителя, и одноклассники. А Ира с каждым днем все больше и больше выражала свое неудовольствие.

Учителя к ней придирались, девочки в классе – примитивные дурочки, а мальчишки – просто сопляки и дебилы. Ирочка выбрала себе в дополнительные предметы искусство и музыку. Это было единственное, в чем она преуспевала. Учительница музыки была от нее в восторге. В остальном успехи Ирочки были весьма средними, а она не привыкла быть на последних ролях. Мальчишки, конечно, кружили вокруг нее, но Ира не удостаивала их своим вниманием. Вику и Стаса беспокоило то, что девочка до сих пор не вписалась в школьную жизнь и не привыкла к ней. Возможно, если бы с ней училась Аня, все было бы проще. Анюта всегда была «душой» класса, и в Нью-Йорке ничего не изменилось. Оставалось надеяться, что Ирочка постепенно привыкнет к новому окружению. Тем более что она должна участвовать в большом рождественском концерте. А производить впечатление на зрителей Ирочка умела и любила.

В Нью-Йорке полным ходом шла подготовка к Рождеству. Все сияло, сверкало и переливалось. В магазинах была толчея, люди выходили, нагруженные нарядными коробками и пакетами. В Рокфеллеровском центре поставили главную американскую елку, и зрелище было фантастическое. В семействе Зданевич решили изменить традиции новогодних подарков и положить их под елку двадцать четвертого декабря. Поддавшись общему рождественскому ажиотажу, они готовили сюрпризы. Вика с девочками ходила по магазинам, выбирая подарок для Стаса, а с ним покупала подарки дочкам. И с таинственным видом девчонки с отцом уходили на каток, но Вика знала, что они пошли искать что-нибудь для нее.

Рождество было решено справлять дома, как и положено по здешним традициям, а Новый год – у друзей. Договорились собраться у симпатичной пары из Зеленограда. Вика их давно и хорошо знала. Они жили в доме для преподавателей университета, в просторной квартире. Это было удобно для всех, потому что еще две пары приглашенных жили там же, а Вике со Стасом было совсем рядом. Да и дети могли бегать из квартиры в квартиру, детей возраста Ани и Иры собиралось целых пятеро, так что у них образовывалась своя компания. А на следующий день должны были улететь в Денвер. Стас заказал номера в Аспене. Это был довольно дорогой курорт, и Вика сомневалась, стоит ли тратить такую кучу денег. Но Стас решительно отклонил ее сомнения: он зарабатывает достаточно, чтобы повезти свою семью в Аспен. Столько лет мечтал, как они будут жить все вместе и он сможет наконец доставлять им удовольствие в каникулы и праздники. Так что пусть Вика не забивает голову ерундой, а покупает себе и детям нарядные костюмы. Он едет с тремя самыми красивыми девчонками, и в этом Аспене все ему обзавидуются.

В общем, все было заказано, распланировано и совершенно ясно, что раньше весны Вика в Москву не попадет. Надо было как-то подготовить Алика, и эта мысль немного портила ей радость от предстоящих праздников. Но позвонить не решалась, понимая, что ничего приятного не услышит. Она обещала писать, но до сих пор не собралась, хотя настроение для письма появлялось не раз. Да, лучше написать, а потом позвонить и поздравить с днем рождения. К тому времени Алик из письма будет знать о ее неопределенных планах и первая обида уже пройдет. Да и зачем затевать неприятные разговоры, когда тебя поздравляют с днем рождения? И Вика написала письмо. Писала с любовью, с грустью, обдумывая каждое слово. Писала, как ей не хватает его, Москвы, всей их жизни, его музыки… Осторожно, как о второстепенном, сообщала семейные планы, стараясь, чтобы это выглядело так, как если бы Вика и отношения-то к этим планам не имела. Вот как-то так все получается, что иначе нельзя. Разные важные обстоятельства, от нее не зависящие. И опять очень искренне, с нежностью о нем, о нем…

Я одинока, и ты одинок,

А время бежит, как сквозь пальцы песок.

И некогда думать о нашей судьбе

В дневной суете ни мне, ни тебе.

Задернуты шторы, вечер настал.

Меня ты давно уже ждать перестал.

Винить не могу – мой любимый устал.

Вином золотистым наполню бокал.

Не знаю, где истина,

Но настроенье поднимет вино,

И мелькнет сожаленье

О счастье, утраченном слишком давно.

И вот, как в замедленном старом кино,

Плывут эпизодами воспоминанья,

Плывут без волненья и без желанья…

Когда это было? Шуршали шелка,

Горела свеча, и твоя рука

Меня обнимала, и лишь слегка

К лицу прикасалась твоя щека.

И плакала музыка, таяли свечи.

Я помню тебя и помню тот вечер.

И пусть ей далеко до красавицы-поэтессы, но он должен почувствовать, что это все о нем. Она ничего не забыла и любит. Может быть, как раз это дилетантское стихотворение растрогает Алика, и он не будет злиться на нее? И вздохнув, она отправила письмо.

А в начале декабря произошел неприятный случай в школе. Темнокожий мальчик пригласил Ирочку в кино, она ответила оскорбительным отказом, назвав его негром, что в Штатах абсолютно недопустимо. Это слышали ребята, разразился целый скандал. Отец мальчика оказался известным адвокатом, и Вике со Стасом пришлось объясняться с ним и приносить извинения. Извиниться пришлось и дочери. Из-за этого она устроила дома громкую истерику, швыряла в чемодан свои вещи и кричала, что никогда больше не пойдет в школу. Анечка была возмущена, Стас расстроен, а Вике было жаль глупую Ирку, которая с несчастным видом сидела в своей комнате, отказываясь от всего. Слово «политкорректность» витало в воздухе, но Ирка упрямо твердила, что в школу больше не пойдет и мальчишка сам виноват. Зачем он полез к ней с дурацкими приглашениями? Да кто он вообще такой? Да плевать ей на эту политкорректность! Ни в чем она не виновата, а ее заставили извиниться, унизили перед всем классом! Вике пришлось договориться в школе, что Айрин несколько дней не сможет посещать занятия из-за нервного срыва. Через неделю, кое-как успокоившись, Ирочка пошла в школу, и все вроде наладилось. Но за две недели до рождественского концерта она из упрямства и вредности отказалась выступать. Учительница музыки была в шоке, Иркина игра была ее гордостью, лучшим номером этого концерта. Уговаривать дочь было бесполезно, и Вике опять пришлось объяснять поступок дочери последствиями того печального случая. Девочка еще не успокоилась и не в состоянии оказаться в центре внимания. В школе к этому отнеслись с пониманием и посоветовали хорошего психоаналитика.

Разозленная очередной выходкой сестры, Анечка решила сыграть вместо нее. Играла она неплохо, но, конечно, не так, как Ира. Тем более что в Нью-Йорке вообще прекратила заниматься, решив не тратить время на то, что ей не очень нужно. Но после Иркиного отказа засела за инструмент и, поменяв Шопена на более знакомого ей Чайковского, занималась с учительницей по нескольку часов. Так что очередной каприз Иры остался незамеченным. Но с тех пор упрямая девочка говорила о своем отъезде в Москву как о деле решенном. Пусть бабуля идет в школу и договаривается о ее возвращении. Стас и Вика никак не комментировали эти заявления, надеясь, что Иркина злость за время каникул пройдет и все обойдется.

Поздравить Алика с днем рождения Вика решила утром, пока он не ушел в галерею. После часа ночи набрала номер. Алик не ответил. Вика набрала еще раз и долго держала трубку, думая, что он еще спит. Звонок остался без ответа. Это было странно. В Москве не было еще десяти, Алик никогда не выходил из дома так рано. Может быть, какие-то хлопоты, связанные с праздником? Искать его теперь можно только в галерее. Домой он, скорее всего, забежит только переодеться. А в галерею рано. Она все-таки набрала – никто не ответил. Не стала ложиться спать и через два часа повторила попытку. Нарвалась на Никиту, Алика не было. Спросила, когда придет. Никита ответил, что примерно через две недели. Сегодня рано утром улетел отдыхать в Дубай. Да, довольно неожиданно, а поздравления он ему непременно передаст. Ошеломленная Вика еще немного, для приличия, поговорила о Веронике и малыше и повесила трубку. Набрала Томкин номер, та не ответила. Вика позвонила Веронике. Конечно, она знает о планах Алика больше, чем Томка. Вероничка оказалась дома, обрадовалась. Поговорили о маленьком Ките, о Томке, которая все-таки выходит замуж за своего Володьку. Когда Вика спросила про Алика, Вероничка слегка замялась.

– Ты знаешь, Викусь, для нас с Никитой эта поездка – полная неожиданность. Он и не собирался, гостей приглашал. Вчера вечером всем отбой дал. Никита еще и сегодня кого-то обзванивает, чтобы не приходили.

– Он один поехал? – расстроенно спросила Вика.

– Ой, ну что ты, Викусь! Конечно, один. Даже не думай ничего. Он так ждал тебя! Да он все время на глазах, никого у него нет.

– А с чего он тогда так сорвался, за один день?

– Не знаю, Викуша. Вообще-то он письмо от тебя получил. Может быть, ты что-то написала?

– А он что, был расстроен из-за этого письма?

– Да нет. Просто сказал, что ты прислала письмо. Он, кажется, ждал тебя на день рожденья. А ты что, Викусь, не смогла приехать?

– Нет. Я хотела, но от меня ничего не зависит. Приеду, наверно, ближе к весне. Китенок совсем большой будет. Я скучаю, Вероничка, о вас, об Алике, о Томке. Ты передавай всем привет.

– Ну конечно! Мы тоже скучаем, приезжай, Викусик. Алику я скажу, что ты звонила, поздравляла. И не переживай, Алик ждет тебя. Он, конечно, ничего не говорит, но я-то знаю. Когда разговор о тебе заходит, он весь загорается, глаза счастливые становятся. И мы все тебя ждем. Целую, Викусь.

Вика до утра не могла заснуть. Вот и поздравила! Может, позвонит сам, из Дубая? Но Алик не позвонил. Тогда Вика решила поздравить его ближе к Новому году, поздравить и узнать, как ему отдыхалось и с чего это он так сорвался.

Но ее опередила Томка со своими новостями. Они подали заявление в ЗАГС, свадьба двадцатого января. Справлять будут без всякой пышности, но Вику очень ждет. Какая свадьба без лучшей подруги?

– Ох, Томусик! Да я уже три раза желала тебе счастливой семейной жизни, – засмеялась Вика. – Но, конечно, постараюсь, наверно, приеду. Свадьба – это серьезно. А что там Алик? Вернулся? Ты его видела?

– Видела.

– Ну и как он? Как настроение? А что молчим? Опять что-то не так?

– Викусь, я тебе все расскажу. Для того и звоню, чтобы ты не попала в дурацкое положение. Только сначала объясни, вы с ним расстались окончательно? Он ведь тебе какие-то сроки определял, условия ставил? Вероничка сказала, что ты ему письмо прислала. Он вскоре и в Дубай сорвался, день рождения отменил. Ты ему написала, что не приедешь?

– А что случилось, Том? Ничего мы с ним не расставались. Приехать к десятому декабря я, конечно, не могла, у меня дети в школе, каникулы, семья, планы. Глупость какая-то. Я что, должна прямо день в день явиться? Мало ли что он придумал тогда. Я ему письмо написала, очень нежное, кстати. Все объяснила. Приеду ближе к весне. Или вот на твою свадьбу приеду…

– Велехова, ты мне голову не морочь! Мы с тобой в аэропорт ехали, ты сказала об условии, которое он тебе поставил. Или, или. Четко и ясно. Ты и тогда понимала, что не сможешь приехать, да и Стаса никогда не бросишь. Так ведь?

– Ну, так, – нехотя согласилась Вика. – И что? Он официально объявил всем, что больше меня не ждет, объявил, что свободен и подыскивает кандидатуру на вакантное место? Ты как будто хочешь меня убедить в том, что мы расстались.

– Вика, ты зачем мне в машине ключи от его квартиры отдала? Они тебе что, мешали? Пусть бы валялись у тебя. Знаешь, какое лицо у Алика было, когда я ему ключики эти втюхала, мол, Викуся просила передать? Ведь ежу понятно, что тебе хотелось его щелкнуть побольнее! Ты, мол, мне какие-то сроки назначаешь, ультиматумы, а я тебе уже сейчас ключи от нашего любовного гнездышка возвращаю. А ты жди, если такой дурак!

– Да у меня и в мыслях такого не было!

– Ой, Викусь, мне не ври! Я тебя как облупленную знаю, сама такая же… игры наши девичьи. Но все игры когда-то заканчиваются.

– Слушай, Томка, ты зачем мне все это рассказываешь?

– Ну, это я просто напоминаю тебе, как дело было, чтобы ты себя не обманывала и поняла, что свой выбор уже тогда сделала.

– Иди к черту со своим выбором! – разозлилась Вика. – К чему ты клонишь?

– Спокойно, Викусь! Никакой трагедии нет. Подумаешь, расстались. У тебя любимый муж, всем бы такого! Девчонки – красавицы, ты в полном порядке…

– Ну, теперь поняла, – перебила Вика. – Он что, сам сказал, что мы расстались? Значит, Вероничка из деликатности уверяла меня, что он поехал один. Я так и думала. Стало быть, назло мне подхватил первую попавшуюся и демонстративно уехал в тот дурацкий день, который назначил. Чтобы доказать мне, что он слов на ветер не бросает. Так?

– Ну, примерно. Не знаю, Велехова, лучше это или хуже, но он действительно все это время ни с кем не встречался, хранил тебе верность. Ей-богу! Наверно, все-таки надеялся. И поехал один. Приехал вот не один.

– Вот как? И что? Ты ее видела? Это что, серьезно?

– Видела. Врать не буду, симпатичная. На тебя похожа немного, только блондинка.

– Ох уж эти мне блондинки! Это у него манера такая, как мне изменять, обязательно блондинка длинноногая. Ты думаешь, Том, это просто курортный роман назло мне?

– Думаю хуже, Викусь. Она к нему сразу переехала, вместе живут.

– Даже так? Ничего себе новости. Да, Томка, обрадовала ты меня.

– Извини, родная, но кто-то должен тебе сказать. На Вероничку надежды нет. Лучше уж я.

– А я хотела звонить ему, поздравить с Новым годом. Хорошо, что ты меня предупредила. Значит, она на Бронной живет? Он же никогда туда случайных девок не водил. Неужели все серьезно? Или все-таки назло мне?

– Не знаю, Викусь. Она с мужем разводится.

– Господи, какой ужас! Том, ну не может же так быть, что ждал, ждал до десятого, на следующий день уехал один, в никуда и встретил новую любовь. Сразу забыл семь лет счастливой жизни, меня забыл. Так не бывает! Кто она вообще такая?

– По-всякому, Викуся, бывает. Эта Лариса врач-косметолог, работает в какой-то частной клинике. Ей лет около тридцати, может, меньше. Я ее видела один раз. Мне понравилась. Вероничка сказала, что Алик собирается жениться.

– Нет! Это бред какой-то! Жениться! Да они знакомы три недели!

– Велехова! Я тебе рассказала все, что знаю. Мне плевать на нее и на Алика. Я хочу, чтобы ты забыла обо всем и не переживала из-за оскорбленного самолюбия. Ничего другого у тебя нет, поверь. Уж я-то тебя знаю! А самолюбие? Все пройдет, Викусь! Ваш роман изжил себя, ты это знала еще перед отъездом. У тебя все хорошо. Ты наконец свободна от его ревности, условий и требований. Радуйся! А романы? Да их у тебя еще столько будет! Стоит только захотеть. Не грусти, подруга. Обещаешь?

– Конечно, Томочка. Все правильно, так даже лучше. Всем спокойнее.

– Ну, вот и умница! Я тебя целую и жду на свадьбу. И организую тебе потрясающего кавалера на свадьбе, есть у меня в запасе. Не мужик, а мечта! На полном серьезе! Для себя берегла, но не случилось. А тебе – не жалко, бери! Все обзавидуются. А он на тебя западет, я чувствую. Ты – его тип. Так что собирайся, а на Алика наплюй. Забыто! Позвонишь, я встречу.

– Целую, Томочка. Спасибо. Про свадьбу не знаю, позвоню.

Вика тупо уставилась в пространство. Самолюбие? Может быть. Но отчего так больно? Сердце болит, прямо колет где-то, и вздохнуть невозможно. Надо выпить валокордин. Только вот нет у нее. Это у мамы есть. В холодильнике стоит. Люба пьет валокордин. Что бы ни случилось, всегда накапает и выпьет. Наверно, помогает. От чего? А вдруг у нее сердечный приступ? Девчонки спят – каникулы, а Стас ушел. Рано еще, Томка разбудила. Надо лечь и постараться уснуть, может, боль пройдет. Валокордина нет. Стаса нет. Алика тоже больше нет. Зато появилась Лариса. Блондинка, симпатичная, около тридцати. Значит, моложе Вики. Лариска – противное имя, никогда ей не нравилось. Вчера еще знать не знала, а сегодня она, эта Лариска – главный человек в ее жизни. Будет вот теперь думать о ней! И откуда только она взялась! Врач-косметолог. Никогда бы Алик с ней не пересекся, разные миры. И какого черта его понесло в Дубай? А она что там делала? Отдыхала, наверно. Тоже одна. Ну, ясно, что без мужа! Курортный роман! Да ради бога! Только зачем разводиться? Зачем переезжать на Бронную? Она спит на Викином месте. Может быть, на ее маленькой подушечке? Эх, надо было забрать подушечку! Забыла. В спальне на тумбочке большая Викина фотография в антикварной рамке. И еще одна в гостиной – Вика с девчонками, Валера Плотников фотографировал. Девчонкам там семь лет, смеются, обнимают ее, и она веселая такая, счастливая… Алик очень любит эту фотографию. Уберет, наверно. Надо будет попросить у него. Зачем ему теперь? Интересно, позвонит он, чтобы сообщить о таких переменах в своей жизни? А если позвонит, что сказать? Как она рада за него? Поздравить? Зачем все это? Им было так хорошо вместе. Зачем он все испортил? Мымра была настоящей красоткой, но ему нужна была только она, Вика. Зачем же Алику сейчас просто симпатичная Лариса? Может, позвонить и сказать, чтобы не сходил с ума? Сказать, что она его любит и приедет? Раз для него это так важно, она разведется со Стасом и приедет к нему. Вон Ирка рвется в Москву. Возможно, планы поменяются, и Вика будет по полгода жить в Москве. Нет, со Стасом она не разведется, но сказать-то можно! Пообещать. Сейчас главное, чтобы он бросил эту Лариску. У старухи Шапокляк была крыска – Лариска, такая же противная. Симпатичная! Скажет тоже Томка! Что там может быть симпатичного? Чужая, чужая… не нужна она им с Аликом. Вика скажет, что готова выйти за него замуж, и он бросит эту. А дальше уже видно будет. Он любит ее. Сам говорил, что она, Вика – его беда и его счастье, никто ему больше не нужен. Не мог же он вдруг ни с того, ни с сего влюбиться в какую-то Ларису? Конечно, чушь! Просто пытается освободиться от Вики. Устал ждать! Бедный, любимый мальчик, как же она его мучила! Неужели ему было так же больно, как ей сейчас? А она его простит. Не будет вспоминать эту Ларису. И они опять будут вместе. Зачем ему жениться? Разве ему плохо с Викой? Сейчас нет сил звонить, она потом. Там ночь, они спят. Ну да, на Бронной, там, где Вика всегда спала. И она заснула. Сквозь сон слышала, как ее звали девочки, но она пробормотала, что плохо себя чувствует, и они затихли. Потом почувствовала у себя на лбу прохладную руку Стаса и услышала встревоженный голос:

– Викусенька, родная, ты что, заболела?

И она прошептала, что хочет спать.

Когда проснулась, уже смеркалось. Голова была тяжелой, а на душе тоскливо. Сердце не болело, но хотелось стать маленьким зверьком и заползти в какую-нибудь нору, чтобы никто не трогал. Папа звал ее в детстве мышонком. Вот сейчас стать бы маленькой мышкой и юркнуть в щелку. Нет меня! Отстаньте! Бедный папа! Мышонок вырос и из хорошей девочки превратился в жалкую лгунью, которую бросил любовник. Ужасно!

Она умылась, оделась и вышла. Было тихо. Зашла к Стасу. Он сидел перед компьютером. Обняла его и прижалась лицом к щеке.

– Викуся, солнышко мое, проснулась? Ты не заболела, маленькая? – целуя ее руки, спросил он.

– Нет. Голова болела. Не знаю. Плохо себя чувствовала, спать хотелось. А где девчонки? Что-то тихо?

– Пошли на каток с Ниной и ее ребятами. Погода хорошая, что дома сидеть? Хочешь, тоже пойдем, погуляем, в ресторанчике посидим? Пошли, побродим по парку, воздухом подышишь, а потом поужинаем в итальянском.

– А как дети?

– Они к Петровским все равно пойдут. Будут гирлянды, шары всякие в гостиной развешивать, украшать… Новый год послезавтра. Мы их оттуда заберем, я позвоню.

Вике было все равно. В парк так в парк, в ресторан – хорошо. Стас хочет погулять – пожалуйста, она пойдет с ним. Он хороший, не бросает ее и не осуждает. Внутри пустота, поэтому безразлично, что делать. Раз она не мышь, то и спрятаться не может. Ей плохо, но Стас здесь ни при чем. И девочки, и Петровские. У них праздник… Надо завтра докупить еще маленькие подарочки для кого-то. Девчонки знают, они заведуют новогодними подарками для друзей и их детей.

Вика стала жить автоматически. Смеялась, целовалась, шутила. Звонила и поздравляла всех нью-йоркских и калифорнийских друзей. Весело договаривалась с подружками о встрече Старого Нового года в русском ресторане. Позвонила родителям, тете Нате, Анне Степановне, Веронике, Женьке, Томке. Всех поздравляла, всем желала, такая радостная-радостная… Алику звонить не стала – расхотелось. В том тяжелом сне все ушло. Не хотелось ехать в Москву и тем более выходить замуж за Алика. Томка права, роман изжил себя. Пусть он женится на Ларисе. Флаг ему в руки!

Когда разговаривала с Вероничкой, просила поздравить Никиту и Алика. Та сказала, что передаст обязательно, и голос у нее дрогнул и стал виновато-несчастным. Вика рассмеялась – она все знает и рада за Алика. Он для нее давно уже просто друг. Роман изжил себя. Так хорошо, что он встретил симпатичную девушку. И она, Вика, освободилась от постоянного чувства вины оттого, что любит мужа и счастлива с ним. Ей так хочется, чтобы Алик тоже был счастлив, и она рада, что он наконец решил жениться. Дай Бог, чтобы у него была такая же чудесная семья, как у Веронички с Никитой. Доверчивая Вероника обрадованно соглашалась, они тоже очень рады за Алика. Он был такой неприкаянный весь этот год, так хочется, чтобы у них с Ларисой все сложилось хорошо. Она симпатичная, умная, веселая. Кажется, что они подходят друг другу. Дай-то Бог. Вот и все. Забыть. Надо постараться забыть. Это другая жизнь, не моя. «Пропади ты пропадом со свой Лариской! Делайте, что хотите, в своем семейном гнездышке на Бронной!» Пусть сидит на Викином кресле, пьет из ее чашки и спит на ее маленькой подушечке. Прямо сказка про Машеньку и трех медведей! Ну и ладно. Ей на-пле-вать!

Новый год прошел весело, и больше всех веселилась Вика. Она рассказывала смешные истории, придумывала с детьми разные игры, танцевала со всеми. Стас смотрел на нее с любовью и нежностью, а утром, в постели сказал, что он самый счастливый человек на свете. «Да. Тебе повезло! – подумала она. – Алик сделал нам с тобой новогодний подарок. Ты даже не представляешь, как тебе повезло! Мне – не очень, но ты, мой милый, теперь точно будешь самым счастливым. Делить меня больше не с кем!»

Днем они улетели в Денвер и до отеля добрались уже в темноте. Десять дней пролетели незаметно. Стас катался на более сложных трассах, а они первые дни с инструктором, на учебных. Девчонки быстро освоились и катались с удовольствием. Вика в одиночестве спускалась по пологим склонам для начинающих. Она рада была остаться на пару часов одна. Не надо смеяться, шутить, изображать радость, излучать счастье… Лицо у нее становилось спокойным и пустым. На нем ничего не отражалось. Лицо отдыхало. Она на пару часов становилась мышкой в норке. Не трогайте эту несчастную мышь, ей плохо!

Часам к четырем встречались в раздевалке и шли обедать, потом гулять. Ездили в Баттермилк кататься на собачьих упряжках, играли в снежки, строили крепость. В девять уставшие девочки валились в кровати с книгами, а они со Стасом шли в бар выпить по коктейлю, потанцевать, послушать музыку. Чудесный отдых, любимый муж, прекрасные дети – лицо Вики озаряла счастливая, нежная улыбка. Лучше тихо улыбаться, потому что развлекать свое семейство разговорами – гораздо сложнее. Слова подбирались с трудом и застревали в горле, грозя превратиться в рыдание. Вика завидовала глухонемым – вот повезло. Не надо напрягаться, улыбайся и все.

Там же в Аспене они получили давно ожидаемое известие – работу Стаса послали в Нобелевский комитет. Американцы выбрали трех кандидатов по физике, Стас оказался в их числе. Девочки ликовали, даже Вика вынырнула ненадолго из своей пустоты и приняла участие в общей радости. Девчонки приставали к отцу с расспросами, Стас отшучивался. Объяснял, что пока это ничего не значит. Нет, конечно, приятно, что его работу оценили, но выбор лауреатов и присуждение премии происходит после всяческих обсуждений. Там такие эксперты оценивают значимость каждой работы! И вполне возможно, что работа другого кандидата более важна для общечеловеческого прогресса.

– Нет, папочка, я уверена, что твоя работа будет признана самой лучшей, – горячо уверяла Анечка.

– А сколько денег получает Нобелевский лауреат? – поинтересовалась Ирочка.

– Что-то около миллиона долларов, медаль и диплом.

– Миллион! – мечтательно протянула Ирочка. – Конечно, хорошо бы тебе дали эту премию.

– Знаешь, милая моя, иногда миллион делят на двух или даже трех лауреатов, если их работы признаются равноценными. Но говорить об этом рано, и дело-то вовсе не в миллионе, – сказал Стас.

– Папа, а правда, что премии вручает сам король? – спросила Ира.

– Да. И приглашаются члены семьи лауреата. Но на детей, по-моему, это не распространяется.

– А когда мы узнаем, кто стал лауреатом? – спросила Аня.

– В октябре собирается пресс-конференция, и на ней объявляют.

– А что потом?

– Потом суп с котом, – смеялся Стас.

– Нет, ну, правда, пап, расскажи. Премии выдают в королевском дворце? – не отставала Ирочка.

– Премии, детка, не выдают, а вручают. Церемония проходит в Концертном зале, а потом всех приглашают на банкет в Городскую ратушу. А самое забавное, что если среди лауреатов не окажется женщины, то король ведет под руку жену Нобелевского лауреата по физике.

– Значит, если премию получишь ты, то мама пойдет с королем? – восторженно воскликнула Ирочка.

– Все, все! Конец. Закрываем тему, а то вы уже маму королю отдали, – засмеялся Стас.

Вика понимала, как это важно для Стаса, и старалась радоваться искренне. Получит он эту премию или нет – неважно, но даже то, что работу Стаса выдвинули, уже признание его заслуг. Когда они вернулись в Нью-Йорк, на них обрушился шквал звонков с поздравлениями. Особенно ликовали коллеги из Стэнфорда и Сережа. Он был на сто процентов уверен в победе. Стас морщился:

– Господи, зачем столько шума раньше времени?

– Не кокетничай! – говорила Вика. – Бог с ней, с премией, с миллионом этим. Ты уже победил! Далеко не каждого выдвигают на Нобелевскую, поэтому они так и радуются. Стэнфорд – это альма-матер, там все начиналось. Конечно, для них это радостная новость. А для меня ты давно уже лауреат всех существующих премий, хотя я в физике ничего не смыслю.

– Да я не кокетничаю, Викусь. Правда, неловко как-то от всех этих пожеланий успеха. Если я и хочу получить премию, то больше для того, чтобы мою красавицу вел в ратушу король Швеции. И ты шла самая прекрасная, моя маленькая королева! Недаром тебе дали такое имя, – смеялся Стас, обнимая и целуя Вику.

Праздники закончились, началась спокойная жизнь. Беспокойство доставляла только Ирочка. Она упорно рвалась в Москву. Это уже был не просто очередной каприз, а твердое решение подростка, с которым нужно считаться.

Расстраивались, судили и рядили, разбивали учебный год на триместры и четверти, сравнивали время каникул. Нина Сергеевна ходила в школу, Ирочку с радостью ждут обратно. Вика чувствовала, что мама повеселела, ей не хватало внучек. Хотя Ира всегда была у нее на втором месте, но сейчас Нина Сергеевна радовалась возможности переезда внучки в Москву.

Наконец решили, что в отсутствие Вики Ира будет жить у бабушки. Вика с сентября живет в Нью-Йорке. На зимние каникулы, взяв еще неделю дополнительно, Ирочка прилетает к ним, и они едут отдыхать. Через три недели она возвращается в Москву. А дальше – как получится. В этом году Ира уедет в середине марта, после дня рождения, который проведут все вместе. Приедут дедушка с бабушкой погостить, и с ними Ирочка вернется в Москву. Вика приедет после своего дня рождения, который хочет провести со Стасом и Анечкой. А на будущий год Вика приедет на детский день рождения в Москву к Ире, а Стас будет с Анечкой. В июне все собираются в Москве и проводят летние каникулы вместе, сначала на даче, а потом в путешествиях. В этом году Стас предлагает Лондон, Париж и месяц в Италии. В конце августа Стас с Аней летят в Нью-Йорк, а Вика отвозит Ирочку к бабушке и возвращается к ним до весны.

– Господи, как сложно! Я уже запуталась. Надо расписание на стену вешать, – пошутила Вика.

– Повесим и расписание, Викусь. Ничего, привыкнем, а со временем подкорректируем, – грустно улыбнулся Стас.

– А как вы будете хозяйничать без меня?

– Ну, как-нибудь, родная. Миссис Новак, Нина Петровская, Валя – не пропадем.

– Мамочка, не волнуйся, мы проживем. Я же умею готовить, еще научусь. Только раз три месяца, то три. Знаю я Ирку, начнет свои фокусы!

– А почему это три? Я еще в этом вашем расписании не разобралась. И не хочу, чтобы мама с тобой жила больше, чем со мной, – огрызнулась Ира.

– А ты вообще молчи! Так хорошо мы стали жить вместе. И бабуля с дедушкой к нам бы каждый год приезжали. А летом мы к ним. Все из-за тебя! Я бы на месте папы с мамой не мучилась, хочешь уезжать – живи одна. Там дедушка, бабуля, Люба – вот пусть они за тобой смотрят. Тоже мне, принцесса! Одни проблемы от тебя!

– Девочки, девочки! – страдальчески морщился Стас. – Не надо спорить. Вы же самые близкие люди…

– Никакой мне Анька не близкий человек. Она только притворяется, что всех любит. А меня терпеть не может. Хорошая девочка, паинька!

– А за что тебя любить, Ирка? Ты-то сама кого любишь? Никого, кроме себя. Эгоистка!

И Стаса, и Вику тревожили отношения дочерей. Они никогда не были дружны, но в Нью-Йорке ссоры участились. Иногда это напоминало вражду. Конечно, зачинщицей всегда была Ирочка. Но родителей удивляло, что любящая, справедливая и добрая Анечка не прощала сестре даже мелких колкостей. Вика вспоминала психолога, которого когда-то привел Алик. Тот говорил, что вражда между близнецами случается часто и с возрастом все утихнет. А здесь, похоже, только возрастает. И еще ее удивляло, что, споря с сестрой из-за Вики, Ирочка не возмущается тем, что Стас остается с Аней. Как будто это ее не волнует. А ведь эти несколько месяцев Стас очень много времени проводил с детьми и никогда не делал разницы между ними. Наоборот, Ирке он позволял больше, и она знала, что если ей чего-то хочется, то папа обязательно купит. Вике казалось, что Ирочка привязалась к Стасу, а она так легко расстается с ним. Наверно, Стас тоже это заметил, но не показывает, что ему обидно.

На Томкину свадьбу Вика не поехала. Не было желания видеть Алика и его Ларису. Приходила шальная мысль перекраситься в блондинку и с Томкиным шикарным кавалером устроить Алику на свадьбе веселенький водевиль, как когда-то с Валькой. Но повторяться не стоит, да и сил не было, боль не проходила, а только притупилась. Стас уговаривал поехать. Все очень удобно, и на свадьбе Томочки побывать, и обратно вместе с родителями приехать. Те как раз собирались в середине февраля. А то как-то неудобно перед Томкой. Но Вика отказалась – не стоит из-за трех недель затевать этот перелет. А на Томкиных свадьбах она и так часто бывала. Стас смеялся. И хорошо, что не поехала, Томка сообщила новость – у Алика тоже намечается свадьба, в конце февраля.

Когда Вика сказала об этом, девочки отреагировали по-разному. Анечка обрадовалась и послала Алику красивую свадебную открытку с трогательным поздравлением. Ирочка была не просто возмущена, а оскорблена его «предательством». Она так и заявила, что он – предатель и она никогда больше не будет с ним дружить. Звучало смешно, но Вика почувствовала благодарность к дочке. Как будто та, не сознавая, оказала ей моральную поддержку. Прошло два месяца, и Викина тоска прошла, поэтому известие о пышной свадьбе не причинило острой боли. Боль была хроническая, с ней можно было жить и делать вид, что все хорошо. Но предстоящий переезд в Москву тревожил. Она будет жить там по несколько месяцев в году, и, хочешь – не хочешь, придется встречаться с Аликом и его женой. Компания-то одна. Дни рождения, праздники, выставки – никуда не денешься. Говорят, что эта Лариса симпатичная… Может быть, попробовать установить с ними какие-то нейтральные отношения? Просто приятельские, как со многими? Ну не дружить же домами? И делать вид, что не знакомы, тоже глупо.

Ира, с гостившими у них родителями, уезжала сразу после дня рождения, и это было удобно, потому что в школу она попадала после московских весенних каникул. Нина Сергеевна уговаривала Вику ехать с ними, чтобы Ирочка нормально адаптировалась после приезда. Кто знает, как она воспримет свое возвращение в школу. Но Вика не соглашалась и приводила массу причин, не позволяющих ей ехать. Она приедет через месяц, а то и раньше, но ей нужно время, чтобы устроить быт Стаса и Анечки на время ее отсутствия.

На самом деле миссис Новак с удовольствием согласилась приходить три, а то и четыре раза в неделю, чтобы готовить и вести хозяйство. Семейство Зданевич ей нравилось, и с Анечкой у нее были не по-американски теплые отношения. Сказывалось, что миссис Новак была польского происхождения и уверяла, что Зданевичи безусловно имеют польские корни. Да и Нина Петровская обещала помогать. Но Вика ни за что не хотела справлять свой день рождения в Москве. Одна мысль, что соберутся все ее друзья и среди них Алик с женой, приводила в ужас. Она одна! Нет, нет! Для Алика день ее рождения всегда был особым праздником, и он готовился к нему с бо́льшим вниманием, чем к своему. Это была очередная годовщина их любви. Вика представляла печальную восьмую годовщину и себя – веселую, нарядную, хорошенькую. Пусть рядом с ней добрейший красавец Робин Гуд или Илья, может быть Валька, но она-то одна! И это все видят. А он сидит на другом конце стола, обнимает свою жену и читает ей на ухо стихи. Вика представила счастливую улыбку этой неведомой Ларисы и чуть не застонала. Нет, только не это! Такого унижения ей не пережить. Может быть, со временем она к этому привыкнет. Но этот день рождения проведет в своей семье. Стас был растроган и рад, что еще месяц Вика останется с ним. Родители с Ирочкой благополучно добрались до Москвы. Ирочка пошла в школу и вернулась довольная и веселая. В классе ее встретили с восторгом. Поселилась она в кабинете Льва Ивановича, где Нина Сергеевна переставила и устроила все так, чтобы Ирочке было удобно. Стас с Викой успокоились. Жаль, конечно, что так получилось, но что поделаешь? Ирочка всегда была сложным ребенком.

Викин день рождения справили тихо, по-семейному. Устраивать праздник с гостями Вике не хотелось, тем более на следующий день она улетала в Москву. Стас пригласил их в отель «Уолдорф-Астория», чтобы придать обеду особую торжественность. Ресторан был шикарным и пафосным. В Москве таких пока еще не было. Даже обновленный «Метрополь» не шел ни в какое сравнение.

Встречала Вику Томка, которой велено было не распространяться о ее приезде. После шумной и радостной встречи у родителей они с Ирочкой поехали к себе в Брюсов переулок. Улице Неждановой вернули прежнее название. Да и родители теперь жили не на Алексея Толстого, а на Спиридоновке. Сначала было странно, но привыкли быстро, как будто так всегда и было.

Хотя и говорили, что обратный перелет переносится сложнее, но Вика, наоборот, через два дня полностью перестроилась на новое время. Ирочка ходила в школу самостоятельно, поэтому Вика высыпалась и была свободна.

Приехала Томка, строить планы и рассказывать все накопившиеся новости. И под две бутылки шампанского и торт «Прага» проговорили до позднего вечера. Домой Томка не торопилась, ее муж был в эфире допоздна, а она должна забрать его из Останкино. Понимая, что подругу интересует Алик и его жена, Томка в первую очередь рассказала о нем. Начала с галереи, которую расширили за счет кафе. Дела шли хорошо, галерея процветала. Кафе теперь существует отдельно. Владеет им бывший арт-директор Сергей. Название он сохранил, но, слава богу, никаких безалкогольных коктейлей! Бывает хорошая программа, вообще модное место. Обязательно надо как-нибудь зайти, там интересно и весело. Много знакомых. Алик с Ларкой ездили после свадьбы в Таиланд, сейчас в Москве. Ларка оказалась очень приличной девкой. И хотя по сравнению с тем, как она жила раньше, считай, что вышла замуж за миллионера, но вроде любит Алика, что, в общем, заметно. Он вполне доволен, ну от счастья, конечно, не прыгает, но веселый, спокойный… Мужиков – море. Она познакомит Вику с такими интересными телевизионщиками, что никакой Алик в сравнение не идет. Вообще пора начинать новую жизнь. А ничего, что она, Вика, вообще-то любит своего мужа, почти Нобелевского лауреата и вполне счастлива с ним? Да кто спорит? Она же не замуж собирается Вику выдавать, а так, для здорового общения. Или Викуся в монахини собирается записаться на время своего пребывания в Москве? То-то обрадуется наш друг Алик! Еще вообразит, что Викуська по нему страдает. Нет, нет, роман необходим, просто для тонуса. Рассказала о своей жизни, все просто замечательно. От банкира сбежала в чем была. Ну его к черту! Еще пристрелит в темном переулке, защищая свое, кровью добытое богатство. Им с Володькой и так хорошо. Правда, бывшая жена хорошо ощипала при разводе, но, слава Богу, развелись. Там дети, а они еще наживут. Пока поживут у нее, но скоро купят новую, большую квартиру. Володька зарабатывает много и ее хочет пристроить ведущей в какой-нибудь проект. Сейчас на телевидении много новых передач, разных ток-шоу. Вообще там деньги крутятся – будьте-нате! Володька сейчас ведет переговоры с руководителем канала. А что? Она актриса, все ее знают. Не то что какая-нибудь Дуня Иванова из села Гадюкино, которая удачно переспала с кем-то и стала теледивой. Появилось какое-то новое русское кино, но это такой мрак! Ей летом прислали сценарий, но, во-первых, жуткое дерьмо, а во-вторых, банкир был против. А на телевидение она с удовольствием, там интересно. Да, и надо будет устроить большой девичник, не будет же Вика скрываться от друзей? Вот для начала соберем подруг. Но только не в ближайшие дни. Надо разобраться. Машину нужно купить, свои-то «Жигули» продала перед отъездом. Да и «Жигули» ей не нужны. Стас велел надежную машину выбрать. Что Томка об этом думает? А что тут думать? У Володьки приятель – владелец автосалона. Сделает скидку. Завтра же Володька ему позвонит, и она с Викой съездит в салон. Выберут приличную машину. Можно японскую, можно немецкую, на месте разберутся. Завтра Вика хочет к Вероничке заехать, малыша посмотреть, подарки отвезти. Ну, тогда за машиной можно через пару дней. А потом сразу банкет, машину тоже нужно обмыть. Вот сколько поводов сразу!

Вика съездила к Веронике. Та обрадовалась, соскучилась. Маленький Кит Китыч оказался прелестным малышом, уже пытался встать на ноги, агукал. Совсем большой, скоро год. Никита собирается грандиозный праздник устроить. Хорошо, что Викуся приехала. Вика спросила про галерею, хотя все уже знала от Томки. Но надо было как-то перевести разговор на Алика. Вероника рассказала то же, что и Томка. Да, дела идут очень хорошо, взяли двух женщин-искусствоведов. Никите одному не справиться, когда Алик уезжает. Да и они начнут куда-нибудь ездить, Кит подрос, можно его уже с бабушкой оставлять. Как там у Алика? Все хорошо? Ну да, все вроде хорошо. Сейчас он редко бывает у них, но они часто выходят вместе и в галерее видятся.

– Ты знаешь, Викусь, жаль, конечно, что вы расстались. Как-то непривычно рядом с Аликом видеть кого-то другого. Но, видишь, у тебя семья, муж замечательный. Девчонки чудесные… Жалко Алика, он такой грустный был после твоего отъезда, какой-то бесприютный… Ты уехала, для всех уже было ясно, что все изменилось. А он на что-то надеялся, ждал…

– Он что-нибудь говорил? Ну, обо мне, о моем приезде?

– Нет, Викусь, он вообще о тебе не говорил, но было понятно, что ждал. Если о тебе разговор заходил, у него лицо менялось, прямо светилось. Вроде ты обещала к его дню рождения приехать, так я поняла. А потом письмо прислала, он как-то сразу загрустил. Вдруг сорвался и уехал в Дубай.

– Ну, видишь, какая удачная поездка… – усмехнулась Вика.

– А может, это судьба, Викусь? Правда, все так странно, скоропалительно, но вроде у них все хорошо. Ларочка его любит. Может, тебе неприятно слышать о ней, извини.

– Нет, нет, Вероничка, что ты! Я рада за Алика. Только, конечно, хочется, чтобы рядом с ним был приличный человек, а не охотница за деньгами.

– Ой, нет, Лара не такая! Она правда любит Алика. Она хорошая, ну сама увидишь. Похожа на тебя. Не так, чтобы внешне, хотя что-то общее есть. Веселая, остроумная, такая живая, как ты.

– Как тебе кажется, Вероничка, сам-то Алик любит ее?

– Я думаю, да. Он повеселел, стал таким, как раньше. У него перед твоим отъездом уже настроение было какое-то подавленное. Помнишь, Викусь? Это все замечали. Молчаливый, невеселый. Ну, понятно, ты уезжаешь, неизвестно, когда вернешься, тут уже не до веселья. А сейчас он стал прежним, шутит, острит, танцует, придумывает разные мероприятия в галерее. Алик ведь очень интересный рассказчик, с Никитой вечно соревнуются в шутку. Ты знаешь, когда они в «ударе» – невозможно остаться равнодушной. Поэтому я думаю, что все у него хорошо сейчас.

– Стихи читает?

– Нет, вот стихов что-то не слышу. Это, наверно, все же твое. Вернее для тебя. Алик удивительно тонкий человек, он все чувствует. У вас были стихи, потому что для тебя это было близко и понятно. Вы с ним вообще были на редкость гармоничной парой. А Лара, может быть, спокойно относится к поэзии. Ну не всякому же это дано. Она более земная, что ли…

– А чем занимается? Работает?

– Нет, ушла. До свадьбы еще бросила работу в какой-то косметической клинике. Да и что ей туда ходить? Ради небольшой зарплаты?

– Помогает в галерее?

– Нет, там особо помощи не нужно сейчас. Так, хозяйством занимается, готовит хорошо, мы у них в гостях были. Вообще очень аккуратная, чистюля. Ну, не всем же, Викусь, заниматься творчеством! Она просто живет и радуется. Алик-то знает, что ты приехала?

– Нет пока, ты не говори ему, Вероничка.

– Ну да ведь все равно узнает, встретиться-то придется, мы все в одном котле варимся. А он тебе сказал о свой женитьбе? Позвонил?

– Нет, Вероничка, так и не решился. Томка предупредила перед Новым годом, что у него такие кардинальные изменения в жизни. А то бы я, как дура, позвонила ему поздравить с праздником. А он так и не соизволил поделиться со мной своей радостью. Девочкам прислал поздравления с днем рождения. Из Таиланда. Написал, что подарки ждут их дома, он Любе передал. А мне ни слова, ни строчки. Чем уж я его так обидела?

– Да нет, Викусь, обиды тут ни при чем. Значит, пока не освободился от тебя полностью. Где-то внутри запрятана боль, вот и не может справиться. Ты его пойми, Викусь, ты же умница. Встретитесь – будь с ним дружелюбной, веселой, как ты умеешь. Да и с Ларой тоже. Все будет хорошо, вот увидишь!

Что ж, отзывы об этой Ларе самые положительные, но звезд с неба явно не хватает. А впрочем, какое Вике до этого дело? Пусть живут, как хотят.

Она поехала с Томкой в автосалон и выбрала серебристый фольксваген-пассат. Хозяин салона оказался простым, но очень добродушным дядькой. Шутил с Томкой, делал им с Викой комплименты. Пока они болтали и пили кофе, машину оформили. Вике, правда, не хватило двух тысяч долларов, но хозяин махнул рукой, мол, ерунда, завезешь на днях. И Вика уехала домой на новеньком пассате. Двор в этом году закрыли, поставили шлагбаум и охранную будку. В доме появилось много богатых жильцов. За свою машину можно было не волноваться. Вика съездила на дачу, в Зеленоград, повидалась с Анной Степановной, отвезла подарки. Стас беспокоился, снимает ли она деньги с валютного счета? Анна Степановна заверила, что берет иногда, добавляя к пенсии, иначе хоть с голоду помирай. Цены растут каждый день.

Прошла неделя. Все было разобрано, разложено по местам, жизнь наладилась. О приезде Вики уже знали все. Подружки звонили и требовали встречи. Вот только где устроить девичник, в ЦДЛ или Доме кино?

– Давай в Доме кино, – решила Томка. – Послушай, все равно встретитесь рано или поздно. Они с Никитой почти каждый вечер сидят то тут, то там. Подгадать, чтобы их не было – сложно. Да и глупость это все. Ты, наоборот, должна показать, что все в прошлом. Если увидишь их, поздоровайся, познакомься с женой, поздравь, пошути. Чтобы она поняла, что у тебя с Аликом просто приятельские отношения.

– Так неохота их видеть.

– Ну, тогда паранджу надень и не выходи из дома! – рассердилась Томка. – Подумаешь, большое дело, поздороваться с бывшим любовником!

– Ладно, ладно! Давай в Доме кино. Хотя можно у Веронички узнать, куда они собираются вечером.

– А смысл какой, Викусь? Во-первых, Вероника не знает заранее их планов. Это ты девок приглашаешь и Карине звонишь, чтобы стол тебе оставила. А они вдвоем или вчетвером явятся – их всегда посадят. Выйдут из галереи и по дороге решат, где поужинать. Может, в Домжур отправятся. Так что узнать об их планах сложно. Да и незачем.

И первые, кого она увидела, войдя в ресторан, были Никита с Вероникой и Алик с женой. Они сидели за столиком у окна, почти у входа, и пройти мимо них, не заметив, было невозможно. Никита радостно заулыбался, увидев ее. Алик сидел спиной к входу. Вика подошла с веселой улыбкой. Никита уже вставал ей навстречу и, обняв, поцеловал.

– Наконец-то наша Вика снова здесь! Садитесь, Вика, надо выпить за встречу, нам вас не хватало…

Вика, наклонившись, поцеловала Веронику, села рядом с ней и посмотрела на Алика. Он тоже встал и, улыбаясь, шагнул к ней.

– Викуся, привет! Наконец-то ты появилась в наших краях! – и легко поцеловал в щеку. – Знакомься, это Лара – моя жена.

Вика весело и непринужденно улыбалась, шутила, говорила комплименты хорошенькой, слегка напряженной Ларочке. Никита налил шампанского, и Вика очень мило поздравила молодоженов. Краем глаза она видела, что за ней наблюдают с соседних столиков. Еще бы! Всем интересно, как встретятся Вика и Алик после завершения романа. Но она была довольна собой. Чувствовала, что взяла верный тон и ее радость и доброжелательность выглядят совершенно естественно. Алик, кстати, был не на высоте. Он молчал. Улыбался, но так и не нашелся, что сказать, да и улыбка была невеселой. Поболтав немного с Никитой и даже с Ларочкой, Вика встала.

– Как же приятно все-таки опять увидеть вас всех. В нью-йоркской суете даже не замечала, как мне этого не хватает. – Вика легко обвела рукой зал. – Ну, я побежала на свой девичник, а то неудобно. Вон все уже собрались. Можно через какое-то время ненадолго похитить Вероничку и Ларочку? У нас там весело, а вы немного поскучаете, обсудите ваши мужские заботы, – сказала она, обращаясь к Никите. – Я не прощаюсь.

Улыбнулась и пошла к своему столику. По дороге ее окликали, и она останавливалась, целовалась с приятелями, смеялась, чувствуя, что Алик смотрит ей вслед. Настроение у нее было легким, как шампанское, которое она выпила. Хотелось смеяться, кокетничать, флиртовать с кем-нибудь. Напряженность, с которой Вика шла сюда, исчезла, уступив место праздничному возбуждению. Алик очень любил это состояние легкой эйфории, хохотал над ее шуточками, подыгрывал ей и шептал на ухо, что он обожает свою шальную девчонку.

За столом стоял веселый шум. Перебивая друг друга, подружки рассказывали о своих и чужих новостях, а Вика – забавные эпизоды из американской жизни и своем в них участии. Подходили знакомые, целовались и перебрасывались шутками. Не прошло и получаса, как появился Алик. Вика сидела в торце стола, спиной к залу и услышала его голос.

– Ничего, если я разбавлю ваш девичник?

Он придвинул свободный стул и сел рядом с Викой. Голос у него был спокойный, он улыбался, отшучиваясь от расспросов о семейной жизни, но в глазах была напряженность. Вика поняла, что Алик не уверен и не знает, как себя вести с ней. А она, наоборот, легко перебрасывалась шуточками с подругами и тоже слегка подкалывала Алика невинными репликами о новообретенном счастье. Подружки смеялись, Алик невесело усмехался. Наконец он подвинулся вплотную к Вике и вполголоса сказал:

– Викусь, нам надо поговорить.

– О чем? – удивленно вскинула брови Вика.

– О нас, разумеется. О том, что произошло.

– А что произошло? Ты женился? Но это же прекрасно! Твоя жена мне очень понравилась, я вас поздравила и от чистого сердца пожелала счастья. В общем, все очень хо-ро-шо! Так что и говорить больше не о чем. А о моей жизни ты все знаешь. Анечка тебе регулярно писала…

– И если бы ты знала, как я ей благодарен за это! Ты-то себя не утруждала звонками и письмами.

– Почему? Я тебе написала…

– Ах да, конечно! Да еще какое письмо! Это, наверно, лучшее, что я читал в жанре грустно-нежной лирики. Ты давно переросла детские стишки. Я тебе об этом много раз говорил. Почему ты не пишешь, Викусь? Поверь, у тебя все для этого есть. Ты могла бы писать лиричные истории, чуть печальные, но красивые. Изящная женская проза. Имела бы успех.

– Это, надо полагать, тонкая ирония эстета? – Вика внимательно посмотрела ему в глаза. Глаза печальные.

– Нет, что ты, Викусь! Я серьезно. А что касается твоего письма… Если бы я не знал тебя так хорошо, то был бы счастлив, читая его. Ты для меня – открытая книга, Викусь. Но любимая книга, которую я готов перечитывать снова и снова. И я сразу понял цель этого письма, ты хотела сообщить, что не приедешь в назначенное нами время Икс.

– Тобой назначенное, а не нами! – перебила она.

– Неважно. Ты хотела мягко, грустно, нежно передвинуть это Икс на неопределенный срок. Ты написала чудесное письмо! Но самое главное, то, что меня волновало больше всего, прозвучало так, между прочим… Может быть, скорей всего, когда-нибудь. И эти несколько строчек терялись среди нежности, которой было наполнено письмо. Да еще прелестное стихотворение. Надеюсь, ты написала его сама? Мне еще никогда не посвящали стихов. Не Ахматова, конечно, но это было очень трогательно! Было бы. Если бы я не видел тебя насквозь! Твоя игра, бесконечная игра. Когда ты говоришь правду? Когда разыгрываешь сценку? Глупо, конечно, но эти игры не оставляют меня равнодушным, заставляя снова и снова идти за тобой, как дурачок за дудочкой. Дудочка играет так чисто, так нежно, а дурачок, открыв рот, бежит следом.

– Уже не бежит, отбегался! – рассмеялась Вика. – И зачем ты мне все это рассказываешь, Алик? Кого это сейчас волнует? Какие письма, какие стихи, игры? Забудь. Все прошло. И что ты здесь сидишь? Мы поздоровались, пообщались… Чего ты пришел? У тебя там жена одна… Ты же хорошо воспитан, Алик? Что ты торчишь возле меня? Это уже неприлично! У нас тут девичник…

– Да не могу я уйти, Викусь.

– Это почему же? Что, клеем стул намазали?

Алик рассмеялся.

Эй!

Спасайтесь поскорей —

Убежал из кухни клей! […]

Вот какой-то мрачный тип

К милой девушке прилип.

– Не могу я уйти, не знаю, почему. Давай выпьем, Викусь! У тебя день рождения был недавно. Давай за тебя выпьем, за наш юбилей… восемь лет прошло…

– Нет больше никаких юбилеев, Алик. Не надо ничего ворошить, – Вика взяла бокал и задумчиво оглядела стол. Она уже давно ловила тревожные взгляды Томки. Но подруги переговаривались между собой, как бы не замечая Алика и Вику. Легкое, праздничное настроение исчезло. Появилась злорадная мысль, что Ларочка сидит там одна, а муж ее вот он, рядом. Несет всякую чушь и смотрит печально. А ее опять осудят. Никита, небось, от злости вилку сгрыз. А при чем она? Она его не звала!

И как будто в подтверждение ее мыслей, Алик с горечью сказал:

– Все было хорошо. Зачем ты только приехала? Мучить меня?

– Послушай, милый, в чем ты меня обвиняешь? – возмутилась Вика. – Ты сам все решил, мне слова не сказал, не позвонил, не объяснил. Что же ты теперь тут страдаешь? Над моим письмом издевался, а я его писала искренне… ты назло мне, из какого-то дурацкого принципа вдруг взял и метнулся в Дубай, чтобы я звонила, искала, переживала. Где он, мой любимый, куда исчез? Ах, как же это он один-одинешенек в свой день рождения где-то грустит? А он и не думал грустить. Быстро сориентировался на местности, узрел Ларочку и – полный вперед. И, о чудо! Из тривиального курортного приключения выросло большое, светлое чувство! Ну, так я рада за тебя! Какие ко мне еще претензии?

– Все было совсем не так.

– А меня не интересует, как было. Оставь себе, – отрезала Вика и, окликнув Томку, стала обсуждать вчерашнюю аналитическую передачу, которую вел подругин муж. Заговорили о скандальных передачах по телевидению, о какой-то статье, героиней которой была известная певица. Вика включилась в разговор и не обращала на Алика никакого внимания. Но он сидел и уходить явно не собирался. Кто-то спросил о нашумевшей выставке вернувшегося из эмиграции художника, и Алик охотно рассказал. Слушать его было интересно. Вике на минуту показалось, что ничего не изменилось, ресторан, где она всех знала, за столом ее близкие друзья, рядом Алик. Но тут раздался голос Никиты.

– Ну, молодожен, давай по домам. Поздно уже.

Вика оглянулась. Они подошли втроем – Никита, Вероника и Лара. Вероничка оживленно заговорила с Томкой, а Лара стояла молча.

– Лар, поезжай домой, а я еще посижу. Возьми машину, я на такси доберусь. – Алик встал, вытащил из кармана ключи и вложил в руку жены. Потом обнял одной рукой и небрежно поцеловал в висок.

За столом возникло неловкое молчание. Вероника с укором посмотрела на Алика.

– Может быть, вместе поедем? – спокойно спросила Лара. – Ты хотел завтра пораньше в галерею ехать. Не забыл?

– Ну, это завтра. А ты езжай, малышка, я скоро буду.

Вика ждала какой-нибудь ироничной реплики Никиты, но он молчал. Вика посмотрела на него, в маленьких голубых глазах пряталась усмешка, впрочем, вполне дружелюбная. Казалось, еще немного и Никита хитро подмигнет ей. «Может, он Ларису недолюбливает? – подумала Вика. – А она хорошо держится. Молодец!»

Жена Алика снисходительно улыбнулась, поцеловала его и попрощалась с сидящими за столом. Они ушли.

– Послушай, Алик, как-то некрасиво получилось, – недовольно начала Томка. – Ларка хорошая девка, зря ты так. Зачем?

– Томочка, звезда ты наша! Все нормально. Я сам разберусь, ладно? – весело отозвался Алик.

Он вообще оживился, повеселел, заказал еще шампанского, шутил, ухаживал за девушками. Неловкость исчезла, Алика знали и любили, а Лара человек новый, вот пусть сами и разбираются. Просидели до закрытия. Первой уехала Томка, ей нужно было в Останкино за Володей. Потом потихоньку стали разъезжаться подружки. Когда они остались вдвоем, подошла администратор.

– Алик, давай закругляться, дорогой. Я понимаю, вы с Викой давно не виделись, но час ночи уже…

– Все, все, Карин, уходим. Давай счет.

– Да за все уже Вика заплатила. Осталось за последнее шампанское, три бутылки. Вот. – Она протянула счет. Алик расплатился, Карина, как всегда, заахала, благодаря за щедрые чаевые.

– А когда ты успела рассчитаться? Ты вроде никуда не отходила? – спросил он Вику, спускаясь по лестнице.

– Томку попросила, когда она уходила. Мой девичник, я приглашала, я и заплатила.

– Ну и напрасно. Тебя же мама хорошо воспитала. Женщина платить не должна, когда рядом с ней мужчина. Это – дурной тон.

– Мой мужчина остался в Нью-Йорке. В Москве я – одинокая и самостоятельная женщина.

– А я рядом весь вечер торчал – это не в счет? То есть я даже не мужчина?

– Прекрати, Алик, смешно! Все ты понимаешь. Вот когда твоя жена пригласит подруг, то ты и плати. А за чужих жен платить не надо.

Они вышли на улицу и подошли к Викиной машине. Она остановилась.

– Все, Алик, пришли. Я поеду. Рада была тебя повидать.

– Подожди, Викусь, куда поедешь? Нам даже поговорить не удалось там. А сейчас остались одни, и ты вдруг уедешь? Мне столько тебе надо сказать! Давай хотя бы посидим в машине, поговорим…

– Ой, да о чем говорить? Ночь на дворе, я домой хочу, устала…

– Пожалуйста, Викуся, не уезжай. Посидим еще немного, мне надо спросить тебя…

– Ну ладно, садись, – вздохнула Вика, нажав на пульт сигнализации.

Сидели молча, Вика опять вздохнула.

– Ну что ты хотел мне сказать?

– Викусь, а ты правда написала то письмо искренне?

– Да. Мне действительно временами было очень тоскливо без тебя. В тишине, без суеты, когда я оставалась дома одна. Вот тогда не хватало тебя, наших разговоров… – она засмеялась и добавила: – Бессмысленных разговоров.

– Ты знаешь, Викусь, наверно, это глупо, сейчас-то понимаю, что глупо, но тогда, весной, я твердо решил, что нужно завязывать. Устал от тебя. Поставил условие – полгода, до десятого декабря. Знал, что ты не приедешь… И уговаривал себя, что так даже лучше. Ну не приедешь, и хорошо, я свободен. Начну новую жизнь, свет клином на тебе не сошелся. Сам себя успокаивал и ждал, а вдруг приедет? Бросит все и приедет ко мне. Вдруг там, далеко, поймет, что я ей нужен, что она любит меня… Ты даже не звонила, а я надеялся, что приедешь. Обещала написать и не писала. Потом получил это письмо… Такое нежное, грустное, милое, трогательное – такое похожее на тебя. Когда читал, как будто твой голос слышал и видел твое лицо. Но не поверил ни одному слову. Знал, что каждое слово придумано, чтобы подсластить пилюлю – не приедешь, даже не собираешься. Что бы любой на моем месте сделал, а, Викусь? – Он посмотрел на нее, и она пожала плечами. – Да порвал бы в клочки и думать забыл. А я – нет. Читал, перечитывал, как будто тайный смысл хотел найти. И это наивное стихотворение все повторял и повторял про себя, как ключ к разгадке. – Он засмеялся. – Но в интуиции тебе не откажешь – все чувствуешь, даже на расстоянии. – И он медленно, тихо прочел:

Задернуты шторы, вечер настал,

Меня ты давно уже ждать перестал.

Винить не могу – мой любимый устал.

– И вот это еще… в конце:

…И плакала музыка, таяли свечи.

Я помню все это и помню тот вечер.

– Помнишь, Викусь? Сколько было таких вечеров на Бронной! Читал – перечитывал и чувствовал нежность твоей кожи под моей щекой и твой запах, духи эти странные «Палома Пикассо», твои тонкие пальцы в моей руке… Прямо наваждение какое-то. Но ведьма, она ведьма и есть. Что удивляться? Ты очень талантливая, Викуся. Если чуть-чуть поработать, можешь и стихи писать. Я тебе давно это говорил. Растрачиваешь себя на пустяки. Пиши, Викусь, пиши!

– Спасибо за совет, я подумаю. Давай, Алик, закончим на сегодня. Домой пора.

– А тебя разве дома кто-то ждет? Сама сказала, что ты одинокая и свободная женщина.

– Я сказала не свободная, а самостоятельная. Временно одинокая и вполне самостоятельная. Нет, меня никто не ждет, просто поздно уже. А вот тебя, милый мой, ждет жена. Кажется, медовый месяц еще не закончился, а ты уже чужую жену развлекаешь. Иди, Алик.

– Викусь, ты меня перебила этими своими стихами. Подожди, я хочу тебе рассказать, как все было. Ты мне целый вечер не даешь договорить.

– Да потому что мне неинтересно!.. Как все было! – передразнила Вика. – Зачем мне это знать? Не хватало еще слушать подробности твоего романа.

– Нет, Викусь, послушай. Тебе интересно, это же все о тебе. Я уехал, да! Знал, что ты не приедешь, но все-таки до десятого тупо ждал. Думал, а вдруг? Моя Викуся непредсказуема. Ну, а десятого в турагентстве оплатил первое попавшееся предложение и утром улетел. Мне безразлично было, Дубай так Дубай – хотя бы тепло. Там познакомился с Ларкой, она с подругой отдыхала…

– Алик, не надо исповедоваться. Зачем мне все это слушать, не понимаю? – перебила Вика.

– Нет, ты дослушай. Я просто хочу, чтобы ты поняла, в каком состоянии я был тогда. Почти восемь лет, и вот все кончилось. Печально, правда? Ничего серьезного с Ларкой не было. Ты правильно сказала – курортный роман, таких в моей жизни было достаточно. Я и не думал ни о каком продолжении. Ларка мне нравилась, чем-то тебя напоминала, мне с ней было хорошо, но жениться у меня и мысли не было. Тем более она замужем. Прилетели вместе в Москву, я ее в такси посадил и сам домой поехал. Приезжаю, вдруг звонок – Ларка. Плачет, говорит, что уходит от мужа, не может обманывать, никогда ему не изменяла, врать не умеет – все рассказала. Сказала, что любит меня и не может жить с мужем. Я так и застыл с телефонной трубкой, никогда не был в такой дурацкой ситуации. А Ларка плачет, мне ее жалко. Спрашиваю, есть у нее к кому поехать? Говорит, что нет. Ну что мне было делать? Даю адрес, говорю, чтобы брала такси и приезжала. Сижу, жду ее и думаю, что же мне с ней делать? Ты знаешь, что я баб в свою квартиру не вожу. Предпочитаю на их территории или в отеле. Здесь мой дом, чужих не надо. Только ты. Всегда думал, что это наш с тобой дом. Ну не на улице же ее оставлять, мороз, дело к вечеру. В общем, анализирую ситуацию и понимаю – она не может обманывать мужа. Не умеет, не хочет и не будет. Рассказала, собрала вещи и ушла. Поступок? Да. Вспоминаю нашу с тобой историю, и сравнение явно не в твою пользу. Ларка поступила честно. Неожиданно, конечно, но все это выглядит более симпатично, чем у нас с тобой. Вот так она ко мне и переехала. Я сначала хотел ей квартиру снять. Но она сразу стала развод оформлять, ну я и решил, что от добра добра не ищут. Мне с ней хорошо, попробую начать новую жизнь.

– Ну, так и начни, – мягко сказала Вика. – Она хорошая, все так говорят. Симпатичная, милая, что тебе еще нужно?

– Не знаю, – Алик взял ее руку и приложил к своей щеке. – Два месяца все было хорошо. Я знал, что ты прилетела, но даже не хотелось звонить тебе. Думал – увидимся и увидимся, как друзья. Ларка все знает о тебе, я ей еще в Дубае рассказал про свою неудавшуюся любовь. Знаешь, как попутчикам в поезде душу изливают. Ну, и потом твои фотографии, портрет…

– А ты что, фотографии не убрал?

– С какой стати? Просто переставил в гостиную. Там, где ты с девочками – моя любимая…

– Я как раз хотела ее у тебя попросить.

– Ну, уж нет! У тебя полно, а у меня всего одна, где вы вместе. Вот такие дела, Викуся, – он поцеловал ее ладонь, а потом по очереди все пальцы. Вика пыталась отнять руку, но Алик не отпускал. – Видишь, увидел тебя и снова дурачок и волшебная дудочка. Побежал за тобой, сидел возле тебя, как пришитый. Думаешь, я не понимаю, что это неприлично? И Ларку жалко. Но ничего не могу сделать. Не хочу тебя отпускать! Мы почти год не виделись. Имеем право поговорить? – Он привлек Вику к себе и стал целовать. Она попыталась вырваться, но Алик еще крепче сжал ее спину. Вика уловила знакомый запах его одеколона и ощутила едва заметную небритость, так у него всегда бывало к ночи. Он целовал и целовал ее, и Вика закрыла глаза, не понимая, что же делать. Потом поцелуи потеряли нежность, стали требовательными и даже агрессивными. Вика пыталась вырваться, но он не отпускал, все крепче и крепче сжимая ее. Несмотря на худобу, Алик был очень сильным, и оттолкнуть его в тесноте машины было непросто. Она повсюду ощущала его губы, ставшие жесткими и горячими, и руки, сжимающие ее до боли. Ей стало казаться, что этих рук не две, а несколько. Он бормотал: «Вика, Вика, девочка моя…» Было неудобно между рулем, подголовником сиденья, дверью и Аликом. Она больно ударилась плечом о ручку двери и чем-то оцарапала ногу. В голове пронеслась мысль: «Неужели можно изнасиловать между рулем и коробкой передач?» Мысль была неприятной и придала Вике сил. Ей удалось вырваться, и, оттолкнув Алика, она почти закричала:

– Ты что, с ума сошел? Ты что делаешь, идиот несчастный? Мне больно!

– Прости, – хрипло сказал Алик и отодвинулся.

Вика попыталась привести в порядок одежду, но это было бессмысленно. Бледно-голубой шелковый костюмчик от Сен-Лоран оказался безнадежно испорчен. На жакете осталась одна пуговица, и Вика застегнула ее. Узкая юбка была разорвана по шву почти до бедра. На улице было тепло, но она захватила плащ, на случай прохладного вечера, и сейчас порадовалась своей предусмотрительности. Не думала, конечно, что ее будут рвать на части, но вот и плащик пригодился. Алик молча смотрел на ее попытки, потом взял за руку, но она со злостью вырвала ее.

– Викусь, прости! Сам не знаю, что на меня нашло. Не могу без тебя! Ну, пожалей ты меня хоть чуть-чуть!

– Ларочка пожалеет. Давай выметайся и топай домой, молодожен!

– Неужели ничего не осталось, Викусь? Ведь было целое море любви. Неужели ни капельки не осталось?

Он смотрел на нее умоляющими, совершенно несчастными глазами, Вике стало жаль его, злость прошла.

– Алик, мы ведь можем остаться друзьями? Давай забудем обо всем? Тогда сможем встречаться, общаться, разговаривать нормально. Мне недостает тебя, это правда, но никаких других отношений, кроме приятельских, у нас быть не может. И ты это прекрасно понимаешь.

– Ну почему, радость моя, почему? Что изменилось? Я по-прежнему люблю тебя. Мне сейчас кажется, что я никогда так сильно не любил. Я хочу быть с тобой! Хочу, Вика! Хочу! Я уже с ума схожу от тоски по тебе, – торопливо говорил он. – Ну что нам мешает? Я женат? Ну и что? Ты ведь тоже замужем и не собираешься бросать Стаса! Так что мы на равных, Викусь. Ничего не изменилось, ничего! Да, у нас нет теперь нашего дома, там живет Ларка. Но это ведь ты разрушила его, ты даже ключи вернула! Знаешь, как мне было больно, когда Томка их отдала? И так тоскливо, что ты уехала, а тут уж хоть волком вой. Уехала, а все-таки еще последнюю боль причинила. Зачем? За что? Вика, ведь я люблю тебя…

Вике казалось, что он сейчас заплачет, и это было невозможно представить! Ироничный, подшучивающий надо всем Алик? Она погладила его по щеке и мягко сказала:

– Я не хотела причинять тебе боли, у меня и в мыслях этого не было. Просто подумала, пусть ключи побудут у тебя, что им валяться в пустой квартире. Вот и все. А ты опять все преувеличил.

Алик взял ее руку и, медленно поглаживая, тихо спросил:

– Вик, а если бы я не сделал этой глупости, не пошел бы на принцип, не уехал в Дубай и не женился сдуру, а просто жил, как обычно, и ждал, тогда все бы осталось по-прежнему?

Ей так хотелось крикнуть: да, да, да! Но она молчала. Томка сказала оскорбленное самолюбие. Да, наверно… Вика сама не могла бы ответить, любит ли она Алика. Может быть, это чувство собственницы – мое, не отдам, пусть будет… Сегодня вечером она испытала явное злорадство, когда он пришел и сидел весь вечер рядом. И даже когда накинулся на нее в машине, Вика не была оскорблена и возмущена. Неприятно – да. Физически. Потому что грубо и не эстетично. Но в то же время приятно, что она имеет такую власть над ним.

Алик расценил это молчание по-другому. Осторожно и очень нежно стал покрывать поцелуями ее лицо, а потом посмотрел в глаза и умоляюще попросил:

– Викусь, давай будем сегодня вместе? Я знаю один отель, очень симпатичный, поедем туда? Пожалуйста, умоляю тебя, девочка моя, родная, ненаглядная…

«Вот и докатилась! – подумала она. – Меня уже в номера приглашают! Бедный мой Стас! Сначала в машине пытались изнасиловать, теперь вот в отель, как девку на один раз…» Она отодвинулась от Алика и покачала головой.

– Все, Алик, наш вечер закончен. Прошу тебя, иди домой! Если ты не выйдешь из машины, то я брошу ее здесь и пойду ловить такси.

– Ты обиделась? Прости меня.

– Нечего мне прощать. Только, ради бога, давай уже разъедемся по домам! Я устала, жутко устала…

– Все, Викусь, ухожу, прости, – и он захлопнул за собой дверь.

Вика облегченно вздохнула, завела двигатель и поехала. В боковом зеркале видела, как Алик стоит и смотрит ей вслед. Поставив машину во дворе и поплотнее запахнув плащ, тихо вошла в подъезд. Слава богу, что никого не было, три часа ночи, все спят. В лифте взглянула на себя в зеркало и ужаснулась. Вид был, как у героини триллера, вырвавшейся из лап маньяка. Глаза размазаны черными кругами, на голове воронье гнездо, губы распухли. Она распахнула плащ и застонала – на шее синяк, такого с ней не случалось со времен Кольки Макарова! «Хорошо, что Ирка дома одна и спит. Представляю, если бы меня увидела Люба! Вот ужас!» – подумала Вика. В квартире было тихо. Вика, не снимая плаща, прошла в ванную, чтобы оценить масштаб разрушений. Костюм можно было выбрасывать, восстановлению он не подлежал. Пуговицы вырваны с мясом, один рукав разорван в плече, другой под мышкой, про юбку нечего и говорить. Костюм подарил на день рождения Стас. Вернее Вика присмотрела, а он с радостью купил. Она надевала его на обед в «Астории». Костюмчик ей шел и стоил больших денег. Колготки разорваны в клочья, на колене синяк. Неудивительно, обо что она только не билась в этой машине! Царапина на руке, это, кажется, Алик браслетом от часов, на плече тоже след от ушиба и классический засос на шее, как у восьмиклассницы. «Ничего себе, сходила на девичник! Бедные мои дети! Чему можно научиться у такой матери?» – подумала Вика. И стоя под душем, решила начать новую жизнь.

Проснулась от звонка в дверь. Посмотрела на часы – половина одиннадцатого. Ирка в школе. Кого принесло? Запахнула халат до подбородка и пошла открывать. Принесли букет. Светлые, почти кремовые розы с легкой желтизной по краям. Расписалась, отколола записку – «Прости». Поставила цветы в вазу, а записку выбросила.

Умываясь, внимательно разглядывала себя в зеркале. Губы уже не такие опухшие, только чуть заметна синева в уголках, а шею можно замазать тоном и повязать косынку. И начать новую жизнь.

Сварила кофе. Пила и думала, что надо начать писать. Алик прав, надо попробовать что-то серьезное. Позвонила Томка и сказала, что заскочит через полчасика, есть новости и планы на вечер. Вика оделась, замотала шею шелковым шарфиком. Рассказывать Томке о происхождении синяка не хотелось. Смешно и глупо, а уж она-то будет глумиться! Позвонил Алик и опять попросил прощения за вчерашнее.

– Я же тебе уже сказала, что все забыто. А за цветы спасибо. Давай не будем больше вспоминать об этом. Как у тебя дома?

– Дома? Нормально, Викусь, ты об этом не беспокойся. Давай пообедаем сегодня вместе?

– Нет, Алик. Во-первых, я занята, а во-вторых, забудь о наших тет-а-тет на неопределенное время.

– Почему, Вика? Я просто хочу пригласить тебя пообедать. Никаких далеко идущих планов у меня нет. Мы же друзья. Если ты занята, можно завтра. А если я к тебе вечером заеду? Как раньше. Просто посижу, с Ирочкой повидаюсь. Может, мы с ней музыкой позанимаемся. Это ведь нормально?

– Не хочу огорчать, Алик, но наша принцесса вычеркнула тебя из списка друзей и объявила предателем. А зная ее противный характер, я тебе не советую приходить к нам.

– Вот это новости! А с чего бы это?

– Анечка была рада услышать о твоей женитьбе и очень трогательно выбирала открытку для поздравления. А Ирка измены не простила. Ты ведь ее верным рыцарем был и вдруг женился. Значит, предал, – засмеялась Вика.

– Ну, думаю, что смогу заслужить ее прощение. Я постараюсь. С Иркой-то мне легче, чем с тобой.

– Может быть. Но не сейчас. Пусть время пройдет. Это не из-за Ирки. Это я тебя прошу. Чтобы все не испортить. Давай пока не будет видеться.

– Сколько?

– Ну, может, пару недель, посмотрим. Алик, я все равно скоро уеду. Стас с Анечкой приедут в июне, и мы все вместе поедем путешествовать на два месяца. Он хочет девочкам Италию показать, Лондон, Париж…

– Образцовый отец… и муж, да, Викусь?

– Алик, милый мой, хороший, не надо. Все уже само собой определилось. В дверь звонят, это Томка. Я заеду в галерею, обязательно заеду на днях. Все. Томка трезвонит, а я не хочу при ней. Позвоню обязательно.

Вика положила трубку и открыла подруге.

– Ну, давай выкладывай, Велехова, чем закончился романтический вечер, – с порога потребовала Томка.

– Да ничем, разошлись по домам. Посидели еще немножко и разъехались.

– Ой ли? Ну, тогда я тебя порадую последними новостями. Людка Гордеева утром звонила. Интересовалась, правда ли, что вчера в Доме кино большой скандал был? То ли Алик ударил жену, то ли она его, а он ее бросил, выгнал и опять со своей Викусей? Во как!

– Ну, ты сказала, что это бред сивой кобылы?

– Сказала. Но ладно. Это просто сплетни. Я тебе, Вика, расскажу новости поинтереснее. Звонит мне с утра пораньше наша Женечка и сообщает, что позвонила ей Каринка – администраторша, она же с ней приятельствует, и рассказала пикантные подробности про вас с Аликом.

– Какие подробности! Да, правда, мы до последнего досидели вдвоем. Она попросила нас закругляться, и мы ушли. Какие еще могут быть подробности?

– Я же говорю, что пикантные. Карина закончила, выходит на улицу, идет к своей тачке и вдруг видит в машине, да под самым фонарем, кувыркается парочка! – Томка выразительно посмотрела на Вику. – Любопытная Каринка остановилась… Время второй час, на улице ни души, а фонарь светит ярко! Может, Каринка думала, что в машине кого-то убивают – видит борьба какая-то происходит… Может, решила гражданскую сознательность проявить и позвать на помощь, вот и подошла поближе, – Томка опять сделала паузу, и Вика обреченно вздохнула. – Ну и видит она, что никого не убивают, слава Богу, а совсем наоборот. Это наши Ромео и Джульетта занимаются любовью.

– Да что она врет! Просто целовались… – не выдержала Вика. – Ну и город! Всем до всего дело есть. Правду говорят – большая деревня.

– Викуся, вы что, совсем свихнулись? Уселись перед входом в ресторан, под фонарем и устроили порносеанс! А потом говоришь, что всем до всего дело есть?

– Да не было ничего, просто целовались, – упрямо повторила Вика.

– Еще скажи, что обсуждали творчество любимого поэта! Карина сообщила, что ты полуголая, юбка задрана. Так увлечены были, что даже не заметили, что по улице иногда люди проходят. Ну, нет бы затихариться где-нибудь в укромном уголке, так нет – прямо напротив ресторана устроились. И теперь об этом вся Москва будет знать. С прибытием, Викуся! Давненько тебя не видно было! Мы уже соскучились по скандальчикам. Вот, наконец, и развлечемся, посмакуем пикантную новость. Тем более еще один персонаж появился в вашем бурном романе – молодая жена. Это ж не то, что какой-то далекий ученый муж, до которого не достать, а потому к нему интересу никакого. А новобрачная – вот она, рядом. То-то она порадуется!

– Ой, ну хватит, Томка, изгаляться! Ничего не было, но сейчас это, конечно, выглядит так себе…

– Давай рассказывай, как на духу, Велехова! И не смей врать! Надо как-то эту историю свести на нет. Я Женьку пристыдила и попросила не трепаться дальше. Она обещала, но, судя по всему, я не была первой, кому она рассказала. Каринка-то не трепло, это она своей задушевной приятельнице сообщила, удержаться не могла. Но понять ее можно, не каждый вечер такое видишь.

И Вика рассказала Томке все, что произошло ночью. Показала остатки Сен-Лорановского великолепия.

– Вот сволочь! Ну ладно б изнасиловал – дело житейское, но дорогие вещи зачем рвать? – возмутилась подруга. Вика только рукой махнула. Показала синяки и царапины, а потом сняла шарфик. Увидев синяк, Томка расхохоталась и никак не могла остановиться. – Ой, не могу! Велехова, уморила! Нет, это же надо, засос! У вас какие-то африканские страсти… Викуль, мы с тобой и на первом курсе этим не грешили, только в школе. Помню я такой засосик у себя, в классе эдак седьмом. С мальчишкой целовались в парадном. Ну, мне мать и наподдала за этот поцелуйчик! Я орала на весь наш шахтерский городок! – Томка опять рассмеялась. – Нет, не могу поверить, взрослые люди, ветераны любви и вдруг впали в детство. Жаль, нельзя никому рассказать! Ох, как бы я могла это преподнести – умерли бы от смеха!

– Том! Ты не вздумай! – испугалась Вика.

– Да шучу я, шучу, успокойся. Да, видок у тебя!

– Это еще ничего. Если бы ты вчера увидела. Как будто рота солдат меня терзала. Ужас!

– Слушай, Велехова, а давай заяву накатаем в ментовскую. Ты на вид – типичная жертва изнасилования. Посадим гада, за то, что порвал такой костюм!

Вика недоверчиво посмотрела на подругу, шутит? Но Томка, серьезно глядя на нее, продолжала:

– А что? Вот и выход. Прямо под белые руки его и в тюрьму. Приставал? Приставал, все видели. Склонял к нехорошему? Склонял, сто процентов склонял. А кто бы не склонял такую кралю? А ты отказала. Ну, ясное дело отказала. Елки-палки! Жена почти Нобелевского лауреата, ученого с мировым именем! Конечно, отказала, причем с негодованием! А он тебя подло заманил. Прикинулся овечкой, а накинулся, как волчара! Ты, Викуся, жертва! Чистая и непорочная. Святая мать семейства с засосом на шее. Он ответит за такое надругательство по всей строгости. О, это будет шумный процесс с широким общественным резонансом, с мировой оглаской… Я уже вижу заголовки газет, общественность негодует! Движение феминисток устраивает марш протеста. «Виктория Зданевич – жертва сексуального зверства мужчины! Поддержим нашу русскую сестру маршем протеста! А потом и автопробегом! По бездорожью и разгильдяйству!» А я подключу телевидение.

– Ты что, совсем ополоумела? – растерялась Вика. Что она здесь разыгрывает? Но Томка только махнула рукой, мол, не мешай. И продолжала:

– Более того, мы дойдем до Страсбурга в своем справедливом негодовании. Мы потребуем возместить моральный ущерб. Сейчас это очень модно. Но у нас-то есть все основания требовать компенсации в миллион долларов, – Томка подбоченилась и, перебирая ногами, прошлась по кругу, голося тонко и пронзительно:

Платье новое порвали

И подбили правый глаз.

Не ругай меня, маманя,

Это было в первый раз.

Вика, не удержавшись, рассмеялась. Конечно, балаган устраивает, по своему обыкновению, а она уже испугалась, что та всерьез…

– А миллион-то мы с кого требуем, Томик? Я про миллион не очень поняла.

– Миллион? – Томка задумалась. – Да, миллион с Алика требовать как-то не очень… Парень и так попал по полной. А мы с мировой общественности потребуем. А что? Они весь этот вой подняли в газетах… Радио, телевидение. Твое честное имя на весь мир опозорили. Приятно Нобелевскому лауреату такое про свою жену читать и слышать?

– Да телевидение ты вроде сама собиралась подключить.

– Да? Ну ладно, Велехова, не придирайся. Идея неплохая, согласись? Ты ни при чем, а он гад и насильник!

– Классная идейка, как, впрочем, все твои идейки. Особенно Алику понравится и его жене. Они просто в восторг придут!

– Ну ладно, уговорила. Заяву писать не будем. А что тогда? – Томка задумчиво посмотрела на Вику. – Может, Женька и не будет больше болтать, подруга все-таки. Сама-то Карина трепать не будет, ей отношения с Аликом портить ни к чему. Столько денег она от него имеет! Да черт с ними! В конце концов, что мы паримся? Я не я и лошадь не моя – оговорили, померещилось. Да поговорят и перестанут. Ты не барышня на выданье, чтобы уж так репутацией дорожить. Алик пусть сам с супругой разбирается, поделом ему. А с тебя какой спрос? – Томка прикрыла грудь рукой и, подражая Светличной, трагично воскликнула: – «Не виноватая я, он сам пришел!» И это будет святая правда, все подтвердят, – закончила она, улыбаясь.

– Ну, спасибо тебе, Томочка, что утешила, что массу полезных советов дала…

– Да всегда пожалуйста, – засмеялась она. – Кончай, Викуль, плюнь на все. Самое-то главное забыла с твоими драмами и комедиями. Сегодня вечером мы приглашены к одному очень влиятельному человеку. Там тусовка, весь московский бомонд будет. Познакомлю тебя с потрясающим мужиком.

– Ой, нет, спасибо. Нагулялась. Никакого желания выходить в ближайшее время не будет. Тем более с мужиками знакомиться. Ты уж без меня.

– Ничего не без тебя. Да я, может, ради тебя иду. Мне что, я при своем Володьке, особо не разгуляешься. Тебя хочу пристроить к приличному человеку.

– Не пойду никуда, не хочу.

– Вот дура ты, Велехова. Кавалер-то тебе нужен. Чтобы приглашал, сопровождал, развлекал. Ну и всякое такое.

– Вот я всякого такого как раз не хочу.

– Вика, ну никто не собирается на тебя набрасываться. Не царское это дело. Только по обоюдному согласию. У меня приличные знакомые, не то что твой друг Алик. Ну, шучу, шучу, – улыбнулась Томка, встретив укоризненный взгляд подруги. – Пойми, Викуль, он от тебя не отстанет, если ты одна будешь, ты же знаешь Алика. А если при кавалере, то поймет, что все закончено. В общем, я за тобой в семь заеду.

– Не знаю, Томка, не хочется.

– Ну, все, не капризничай, договорились уже. Только придется тебе придумать какой-то туалет, чтобы скрыть все свои синяки и ссадины. А то придется тебя выдать за парашютистку, которая неудачно приземлилась. А засосик замаскируй с особым вниманием, потому что за школьницу не сойдешь, а молодые светские дамы с такими «украшениями» не ходят! – Томка противно хихикнула. – Ну, я побежала, пока. До вечера, – и чмокнув Вику, ушла.

«Да, новости безрадостные, – подумала Вика. – После этого видеться с Аликом просто нельзя. Он и сам должен понимать».

Алик позвонил, когда Вика была готова к выходу. Все следы вчерашнего были удачно скрыты, и она осталась довольна, разглядывая себя в зеркале. Услышав голос Алика, Вика поморщилась, договорились же сделать паузу. А сейчас вообще все осложнилось еще больше.

– Привет, Викусь. Ты уже слышала последние сплетни?

– Ну, а как же! Причем все варианты. То, что было и чего не было. Женька – Томке, та сразу ко мне – обрадовать.

– Не переживай, малыш, забудь. Я звоню предупредить, если кто будет спрашивать, то тебя в машине не было.

– А где я была? – не поняла Вика.

– Не знаю, дома была, уехала. Карина ошиблась, в машине был я с Ларкой.

– В моей машине?

– Да почему в твоей? Карина знать не знает, чья это машина. Она видела, что мы с тобой вдвоем ушли из ресторана. Поэтому, когда увидела меня в машине, то подумала, что я с тобой. Машинально подумала, она же не разглядывала особо. Просто заметила, что я с кем-то обнимаюсь. Подумала, что с тобой, а я с Ларкой был.

– А как она там оказалась? Ларка вместе с Никитой ушла, все видели, – начиная понимать, спросила Вика.

– Никуда не поехала. Ждала меня в машине. Приревновала к тебе и осталась ждать. Мы с тобой вышли, а тут моя Ларочка с выяснениями. Ну, ты села в свою машину и уехала. А мы с Ларкой остались разбираться, помирились и целовались. Тут как раз Карина мимо проходила. Поняла теперь? С ней я уже договорился. Она и Женьке позвонила, сказала, что Никита ее на смех поднял и это я со своей женой там мирился.

– И Женька поверила?

– Ну да. Карина была очень убедительна. А чего не поверить? Все так и было. А тебе про эту историю вообще никто не говорил пока. Ты впервые слышишь. Уехала домой и все. А что там дальше у Алика с женой было, не знаешь. Это я на случай, если Женька начнет расспрашивать. Но Карина сказала, что она интерес сразу потеряла, когда услышала, что я с женой разбирался.

– Спасибо, конечно, Алик. Не хотелось быть героиней грязных сплетен. А если твоя Лара узнает, что тогда?

– А Ларка знает, я ей все рассказал. Пришлось. Это, кстати, Никита придумал всю историю.

– Я не поняла. Алик, ты рассказал своей жене то, что было на самом деле?

– Так, в общих чертах. Ну а как иначе, Викусь? Не хотелось, чтобы твое имя трепали. Да и Ларке это не нужно. Я сказал, что мы с тобой прощались. Она поняла и согласилась нас прикрыть.

– Даже не знаю, что сказать… Высокие отношения!

– Прекрати! Ларка нормальный человек. Обидно ей, конечно, но что поделаешь, не быть же нам троим героями пошлых сплетен. Так бы мы с тобой встречаться не могли, народ осудит.

– А сейчас тем более не можем. Все одно к одному… Тяжело тебе пришлось, бедненький? Досталось от Ларки за всю эту историю?

– Да нет, все нормально. Сам виноват, больше перед тобой, конечно, вот и расхлебывал эту кашу. Заедешь в галерею?

– Ну не вдруг… посмотрим, созвонимся.

По дороге она рассказала Томке эту историю, чтобы та была в курсе и держалась той же версии.

– Да, не ожидала. Ну что ж, это по-мужски. В чем, в чем, а в благородстве Алику не откажешь. Жалко мне Ларку, хорошая она девка! – задумчиво сказала Томка.

– Да, умная. А может, хитрая. В любом случае повезло моему милому.

– А знаешь, Викусь, сейчас в нашем кругу многое изменилось. Это раньше бы смаковали подробности, жалели и обсуждали. Все как-то поутихли. Все уже не то. И мы уже не московский бомонд. Мы – бывшие. Вот сейчас приедем, и увидишь новую элиту. В основном приезжие, не москвичи. Сильные, уверенные, не отягощенные избыточным интеллектом. Вряд ли знают, кто такой Бенюэль, Эрнст Неизвестный или Бродский. Но денег – море. И хватка бульдожья. С ними девки – жадные, глупые и очень красивые. Тупо красивые. Никакой игры страстей, жутко примитивный секс. Их камасутра – порнушки, оттуда и набираются опыта.

– А зачем тогда едем? Ты же говорила, что масса интересных мужиков, а теперь вот такой моветон…

– Нет, мужики есть. Артистизма, обаяния и светскости, как у наших, там, конечно, нет. Все попроще. Но умные, с такой купеческой русской широтой. Если такого мужика в хорошие женские руки, а не этим безграмотным тетехам из провинциальных подворотен, то могут получиться достойные экземпляры мужской породы. Ну и потом такие, как мой Володька. Это раньше журналисты были литераторы номер два, статьи в «Правду» писали, а сегодня они на коне. Телеведущие, узнаваемые лица, богатые, известные. Они-то из нашей с тобой жизни, одной с нами крови. «А все, что было сердцу мило, все давным-давно уплыло», – пропела Томка.

– Жаль. Неужели ничего не возродится? Кино, театр… Господи, какие у нас актеры, Томка! Какие операторы, режиссеры, поэты, художники! Ты знаешь, я в Нью-Йорке очень много ходила на выставки, все новые хорошие фильмы смотрела, известные спектакли на Бродвее. Нет, все другое. Мельче, неинтереснее, что ли… Зрелищно, денег затрачено кучи, а идеи нет. Не греет, не волнует… Джаз – да! Джаз, музыка – это у них на высоте.

– Ну ладно тебе, кинокритик! Все у нас, разумеется, будет, но совсем другое. Полностью американизированное. Мы были беспечной московской богемой. Могли себе позволить рассуждать об искусстве. Спорить о Шаброле и Феллини и относиться к этим спорам серьезно. Мы каждый вечер собирались в своих закрытых ресторанах. Нет сегодня денег – за тебя кто-то заплатит или в долг накормит и напоит, такая вот Карина. Жизнь страны нас нисколько не интересовала. Мы дружно и тихо ругали партийные худсоветы и маститых киностариков, заплывших жиром от советской славы и почестей. Возмущались, что им дано право уничтожать талант Тарковского, Панфилова, Шпаликова, Олега Даля. В общем, жили, Викуська, в полное свое удовольствие. Нам за нашу жизнь в искусстве платило государство, к которому мы относились с такой иронией. А сегодня искусство – это бизнес, а кино в особенности. Найди деньги, сними, пусти в прокат и окупи расходы многократно. Ну и аппетиты у всех сильно возросли. Кто сегодня мечтает о «Жигулях» восьмой модели? «Мерседесы», «ауди», квартиры многокомнатные в историческом центре Москвы. Красные кирпичные замки в пять этажей – вот что хочет иметь каждый, независимо от того, чем он занимается – политикой или искусством. Так что мы, Викуська, были истинными бессребрениками, служителями Мельпомены. Получали большие гонорары, постановочные и прогуливали их легко и беззаботно.

– Ну, хотя бы жили красиво, любили красиво, гуляли красиво, – улыбнулась Вика.

– О, это да! Что было, то было! Но сегодня те, чьим талантом мы так восхищались лет десять-пятнадцать назад, постарели. Всем этим красавцам и красавицам уж за пятьдесят, и о них забывают. Это печально, Викусь, а все наши любимые места доживают последние дни. Идет жуткая грызня за творческие дома, помещения и фонды. Один Госфильмофонд с его территорией чего стоит! А киноцентр на Пресне, а Ялта, Пицунда, Болшево! Такая война идет, не приведи Господи. А хотят хапнуть нашу общую кинематографическую собственность несколько хватких и небесталанных людей, хорошо всем известных. Поэтому я расстаюсь с кино и ухожу на телевидение. Со следующей недели запускают передачу, которую буду вести. Прощай, праздная жизнь. Встаю к станку и по гудку на работу.

– Ну, я тебя поздравляю. Будем смотреть, повышая твой рейтинг. Трудись, Томка, россиянам приятно снова увидеть любимое лицо!

– Да уж, это точно, – отозвалась подруга.

Время бежало. Учебный год закончился. Учителя Ирочкой были довольны и даже удивлены. Несколько месяцев в американской школе, где ей не делали никакого снисхождения, принесли свои плоды. По многим предметам Ира получила вполне заслуженные четверки и пятерки.

С Аликом Вика виделась лишь на дне рождения маленького Никиты. Праздник был устроен большой, гостей набежало много, и Алик с Ларой сидели на другом конце стола. В начале вечера поздоровались, поболтали немного на общие темы. Ларочка разговаривала с ней дружелюбно. Ушла Вика незаметно, не прощаясь.

В середине июня прилетели Стас с Анечкой. Две недели провели все вместе на даче, привезли даже Анну Степановну. А в июле уехали в Лондон, оттуда в Рим. План путешествия по Италии Анечка и Стас составляли долго, учитывая музеи, экскурсии и отдых на море. Отели, машины, билеты были заказаны по-американски четко, и никаких досадных недоразумений не возникло. Париж решили оставить на следующее лето, чтобы спокойно поездить по Франции и, конечно, отдохнуть на Лазурном берегу. Совместить Италию и Францию в одну поездку не получалось по времени.

Лондон их впечатлил, особенно музеи, никаких дождей и туманов не было, и неделя пролетела, как один день. А Рим был праздником. Вика и Стас наслаждались классической Италией, девчонки больше морем, магазинами и отдыхом. В конце августа расстались в Риме. Стас с Анечкой полетели в Нью-Йорк. А Вика с Иришкой в Москву. Устроив дочь на Спиридоновке и взяв с нее слово вести себя прилично и во всем слушаться бабушку, Вика стала собираться. Повидалась только с Томкой и через несколько дней улетела.

Вика скучала по Ирочке, впервые они расстались так надолго. Волновалась, как там капризная дочка обходится без нее. Но Нина Сергеевна успокаивала – все в порядке, Ира ведет себя нормально, и в школе все хорошо.

А у них без Иришки жизнь текла спокойно и без ссор. Анечка обожала Стаса, а к Вике относилась с трогательной нежностью и заботой. Она все время предлагала помочь по хозяйству и наслаждалась Викиным обществом. Они обсуждали самые разные темы, Анечка рассказывала Вике обо всем, что происходило в ее жизни. Она очень хотела быть маминой подружкой. Вика понимала, что девочка счастлива оттого, что мама впервые целиком принадлежит ей. Но все-таки ее огорчало, что любящая всех Анечка совсем не скучает по своей сестре. Вика думала, что когда девочки расстанутся, отношения у них станут более теплыми, но ничего похожего не произошло. Анечка часто писала бабушке и, передавая приветы дедушке, Любе и тете Нате, забывала про Ирочку. Но в остальном Вика была довольна своей жизнью. Ей было хорошо и спокойно со Стасом и Анечкой. В свободное время они гуляли в парке, ходили в кино, принимали гостей, обедали в ресторанах. В хорошую погоду уезжали на выходные в Хэмптон. Останавливались в маленьком отеле, гуляли по берегу океана, если рыбу в итальянском ресторане. «Образцово-показательная семья!» – думала Вика и грустила по Ирке, которая живет со строгой бабушкой, и, наверное, ей плохо без снисходительной и нежной мамы. Грусть и нежность к Ирочке перемешивалась с какой-то другой непонятной грустью, о чем-то потерянном навсегда. Она задавала себе вопрос: почему? И не находила ответа. Вроде все прекрасно и все ей нравится, но почему же иногда так одиноко? Неужели ей не хватает Алика? Нет, это все же от переживаний за Ирочку. Но дочка была вполне довольна своей московской жизнью. Она восторженно сообщала маме о том, что будет вручать цветы английской королеве, которая скоро посетит их школу. Нина Сергеевка тоже была в волнении от предстоящей встречи и репетировала с Ирочкой приветственную речь.

А у них в октябре было как раз грустное настроение, лауреатами Нобелевской премии стали два других физика, тоже американцы. Стас был немного расстроен, но скорее из-за того, что Анечка очень переживала, считая это несправедливым. Вика и Стас утешали ее. Стас смеялся и обещал, что бросит все дела, закроется в лаборатории и будет работать над новой темой день и ночь, чтобы открыть что-то такое, что поразит весь научный мир, включая нобелевский комитет. Анечка пугалась и уверяла, что ей не нужна никакая премия, лишь бы папа больше времени проводил дома.

К рождеству приехала Ирочка. Она летела одна, родители волновались, но долетела благополучно и сказала, что ничего сложного нет. Она прекрасно разобралась, куда идти и где получать багаж. Вика смотрела на свою красавицу и думала: «Господи, совсем самостоятельная, просто девушка уже. Как быстро».

Праздники прошли весело, после Нового года поехали в Аспен. А через две недели проводили Ирочку. Сама Вика полетела в Москву в марте, чтобы отпраздновать детский день рождения с Ирой.

Вот по такому расписанию и прожили несколько последних школьных лет. С Аликом виделась редко. Иногда заезжала в галерею, посмотреть, что нового, поболтать с Вероникой и даже с Ларой, если та была там. Собирались все реже и реже. Жизнь менялась, многие разъехались. Кто за границу, кто в загородный дом, ближе к природе. ЦДЛ полностью перестроили. В знаменитом, полном воспоминаний дубовом зале открылся пафосный и очень дорогой ресторан, уютный бар превратился в чужое незнакомое место. У входа в ресторан на Воровского, которая теперь стала Поварской, стоял швейцар в маскарадной ливрее, но пускали всех. Всех, кто мог заплатить. В Доме кино все осталось по-прежнему: показы, премьеры, концерты, но вид был обветшалый, особенно в старом здании, где ресторан. Да и ресторан теперь полупустой, даже вечерами. А раньше яблоку упасть негде было. Москва менялась, становилась чужой и многолюдной. Приезжая через полгода из Нью-Йорка, Вика сразу замечала перемены. Начался строительный бум. Особенно заметно это было в маленьких переулках старого центра. Вместо сквериков и тихих обветшавших домов в четыре этажа вдруг появлялся забор, огораживающий стройку и оставляющий для проезда узкую полосу. А в следующий приезд Вика видела на этом месте десятиэтажную коробку. В ее доме тоже шли бесконечные ремонты. Купить большую, многокомнатную квартиру у наследников было заманчиво, хоть и дорого. Но деньги как раз у этих энергичных людей были, так что квартиры в Брюсовом пользовались спросом. Вот в доме родителей, на Спиридоновке, ничего не изменилось. Чистота, респектабельность, тишина. Двор и подъезд охранялись по-прежнему. Ни живущим в этом доме, ни их наследникам продавать квартиры не было нужды, у них все было.

Ирочка по полгода жила на Спиридоновке, и до школы ей было пять минут ходьбы. Она привыкла и довольно мирно уживалась с бабушкой и дедушкой. Но каждый раз в начале сентября устраивала сцену, укоряя и упрекая мать за то, что она больше любит Аню. Вике приходилось уговаривать и успокаивать ее как в детстве, когда она была капризным, истеричным ребенком. То, что кроме Ани, маму ждет еще и Стас, Ирочка во внимание не принимала. Она ревновала к сестре. Нет, характер дочери не менялся. Восхищение, которое она все больше и больше вызывала у окружающих, только обостряло ее эгоизм. Вика уезжала с тяжелым сердцем. Единственное, что радовало, – отношения Ирочки с Ниной Сергеевной. Любимицей бабушки всегда была Анечка. Оставшись без своей Нюточки, Нина Сергеевна очень привязалась к Ире. Та стала для нее смыслом жизни и объектом педагогических усилий. И, как ни странно, они быстро нашли общий язык. Характеры у обеих были непростые, но твердость и последовательность Нины Сергеевны вызывала у девочки что-то похожее на уважение. К тому же Ирочка чувствовала, что бабушка отдает ей все свое внимание, живет ее жизнью, и это для девочки было самым важным. А с дедушкой у нее всегда были дружеские отношения. Так что за Ирочку можно было быть спокойной, и Вика была благодарна маме.

В Нью-Йорке она стала понемногу писать. Не то, чтобы всерьез, а так… под настроение. Как-то гуляла по берегу океана, выдавливая свои следы на мокром песке. Зима, серое небо, серый песок, серая неприветливая тяжелая вода. Неудачные выходные, зря приехали в Хэмптон. Вспомнила, как здесь хорошо, когда берег залит солнцем, песок тогда не серый, а золотистый.

Вот подошла к самой воде и отскочила в сторону от набежавшей волны. И стала смотреть на оставшиеся следы. Ровные и четкие до самой воды. Куда они ведут? Пустой берег и эта дорожка следов, а обратных нет. Кто их оставил? И в голове стали появляться образы, а потом лица и голоса…

Пришла домой, села писать. Получилась повесть. Грустная и странная, о том, что один человек служил в Средней Азии на границе. Жил обычной военной жизнью – то спокойной и мирной, то с происшествиями, стрельбой и гибелью людей. И однажды во время конфликта погибли жена этого человека с маленькой дочкой, рыжей и веселой девочкой в веснушках. Автобус, в котором женщины возвращались из города в часть, расстреляла одна из фанатичных исламских группировок.

Человек остался один. Ездил по горячим точкам, воевал в Чечне, много убивал и хотел умереть. Но остался жив. После ранения демобилизовался и приехал в свой город. Был он молчалив, невесел, работал таксистом. Ему предлагали стать начальником охраны у солидного человека – он отказался. Устал быть в постоянной готовности убивать. Да и здоровье не позволяло. После контузии у него случались приступы дикой головной боли и черной бездонной тоски. Тогда он пил, пил по несколько дней, запираясь от знакомых и никуда не выходя. Он вспоминал свою рыженькую, веселую дочку, смешные золотистые веснушки на ее лице и хотел убивать снова и снова. Поэтому и решил никогда больше не держать в руках оружия. Потом приступ проходил, тоска отступала, и он снова пытался жить.

И однажды летом встретил девушку. Она шла по улице, улыбаясь чему-то своему, и хотелось смотреть и смотреть на эту улыбку. Он повернулся и пошел за ней. Шел без всякой определенной мысли, просто понял, что должен идти. Девушка не была красавицей, самая обыкновенная молодая девушка. Она была рыжая, как будто облитая солнцем, и лицо все в золотистых веснушках. Он дошел за ней до самого дома и целый вечер просидел на скамейке у подъезда. Ему хотелось, чтобы она вышла. Он улыбнулся, вспомнив, какое у нее смешное лицо. Но она не вышла. И человек стал каждый день приходить к дому и ждать. Он шел за ней следом, а она бежала впереди, ничего не замечая. Через неделю он знал все – где работает, куда ходит. Лицо его изменилось, суровость исчезла, он шел, наблюдая за ней, и улыбался все чаще и чаще. Ему ведь было только тридцать пять лет, и до того расстрелянного автобуса его считали веселым и красивым. Он помолодел, повеселел, на работе удивлялись перемене. Знакомые тоже радовались, что человек понемногу отходит от своего горя. Через какое-то время девушка заметила его, они познакомились и начали встречаться. От Рыжей исходили свет и радость, она всегда была в хорошем настроении, и мир казался ей прекрасным. Хотя ничего особенного в ее жизни не было, работала воспитательницей в детском саду, жила со строгой теткой, мать умерла три года назад, а отца она никогда не знала. Ну, какие тут радости? Но рядом с ней становилось легко и спокойно. Они поженились и стали жить вместе. Он любил ее очень сильно, оберегая, волнуясь о ней постоянно. Он встречал и провожал свою жену, носил ее на руках и покупал ей подарки. Он называл ее «моя Рыжая» и «Рыжик». Она смотрела на него так, как могут смотреть только очень любящие, преданные и счастливые женщины. Они были всегда вдвоем, им никто не был нужен. Человек чувствовал себя молодым и счастливым, приступы боли прошли, и рядом была любимая Рыжая. Так они прожили два года. Рыжая мечтала о ребенке, но он уговаривал ее подождать. Человеку не хотелось ни с кем делить свою любовь.

А потом случился приступ. Он обрушился внезапно и с такой силой, что человек потерял представление о земле и небе. Он пил, пытаясь уйти от этой боли, и не видел испуганных глаз Рыжей, а потом обидел ее, оскорбил жестоко и незаслуженно. Рыжая только хотела помочь, а он обидел и выгнал ее. И Рыжая ушла. Через неделю он пришел в себя и бросился искать. Тетка нелюбезно ответила, что Рыжая была у нее два дня, а потом ушла. Куда – она не знает. Он побежал в детский сад, но там сказали, что она уволилась. Стал искать ее у подруг и знакомых, спрашивал их в надежде найти хоть какой-то след. Но никто ничего не знал. Он понял, что потерял ее навсегда и жить без нее незачем. И стал искать, используя все свои знакомства. Обошел все билетные кассы в городе, умолял вспомнить, показывал фотографию. Рыжая была заметна, мимо нее нельзя было пройти, не взглянув, но никто не вспомнил. Наконец один знакомый свел его с приятелем, работающим в милиции, и след нашелся. Рыжая взяла билет до северного города, он поехал туда и начал поиски. Ходил с фотографией. Он любил фотографировать Рыжую, и везде она смеялась. Как он любил ее смех, ее голос, ее золотистые волосы! Человек понимал, что без нее не сможет жить. Он обходил детские сады и спрашивал, не видели они такую. И в одном саду ему повезло, Рыжая работала у них воспитательницей. Месяц назад ушла. Куда – не знают. Молчаливая, печальная, ни с кем не общалась, но с детьми справлялась хорошо. Они ее любили. Наконец появилась надежда, Рыжую по фотографии узнал водитель на автобусной станции. Похожую девушку он возил в небольшой областной город. Было это дней десять назад. Может, с неделю… он поехал в этот город и обошел его весь. Нашел единственный детский сад. Там вспомнили. Приходила похожая женщина, искала работу, но у них ничего не было. Человек обходил школы, больницы. Магазины. Везде показывал фотографию смеющейся Рыжей, но никто точно припомнить не мог. Вокзалов здесь не было, городок небольшой, в ближайшие поселки ходили автобусы. Маршрутов было немного, он расспросил водителей, и один из них вспомнил рыжую женщину с веснушками, позавчера возил ее в небольшой поселок. Может, не эту, та была постарше, но похожа. Как можно туда добраться? Автобус будет утром, вечерних пассажиров он только выгрузил. Нет, рыженькой не было. А машиной можно? Да, можно и машиной, только поздно уже, кто же поедет? Городок маленький, все уже по домам сидят, а такси у них нет. Да и машин немного, а езды туда два часа да два обратно. Надо утреннего автобуса ждать. Человек кое-как провел эту ночь, он чувствовал, что Рыжая где-то близко. Возможно, завтра он найдет ее и все будет хорошо.

Утром приехал в поселок. На остановке ждали всего несколько человек. Значит, она здесь. Подождав, пока автобус уедет назад, человек пошел по поселку. На площади был магазин, почта, аптека и кафе. А вокруг несколько улиц, застроенных небольшими домами. И он начал поиски. Да, ее видели в кафе, спрашивала, где можно переночевать. Буфетчица посоветовала ей свою подругу, она живет на окраине в своем доме. Сдает приезжим летом, ну а зимой-то у них никого не бывает. И объяснила, как пройти. С гулко бьющимся сердцем человек почти побежал туда. Хозяйка сказала, что да, была, ночевала, вчера ушла. На автобус? Нет, в другую сторону пошла. Странная вообще какая-то, вроде не в себе… автобус в восемь отходит, а она-то уже в девятом часу ушла. А вечерний – тоже в восемь. Может, и на вечернем уехала, ночевать не возвращалась.

Но на вечернем Рыжая не приезжала, он сам разговаривал с водителем. Значит, она в поселке. Надо искать. Он обошел еще одну улицу, поселок закончился, дальше был пустырь. В последнем доме на лавочке сидел старик. Человек спросил и показал фотографию. Нет, без очков не видит, но женщина здесь вчера проходила, спрашивала, куда ведет эта дорога. Молодая, может, и рыжая, он видит плохо. Незнакомая. Здесь вообще редко кто проходит, некуда идти. Так, летом мальчишки бегают на берег, купаться. А куда ведет дорога? Никуда, море там.

– Я ей так и сказал, никуда не ведет. Море и все, ничего больше нету. Ну и она ушла.

– А куда пошла-то, дедушка? Не сказала?

– Туда и пошла, к морю. Никуда там дальше и не выйдешь – море да камни.

– Ну, а назад когда возвращалась, вы видели, в какую сторону пошла? – допытывался человек.

– Нет, когда назад, не видел. В доме, должно, был.

– А далеко до берега?

– Ну, с километр будет.

И человек пошел к берегу. Сам не знал, зачем идет. Но Рыжая шла к морю, значит, и он пойдет. Вряд ли, конечно, она сидит там со вчерашнего дня. Но он все-таки посмотрит. Раз в поселке нет, могла уехать в город на попутной машине, а не на автобусе. Значит, нужно вернуться в город и опять искать. Он шел по каменистой пустой дороге. Нерадостные места. Зачем Рыжая пошла сюда? Хотела посмотреть на море? Вот оно и показалось за поворотом. Громадное, серое, неприветливое. Дорога закончилась, начался песок. И на сером влажном песке человек увидел следы. Отчетливые и глубокие следы. Маленькие, узкие, женские… это были следы Рыжей. Он обрадовался, значит, она на берегу. Обратных следов не было. Что же она здесь всю ночь провела? Глупая, глупая Рыжая! Осень уже, ночью холодно. Он осторожно шел рядом со следами ее туфель. Но где же она? Он окинул взглядом песчаную бухту, справа и слева нагромождение камней. Куда она могла пойти? Следы шли ровненько, никуда не сворачивая. У него сильно забилось сердце и застучало в висках. «Только не сейчас, – подумал он. – Только не здесь! Мне надо найти Рыжую!» Но черная боль не пришла, это был не приступ, просто стучало в висках. Он дошел до воды и остановился. Тихая вода лениво набегала на песок и откатывалась назад. Больше следов не было. Дальше была вода. «Что же она по воде вдоль берега пошла?» – с надеждой подумал он. Повернул направо и дошел до камней. Песок был гладкий, тяжелый, даже птичьих следов не было. Он не хотел верить, не хотел даже думать… повернулся и пошел назад к следам. Аккуратно переступил через эту ровную цепочку, оставленную ее туфельками, и пошел вдоль берега в другую сторону. Везде был чистый, ровный песок. Вдруг заметил что-то светлое в ленивой воде. С замирающим сердцем подошел и увидел женскую туфлю у самой кромки. Он ничего не почувствовал, в голове была пустота. Человек понял все, когда увидел оборвавшуюся у самой воды цепочку следов. Следы, ведущие в никуда. Жизнь его закончилась вместе с аккуратными отпечатками ее ног. И ходил он по берегу, отыскивая что-то в бессмысленной надежде на чудо. Человек осторожно взял мокрую туфельку и пошел назад. Присев, приложил ее к следу, и туфля точно встала в маленькое углубление. Сел на песок и стал смотреть в серую, неприветливую воду. «Море выбросит ее завтра или через несколько дней. Надо искать», – подумал он. В голове запульсировала, забилась боль. «Только не сейчас!» – взмолился он. Боль нарастала. «Пора», – решил он и сунул туфельку за пазуху. Встал, сделал несколько шагов и ногами ощутил холод. Постоял немного и пошел дальше. Вода обожгла его холодом. Боль затихла. В голове прозвучал голос Рыжей:

– Не отпускай меня!

– Нет! – громко сказал он. – Что ты! Я с тобой!

Он шел, пока вода не дошла до горла, а потом поплыл. Холод сковывал все тело, но он проплыл еще немного. И вдруг услышал, что его зовут, оглянулся и увидел Рыжую. Она стояла на берегу, который не был больше серым и мрачным. Берег заливало солнце, жаркое, летнее, и песок казался золотым под его лучами. Она стояла на этом золотистом песке в легком цветном сарафане и смеялась. Он тоже засмеялся, нашел! Рыжая нетерпеливо манила его рукой – скорей, скорей! Он крикнул: «Иду, иду!», но, захлебнувшись, не услышал своего голоса. И вода сомкнулась над ним. Море опять было спокойным, серым и гладким. Но ему уже было все равно, он нашел Рыжую.

Вика написала еще несколько рассказов о детях и собаках, гуляющих в Центральном парке. Рассказы получались веселые, яркие, ей самой понравились. Стас и Анечка были в восторге и советовали издать книжку. В Москве Вика позвонила своему бывшему редактору. Он обрадовался и просил срочно привезти. Через несколько дней сказал, что прочел и ему очень и очень понравилось. Молодец, Вика! Он надеется, что со временем можно будет издать. Когда читателям опять станет интересна хорошая литература. А сейчас, к сожалению, большой спрос лишь на примитивное чтиво. Вика и сама видит, чем завалены книжные прилавки: детективы, кровавые разборки, пошлые любовные романы. Да, все это Вика наблюдала в московской жизни. Удивительно! Самый читающий народ в мире, люди, выросшие на русской и зарубежной классике, вдруг набросились на то, чего никогда не было, – коряво написанные эротические сцены и брутальные жестокие истории о бандитах, о русской мафии. Вот если бы Вика могла написать что-то в этом жанре, но поприличней, разумеется, он бы с радостью. Так не хватает хороших авторов! А спрос большой! Вике-то это пара пустяков, что-то легкое, изящное. Только, конечно, должны присутствовать длинноногие красавицы, жесткий секс, большие деньги, разборки и убийства. Он все понимает, но без этих составляющих книга не пойдет. Если не детектив, то такая острая и откровенная любовная история. Увы, вряд ли она сможет написать что-либо подобное. Редактор огорчился.

Вика и сама в юности читала любовные романы на английском. Покупала где-то в аэропорту, потом выбрасывала. И тогда удивлялась, кто их пишет. Может, старые девы, не знавшие любви? Даже в ее юные годы смешно было читать о благородных брюнетах с синими глазами и их зеленоглазых, длинноногих красавицах с золотыми волосами и пышной грудью. И о тех бесконечных оргазмах, которые «возносили их на небеса». Но вот эти книжки заполнили прилавки, и на них делают деньги, покупают, читают. Но и она ведь когда-то читала любопытства ради. Пройдет, наверное, и у русского читателя. А Вика может писать для себя. Иногда, когда захочется.

Жизнь менялась, неслась стремительно. Все вдруг заторопились, засуетились, поменялся сам ритм жизни. Как будто время стало бежать быстрее. Раньше зима тянулась бесконечно долго, и лето было длинное. Успевали и на даче пожить, и на море поехать, и в Москве на какие-то мероприятия походить. Сейчас и лето, и зима пролетали одинаково быстро. Только начнется настоящее тепло, глядишь, листья желтеют, потом темнеет в четыре часа, и вот уже Новый год. А прошел, отшумел праздник, и снег почернел… март. Лето, осень и опять Новый год. У Вики складывалось впечатление, что после понедельника сразу среда, а потом суббота и воскресенье. Не успевает она приехать в Нью-Йорк, как уже Иришка приезжает на зимние каникулы. Только отправили ее в Москву, уже и самой надо собираться, заказывать билеты и складывать чемодан. «Инопланетяне крадут время, – объясняла ей Томка. – Это у них эксперимент такой. Вертят землю в два раза быстрее. А мы бегаем, как мыши, ничего не успеваем. Поэтому и выглядим так молодо. Ты заметила, Викусь, как все стали выглядеть? В сорок лет на двадцать пять. Крадут, крадут наше время!» Вика посмеялась, но, похоже, со временем действительно что-то не так. Особенно у нее с этими бесконечными перелетами из Москвы в Нью-Йорк.

Девочки повзрослели. Они уже не хотели проводить все каникулы с родителями. Анечка ездила с друзьями во всякие спортивные, молодежные лагеря или с классом в Испанию. А Ирочка перестала приезжать зимой в Нью-Йорк. В Москве ей было веселее. У нее появилась компания, и она была там королевой. Вика, помня о своей боевой юности, волновалась за дочь. Ей казалось, что сейчас дети намного инфантильнее и беззащитнее, чем были они. А времена настали более жесткие. Но Нина Сергеевна успокаивала, ничего плохого с Ирочкой не случится. Слишком она высокомерна для юношеских глупостей. Снисходит до поклонников, принимая их восхищение и ничего ни к кому не испытывая.

– Я за нее спокойна, – говорила мама. – Она не подвержена плохому влиянию. Слишком безразлична к людям. Занята только собой. С тобой, Викуся, было намного сложнее. Ты прямо тянулась к сомнительным личностям. Помнишь того хулигана-второгодника, из-за которого до двоек скатилась? И вместо школы болталась Бог знает где!

– Колька Макаров. Я его встретила несколько лет назад, случайно. Ну что ты! Красавец, летчик. Жена, дети. Тебе, кстати, благодарен. Говорил, если бы не ты с твоими жесткими мерами, то ничего путного из него бы не получилось.

– Ну, вот видишь. А какую трагедию разыгрывал, прямо шекспировские страсти. Да, Викуся, много крови мне эта история стоила. Слава богу, что Нюточка с Иришкой не имеют тяготения к богемной жизни и плохим мальчишкам. Может, потому, что они всегда росли под моим надзором, а ты в интернате жила. Конечно, домашнее воспитание куда лучше общественного. Но что было делать? У Левушки такая карьера, я должна была быть с ним.

Ну, раз мама говорит, что волноваться за Ирочку не стоит, значит, так и есть. Уж Нина Сергеевна знала своих внучек лучше, чем Вика. С Анечкой, конечно, было проще. Она оставалась такой же веселой, доброй и любящей. Друзей у нее было полно, и появился мальчик, или бойфренд. Но никакого беспокойства ни у Стаса, ни у Вики это не вызывало. Сын Петровских, Гриша, тоже был влюблен в Анечку, ходил за ней, как тень. Но она умела, не обижая, относиться к нему по-дружески, с большим тактом и вниманием. Это напоминало Вике ее отношения с Сережей Комаровым. Неужели все повторяется из-за того, что дочка так похожа на нее? Аня прекрасно закончила в школу и поступила в университет, правда, изучала не физику, а экономику, пошла своей дорогой.

Ирочка после школы поступила в Иняз. Выбрала самый легкий путь, английский у нее был вторым языком. Но хорошо, что хотя бы в институт пошла, а не в модельное агентство. С ее необычной внешностью вообще сложно было ходить по улице – взрослые дяди останавливали машины и совали ей свои визитки. Но Ирочка окидывала их столь презрительным взглядом, с ледяной вежливостью вопрошая по-английски о цели их обращения к ней, что простоватые новые русские терялись и отходили ни с чем. Ирка со смехом рассказывала, какие при этом у них были глуповатые лица. Но Вику все это беспокоило. До самого окончания школы Нина Сергеевна не отпускала Ирочку одну. Сопровождала ее сама, или молодой человек, внушающий бабушке доверие, или Лев Иванович. Но студентке ходить с бабушкой было невозможно. Вика посоветовалась со Стасом и купила дочери машину, тем более что Анечка уже год, как водила свою. Вика, конечно, боялась беспорядочного московского движения, но делать было нечего – передвигаться на машине для молодой девушки было безопаснее. Сама Вика уже не выходила каждый вечер, светская жизнь их некогда большой компании сошла на нет. Иногда ходили в театр, на премьерные спектакли или в консерваторию. Дни рождения справлялись уже не так многолюдно. Круг подруг поредел, Женька вышла замуж за талантливого скрипача и уехала в Австрию. Вероника все свободное время занималась воспитанием маленького Никиты. Виделись редко. Даже с Томкой встречались нечасто. Она сделала успешную карьеру на телевидении, но это отнимало много времени. Иногда приезжала после эфира к Вике в Брюсов и оставалась чуть ли не до утра. Разговоры, новости, планы, печали и радости вперемешку с коньячком и шампанским. Уезжала всегда успокоенная, радостная… «Подзарядилась надолго», – говорила она. А чаще приглашала Вику на модную тусовку или презентацию. Вика ходила без удовольствия, только ради Томки. Люди, посещавшие эти вечеринки, были ей не интересны. Но подруга никак не хотела смириться с Викиным одиночеством и упорно подыскивала ей нового любовника.

– Слушай, Велехова, – сердилась она. – Бабы совсем с ума посходили! Актрисы в монастыри уходят пачками, уж не знаю, какие такие грехи замаливают. Но ты-то вроде нормальная, молодая, красивая девка, что же ты над природой издеваешься? Для кого себя бережешь? Для какого такого принца? Ой, только не говори, что ты честная мужняя жена, никто на твой брак не посягает. Уж если Алику за столько лет не удалось… Но просто для здоровья и радости можно же с кем-то встречаться?

– Том, ну не хочется. Не нравится никто. Может, это у меня период такой голубой или лиловый? Ну, для какой радости я должна тратить время на чужого и неинтересного человека?

– А ты познакомься поближе. Ты же не даешь шанса мужику перестать быть чужим! Я тебя не с отребьем каким-то знакомлю, а ты морду воротишь. Да они все теперь такие, что поделаешь! Деньги, политика, власть – вот что их интересует. Рыцарей восьмидесятых, готовых ради любимых на любое романтическое безумство, сейчас нет. И этого времени не вернуть. Жаль, конечно. Не могу я опять с Ильей роман закрутить, а ты с Аликом. Ничего не вернешь, Викуська. Эх! Помнишь, как Никита с Аликом нам белые розы на Белорусской у грузин покупали?

– Да. Помню. Дураки такие! Мороз, а они придумали, что им девяносто девять белых роз нужно. Грузины очумели – зима, розы по десятке за штуку. Они их в ящиках, накрытых одеялами, держат вперемешку, а наши уперлись: нет, только белые. Из всех ящиков выбирали и все-таки набрали.

– А мы в машине сидели и злились, что так долго. Помнишь, Викусь, они двери с двух сторон открыли и нам на колени высыпали. Розы тогда еще пахли, – Томка мечтательно улыбнулась, – сейчас все без запаха. Как будто искусственные. Красиво все было. Беззаботно и бескорыстно.

– Да, красиво. Только Вероничка укололась шипом до крови, – Вика засмеялась. – А Никита испугался, стал ей палец зализывать, как собака. Ты духи предложила для дезинфекции, они тебя и не слышали, так увлеклись. А ты говоришь, чтобы я с чужими дядями дружила. Которых только деньги и власть интересуют. Нет уж, Томка, ни я им не интересна, ни они мне.

– Вот это ты зря, Викусь. Ты-то их как раз интересуешь. Смотри, еще лет пяток, и никого не будешь интересовать. Кроме Стаса своего.

– Ну и прекрасно. Обойдусь. Может, у нас со Стасом любовь?

– Ой, умру! Дочерей скоро замуж выдавать будете, а все любовь на уме!

– Да, мы такие, Томка, последние романтики.

– Неблагодарная ты, Велехова, зря я стараюсь.

– Зря, зря, Томочка! – Вика засмеялась и обняла подругу. – Но я тебя люблю, ближе-то у меня никого из подруг и нет.

– Ну, хоть на этом спасибо, – ворчала Томка.

У Вики и в самом деле пропал интерес к приключениям. Тридцать семь лет. «Старею, наверно, – думала она, – не внешне, конечно, а внутренне. Кураж пропал. Легкость бытия. Лень играть и плести все эти любовные кружева. Да и со Стасом так хорошо! Наверное, это судьба…»

Со Стасом и правда было хорошо. Полгода, проводимые вместе, были наполнены спокойной нежностью. Стасу исполнилось сорок семь, а он ничуть не изменился, вечный мальчик. Седины в его бело-золотистых волосах не видно, а взгляд был по-прежнему лучисто-добрым, чуть задумчивым и слегка отрешенным. Где-то он бродил мыслями, а когда спохватывался, что потерял нить разговора, смотрел на Вику виновато-любящим взглядом, таким знакомым еще по Зеленограду. Стас хоть и работал в Колумбийском, но его часто приглашали читать лекции в другие университеты. Иногда в Штатах, иногда в Европе. Вообще он много разъезжал, симпозиумы, конференции. Вика всегда ездила с ним. Она любила путешествовать и с удовольствием бродила по музеям и улицам незнакомых, особенно европейских городов. Анечка без них жила вполне самостоятельно, так что Вика уезжала свободно, а к середине марта возвращалась в Москву. Ирочка по-прежнему ревниво следила, чтобы она проводила с ней ровно столько времени, сколько с сестрой. Стас с Анечкой приезжали летом, и два месяца вся семья проводила на даче. Это был праздник для родителей и тети Наты. Стас с Викой жили на даче с удовольствием. Да и девочки не скучали. К Ирочке приезжали друзья, ей хотелось показать сестре, сколько у нее поклонников и как она ими командует. Анечка делала вид, что все это ей очень интересно, потому что хотела, чтобы все вокруг были довольны. Она теперь редко виделась с сестрой и старалась, чтобы эти встречи проходили мирно. Анечка ездила с друзьями Иры в город на дискотеки и вечеринки и очень скромно рассказывала о своей жизни в Нью-Йорке. В общем, делала все, чтобы Ирочка царила безраздельно в своей компании. Аня никогда не забывала привезти подарок Алику – диск со знаменитым исполнителем или художественный альбом. Обязательно заезжала в галерею, вручала Никите игрушку для малыша, Алику – подарок и с удовольствием проводила там время. И Алик готовил для своей любимицы что-то необычное и очень ценное. Ирочке на день рождения он дарил дорогие перчатки, духи и шелковые платки известных марок, а для Анечки придумывал подарок особенный. Вику радовало, что девочка не забывает старого друга и доставляет ему радость своим вниманием. Ирочка же относилась к Алику абсолютно безразлично.

В очередной свой приезд в Москву Вика сразу же узнала новость – Алик с Ларочкой разошлись. Их брак продлился меньше трех лет. Вика встречалась с ними нечасто, но когда виделись, казалось, что у них все в порядке. Приходили и уходили всегда вместе. Вероника, правда, рассказывала, что Алик оказался не лучшим семьянином и это жаль, потому что Ларочка очень симпатичный человек. Но чужие семейные дела – всегда потемки, а внешне они казались нормальной парой. И вот разбежались. Томка рассказала подробности, оправдывая Ларочку, та делала все, чтобы создать нормальную семью, но Алик жил как-то сам по себе. Дома бывал редко, в общем, особого интереса к семейной жизни не испытывал. И, конечно, шлялся, квартиру снимал для личной жизни, ей Володька как-то проговорился случайно. Ну, горбатого могила исправит, а холостяк – он холостяк и есть. Не нужны ему семейные радости. Хорошо, что Викуська не повелась на его брачные песни и не ушла к нему. Ну и пару месяцев назад у Ларки образовался роман, она встретила симпатичного мужика, и Алик охотно подал на развод. Расстались дружелюбно и пристойно. Алик – молодец, купил Ларке квартиру и вообще рад за нее. Теперь наслаждается свободой, пусть Викуська готовится, наверняка будет под нее клинья подбивать. В прошлом не в прошлом, а старая любовь не ржавеет, особенно у этого сумасшедшего.

Вику новость удивила, но никаких особых чувств она не испытала. Скорее сожаление, Лара ей нравилась. Алику скоро сорок, вряд ли встретит еще раз такую симпатичную и умненькую женщину. В то, что он – прирожденный холостяк, Вика не верила. Они с Аликом жили вполне семейно, и он очень дорожил именно их тихими домашними вечерами. Опять кольнуло позабытое уже чувство вины перед ним.

Через год она встретила Лару случайно в Париже. Приехала со Стасом, он был целыми днями занят, и она бродила по городу одна или с Лериком, радуясь этой поездке и встрече со старым другом. Столкнулась с Ларой, выходя из бутика в галерее Лафайет. Обе неожиданно обрадовались, сели в кафе и проболтали до вечера. Лара жила теперь в Париже и пока чувствовала себя не очень уютно, знакомых мало, подруг вообще нет. Так что сидели и говорили о Москве, об общих знакомых. О разводе Лара рассказала сама. Да, жаль. Она очень хотела семью, ребенка, но Алику все было как-то безразлично. Лара даже начала лечиться, у нее проблемы с детьми. Но врачи говорили, что не безнадежно. Процедуры были достаточно неприятными, и Алик сказал, чтобы она плюнула и не мучилась. Зачем им дети? И так нормально. От детей одна головная боль. И она бросила лечение. Вначале все было хорошо, первые полгода, а потом он перестал замечать ее. Так, вроде мебели она для него. Есть жена, мама его спокойна, и ладно. К Вике она не ревновала, знала, что расстались. Завидовала слегка, это да! Алик ведь в Дубае ей рассказал все. Он тогда очень переживал. Рассказал как случайному человеку, только познакомились, ничего не было. Она в Дубай с подругой полетела, тоже не от хорошей жизни. Так, сидели два не очень счастливых человека, и он изливал душу. Вот ведь как бывает, влюбились и поженились. Она-то Алику про свою неудавшуюся семейную жизнь рассказывать не стала, потому что он ей сразу понравился, а через неделю поняла, что любит. Алик обладает удивительным шармом, трудно устоять. Но просто курортный роман ей был не нужен. Когда прилетели в Москву, обменялись телефонами, Лара поняла, что он рассчитывает продолжить ни к чему не обязывающие отношения, и она пошла ва-банк! Позвонила из дома и сказала, что уходит от мужа – не может обманывать и жить с нелюбимым. Алик предложил переехать к нему. Все было так хорошо! Он тоже любил ее, она же чувствовала это. Но как-то быстро остыл. Переживала очень, только виду не показывала. Слава Богу, что Диму встретила и у них все хорошо. Даже ребеночка хотят из детдома взять. Только русского. Летом специально поедет в Москву. Алик пообещал все узнать и помочь. Он ей всегда помогает, если что нужно. Он очень хороший, ну да что Вике об этом рассказывать, она сама прекрасно все знает. После разговора с Ларой Вика вспомнила, как Алик уколол ее когда-то замечанием, что она привыкла жить во лжи, а есть женщины, не способные на это. Ларочка, например. Разлюбила, изменила – ушла. Все по-честному. А выходит, что Ларочка сыграла в уход от нелюбимого мужа. С мужем у нее до этого все разладилось. С точки зрения Вики это было нормально. Сыграла, придумала, ну и ладно. Женщины – существа слабые и могут использовать любые средства в борьбе за свое место под солнцем. Если такой проницательный, умный и тонкий человек, как Алик, поверил, то, браво, Ларочка! Вика всегда была на стороне женщин.

Но этот разговор с Ларой случился позже, а в тот Викин приезд, сразу после развода, Алик никак не комментировал изменение своего статуса. Просто спросил, слышала ли Вика новость. Вика кивнула, и он, улыбнувшись, сказал, что все вернулось на исходные позиции – Вика, как всегда, замужем, а он, как всегда, свободен. Что же теперь делать? Вика напряглась, но Алик рассмеялся и заговорил о чем-то другом. Так что, вопреки прогнозам Томки, никаких маневров для возвращения Викиной привязанности он не производил. Да, стали видеться чаще, но разговоры и общение были чисто дружескими. Вика заезжала в галерею, иногда он приглашал ее пообедать или поужинать. Днем ходили вдвоем, а вечером обычно в компании Вероники и Никиты, которых появление Вики рядом с Аликом нисколько не удивляло. Ну, друзья и друзья. И она за месяц привыкла к этим дружеским встречам и разговорам, поняла, как ей близок и дорог Алик. Вот такой, без ревности, без упреков, без давления на нее. Отношения были ровными, веселыми, спокойными, и Вика повеселела, ожила, чувство одиночества исчезло, жить опять стало легко и радостно. Все три года она знала, что ей не хватает именно этого, только он мог понять все, что ее волновало.

Викин день рождения Алик организовал в уютном новом ресторанчике, хозяин которого был его приятелем. На ее категорическое условие, что заплатит за банкет сама, замахал руками, сказав, что и в мыслях не держал. Он только организатор, а она, как истинная американка и, возможно даже, феминистка, разумеется, не примет помощи от совершенно постороннего мужчины. Он это знает и не собирается оскорблять ее столь бестактным предложением.

– Я не шучу! Смотри, Алик! Договорились? А то я правда обижусь, – не приняв его шутливого тона, сказала Вика.

И праздник получился веселый, как в прежние времена. В начале вечера играл пианист, потом, специально для Вики, немного поиграл Алик. Новые джазовые композиции, она их не слышала раньше. В общем, создал атмосферу. Настроение у всех поднялось, народ потребовал танцев. Оказалось, что и это Алик продумал, принес и отобрал из имеющегося в ресторане именно то, что хотелось всем, хиты восьмидесятых. Лучшие группы, классику. Вика давно так много не танцевала. Ее наперебой приглашали и два Томкиных приятеля, которых подруга пригласила специально для нее, и Робин Гуд, и Алик. С ним даже рок-н-ролл выдали под аплодисменты. Вика не была большим мастером, но в умелых руках Алика вертелась и крутилась вполне в ритме. А он, конечно, танцевал рок профессионально. Оба Томкиных приятеля, которые знали Вику сдержанной, слегка равнодушной и безуспешно пытались время от времени ухаживать за ней, смотрели с изумлением. Она и сама чувствовала, что это ее день – глаза сияют, платье сидит идеально, шутки и реплики остроумные, и море ей по колено. Вика любила это свое состояние и знала, что оно нравится Алику. А Стас просто приходил в восхищение, когда на Вику накатывал такой безудержный и заразительный приступ веселья, но со Стасом у нее это редко случалось. Для этого нужны были достойные партнеры – Томка, Лерик, Никита, Алик. Они подхватывали на лету, и с ними все шло по нарастающей. К концу вечера пошли медленные лиричные мелодии, и ею полностью завладел Алик. Они танцевали, не останавливаясь, и Алик читал ей на ухо стихи. Уху было щекотно от его губ, а сердце замирало от какой-то сладкой тоски. Зачем? Почему? Вика не хотела сегодня задумываться об этом. Три года у нее не было такого веселого дня рождения. Так зачем думать о том, на что нет ответа?

Счет ей дали смехотворный, но она не стала разбираться с Аликом. Ну и пусть платит, если хочет, зачем портить настроение себе и ему. Она сделала вид, что поверила. Попытку одного из новых приятелей проводить Вику домой Алик решительно пресек, заявив, что сделает это сам. Они с Викой собрали подарки в большую сумку, и Алик отнес ее в машину.

– А цветы? – спросила Вика. Цветов было слишком много. И букеты и корзинки… – Жалко оставлять, но куда мы их погрузим?

– Да, все не получится, – задумался Алик. – А давай завтра? Пусть постоят, а я договорюсь, чтобы завтра их привезли к тебе домой. После двенадцати, ладно? – И он переговорил с официантом, сунув ему деньги. Официант заверил, что упакуют и привезут в целости. Вика с сожалением взглянула на цветы. Ну, завтра так завтра. Дома у нее стояли два громадных букета. Почти одинаковых. Тридцать семь роз от Алика и тридцать семь от Стаса. Привезли утром с разницей в полчаса. Цветы Алика были светлее, настоящие чайные, а розы Стаса более насыщенного цвета. Вика до сих пор удивлялась, что можно из Нью-Йорка заказать букет в Москве, но Стас каждый раз это делал, и цветы доставляли вовремя.

В машине Алик спросил:

– Викусь, поедем ко мне? Пожалуйста. Не сердись только. Как тебе объяснить? Понимаешь, меня три года мучает мысль о нашем последнем разговоре в машине у Дома кино. Ненавижу себя за этот вечер. Как я мог? Очень хочется, чтобы ты забыла об этом. Знаю, знаю, что все кончилось и ты давно все решила, – торопливо сказал он, увидев, что Вика пытается возразить. – Безумно жаль, что решила не в мою пользу, но я сам виноват. Все знаю, Викусь. Только хочу, чтобы наше прощание было другим. Посидеть, как раньше, послушать музыку. Не хочется расставаться сейчас. Давай еще немного продлим праздник. Я же ни на чем не настаиваю…

И Вика молча кивнула. Почему? Сама не могла ответить. Почувствовала, что для Алика это важно, да и самой не хотелось сейчас остаться одной. Они же друзья? Хорошо, чтобы так и было. Ей очень нужен Алик – друг, просто друг. Кто понимает ее лучше Алика? С ним легко, ему можно все рассказать и обо всем поговорить. Но ведь не музыку слушать он ее зовет? Ну и что? Никаких продолжений быть не может, все в прошлом. А последний вечер? Почему бы и нет?

Он начал целовать ее в лифте. Нежно-нежно, а потом в прихожей, снимая с нее пальто и расстегивая молнию на платье. И Вика не сопротивлялась, только, улыбаясь, говорила:

– Ну, подожди, подожди, сумасшедший, дай мне хотя бы оглядеться. Я здесь три года не была.

– Ничего не изменилось, – шептал он. – Ничего и не было, никаких трех лет. Тебе сегодня тридцать четыре года, мы вернулись из ресторана домой. Я тебя ждал. Ты приехала. Ну, на один вечер, Викусь, пусть будет так! Только на один вечер. Не говори ничего. – И помешал ей ответить, закрыв рот поцелуем.

За семь лет у них с Аликом было по-разному, в зависимости от настроения. Но эта последняя ночь напомнила ей их первую, в «Жемчужине», в Сочи. Тогда он узнавал ее, а сейчас прощался. Точно так же он целовал ее всю, начиная со своего любимого места – впадинки над ключицами, до пальцев на ногах. Долго, долго, словно пытаясь запомнить вкус и гладкость ее кожи. Это было прощание, и это было прекрасно. Слезы подступали к глазам, и Алик слизывал их, бормоча: «Маленькая моя, любимая девочка, самая нежная, единственная моя, неповторимая моя Викуся. Как же мы друг без друга? Почему, почему? Моя радость, мое счастье…» И слезы Вики мешались с поцелуями Алика.

Уже рассвело, когда она стала одеваться.

– Не уходи, Викусь, останься.

– Нет, милый, пора. Скоро Ирка встанет.

– Ты не сердишься?

– Нет, что ты! Грустно просто. Перевеселилась вчера, а сейчас спад, всегда так. Надо поспать. Все пройдет, милый. Главное, что мы вместе, мы друзья, мы никогда не расстанемся. Обещаешь?

– Обещаю. Только друзья, Викусь? Ты не передумала?

– Нет, родной, ничего не может быть больше. Ты знаешь, и я знаю. Спасибо тебе за этот вечер. Это самый хороший день рождения за последние три года. Только будь со мной. Будь просто так, как был весь этот месяц.

– А что мне еще остается, Викусь? «Будь со мной», – передразнил он. – Если бы ты только знала, как я хочу быть с тобой! – и задумчиво глядя на нее, тихо прочел:

Как хорошо, что в общем внешнем шуме

Милей всего твой голос голубой,

Что, умирая, я еще не умер

И перед смертью встретился с тобой.

Вика присела на кровать, взяла его руку и, поглаживая пальцы, нежно сказала:

– Зачем так печально? Все хорошо. У меня нет человека ближе тебя. Только, пожалуй, Томка.

– А Стас?

– Это совсем другое, – Вика покачала головой. – Мы разные. Совсем.

– Тогда зачем, Викусь?

– Не знаю. Невозможно объяснить. Но я ничего не могу изменить. Давай не будем говорить об этом.

Алик отвез Вику домой, донес сумку с подарками до квартиры и поцеловал в щеку.

– Спи, малыш, я позвоню днем.

– Спасибо тебе, милый.

– Мне? За что? Это тебе спасибо, Викусь. За все, за все.

Так начались новые отношения. Томка подкалывала ее, но Вика отшучивалась. Да, бывает, что многолетняя любовь превращается в платоническую, если люди разлюбили, но жить друг без друга не могут. Томка недоверчиво фыркала и качала головой.

– Да, Велехова, уж точно ты не ищешь легких путей. Сюрреализм какой-то, сны наяву. Ой, не доведет эта дружба до добра!

Но дружба длилась долгие годы. И всеми своими огорчениями и радостями Вика делилась в первую очередь с Аликом.

Часть четвертая. Сережа

На втором курсе Иришка бросила институт и поступила на искусствоведческий в МГУ. Алик одобрил, у Иры был вкус и способности. Она умела переменить какую-то мелочь, переставить столик или кресло, добавить бронзовую статуэтку или подсвечник, поставить в напольную вазу несколько причудливо изогнутых веток и пару плоских камней на пол – и все выглядело по-иному, гораздо интереснее. А однажды, после очередного приезда Вики, сообщила, что ждет ребенка. Сообщила совершенно спокойно, как о чем-то обычном.

– Что? – не поверила своим ушам Вика.

– Я беременна. Чему ты удивляешься?

– Удивляюсь? Да, действительно, чему же, – растерялась Вика. – Просто неожиданно. Мы, конечно, подолгу не видимся, но не слышала, чтобы у тебя был какой-то серьезный роман.

– Вот именно, что подолгу! Пока ты там прыгаешь над Анечкой, примерной и любимой доченькой, много событий может произойти за несколько тысяч километров.

– Ну что ты говоришь, Ириша? Меня не было всего два месяца, я и так провожу в Москве гораздо больше времени. – Вика ощутила чувство вины. Что же это такое? Всегда виновата она. И в Москве, и в Нью-Йорке. И торопливо продолжила: – Ну что ж тут такого? Это даже хорошо. Немного рановато, но будешь молодой мамой. Надеюсь, ты не думаешь ни о какой глупости вроде аборта?

– Да нет. Кстати, сегодня мы с тобой приглашены на ужин. Игорь хочет познакомиться.

– Какой Игорь?

– Ну, мамуль! Какой Игорь! Тот самый, не от святого же духа этот ребенок. Пойдем в самый дорогой ресторан, ты в таком наверняка не была еще. Это, конечно, старомодно и глупо, но он собирается официально просить моей руки, – фыркнула Ирка. – Ему, наверно, кажется, что это очень аристократично. С происхождением-то у него не очень. Как говорит бабуля, из простых…

– Господи, Ира, а кто он? Игорь? Я не слышала о таком. Среди множества твоих мальчиков вроде никакого Игоря не было?

– Да он и не мальчик вовсе. Не хватало мне еще забеременеть от этих восторженных сопляков, которые вечно крутятся вокруг меня. – И, увидев Викино лицо, добавила: – Не пугайся, мама, тебе как раз понравится. Выглядит на миллион и очень, очень неглуп. И очень богат.

– И сколько же ему лет? Чем занимается? – осторожно спросила Вика.

– Не так много. Игорю тридцать два. Чем он занимается, не знаю, да и не интересно. У него банк. Если у человека банк, значит, он банкир? Помнишь, у нашей Томочки до Володи был муж-банкир? Толстый такой, противный… – Ирка засмеялась. – Мамуль, у тебя такое лицо, как будто ты сейчас заплачешь. Он не противный, он хороший. Не бойся. Ну, сама увидишь сегодня. Он-то от тебя в восторге. По фотографиям и портрету в гостиной, – пояснила Ирка, заметив удивление Вики. – Хотя портрет явно комплиментарный, этот ваш Кирилл всех изображал красавицами, но все равно сходство есть. Ну и потом настоящая писательница! Это очень престижно для них. Дед – посол, отец – знаменитый ученый, мать – известная писательница. Его родне в Кемерово, наверно, и не снилось, что Игорек сделает такую партию…

– Ириша, а вы давно знакомы? Ты его любишь? Как-то странно ты о нем говоришь…

– Любишь – не любишь! Он мне нравится, ухаживал красиво. Эти мои поклонники так не умеют. Другое поколение. Нет, он мне нравится, конечно, с ним интересно. Ты не думай, что он прямо из шахты вылез, у него высшее образование имеется, техническое какое-то. А познакомились еще в прошлом году. Он все круги вокруг меня описывал, но я как-то не очень поначалу. Не нравился, да и зачем он мне? Замуж не собиралась. А после твоего отъезда стали встречаться, ну и закрутилось. Не переживай, мамуль, тебе он понравится, я знаю.

Игорь Вике понравился, хотя и шла с внутренним предубеждением. Неприятно все же, взрослый мужик соблазнил девчонку. Хотя соблазнил или нет, она не знала. С Ирой на такие темы не беседовала, та до подобных откровений не снисходила. Анечка рассказывала Вике все, а о своем первом опыте тем более. А Ира – нет. И это было странно, потому что чересчур сильная связь с матерью у Иры так и не прошла. Она постоянно требовала от Вики внимания, понимания, любви. Потом Алик объяснил ей, что Ирочке просто не интересны разговоры о других людях. О чувствах, которые волнуют этих людей. Ей интересно только то, что чувствует она. А она, кроме любви к себе, пока еще ничего не испытала. Остается надеяться, что любовь к будущему ребенку изменит ее полностью.

Первое впечатление от знакомства с будущим зятем было приятным. Игорь оказался симпатичным, правильно одетым, ни капли вульгарности. Сдержан. Уверен. Влюблен в Ирку и это не мог скрыть, даже как-то беззащитен становился, когда смотрел на нее. Вике было приятно, что он не скрывает своих чувств. Во всем остальном, как она поняла, отнюдь не рубаха-парень, к откровенности не расположен.

Ресторан оказался слишком пафосным, но к данному случаю, возможно, и подходил. Игорь очень спокойно, без всякой неловкости поведал о своих намерениях, спросил, как к этому отнесется Вика, ее муж, и поделился своей радостью от предстоящего рождения наследника.

– Или наследницы, – улыбнулась Вика.

– Нет, это будет мальчик, я уверен, – убежденно сказал Игорь. – Сын. Сергей Крылов. Наследник.

Выпили за наследника шампанского «Кристалл». Ира пила свежий морковно-яблочный сок. Бокал с шампанским, налитый официантом, Игорь уверенно отодвинул в сторону и протянул ей сок. Она поморщилась, но возражать не стала. Вике понравилась решительность Игоря, похоже, что не очень-то боится Иркиных капризов. Или не знаком с ними?

Шампанское было великолепное. Улыбнувшись недовольной Ирке, Игорь вытащил из кармана коробочку и поставил перед ней. Ирочка нетерпеливо открыла и заулыбалась. Надела на палец. Камень был необычной формы, чуть удлиненный и гораздо больше, чем бриллиант Томки. Он был неприлично велик и сверкал всеми гранями. Вика вздохнула, лишь бы все было хорошо, и придала лицу заинтересованность. Поддержала Иркин восторг, похвалила красоту и необычность камня и видела, что Игорю это приятно. Насчет свадебных хлопот договорились быстро. От Вики нужен поименный список гостей, чтобы разослать приглашения. Свадьба через месяц, тянуть нельзя, но и раньше не получится подготовить праздник. Слава богу, что Ирочка хорошо переносит свое положение и срок не такой большой, чтобы ограничиться тихой, скромной свадьбой. Свадьба должна быть такой же красивой, как сама невеста. Вика улыбнулась искренней наивности комплимента. Нет, он правда хороший, этот Игорь. Все организационные хлопоты берет на себя фирма с отличной репутацией, но одобрять или отклонять их предложения будет сама Ирочка, она прекрасно с этим справится.

Ирочка действительно хорошо со всем справлялась. Единственную помощь она попросила у Алика – посоветовать и подобрать музыкальное оформление. Как классическую часть, так и танцевальную. Кого пригласить, что включить в программу? Алик охотно откликнулся и, как всегда, удачно решил эту задачу. За свадебным платьем и другими нарядами Игорь отправил Ирочку с Викой в Лондон, вручив невесте кредитку и весело пожелав им оторваться по полной. Так и сказал «оторваться по полной», что, очевидно, означало – ни в чем себе не отказывать.

Свадьба была организована и оформлена прекрасно. И сотрудники фирмы, и невеста приложили немало сил и фантазии, причем Ирины фантазии были столь же интересными, сколько и дорогостоящими. Гостей было множество, но всех так удачно рассадили, что никто не ощущал себя потерянным в громадном зале. Анечка и Стас прилетели за неделю до свадьбы и познакомились с женихом заранее. Родители Игоря с его кемеровскими друзьями приехали накануне, и знакомство с ними произошло прямо в ЗАГСе. Мама была маленькой, худенькой и очень растерянной. Она держалась за своего высокого, крепкого мужа, в дорогом, но явно непривычном для него костюме. Родители путались в именах и отчествах. Вику приняли за сестру невесты, а Нину Сергеевну и Льва Ивановича за родителей. А уж тетю Нату за бабушку. Анечка – подружка? Но, в конце концов, все разъяснилось. Вика была приятно удивлена, что Ирочка терпеливо объясняла, кто есть кто, вообще была веселой и приветливой со всеми. Она была чудесно, непередаваемо красивой в простом белом платье. В Лондоне Вика сомневалась насчет него, ей казалось, что платье чересчур классически элегантно для юной невесты. Но глядя на Иру сейчас, поняла, что та была права, выбрав его. Платье лишь подчеркивало красоту Ирочки, не отвлекая внимание на сам наряд. Когда она под руку со Стасом вошла в ЗАГС, все притихли, оглядываясь на нее. И Стас был очень хорош в светло-сером смокинге. А когда приехали в загородный клуб, где происходило торжество, и Ирочка вошла под руку уже с Игорем, восторги были просто шумными. Большая компания кемеровских друзей, ничуть не стесняясь, выражала одобрение и восхищение красотой невесты.

Вообще Вика отметила, что ее родные и друзья выглядели лучше всех в этом многолюдном зале. Лев Иванович, Алик, Никита, Робин Гуд – носили смокинги с привычной небрежной элегантностью. Нина Сергеевна была образцом хорошего тона. Томка – ослепительно хороша, а Вероничка – просто мадонна Рафаэля. Прилетела Викина самая близкая из нью-йоркских подруг – Светик, или Лана, как ее знали повсюду. Она недавно стала лицом одной из самых известных косметических фирм и не сходила со страниц журналов, рекламных щитов и телевизионных роликов. Ее лицо мелькало всюду – безупречное и прекрасное. Самое удивительное для Вики, что когда Светик ненакрашенная, со светлыми, собранными в хвост волосами бродила с ней по магазинам или сидела в кафе, никто не обращал на нее внимания. Без макияжа она была совершенно неузнаваема. Но на свадьбу Светик прибыла во всеоружии и в невероятном туалете. Ее узнавали все – дамы зашептались и напряглись, а мужчины сразу стали похожи на охотничьих собак, сделавших стойку. Замелькали вспышки фотоаппаратов. Светик была слишком хороша, чтобы стать счастливой, но смотреть на нее было эстетическим удовольствием. Даже тетя Ната, пройдя через строгие руки Нины Сергеевны и одетая в одно из ее самых скромных вечерних платьев, была как-то печально красива. За себя Вика была спокойна. Она, конечно, не такая красавица, как Томка и Лана, но чувствовала по мужским взглядам, что это один из ее удачных дней. А глядя на Анечку, видела себя, девятнадцатилетнюю Викусю, которая не давала спокойно спать молодым вгиковцам. Анечка была такая хорошенькая, что глаз не отвести. Совсем другая, чем сестра, но, пожалуй, даже лучше. Алик по крайней мере уверял, что это так, а он был признанным ценителем женской красоты, и вкус у него был безупречным. Платье, купленное в Лондоне, словно для нее было придумано. Когда Ирочка вышла в нем из примерочной, Вика пожала плечами… не очень… но Ира сказала, что выбрала его для сестры. Вика, зная здешние безумные цены, пробовала возразить, у Анечки полно нарядов, легко подберет что-то подходящее. На самом деле ее тронуло, что Ирочка подумала о сестре. Но та развеяла ее иллюзии, пренебрежительно заявив:

– Ну, уж нет. Ничего из ее бездарных тряпок выбрать невозможно. Американцы вообще не понимают, что значит одеться нормально. Конечно, цена бредовая, но не могу же я позволить, чтобы Анька была одета хуже всех. А это платье будет смотреться на ней классно. Берем!

В чем-чем, а в безошибочном умении видеть вещь Ирочке нельзя было отказать. Это она унаследовала от бабушки. Платье на Ане выглядело именно так, как это задумал модельер.

И стол Вики и ее друзей был самым веселым, оттуда постоянно доносился смех – Томка и Никита были в ударе. Невеста с женихом сидели вдвоем в белой беседке, вокруг которой были расставлены серебристые кашпо с кустами белой сирени. В проемах стояли высокие подсвечники с белыми свечами, а пол в беседке и вокруг густо усыпан лепестками белых роз. Было очень красиво. Ближе всех к беседке стоял стол для родственников, там усадили родителей Игоря и всех родных Вики. Мама Игоря, оказавшись за столом, с облегчением вздохнула. Рядом с ней посадили Анну Степановну, и они быстро нашли общие темы для разговоров. Анна Степановна поехала на свадьбу после долгих уговоров Стаса, но сейчас сидела довольная и очень нарядная. Светло-синий шелковый костюм с большим кружевным воротником, купленный Анечкой специально для этого случая, ей очень шел и молодил. Она расхваливала Вере Ивановне своего Стасика, а та рассказывала, какой у нее Игорек. Нина Сергеевна с ее многолетним опытом могла поддержать беседу с кем угодно, поэтому ее посадили рядом с отцом Игоря, и она через короткое время нашла интересные для того темы. Лев Иванович развлекал тетю Нату и беседовал со Стасом. Вика то подходила к ним и участвовала в общем разговоре, то возвращалась к друзьям, которые сидели за соседним столом. Анечка была посажена с друзьями Ирочки, но тоже подходила к своим, поддержать Анну Степановну с тетей Натой и посидеть с дедушкой и бабушкой. Алику Вика поручила развлекать Светика. Он не пришел в восторг, сказав, что, мол, знает прекрасно девчонок-манекенщиц – едят одну траву, а выпивают вполне серьезно. Кончится тем, что он должен будет на себе тащить ее к месту проживания. Но, поворчав, обещал. Сильно напрягаться ему, впрочем, не пришлось, Лана пользовалась большим успехом в этот вечер.

После прекрасно подобранной и исполненной классической программы жених с невестой в сопровождении студентов хореографического училища открыли бал свадебным вальсом. Игоря, как он ни чертыхался, Ира заставила разучить и отрепетировать несколько несложных движений, и он вполне достойно провальсировал с Ирочкой два круга. Остальное дополнили профессионалы, окружив их красивым плавным кольцом. Классический квартет сменила модная группа. Ирочке очень хотелось включить в программу рок-н-ролл в исполнении Алика. Но поскольку сама она не могла быть его партнершей, пришлось уступить эту роль сестре. Ей хотелось поднять настроение гостей профессионализмом Алика, но очарование Анечки отодвинуло его на второй план. Несколько пар, услышав любимый рок, вышли на танцпол, но вскоре перестали танцевать и, выстроившись полукругом, образовали группу поддержки, подпевая и отхлопывая ритм. Слишком хорошо танцевали Алик и Анечка, чтобы кто-то рискнул встать рядом с ними. Мелькали стройные ножки Анечки, ее смеющееся милое личико, было ясно, что аплодисменты предназначены в большей степени ей, а это совсем не входило в планы невесты. Вика это поняла, увидев выражение злой досады на лице дочери. Ирочка, как всегда, недооценила сестру. Отвела ей роль безликой партнерши, а публика восприняла иначе. Ире было обидно, что не кто-то, а именно Аня получила долю восхищения, которое по праву принадлежало только ей. Вика поспешила к Ирочке, чтобы сгладить эту маленькую неловкость. Слегка обняв дочь, она стала восторгаться тем, как чудесно организована и продумана первая, самая сложная часть вечера. Как изумительно красиво смотрелись они с Игорем во время танца. И какая молодец Ирочка, как точно она угадала начать с рок-н-ролла. Создала именно то настроение, которое нужно для продолжения. Создала атмосферу легкости и непринужденности. Все танцуют, просто все, никто не сидит, скучая. Это редко удается на таких многолюдных праздниках. Умница! Игорь подтвердил, добавив, что Ирочка удивляет и восхищает его все больше и больше. Ирка легко повелась на Викины похвалы, и к ней вернулось хорошее настроение. Они с Игорем тоже немного потанцевали под медленную лиричную часть, а после роскошного многоярусного торта уехали.

После отъезда молодых и части солидных гостей веселье продолжалось до горячего завтрака, поданного в пять утра. Вика несколько раз потанцевала со Стасом, но зная, что он не особый любитель, больше танцевала с Аликом и Робин Гудом. Один из кемеровской компании, спортивно-мощный Саша, пригласил Вику танцевать. Несмотря на свою огромность, танцевал он легко, наговорил ей кучу комплиментов, довольно, впрочем, заурядных. Этот Саша был самым близким другом Игоря, почти братом, как отрекомендовал его Игорь, знакомя их в ЗАГСе. Но он был полной противоположностью ее зятю. Этот был точно рубаха-парень, возможно и даже наверняка неглуп, но явно малообразован. В следующий раз Вика отказала ему, сославшись на мужа, и танцевала со Стасом. Но Саша, не смущаясь, пригласил Томку, и после танца, выяснив, что они земляки, вернулись почти друзьями. Перешли на «ты», и Саша, которого Томка звала уже Санек, восторженно рассказывал, что смотрел все фильмы с ее участием и старается не пропустить ни одной передачи. А фотка ее у них в камере висела, из журнала вырезали, ну это когда по малолетке пошел. И очень выразительная фотка, очень пацанам помогала, ну ясно же, какие там радости… он запнулся. Томка хохотала, Володя мрачнел. Вика, чтобы переключить Сашу на другую тему, представила ему еще одну землячку – Светика. Если Томка из-под Новокузнецка, то Светлана приехала когда-то из городка Мариинска. Санек не поверил, Света подтвердила. А теперь она знаменита на весь мир. Мир моды. Ничего себе! Ну, дают наши девчонки! Недаром говорят, что сибирячки – самые красивые. Парням своим рассказать – не поверят. И потащил Светика за свой кемеровский стол, знакомить с парнями. И к удивлению Вики и облегчению Алика, Светик с удовольствием общалась с кемеровскими, танцевала остаток ночи с Саньком, и он же поехал ее провожать. И все три дня до отлета она провела с ним, не найдя даже времени попрощаться с Викой. Позвонила ей уже из Нью-Йорка, сказала, что такого классного мужика давно не встречала, такие остались только там, на местах, где все настоящее. Так жаль, что расстояния громадные, жаль, что женат, жаль, что у нее время расписано по минутам на год вперед. Эх, не везет ей в личной жизни! – «Ничего, Светик, еще не вечер! – Может быть, может быть, но все равно спасибо, что пригласила на свадьбу. Давно не ощущала себя такой молодой, лет десять сбросила, не меньше». Вот что значит положительные эмоции. Так что Ирочкина свадьба удалась вполне.

В прессе, правда, появились совершенно дурацкие заметки к фотографиям, особенно заголовки. «Известный бизнесмен женился на юной американке, дочери знаменитого ученого!» И сообщалось, что завидные российские женихи стали разборчивы и уже не торопятся жениться на длинноногих моделях и стюардессах, а выбирают себе статусных невест. Игорь Крылов, к примеру, женился на красавице Ирине, дочери знаменитого американского ученого и известной русской писательницы, которая долгое время прожила в Нью-Йорке с отцом, бывшим послом Советского Союза». Лев Иванович искренне удивился – последний посол СССР в Америке был его хорошим приятелем, вместе учились. Под фотографией танцующей Анечки шел текст: «Очаровательная младшая сестра невесты, Анна покорила гостей изяществом и красотой. Анна учится в Высшей экономической школе, так что нежный облик обманчив, эта мисс – будущая акула Уолл Стрит». Аня недоумевала, какая Высшая школа? Фотографировали много, но никто ни о чем не расспрашивал. Надпись под фотографией Вики, Томки и Ланы гласила: «Три знаменитые красавицы-подруги добились в жизни всего: известная писательница, любимая актриса и телеведущая и одна из самых дорогих топ-моделей мира». Какая знаменитая писательница? Томка только рукой махнула, о чем тут разговаривать, всегда бред какой-то пишут. Но фотографии везде хорошие, и это примиряло с бредовым текстом.

Ирочка с Игорем уехали на две недели в Швейцарию. Ирка была недовольна и доказывала, что она прекрасно перенесет любой полет, что на Бали ей хочется гораздо больше, чем в какую-то скучную Швейцарию. Она устала с подготовкой свадьбы и хочет купаться и загорать. Но Игорь твердо отказал. Бали никуда не убежит. Вот после родов куда угодно. А рисковать он не намерен. Ирка надулась, но согласилась. Вика порадовалась. Может и неплохо, что Игорь старше на двенадцать лет? Может быть, сумеет справиться с Иркиным сложным характером? Да и что такое старше? У них со Стасом почти такая же разница, а какая любовь была! Хотя почему была? Она и есть, просто уже повзрослевшая. Вика улыбнулась, повзрослевшая – смешно.

Вернулась Ирочка довольная. Показала новые, последней модели часы и серьги с крупными бриллиантами к ее кольцу. Поселились они не в московской квартире, а в загородном доме, в пяти километрах от кольцевой. Дом был красивым и стильным, но Ира принялась что-то менять, переставлять и перекрашивать. Готовила детскую комнату. Ездила в галерею и советовалась с Аликом, выбирая картины. Вика просила ее забрать рояль, но Ира отказалась – рояль она уже заказала, этот ей не подходит по цвету. Игорь все одобрял и ни в чем не отказывал. После того, как все было готово, Вике пришлось признать, что дом стал другим. Вроде и не так много поменяла Ира, но появилась гармония и настроение. В таком доме хотелось жить. Для нее Ирочка переделала одну из гостевых спален, устроив все так, как любила Вика, и это было приятно и трогательно. Вика, конечно, не собиралась часто бывать у молодых, но все же, оставаясь иногда, с удовольствием ночевала в этой комнате.

Летом, как обычно, приезжали Стас и Анечка, жили на даче, бывали и на Ирочкиных праздниках, которые она часто устраивала. У Игоря было множество деловых партнеров, друзей и просто людей, которым необходимо оказывать внимание. А Ирочка занималась праздничными хлопотами с удовольствием и выдумкой, тем более помощников у нее было предостаточно. Чувствовала она себя превосходно, беременность не доставляла ей никаких забот, и одевалась Ирочка так умело, что небольшой живот не был заметен до самой осени. Но Вику в конце лета в Нью-Йорк не отпустила, взяв слово, что та не бросит ее одну. Анечка возмущалась, Стас печально молчал, но Вика не могла оставить Иру. Осенью она начала капризничать, часто плакала, звонила только что уехавшей от нее Вике и просила приехать, ей страшно… Вика вздыхала, бросала свои дела и ехала в Шульгино к дочери.

Сережа родился в середине октября, в положенный срок и вполне здоровым. Игорь устроил пышные торжества. Приезжали его друзья из Кемерово, родители, много самых разных людей. Похоже, что Игорь был счастлив. Ирочка, тоненькая, стройная, радостно включилась в эту череду праздников, устраивая тематические вечеринки и даже маскарад. К Сереже приставили двух круглосуточных нянь, и юная мама была этим вполне довольна. Стас заехал на три дня из Женевы, где проходил очередной симпозиум. Анечка обещала приехать на зимние каникулы, поздравить сестру, повидать племянника и надеялась уехать назад вместе с мамой. Вика пока не строила никаких планов, но говорить об этом Анечке не стала.

Дело в том, что, увидев крошечного Сережу, Вика испытала незнакомые ей чувства. С ее двойняшками такого не было. Вике хотелось плакать от умиления и жалости к беспомощному существу, размером с большую куклу. Это была даже не любовь, а какая-то восторженная и радостная зависимость. Хотелось держать его на руках, переодевать, целуя нежные розовые ножки и ручки. Поэтому сейчас Ире уже не приходилось уговаривать Вику приехать, сорокалетняя бабушка готова была ездить каждый день. Она проводила в Шульгино по нескольку дней, следя за всеми действиями няни и уговаривая дать ей подержать малыша. Одна няня была добрая, и Вика ее любила, она разрешала носить Сережу на руках и переодевать. Вторая была строгая, и в ее дежурство Вика просто наблюдала, как Сереженька ест и спит. Игорь смеялся, предлагая уволить няню и взять более покладистую, но Вика пугалась и отказывалась. Ее удивляло, что Ирочка редко заходит в детскую. Как будто ей неинтересно, что там происходит. Только тогда, когда Вика восторженно звала посмотреть, как смешно он хватается за бутылочку или тянется за висящей над ним игрушкой, Ирочка, снисходительно улыбаясь, заходила на несколько минут. Обсуждали, на кого же похож малыш. Наверно, все-таки на Игоря? А он ни разу не уехал утром, не зайдя к сыну. И в какое бы время ни вернулся вечером, первым делом заглядывал в детскую и тихо стоял, смотрел на спящего ребенка. И обязательно спрашивал Вику, как Сережа провел день и как, по ее мнению, идут дела. Справляются ли няни? Не холодно ли в комнате, правильно ли, что он спит днем на улице, а то, что прибавил в весе всего триста грамм – это нормально или мало? Они разговаривали сначала о Сереже, потом об Ирочке, о семейных и текущих делах, а потом просто о жизни. Вике нравились эти тихие спокойные разговоры за чашкой чая. И видно было, что Игорю тоже приятно ее общество. Он называл тещу Викторией, с самого начала оговорив право обходиться без отчества. В общем, разница в возрасте была не столь велика – восемь лет.

Ирочки чаще всего вечерами не было дома, если не выходила куда-нибудь с мужем, то уезжала к своим друзьям. У нее появилась новая компания, в основном дети богатых родителей, ведущие довольно праздный образ жизни, и Ира с удовольствием развлекалась с ними. Институт она бросила. Сначала взяла академический, а потом передумала учиться дальше. Лучше окончить дизайнерские курсы, Игорь поможет ей открыть свою фирму, она наберет талантливых ребят и будет работать – это интереснее. Игорь с удовольствием соглашался. Вике тоже казалось, что идея неплохая и как раз для Ирочки. Ясно, что у нее есть способности к этому. Но проходил месяц-другой, а Ира ничего не предпринимала. Они с Игорем часто уезжали за границу по делам и просто отдохнуть. Тогда Вика оставалась за главного в Шульгино, но ее главной заботой был Сережа. Со всем остальным прекрасно справлялись без нее. Не хватало еще руководить в чужом доме! Это Нина Сергеевна, приезжая к внучке, любила нагнать страха на прислугу. И ее побаивались, но уважали. Ирочку и Игоря это забавляло, пусть бабуля наведет порядок, это полезно время от времени. А Вику волновал только Сереженька. Конечно, она не уехала до лета, решив, что поедет вместе со Стасом, в конце августа. Да и как уехать, когда Ира с мужем отсутствуют так часто? Не оставлять же Сережу на нянь? Да она с ума сойдет от беспокойства за малыша. Не дай бог заболеет или еще что. Игорь был очень благодарен Вике за ее любовь к ребенку и всегда говорил об этом. Ирочка же выговаривала матери за то, что та слишком носится с Сережей. Ведь для того и нянек наняли, чтобы он всегда был под присмотром. Лучше бы Вика больше внимания уделяла ей, а не пропадала в детской. Ира постоянно дергала Вику, уводя ее от Сережи. То ей надо было рассказать о вчерашней вечеринке, то посоветоваться насчет предстоящего званого ужина, то просто было скучно днем одной и хотелось, чтобы Вика посидела с ней, выслушивая ее жалобы. Но вообще Ирочка не выглядела несчастной, да и Игорь казался вполне довольным своей семейной жизнью. Вика в разговорах с ним обсуждала непростой характер дочери, но надеялась, что Игорь сумеет как-то изменить это. А отсутствие интереса к ребенку – временное явление. Она сама еще ребенок, и ей обидно, что Сережа для Игоря и Вики важнее, чем она. Немного повзрослеет, и проявятся ее материнские чувства. Игорь соглашался, конечно, ерунда, все наладится.

В конце августа Вика уехала со Стасом, но уезжала неспокойно, волнуясь за Сережу. Ира тоже отпускала ее с нытьем и жалобами и взяла слово, что Вика пробудет в Нью-Йорке не больше двух месяцев. Нина Сергеевна обещала приезжать в Шульгино на время отсутствия Иры и Игоря и смотреть за порядком. Но Вику порядок интересовал меньше всего, ей важно было, чтобы Сережа не был обделен любовью и нежностью. А Нина Сергеевна относилась к правнуку вполне спокойно, да и вообще нежности не по ее части. Вике казалось, что Сережа, привыкший за эти месяцы к ласковым словечкам, поцелуям, играм и песенкам, будет страдать от ее отсутствия. От кого требовать нежности? Игорь целый день на работе, а Ирочка с Ниной Сергеевной – слабое утешение для ребенка.

В общем, радости и спокойствия, как прежде, жизнь в Нью-Йорке уже не доставляла. Анечка была занята своей жизнью, университет, друзья, какая-то общественная деятельность – она была членом многих комитетов и клубов. Аня стала стопроцентной молодой американкой, за что-то боролась, кому-то вечно помогала, занималась спортом и считала Соединенные Штаты великой страной, а Нью-Йорк – лучшим городом в мире. Она была чудесной девочкой, доброй и заботливой. По-прежнему обожала отца и с нежностью относилась к Вике, считая ее своей самой близкой подругой. И к этой нежности примешивалось восхищение. Когда у Анечки возникали свои маленькие проблемы с друзьями или Крисом, ее молодым человеком, она рассказывала об этом маме, спрашивая совета. Но, слава богу, у Анечки все было хорошо, и Вика радовалась, слушая ее. И друзья у нее замечательные, и Крис очень нравился им. Как не похожа была Анечка на Иру. Та звонила чуть не каждый день, если не была в отъезде, и обязательно с жалобами и претензиями. А самое главное, что волновало Вику больше всего, приходилось вытягивать из нее клещами. Ну, спит, нормально ест, никто не жаловался, и вообще все нормально, иначе бы няньки сказали. Пошел ли ножками, она не знала. Что говорит нового, какие слова? Но Ира не особо помнила, что он раньше говорил. И вообще она позвонила совсем по другому поводу… Хорошо, что обязательная Нина Сергеевна после каждой поездки в Шульгино рассказывала Вике о Сереже. И очень тронул Игорь, который позвонил несколько раз и с юмором сообщал о смешных проделках сына, о том, как он пытается ходить, держась за руку, как забавно называет разные предметы. Да, ему кажется, что малыш скучает о Вике, но он надеется, что они ее скоро увидят. Нет, нет, конечно, он понимает, у нее там семья, но все-таки с Викторией им спокойней. И ему, и Ирочке, и, конечно, Сереже. Вика и сама все это понимала, но жаль Стаса и Анечку. Она стала проводить с ними так мало времени! За этот год у Стаса было четыре интересных поездки в Европу, и Вика ни разу не поехала, а раньше с таким удовольствием ездили вместе. Но куда она могла? Сначала Ирка, потом Сережа.

Стас писал большую работу, почти все время проводил, закрывшись в кабинете. Вика не хотела беспокоить его, видя, что он полностью поглощен этим занятием. Днем уходил в университет, два раза летал в Стэнфорд – в общем, она его почти не видела. Анечка появлялась и убегала, редкий вечер проводила дома с Викой. Но это и понятно, они с Крисом влюблены, и им есть чем заняться вечерами. Крис уговаривал Анечку переехать к нему, но она колебалась, советовалась с Викой. У Вики сжималось сердце, как это переехать? Но понимала, что здесь это нормальное явление – молодые пары живут вместе, но заводить семью до окончания университета никто не рвется.

Так что Вика почти все время была одна. Светик летала из Милана в Токио, оттуда в Париж, у нее все время были съемки и показы. В Нью-Йорке провела недели две и виделась с Викой один раз, сходили вместе пообедать. Так что погулять в парке или сходить в кино она могла только с Ниной Петровской или Майкой. Семейные прогулки, такие частые раньше, прекратились. И Стас, и Анечка были слишком заняты своими делами. А Ирочка звонила и требовала, чтобы Вика возвращалась. У Сережи скоро день рождения, намечается грандиозный праздник, она разрывается на части, устает, а посочувствовать ей некому. Долго еще Вика собирается облизывать свою ненаглядную Анечку или все-таки приедет на день рождения любимого внука? Ирочка знает, что она-то у Вики на последнем месте, но хотя бы к Сереже приехать можно?

Вика скучала о Сереже до слез, до тоски. А уж пропустить его первый день рожденья не могла ни при каких обстоятельствах. А эти обстоятельства были. У Стаса тоже день рождения. В прошлом году она не смогла приехать на его пятидесятилетие из-за предстоящих родов Ирочки. А в этом году уехать за несколько дней до дня рождения не очень красиво. Анечка заранее радовалась тому, что они отпразднуют все вместе, как раньше. Они совещались насчет подарка, и Вика не решалась сказать, что ей хочется уехать в Москву. Но время шло, и сказать пришлось. Анечка расстроилась до слез. Она обвиняла Иру, все из-за нее, звонит и ноет, ноет, совести у нее нет. Чего ей не хватает? Ни о ком никогда не думает, кроме себя. При чем тут Сережа? Что он понимает? Весь этот дурацкий праздник затевается для толпы знакомых, ребенку все равно. Все его дни рождения впереди, когда он сможет в них участвовать. В прошлом году еще как-то можно было объяснить ее отсутствие, дочь рожает. А сейчас? Опять папа один? Перед друзьями неудобно, все знают, что она здесь и вдруг уезжает перед днем рождения… Что подумают? Да дело даже не в этом, а просто папа расстроится. Он ничего, конечно, не скажет, даже пошутит, но ему ведь обидно. Неужели Вика сама этого не понимает? Папа ее так любит! Раньше была только Ирка, а теперь Ирка и Сережа, а они с папой всегда на последнем месте. Бабуля всю жизнь заботилась о дедушке, он для нее главный человек – его интересы, его здоровье, его настроение и работа. А Вика как будто в рабстве у Ирки всю жизнь. У той своя семья, ребенок, муж, пусть уже оставит их всех в покое. Вика успокаивала Анечку, как могла.

Позвонила Ирочка и сказала, что разослала приглашения всем Викиным друзьям. Игорь хочет, чтобы первый праздник Сережи отметили торжественно и многолюдно. Так что пусть Вика собирается. А папа с Анькой могут на несколько дней освободиться, мир от этого не рухнет. Даже неудобно перед Игорем, если они не приедут. Половина Кемерово приезжает, и его родители, разумеется, тоже, а у ее родственников всегда есть дела поважнее. Вика пробовала уговорить Стаса и Аню. Дочка решительно отказалась, у нее занятия. А Стас мягко объяснил, что рад бы и очень соскучился по малышу, но связан с людьми и отменить все это невозможно. И Вика заказала себе билет.

Улетала грустная, расстроенная, Стас успокаивал, он все понимает. Постарается приехать на Новый год, не обещает, но постарается освободиться. Но всю грусть как рукой сняло, когда она увидела Сережу. Малыш уже уверенно ходил, и Вике показалось, что он обрадовался, увидев ее, заговорил на своем смешном языке и заулыбался. Она прижала его к себе и тоже засмеялась от счастья.

Праздник, как и все Ирочкины праздники, получился красивым, веселым, интересным для детей и взрослых. Детей развлекали днем, и было придумано все, что могло их порадовать. Сережа не особо понимал, что происходит, но радовался обилию детей и общему веселью. Вика подумала, что Аня не права, он чувствует праздник, и ему это очень нравится.

А вечером, оказавшись среди своих друзей, Вика веселилась не хуже Сережи. И еще острей почувствовала, как была одинока в этот раз в Нью-Йорке. Одинока и вроде никому не нужна. Разве может славная Нина или Майка заменить Томку, Алика и всех остальных? Особенно Алика. Ему можно рассказать обо всем, что с ней происходит, у него всегда есть время выслушать, объяснить, успокоить и посоветовать. Давно уже не было Вике так весело, как в тот вечер. Немного напрягал прибившийся к их компании кемеровский Саша. Он неплохой, веселый, но его было как-то слишком много. И он не отставал от Вики, осыпая ее дежурными комплиментами, все время хотел с ней что-то обсуждать, танцевать, раздражая этим Алика. Когда Игорь, заметивший его активность, увел Сашу знакомить с кем-то нужным и важным, все с облегчением вздохнули.

Время шло быстро, Сережа подрастал, вот уже три года, вот четыре… Вика по-прежнему любила возиться с ним, а он был привязан к ней сильнее, чем к остальным. Впрочем, остальных было не так много: папа, с которым он виделся по утрам и в выходные, воспитательница Ольга, сменившая прежних нянь, водитель Паша, возивший их по всем детским делам. Ирочка была для него загадочной фигурой, он видел ее редко, у молодой мамы так и не появился пока интерес к ребенку. Бабушка Вера с дедушкой Васей приезжали нечасто. Стаса и Анечку Сережа видел каждое лето и любил играть с ними, особенно с Аней. Нину слушался, а с Левой дружил и радовался, когда тот приезжал в Шульгино. Но главным человеком в его жизни была, конечно, Вика, и она чувствовала себя счастливой. Уезжала из Москвы ненадолго, проводя в Нью-Йорке от силы два-три месяца в году.

Анечка окончила университет с отличием, но заниматься наукой дальше не стала, ее пригласили работать в очень серьезную корпорацию. Дома она уже не жила, забегала ненадолго и то не каждый день. Анечка переехала к своему жениху, и вскоре должна была состояться свадьба. Но это был не Крис, а коллега по работе. Они познакомились год назад, и это положило конец ее отношениям с Крисом. В общем, Дэвид отбил ее у Криса, причем приложил к этому немало усилий. Вика пережила с Анечкой весь этот драматический разрыв. Аня не хотела причинять боль Крису, ей было жаль его, но Вика видела, что новое чувство захватило ее целиком. Она сочувствовала дочке, советовала ей, как поделикатнее объяснить все Крису, и радовалась за нее. Дэвид – это было уже что-то взрослое, хотелось, чтобы серьезное. Он был на пять лет старше, закончил тот же факультет, и это Дэвид рекомендовал Аню в свою корпорацию. Карьера Дэвида продвигалась быстро, и к его мнению прислушивались. Аня прошла испытательный срок, и ею стались довольны. Свадьбу назначили на июнь, но жить жених с невестой решили вместе. Только перед свадьбой Анечка ненадолго переедет к родителям, чтобы все было по правилам. Вообще эта поездка была заполнена эмоциями и переживаниями. Как-то в разговорах о Сереже, о жизни в Шульгино Вика поделилась со Стасом своими печальными мыслями об отношении Ирочки к сыну. Прошло четыре года, но она так и не заинтересовалась малышом. Вика не представляла, как можно оставаться равнодушной к такому прелестному и забавному ребенку? Ира только отмахивалась, ссылаясь на дела, когда Вика пыталась поговорить с ней об этом.

Однажды Сережа забежал к ней в комнату, дело было к вечеру, Ира собиралась с Игорем на большой прием. Она была уже одета и стояла такая красивая – глаз не отвести. Очевидно, Сережа пришел в восхищение от красоты своей мамы или ее платья, он подошел и погладил ручками сложный наряд. Ира грубо крикнула на него и резко высказала воспитательнице, что дети не должны болтаться там, где им не положено. В ответ на объяснения Ольги, что Сережа только хотел сказать маме спокойной ночи, Ира раздраженно махнула рукой. Вика все это видела, видела испуганные глаза Сережи, не понимавшего, почему мама сердится. Ей было так жаль малыша, что она не стала вступать в объяснения с дочерью. Хотелось скорее утешить Сережу, чтобы он забыл об этом. А на следующий день Ира выслушала Вику без всякого внимания и сказала только, что та, как всегда, делает из мухи слона, у нее и в мыслях не было кого-то там обижать. Но он схватился грязными руками за светлое платье, а эта тетеря Ольга должна развлекать и учить ребенка, а не шляться с ним по дому.

– Какими грязными руками, Ира? – возмутилась Вика. – Кто – он? Сережа – твой сын, он маленький, он пришел попрощаться с тобой перед сном, потому что ты не соизволила за целый день зайти к нему.

– Ой, мамуль, ну извини. Что ты так переживаешь из-за пустяков? Что я такого сказала? Да и что он понимает, какие там обиды? Не выдумывай, мам! – И заговорила, смеясь, о чем-то забавном, что было на вчерашнем приеме.

Даже не поняла, о чем говорит Вика. О детской обиде! А для нее это пустяки. Какая-то душевная патология. Вика не ожидала, что ее рассказ так расстроит Стаса.

– Это ужасно, ужасно! Почему она так? Бедный ребенок! Как же мне его жаль! Печально, когда ребенок растет без любви. Как хорошо, что у него есть ты. Ты такая нежная, Викусь, такая… – Стас замялся, подыскивая слова, – ты даришь радость. Нет, нет, не улыбайся, это правда. Уж кто-кто, а я-то знаю. Но Ира? Что же это?

Несколько дней Стас ходил какой-то потерянный, печальный. Вика уже пожалела, что слишком эмоционально рассказала об этом. Не думала, что обычно спокойного Стаса так впечатлит этот случай. Но как-то вечером он вернулся в этой теме, поразив Вику своим рассказом. Она принесла в кабинет чай и, поставив на стол, хотела тихонько уйти. Ей показалось, что Стас даже не заметил ее, погруженный в какие-то свои мысли.

– Викусь, не уходи, – позвал он ее. – Посиди со мной немножко. Почему ты всегда убегаешь?

– Я думала, ты занят, размышляешь о чем-то важном. Не хотела мешать.

– Ты никогда не мешаешь мне, родная. Помнишь, раньше мы часто здесь вместе сидели вечерами. Вино пили, разговаривали. Так хорошо было, я люблю, когда ты со мной.

– Ну, тогда ты был посвободнее. Работу свою забросил, ради нас. Хорошие были три года! А потом девчонки наши повзрослели, у них своя жизнь началась. Уже не хотели все время с нами проводить. Ирка вообще перестала приезжать…

– Да. Ирка, – задумчиво сказал Стас. – Ирка, Ирка! Почему она такая?

– Ты из-за этой истории расстроился? – спросила Вика. – Не надо. Может, я действительно преувеличиваю. Знаешь, когда дело касается Сережи, я не могу быть объективной.

– Расстроился? Нет, Викусь, вспомнил. Когда ты рассказывала, я вдруг вспомнил, да так ясно, как будто вчера. – Он замолчал, посмотрел на Вику, в глазах у него была даже не печаль, а какая-то боль.

– Что вспомнил? Что-нибудь про Ирку?

– Нет, про Аню.

– Ну, с Анечкой-то все хорошо, зачем ты так грустно?

– Нет, Викусь, про другую Аню, про мою маму. Я тебе никогда не рассказывал о ней… – он опять замолчал.

– Ты говорил, что почти не помнишь ее…

– Да, почти не помню, но детская память избирательна. Что-то плохое, страшное дети стараются забыть и забывают, а вдруг через несколько лет вспоминают до малейших деталей.

– Бедный мой! Конечно, ужасно потерять маму так рано.

– Мама не любила меня. Она была такая же, как Ира. Вернее Ира такая же, как она, к сожалению. Я плохо помню маму, мной всегда занимался отец. Играл, кормил, купал, водил гулять и в детский сад. Читал мне перед сном, а потом учил меня читать. И еще бабушка, его мама. Я помню, что когда она приходила, в квартире сразу вкусно пахло пирогом. Бабушка умерла, когда я во втором классе учился. А мама была очень красивая. Мне она казалась ненастоящей, ну что-то вроде сказочной принцессы. У нас не было такого дома, как в Шульгино, поэтому я видел ее часто. Она сидела в кресле у окна с книгой или перед зеркалом. Не разрешала мне заходить в спальню. Не помню уже, любил ли я ее, но она меня очень интересовала. Когда прочел Снежную королеву, то думал, что это она заколдовала Аню. Она не разрешала называть ее мамой, и отец всегда говорил мне: «Аня спит, тише, не мешай Ане, не шуми – у Ани голова болит». Но я часто подкрадывался к ее двери и смотрел в щелку. А однажды не выдержал и зашел. Она была такая красивая и печальная. У нее были длинные волосы, такие же, как у Иры. Аня сидела в кресле, волосы распущены и от света казались золотыми. Она меня не заметила, думала о чем-то своем, и я подошел и погладил эти волосы. И вот я помню ее взгляд – не гневный, а такой злой, глаза эти, как янтарь, и злые-злые. Она ударила меня по руке и закричала: «Пошел вон отсюда, дрянь! Не смей заходить в мою комнату!» Я испугался и заплакал. Мне тогда было пять лет. На крик прибежал отец, взял меня на руки и сказал: «Аня, Анечка, ну что ты, что ты! Он же ничего не сделал. Зачем ты пугаешь малыша? Стасик просто ребенок, твой ребенок, Анечка, твой сын!» – «Это ты заставил меня родить его! Ты мне всю жизнь испортил. Сам плебей и заставил родить плебея. Ненавижу вас всех!»

И вот эти ее слова, смысла которых я не мог понять тогда, я старался забыть. И забыть страдающее, жалкое лицо отца. И, конечно, забыл. Первый раз вспомнил через пять лет, даже лицо ее увидел, как живое, глаза ее… Такое прекрасное лицо! Тогда я уже знал, что такое «плебей» и «ненавижу», и хорошо понимал смысл ее слов. А потом уже сознательно старался забыть. Может, поэтому и погрузился в науку. Там все логично, понятно и, главное, есть некая гармония. Мне было что забывать. – Стас усмехнулся. – Последний раз вспомнил, когда отца хоронил. Тогда думал, что все эти воспоминания похороню вместе с ним, освобожусь, наконец. Но вот видишь, прошло пятнадцать лет, и опять всплыло. А так хотелось все стереть из памяти! Я действительно смутно помню, как она умерла, и не страдал от этого, мало ее знал. Отец всегда был со мной, я его очень любил, он меня тоже, занимался со мной, гордился моими успехами. А я гордился им, отец был хорошим, интересным учителем, и ученики любили его предмет. Мне было десять лет, я занял первое место на городской математической олимпиаде, летел домой счастливый, отца порадовать… решил войти тихонько, незаметно, а потом прокричать «ура». Вошел и слышу, он с кем-то разговаривает. Но он говорит, и никто не отвечает. Меня любопытство разобрало, что он сам с собой говорит? Осторожно заглянул в комнату. Вижу, отец сидит за столом спиной к двери, перед ним бутылка водки, стакан и фотография стоит. Анина фотография, та, что ты видела в Зеленограде. Отец вообще пил очень мало, ну в праздник, с гостями немного. А тут наливает в стакан и разговаривает с этой фотографией: «Прости меня, Анечка, я не хотел. Прости меня, девочка. Загубил я тебя, мою красавицу. И знаешь, Анечка, легче мне стало, когда ты ушла к своим. И тебе с ними хорошо. Извела ты меня, милая, до того замучила нелюбовью, что я образ человеческий потерял. Ну, просто невмоготу мне стало! Я ведь все надеялся, что ты привыкнешь, может, и полюбишь за эту мою рабскую любовь, за поклонение тебе, как божеству. Думал, сына нашего полюбишь. Может, не меня, но Стасика-то уж точно. Не может же так быть, чтобы человек никого не любил? Но нет, не полюбила. Ушла. Кто ты, что ты, зачем на свет родилась? Никому радости не дала, бедная моя. И хорошо, что тебя нет больше. Зачем Стасику все это видеть? Он хороший мальчик, на тебя немного похож. Волосики у него такие же красивые, как у тебя. А я его люблю, Анечка, и за себя, и за тебя. Мы с ним хорошо живем, ты не беспокойся о нем. И уж прости меня за все. Ведь это я тебя убил. Зачем? За что? Знаю, что я, и мучаюсь. Отпустила бы ты меня совсем, освободила бы…»

Память у меня, Викусь, математическая, мозг так устроен, что все как будто записывает. Хоть и страшно мне было это слышать, а вот впечаталось на всю жизнь. Я так же тихо вышел и до вечера с ребятами проболтался. Домой пришел, отец даже не спросил, где я был, и про олимпиаду только на следующий день вспомнил. Пьяным он не был, скорее пьяненьким. Фотографии на столе уже не было, бутылки тоже. Я ни о чем не спрашивал, он сам мне сказал, что выпил немного за Аню. «Помнишь маму свою, Стасик? Анечку? День рождения у нее сегодня. Вот я и выпил немножечко за упокой ее души. На кладбище был, у нее… Мало пожила наша Аня. Тридцать лет ей сегодня исполнилось бы. А вот ушла. Ну, ничего, Стасик, ничего, мы с тобой вместе, да? Что же тут поделаешь, судьба такая, Стасик».

Я не хотел слушать больше, ушел к себе в комнату, а он за стеной все говорил сам с собой. После этого наши отношения стали совсем другими. Я замкнулся, закрылся, не хотел с ним ничего обсуждать, как раньше. Я его так любил! Неужели он убил бедную Аню?

Сказал, что утонула, а подробностей я не знал. Я в лагере тогда был. Первый раз поехал, и мне очень понравилось там. Вернулся уже перед школой, в первый класс пошел. А дома форма новая, ранец, карандаши, тетрадки, пенал – все такое красивое, я радовался! Про Аню не думал. Считал, что лучше моего отца никого на свете нет. Умный, спокойный, ученики его любили. Вот такая история, Викусь. Он мое отношение к нему списал на подростковый возраст. А я уже тогда решил – кончу школу, уеду в Москву, поступлю в лучший математический институт. Навсегда уеду, никогда не вернусь. Отец через два года женился на Антонине Ивановне, нашей химичке. Она нормально ко мне относилась, заботилась, но я так одиночкой и прожил до отъезда из дома. – Стас замолчал, тяжело вздохнул и, отпив остывшего чая, опять заговорил: – А когда приехал на похороны, Антонина Ивановна сказала, что отец очень ждал меня, говорил, что обязательно должен поговорить. Я тогда обрадовался, что он не дождался. Не хотелось никаких исповедей. Я ничего не хотел знать. Бог ему судья. Я только хотел поскорее забыть обо всем. А после поминок мачеха мне письмо передала. Но написал он его еще до того, как окончательно слег, так что о чем он хотел еще со мной поговорить – не знаю. – Стас замолчал и задумался.

– А в письме он объяснил что-то? Может быть, и не убивал ее. С чего ты вообще решил, что это он? Он ведь тогда с фотографией разговаривал не на трезвую голову. Мало ли что сказал. – Вика осторожно подыскивала слова, не зная, как облегчить Стасу его воспоминания.

– В письме? Да я не хотел читать, боялся. Спрятал в книги, хотел даже разорвать. Потом прочел, чтобы уже раз и навсегда закрыть все это. Знаешь, что он там написал? – Стас грустно усмехнулся. – Историю моей матери. Жаль, я разорвал, мог дать тебе почитать сейчас. Но я все помню. Отец Ани был младшим сыном высокопоставленного царского чиновника. Семья была известная и очень богатая. Всех их расстреляли в Петербурге в семнадцатом году. Матросы. Всю семью. Родителей и двух сестер. Расстреляли прямо во дворе их особняка. Только отец Ани спасся, его не было дома. Один из слуг ждал его на улице и предупредил, чтобы уходил. Анин отец добрался до юга России, вступил в Добровольческую армию, воевал. За сестричек своих, за маму с папой. Когда армия была разбита, отступила и остатки ее грузились на пароходы, он в составе небольшого отряда прикрывал погрузку, красные уже вошли в город. Ну и на пароход не попал. Сумел смешаться с гражданскими, он мальчик совсем был, шестнадцать лет, и попытался добраться до Польши. У них в Лондоне родственники были, которые после Февральской уехали. В Польшу попасть не сумел, остался в Минске, как-то там прижился. Это мои родственники, чтобы я знал свои корни. Анина мать была дочерью богатейшего, известного в России конезаводчика. Его убили крестьяне, когда жгли поместье. Веселенькое время, да, Викусь? А мать с дочкой были в Киеве и оттуда кинулись спасаться. И тоже не сумели уехать за границу. Неизвестно почему их занесло в Минск, но там родители Ани и познакомились. Поженились, и в тридцатом году родилась моя мать, а в тридцать шестом отца забрали, неизвестно, по какой причине, но он, понятно, сгинул без следа. Мать Ани умерла в эвакуации. Осталась моя мама сиротой в двенадцать лет. Но ее взяли дальние родственники матери. А после войны вернулись в Минск. Аня окончила школу, какие-то курсы и пошла работать учительницей пения в ту школу, где работал отец. Кроме музыки она ничего не знала и не умела. Это уже в сорок восьмом году было. Отец пишет, что, увидев ее, влюбился так, что это было похоже на помешательство. Он был старше на пять лет и внешне очень симпатичный. Отец ничего не пишет о ее чувствах и о том, как уж он уговорил Аню выйти за него замуж. Ничего не пишет об их жизни и о причинах ее смерти. Только о том, кто она и кто мои бабушки, дедушки и прадеды. Это ему рассказали уже после ее смерти. Чтобы Стасик потом узнал. Никаких исповедей. Просил, чтобы я вспоминал ее, она очень красивая была и добрая. А я-то боялся, что он будет описывать, как убивал эту добрую и красивую. Слава богу, нет. – Стас опять невесело усмехнулся и замолчал.

Вика подошла и прижала его голову к себе. Он обнял ее, уткнулся лбом в Викино плечо и замер. Вика боялась, что он заплачет, но он молчал. Она гладила его по волосам и тоже молчала. Не знала, что сказать.

– Как хорошо, что ты со мной, Викусь. – Он поднял голову и посмотрел на нее.

– И хорошо, что ты со мной, – улыбнулась Вика, – Бедный мой мальчик! Почему ты не рассказал мне? Помнишь, я хотела ехать с тобой на похороны, а ты сказал, что одному легче. Разве одному легче?

– Не рассказал? Не знаю. Хотел забыть. А ты меня никогда и не спрашивала про моих родителей, про то, как жил до тебя. Ты не любопытна, Викусь.

– Это плохо?

– Нет, но странно. Обычно женщины хотят все знать. А ты даже не спрашивала, кого я любил до тебя и вообще любил ли? – Он рассмеялся.

– А ты кого-то любил до меня? – Она взъерошила ему волосы и погладила по щеке. – Давай выкладывай как на духу.

– Ну, если сегодня вечер откровений. Нет, я давно понял, что никого и никогда не любил, кроме тебя. В школе мне нравилась одна девочка, но она была очень красивой, и я дружил с другой, обыкновенной. Наверно, у меня был страх перед красотой. Где-то в глубине души, может, я даже не сознавал этого. После школы уехал, а моя подружка поступила в Минске. На втором курсе я познакомился с девушкой из педагогического. Встречались с ней три года, думал, что это серьезно. Она уехала по распределению, а я поступил в аспирантуру. Переписывались, она меня звала, ждала, но я так и не собрался. Увлекся работой, и как-то забылось. Ну а потом наша, математичка, тоже аспирантка. Вот уже она меня доставала, хотела знать все, куда, с кем, зачем. Я уж не знал, что мне делать! К счастью, она устроилась на работу в НИИ и вышла замуж. Вот и все мои похождения, Викусь. Работа меня занимала гораздо больше. Или просто не любил. А когда встретил тебя, все изменилось. Сначала удивился, неужели такие бывают? Потом восхитился. А потом понял, что я счастлив, что жизнь прекрасна. Все забыл, для меня существовала только ты. – Он улыбнулся. – Ну, и моя работа, конечно. Но никогда не было чувства зависимости, мольбы, унижения, как у моего отца к Ане. А ведь ты гораздо красивее, чем она. Твоя красота радостная, добрая. Не в том смысле, что последний пирожок отдашь, а от слова «добро». И я понял, что красота бывает доброй. Просто с тобой я начал жить, а не прятаться от жизни.

Вика села к нему на колени, а Стас крепко прижал ее к себе и целовал руки, которые ласково гладили его лицо.

– Все хорошо, мой родной. Забудь и прости им все. Освободись, милый. Зачем нам чужое зло? – Вика целовала его волосы, и Стас улыбался своей прежней, чуть застенчивой и доброй улыбкой. Потом опять тень набежала на его лицо.

– Викуся, ну почему нашей Ирочке досталось все это? Чем она виновата? Бедный ребенок! Это же несправедливо. Почему моя дочка должна отвечать за их грехи? За эту проклятую красоту?

– Нет, родной, Иришка совсем не такая. Плохой характер, да, но она нас любит. Нас всех. А с Сережей – это просто инфантилизм, ревнует, наверно, пройдет. Не думай о ней плохо. Она все поймет со временем.

Вике было так жаль Стаса, ну почему ему такие испытания? И это детское одиночество в родном доме… Она вспомнила их поездку в Минск после свадьбы. Два дня он был непривычно напряженным. Она сразу поняла, что ему не по себе у родных, подумала, это из-за мачехи, какие-то старые обиды. Оказалось, что не из-за нее. А отец и правда был очень симпатичным и так старался, чтобы ей понравилось у них. Но Стасу было там плохо, и Вика радовалась, что они скоро уезжают. Вот, оказывается, какие тяжелые воспоминания связывали его с этим домом. Бедный мальчик. Именно мальчик, нестареющий и одинокий. Что было бы, если бы Вика ушла тогда к Алику? Она даже вздрогнула, бедный Стас!

Этот рассказ вернул былую нежность к Стасу. Вот уже три или четыре года, как отношения с ним стали скучновато-привычными и не вызывали у Вики особых эмоций. Она никогда не отказывала Стасу в близости и старалась не показать ему своего равнодушия. Двадцать лет вместе, может быть, это нормально? Спросить было не у кого. Ни одна из ее близких подруг не прожила даже половины этого срока с кем-либо из мужей и любовников. Не у Ниночки же Петровской спрашивать! Она, конечно, ветеран семейной жизни, но вряд ли задумывается о своих чувствах и эмоциях к хорошему, но малоромантичному мужу. Вика тогда решила, что просто любовь к Сереже пересиливает остальные чувства. И вот все вернулось. Надолго ли? Вика не думала об этом. Ей хотелось, чтобы Стасу было хорошо и он забыл свои печальные воспоминания. И хотя очень скучала по Сереже, но уехала в Москву только после Нового года, не обращая внимания на истерики Иры. Анечка была очень довольна тем, что у них настоящее семейное Рождество, и активно помогала Вике украшать дом и готовить традиционную индейку. К ним были приглашены родители Дэвида, и Анечка очень волновалась. Вика успокаивала ее, все будет хорошо. И действительно, Рождество получилось веселым, родители оказались симпатичными, индейка вкусной, а подарки удачными. На Анечку с Дэвидом приятно было смотреть, влюбленные всегда поднимают настроение. И самое главное, Вика чувствовала, что Стас спокоен, рад гостям и праздникам и всем доволен. Расставаясь, договорились, что Стас и Анечка с женихом приедут в Москву ко дню рождения сестер и останутся до Викиного. Проведут вместе семейные праздники и познакомят Дэвида со всеми.

В Москве Вике пришлось выдержать бурю упреков и обид со стороны Ирочки. Но она не стала оправдываться, а твердо ответила, что знакомство с родителями Дэвида и совместные рождественские праздники ей важней, чем капризы Ирочки. И уедет она, чтобы помочь Анечке готовиться к свадьбе, заранее, а не вместе с московскими гостями. По традиции свадьбу устраивали родители невесты, и, хотя это будет не такое грандиозное мероприятие, как свадьба Иры, но дел и хлопот на месяц хватит. Ирка промолчала. После разговора со Стасом Вика решила держать небольшую дистанцию с дочерью. Сколько можно цепляться за мамину юбку? Счастливей всех от ее приезда был Сережа, и Вика радовалась этому искреннему детскому счастью.

Но, несмотря на радость от общения с малышом, Вика часто возвращалась к мыслям о Стасе и его рассказе. Ей хотелось обсудить это с кем-то близким. Но Томка была слишком легкомысленна для такой темы. Вот с Аликом можно поговорить и посоветоваться. Он всегда умел привести ее мысли в порядок, проанализировав и представив в совершенно ином свете.

Алик два года назад купил дом и большую часть времени проводил там. Галереей они так плотно уже не занимались, она была вполне раскручена, и помощники справлялись с делами. Никита недавно перенес легкий инфаркт, и Вероничка старательно оберегала его покой. Они тоже переехали в загородный дом, чуть дальше от Алика. Общались и собирались в основном у них. Живя в Москве, Вика часто виделась с Аликом. Ей нравился его дом, простой, сдержанный и спокойный. У Алика всегда был хороший вкус. И еще у него была собака, двухлетний сенбернар Кузя, Викин любимец. Из Шульгино удобно было добираться «огородами», через Одинцово, минуя пробки на МКАД. Так что Вика частенько ездила в Дубки. У Алика жила и присматривала за хозяйством пожилая украинка, к приезду Вики она всегда готовила ее любимые блюда – вареники с вишней, борщ или пирожки с морковью и яйцом. После обеда Алик варил кофе, и они подолгу сидели, летом на террасе, а зимой в огромной гостиной, за разговорами. Когда Вика рассказала ему историю, услышанную от Стаса, Алик некоторое время молчал, потом задумчиво сказал.

– Да-а, как все запущено! Тяжелый случай. Значит, наш золотоволосый мальчик оказался с сюрпризом? Хорошенькая история… Бедняга! И это гнетет его всю жизнь? Ну что, Викусь, ты все правильно ему посоветовала. Забыть и простить. Вернее сначала простить, а потом забыть. Ничего уже больше изменить нельзя.

– Мне его так жалко, Алик, просто до слез.

– На это и рассчитано. На твою жалость. Я же вижу, что ты последнее время поостыла к герою твоих девичьих грез, кроме Сережи тебя мало кто интересует. Он тоже наверняка чувствовал, что ты отдаляешься от него. И вот принц Златовлас вытаскивает козырного туза, историю о жертвах, о своем одиноком детстве и злодее-папеньке, которого он так любил. Нормальный ход!

– Напрасно я тебе рассказала. Ты всегда был несправедлив к Стасу. Не стыдно иронизировать, когда речь идет о детском горе, об одиночестве подростка?

– A я что, тоже должен пожалеть его? А мне что-то не жалко. Во-первых, все это могло ему показаться, я имею в виду слова отца о том, что он убил несчастную Аню. Человек безумно любил эту малоприятную особу, она погибла или сама утопилась, чтобы уйти от него, ну и он, выпив по русскому обычаю литруху, бьет себя в грудь и кается. Обычное поведение подвыпившего человека. С чего он взял, что тот убил? Мало ли что можно сказать спьяну или сгоряча. Я вон сколько раз обещал тебя придушить за твою вредность, а ничего – ты жива и здорова, слава Богу, – рассмеялся Алик.

– Я, знаешь ли, не вижу повода для шуток. Если бы ты видел его лицо, глаза, когда он рассказывал. Он всю жизнь именно боялся знать правду, не хотел ее знать, но и отца не мог любить по-прежнему. Сам обрек себя на одиночество, это в десять-то лет, а тебе все шуточки.

– Ну, извини, Викусь, прости. История, конечно, грустная. Возможно, и убил, когда невмоготу стало терпеть. Может, у нее любовник был, может, она хотела уйти от них, кто теперь знает. Ну, он и утопил ее, чтобы никому не доставалась. В состоянии аффекта, так сказать. Это он зря, конечно. Как говорит наш Робин Гуд? «Ты, мавр, не прав, их всех не передушишь», – и, заметив Викин укоризненный взгляд, торопливо сказал: – Ну ладно, ладно. Это я так, чтобы развеселить тебя немножко. А какой совет тебе нужен, Викусь? Я тысячу раз говорил, что вы – не пара. Ну не твой он человек, поверь. Стас подзаряжается твоей энергией, добротой, жизнелюбием. Без тебя он кто? Ну, гениальный ученый сухарь. Если бы не ты, закопался бы в своей науке, чтобы забыть о детских страхах, и не жил, а делал открытия. Он правильно сказал, что это ты сделала его счастливым, и он понял, что жизнь прекрасна и удивительна. Ну а ты-то, Викусь? Тебе-то он что дал? Да, хорош собой, мило-беспомощен, вечный мальчик, нуждающийся в любви и внимании. А ты решила стать его музой. Ты могла бы стать чьей угодно музой, хоть Игоря Панова, хоть еще десятка известных мне приятелей-вгиковцев. Но они были понятны тебе, а Стас загадочен. И все говорили – гениален! Моя Викуся ведь не ищет легких путей. Нет, конечно. Завоевать кого-то недоступно-непонятного. Другого. Чтобы было не как у всех. У вас актеры-режиссеры, а у меня инопланетянин, современный Ньютон, всемирный закон тяготения, микрочастицы, в общем, не для средних умов. И Викуся легко – кто он, бедняга, против моей любимой актрисы? – завоевала, покорила, обратила в вечное добровольное рабство. То-то радость, то-то счастье! Год, два, пять – ему-то хорошо, а Викуся моя заскучала. Что-то он, ее герой, все в лабораториях с утра до ночи, что-то там все химичит непонятное, да и прямо сказать, малоинтересное. Но тут, слава богу, дурачок подвернулся и побежал за ней, сломя голову – вроде повеселее стало. Ну, жили – не тужили, развлекались, а годы идут, и милашка-ученый увозит нашу подружку за синие моря-океаны. Пришлось сделать выбор, но, увы, не в пользу веселого дурачка. С тех пор пролетело немало лет, и Викуся нашла нового кумира – Сережу, действительно очень симпатичного малыша. А что же делать с Золотым принцем? Ох, что-то не хочется уже от новой любви уезжать за моря-океаны. Вот ведь как, нести тяжело и бросить жалко! А он как почувствовал, что пришло время скелетик из шкафа достать. Ну и опять, конечно, жаль бедняжку. Во-первых, так и не стал взрослым, а во-вторых, тяжелое детство… Я понимаю, что Стас ничего не делал специально, продуманно – нет. И придумать такую историю у него воображения не хватит. Просто так уж у него удачно все получается в жизни. Все вовремя и все, заметьте, в его пользу. Завидую ему, Викусь, и отнюдь не благородной белой завистью. Жаль, что я не догадался бить на жалость. Мог бы, наверно, погром какой-нибудь придумать, где погибла моя горячо любимая прабабушка, и с тех пор я одинок и потерян. Сдуру всегда хотел что-то сделать для тебя, чтобы тебе было хорошо. Всегда хорошо, и днем, и ночью, и зимой, и летом. Главная цель – чем бы еще мою любимую порадовать? Господи, как же я тебя любил! Отчаянно, невообразимо! Эх, нет у меня таких трогательно-печальных секретов – расстрелянные благородные предки, таинственная красавица-мать, несчастный кающийся отец! Нечем мне разжалобить отзывчивую, нежную Викусю. Какие там секреты! Не с нашим еврейским счастьем! Ну, занимался онанизмом, как девяносто процентов подростков, тоже мне секрет! Нет, вспоминай не вспоминай – ничего таинственного не было. И еще мне жаль тебя, моя прелесть. Помнишь, я говорил когда-то, что ты для меня – открытая книга. Это я был слишком самонадеян. Потом я довольно часто размышлял о тебе, вспоминал каждый прожитый с тобой день, твои слова, жесты, огорчения, обиды, наши долгие разговоры… Кто-то в свободное время раскладывает пасьянс, а я анализирую тебя и твою жизнь. Ты – мой пасьянс, Викусь. Самый трудный. За все годы он ни разу не получился. Бьюсь, бьюсь и так перекладываю, и этак. А если бы сделал так, а если бы сказал это, а если бы… и так без конца. Я тоже в какой-то степени исследователь, диссертацию могу написать на тему «Вика Велехова-Зданевич и ее роль в жизни многих людей». Ты, родная, прожила не свою жизнь. Яркую, веселую, увлекательную, но не свою. Тебе Бог дал талант. Ты – талантливо пишущий человек и могла бы стать прекрасной писательницей – жаль, что не стала. Твое обаяние, жизнерадостность, сила духа, бесконечная душевная щедрость и удивительная нежность, которую ты с легкостью отдаешь – все это прекрасные качества, дар Божий. Но, как ни странно, в твоей судьбе они сыграли роль ложки дегтя в бочке меда. Все тянулись к тебе и откусывали по кусочку… Мама, папа, Стас, девочки, друзья-приятели, друзья друзей, теперь Сережа. Все твое время уходило на них. Ты была всеми любима, но никем не стала. А могла стать. Очень жаль. И еще одно – ты так ни черта не поняла в любви. Тебя любили самые разные граждане, те, что известны лично мне. Лихой хулиган одноклассник, которого мы встретили в Кемере, терпеливый Сережа, Игорь Панов, Стас, теперь вот какой-то полубандит из Кемерово кружит вокруг тебя. А ты выбрала не того, ошиблась. Стас способен только брать. Не сознательно, конечно, просто так он устроен. Он дает в глобальном масштабе, науке, человечеству, но по мелочам не разбрасывает себя. Если бы рядом был твой человек, то все сложилось бы по-другому. С ним ты стала бы тем, кем должна была стать. Потому что он не позволил бы тебе разбрасываться и раздавать себя направо и налево.

– И кто же этот человек? Как это я его проглядела? Уж не ты ли, Алик? – насмешливо спросила Вика.

– Не надо, Викусь. Ты прекрасно знаешь, что это я. И ты долго колебалась, чувствуя это. Или даже понимая. Иногда чаша весов склонялась в мою сторону. Но ты все-таки не решалась исправить свою ошибку. Тогда еще можно было начать заново, – ответил он, глядя на Вику серьезно и с каким-то даже сожалением.

– Что же ты не заставил меня стать кем-то другим тогда? У тебя было для этого целых семь лет.

– Нет, – он покачал головой. – Я все семь лет боролся за место рядом с тобой. У меня не было прав заставить тебя изменить свою жизнь. Тогда я просто советовал бросить стишата и заняться литературой всерьез. Ну что теперь об этом говорить. Поезд ушел. Живи, как живется. Сережа – это, конечно, важно. Жаль, что Ирка такая кукушка. Что же, люби Сережу, раз у него нет нормальной матери. Сережа дарит тебе радость – уже хорошо. И еще лет десять будет дарить, пока не вырастет. А Стас? Не знаю. – Алик пожал плечами. – Он для тебя пуст. Жалость пройдет, что останется? Никогда тебя не поймет. Ни он тебя, ни ты его.

Этот разговор не принес Вике того, на что она надеялась. Наоборот, стало еще тревожнее, неужели Алик прав? Она и сама давно чувствует, что живет как-то не так. Чего-то не хватает. Нет гармонии, какое-то смутное недовольство собой и это чувство одиночества…

Свадьба Анечки была совсем не такая, как у Иры. Традиционно американская, как хотелось Дэвиду и Ане. Совсем другие гости, множество подружек, друзей. Бабушка с дедушкой и Сережей приехали за неделю до торжества. И Вика расцвела, увидев своего любимца. Алик прилетел вместе с ними, но остановился в отеле. Вика предложила свободную комнату, но он отказался, в отеле ему удобнее. Впрочем, до самой свадьбы он и не появлялся у них. Пару раз поужинал с Дэвидом и Аней, а так – гулял по городу, встречался со старыми друзьями.

Игорь с Ирочкой прилетели с Лазурного берега накануне и остановились тоже в отеле. Жениху и невесте Игорь подарил дорогие часы. У него вообще была слабость к этим роскошным изделиям. Дэвид и Анечка были несколько смущены дороговизной подарков. Ирочка снисходительно улыбнулась. Анечка потом сказала Вике, что глупо носить на руке часы за двадцать пять тысяч. Да и опасно. Ее вполне устраивают те, что подарил папа к окончанию университета. Прекрасные часы, тоже швейцарские, но гораздо скромнее. Зачем золотые, что с ними делать? Пусть лежат. Дэвид, как ребенок с новой игрушкой, ну это чисто мужское, а она свои носить не будет. Вика вздохнула, это ответ на усмешку Иры, не иначе. Никто не заметил, кроме нее и Анечки. Неужели ее девочки так и будут воевать всю жизнь?

В церкви Анечка выглядела прелестно. Сказала жениху трогательные слова, у Вики даже слезы выступили. Она взглянула на Алика, сидевшего в соседнем ряду. У него тоже блестели глаза. Он заметил Викин взгляд и смущенно улыбнулся в ответ. Когда перед отъездом Анечка бросила букет в толпу подружек, он почему-то полетел вкось и упал на колени Вике. Все засмеялись. Вика, улыбаясь, встала, бросила букет в сторону подружек, и одна из них ловко поймала, ей зааплодировали. После свадьбы молодые улетели на Гавайи, а Стас с Викой, родителями и Сережей вернулись в Москву. Ирочка с Игорем вылетели раньше всех. Алик поехал на недельку к друзьям в Лос-Анджелес и уже оттуда собирался лететь в Москву.

Стас в этот раз пробыл недолго. У него намечался конгресс, какие-то награждения, поездка в Стэнфорд. Вика обещала приехать пораньше, но ненадолго. Сереже в октябре исполняется пять лет, она обязательно должна вернуться. Стас не сможет, у него лекции. Ну что же, значит, к юбилею девочек. Ирочка настаивает на шуме, блеске и громе литавр. Стас засмеялся, жаль, а он хотел бы вдвоем, где-нибудь на островах…

Вика приехала в Нью-Йорк в конце августа. Было очень жарко, и она со Светиком и Майкой ездила в Хэмптон купаться и загорать. Стас был занят какой-то новой темой, пропадал в университете до глубокой ночи. Но был спокоен, радовался приезду Вики. Вообще был активен и бодр. «Ну и хорошо, – успокоилась она. – Забыл о своем, и слава Богу.»

Через две недели Светик улетела на съемки, Майка уехала с мужем в отпуск, и Вика осталась одна. Стас приходил поздно, Анечка с Дэвидом работали, и Вике не хотелось мешать им, пусть наслаждаются вечерами обществом друг друга. Так что даже в кино сходить не с кем было. Она читала, гуляла в парке, без цели бродила по магазинам. Однажды поехала в кинотеатр довольно далеко от дома, там показывали старый фильм, который она очень любила. Вышла, и после прохлады зала на улице показалось еще жарче. Вика решила пообедать где-нибудь неподалеку. Прошла немного и увидела красивый итальянский ресторан с открытыми террасами, нависающими друг над другом. Нижняя терраса спускалась прямо к скверику, где на газоне играли дети. Вика решила сесть наверху, там спокойнее. Выбрала столик с краю в тени большого вазона с цветами, заказала бокал вина и рыбу на гриле. Пила холодное белое вино и думала о Сереже, как он там без нее? А она здесь мается в одиночестве, без дела. И вдруг увидела внизу Стаса с девушкой. Он обнимал ее за плечи. Девушка что-то говорила, а он смеялся, и лицо у него было веселое. К ним подошел метрдотель и повел к свободному столику. Они сели наискосок от Вики, и ей сверху было хорошо видно. Ее закрывал от них вазон с цветами, да они и не смотрели по сторонам, были заняты собой. Обсуждали меню, смеялись, девушка потянулась к Стасу и поцеловала его, а он погладил ее по волосам, как Вику. Она узнала его спутницу. Не совсем девушка, лет тридцать пять. Недавно смотрела снимки с последнего конгресса, и там была эта женщина. Несколько фотографий, и всегда она рядом со Стасом. Группа коллег-мужчин, и она рядом с ним. Вика тогда спросила, кто она. Спросила, просто удивившись присутствию женщины в этом, обычно мужском обществе. Стас рассеянно взглянул на снимок и сказал, что это ассистент профессора Стивенса.

– Тоже физик? – спросила Вика.

– Ну да.

– Симпатичная, даже хорошенькая и молодая. Странно.

– Что странно, родная, что молодая? – засмеялся Стас.

– Нет, что хорошенькая. Ваши ученые дамы чаще всего не очень-то красивы.

– Да это и неважно, Викусь, главное, чтобы толковый специалист…

И вот сейчас этот толковый специалист целовал ее мужа. Забавно. Хотя чего тут забавного? Вику вдруг стала бить дрожь, как от холода. Онемела спина, и задрожали руки. Она поставила бокал на стол. Официант, принимающий заказ, закрыл от нее Стаса со спутницей, а Вике принесли рыбу. Официант спросил ее о чем-то. Она не слышала и, улыбаясь, кивнула. Через минуту он принес ей еще бокал вина, Вика удивилась и опять кивнула. Она смотрела вниз, Стас сидел к ней вполоборота. У него было такое лицо, как она любила. Спокойное, доброе и веселое. Ему было хорошо со своей спутницей. Да, он красивый. Какие там пятьдесят четыре! От силы лет сорок пять. В горле пересохло, хотела взять бокал, но руки не слушались. Вика наклонилась и, обхватив бокал двумя руками, сделала глоток. Но проглотить не смогла, закашлялась, и вино потекло по подбородку. Она прижала к губам салфетку. Что же это такое? Это расплата за все. За что? За все, за все. В голове зазвучал чей-то насмешливый голос: «Так тебе и надо. А ты как думала? Так пройдет? Нет. Нате. Получайте. Это тебе за твои измены, это тебе за Алика, за Алика…» Вика сидела, обхватив себя за плечи, стараясь унять дрожь. Зачем приехала? Да если б знать! Мелькнула мысль позвонить ему на мобильный и поинтересоваться, не устал ли на работе. А что? Хорошая мысль. Чего раскисать? В самом деле, интересно. Вот уж не думала… Дрожь прошла, Вика достала телефон и набрала номер. Глубоко вздохнула, чтобы голос не дрожал. Алик говорит, что она хорошая актриса. Едва слышно пищал телефон в кармане у Стаса, скорее она догадалась по выражению озабоченности на его лице.

Может, сказать: «Привет, милый, давно не виделись, подними головку и сделай тете ручкой…» Стас вытащил телефон, посмотрел на номер. Вика на секунду растерялась, что же сказать? Но он нажал сброс и отключился. Спутница о чем-то спросила, Стас пожал плечами. Вика, не веря, смотрела вниз. Даже так! Отключиться, увидев ее номер? Такого она и представить не могла. Вот тебе и «сделай тете ручкой!» Вика подвинулась ближе, не боясь, что Стас увидит ее. А пусть! Вот она посмотрит тогда на выражение его лица. Понимала, что глупо, но не могла отвести глаз от их стола. Но ни Стас, ни его спутница не смотрели по сторонам. Она что-то оживленно рассказывала, а он внимательно слушал. «Может, обсуждают микрочастицы какие-нибудь? Атомы и молекулы? Бином Ньютона?» – подумала Вика, ничего больше не вспомнив из области физики. С чего она вообще решила, что это черная измена? Телефон отключил, чтобы не прерывать важный разговор. Поцеловала, вошли обнявшись? Американцы люди простые, может, так бесцеремонно выражают свои дружеские симпатии? И словно в ответ на ее робкие сомнения, Стас засмеялся чему-то, а она быстро взъерошила ему волосы, как делала Вика в минуты нежности. Да, на деловой разговор это совсем не походило.

Вику отвлек официант. Она посмотрела на него, чего он все время от нее хочет? Рыба? Какая рыба? Ах, заменить? Зачем? Ничего не надо. Вот пристал! Пусть стоит, ничего, ничего не надо. Вика досадливо отмахнулась, и официант поспешно отошел. Когда она посмотрела вниз, Стас уже расплачивался, потом они встали и пошли к выходу. Вика смотрела им вслед, куда, интересно, отправились? Да уж, не в лабораторию мышей препарировать. Ассистентка, чтоб ее черт подрал! Вике стало так обидно, что хотелось зареветь в голос. Ну как он мог? Недаром Алик еще сто лет назад сказал, что Вика дурочка, если верит, что Стас живет там месяцами один, чистый и непорочный. Она не верила, подозревая, что Алику хочется очернить ее мужа. Вот теперь убедилась, что он, как всегда, прав. Ну ладно, пусть так, но сейчас Вика здесь, с ним рядом. Обнимает его каждую ночь, никогда не отказывая в своей нежности, близости. А Стас? Вчера целовал – зацеловывал: «Викуся, родная, любимая, ненаглядная…» Скотина! Странно звучит, но Томка права, все они без исключения скоты и гады. Алик, который постоянно меняет девок, и то деликатнее по отношению к ней. Никогда не приводит в компанию своих молодых подружек, если там Вика. Приходит один и целый вечер проводит с ней, как друг, как спутник. Вика ему не жена, не любовница, а он так внимателен к ней. Понимает, что ей неприятно будет видеть его с бабой, щадит ее самолюбие. Томка говорит, что без Вики он всегда таскается с очередной красивой мымрой. Вообще только Алик всегда чувствует все ее настроения, обиды, радости, тревоги. Угадывает, потому что настроен на одну волну. Правильно сказал, что Стас пуст для нее, никогда не поймет Вику. Только Алик всегда… Да, обижал, ругал, ревновал, говорил неприятные вещи, но умел успокоить и разъяснить любые ее сомнения.

Опять подошел официант и спросил, не нужно ли ей что-то. Вика попросила чашку кофе. А рыбу убрать? Что он привязался с этой рыбой? Она рассеянно взглянула, официант вздохнул и отошел. Куда же отправился Стас? Да что об этом думать! Ясно, что не домой, купив по дороге торт жене. Ну, вот как посмотреть ему в глаза? Он же будет что-то говорить. Впрочем, что говорить? Придет и все. Спросит, чем занималась, где была, почему грустная, обнимет, будет, улыбаясь, шептать ей на ухо, какая она красавица и как он счастлив. Вот ужас-то! А она сама, возвращаясь от Алика, не делала то же самое? Никогда! Все семь лет существовало неписаное правило – когда рядом Стас, Алик не звонил и не появлялся. Она сама звонила ему, нарываясь на резкость и обиду, а после отъезда Стаса всегда выдерживала неприятную сцену. Эх, сидела бы сейчас в Дубках, наевшись Оксаниных вареников, после ласковых насмешек по поводу ее аппетита. «Надо же, маленький, а прожорливый!» – смеялся Алик. И почему-то не «маленькая», а «маленький». Вика кидала в него диванную подушку. Потом сварил бы ей кофе и открыл коробку конфет. Всегда покупал в большом количестве для Вики. А потом сел бы к роялю и играл. Переехав на дачу, он стал много играть, и это было прекрасно. После того, как Ира отказалась взять рояль, Вика спросила Алика, куда же его деть? Ей хотелось изменить и обновить свою квартиру. Алик подумал и посоветовал продать – инструмент прекрасный и очень дорогой. Только надо хорошего оценщика, чтобы Вика знала хотя бы порядок цен. Он позвонит своим консерваторским, поспрашивает. Вскоре пришел оценщик, повосторгался состоянием и определил цену от и до. Взяли среднюю. Покупателя Алик нашел быстро, приехали люди и увезли рояль, а он передал Вике деньги. Без рояля гостиная стала огромной, и она обрадовалась, что появился простор для фантазий. А потом увидела рояль в доме у Алика. Возмутилась, почему он так дорого купил? Алик резонно заметил, что отдавать такую вещь чужим людям не хотел, самому пригодится, а цена нормальная, средняя. Зато теперь он будет играть для Вики. Времени свободного у него сейчас много. Так что иногда он устраивал в Дубках целые музыкальные вечера для нее. Когда был в настроении.

Она вздохнула, воспоминания были приятными, но тяжесть, лежащая на душе, давила камнем. Было как-то муторно. Хотелось в Москву, в Шульгино, к Сереже, хотелось увидеть Томку и поговорить с ней о том, что случилось. Томка быстро бы разрулила, это как раз ее тема. Сиди тут одна, как сыч. Позвонить Алику? Нет, не про Стаса, конечно, а просто поговорить. Удобная вещь мобильный телефон, как они жили раньше? Не нужно думать, где застать человека, когда он придет – набрал номер и здравствуйте, это я. Алик ответил сразу, да, он на даче, а что случилось?

– Ничего, просто соскучилась, хочется поговорить.

– Приятно слышать, что хоть кто-то скучает без меня. Я думал только Кузя…

– Нет, я тоже. А как Кузя?

– Да лучше всех, – засмеялся Алик. – Ест, спит и безобразничает. Бесполезная собака, всем рад, какой из него охранник…

– А он и не охранник. Ему надо бочонок с ромом привязать, а тебе закопаться в снег. Он тебя отроет и рому даст. Кузя – спасатель, а не волкодав.

– Ну ладно, убедила. Вот придет зима, проверим его в деле. Закопаю тебя в снег и посмотрю на твоего бестолкового спасателя. А что у тебя голос грустный, не выспалась? Что у вас там, утро, вечер?

– Вечер. Жарко. Никого в городе нет. Только я сижу, как дура. В кино одна ходила. Анюта наслаждается своим семейным счастьем…

– Бедняжка ты моя! А что твой принц? Не развлекает тебя?

«Развлекает, еще как развлекает! Обхохочешься…» – подумала Вика, но сказала:

– Нет. Он наукой занят. Высокие материи, нам не понять.

– Слышу сарказм в голосе. Что-то не так? Еще что-нибудь вспомнил из своего невеселого детства?

– Да нет. Он просто живет своей жизнью.

– А ты, моя радость? Что тебе мешает жить своей жизнью? Приезжай, если скучно и нечем заняться.

– Да я не знаю, вроде только приехала. А с другой стороны, сижу одна, никому не нужна…

– Что это за упаднические настроения? Кому это ты не нужна? Ты нам нужна, всем нам нужна наша Викуся.

– И тебе?

– Ну, вот еще! Зачем ты мне? От тебя одни убытки, конфеты лопаешь коробками, – засмеялся Алик. – Ты как Кузя – никакой пользы, один вред.

– Правда? – печально спросила Вика.

– Ну, Викусь, ты что? Ты там грустишь, что ли? Правда ничего не случилось? Ты здорова? – тревожно спросил он.

– Мне просто грустно. Грустно и все. Плакать хочется…

– Вот здрасьте! Этого не хватало. Хочешь, я приеду и буду тебя развлекать? В кино водить, в кондитерскую… Виза пятилетняя, билет возьму и прилечу завтра. Я серьезно. Хочешь?

– Какой ты милый, лучше всех. Наверно, все-таки я приеду, так проще. Соскучилась по Сереже. Ты просто поговори со мной.

– О чем, моя печальная подружка, ты хочешь поговорить? Вроде никаких особых новостей за три недели не было. Хочешь, поговорим о тебе? О том, какая ты хорошая, умная, веселая?

– А мне не весело.

– Ну, это нормально, не всегда же веселиться. Жарко, сидишь одна, скучаешь – что же тут веселого. Приезжай, мы с Кузей тебя развеселим.

– Алик… – голос Вики дрогнул, и она замолчала.

– Что, милая?

– Ты тогда сказал, что я прожила не свою жизнь, наверно, ты прав.

– Ну что, ты из-за этого хандришь? Брось, Викуся, мало ли, что я там говорю. Ты все равно личность, как бы ни жила. Да и какие твои годы, малыш? Захочешь – все изменишь. И потом, все тебя любят, разве это плохо?

– И ты меня любишь?

– Ну, конечно, я в первую очередь. Мы с Кузей тебя любим. Кузя, понятно, за угощенья, а я просто так, бескорыстно.

– Правда?

– Правда, правда, честное пионерское, – засмеялся он. – Кончай, Викуська, грустить. Это вредно для здоровья. Приезжай, я тебя встречу. Накуплю тебе, маленькому обжоре, всякого вкусного, когда ко мне приедешь. Буду целый вечер играть, что попросишь. Хочешь?

– Хочу. И сонату мою сыграешь?

– Ну а как же! Сонату номер семнадцать ре минор, это мы с превеликим удовольствием. Прямо сейчас начну репетировать, чтобы довести свое мастерство до сказочных высот. Andantе, Rondo, Allеgro… Все для вас.

– Да, хочу в Дубки.

– Вот и славно. Было бы из-за чего плакать! Правда?

– Ох, правда. Не из-за чего. Я скоро приеду.

– Ну и прекрасно. А я буду тебя ждать. Договорились?

– И я тебя люблю, Алик.

– Вот спасибо на добром слове, – рассмеялся он. – Целую.

И вроде как-то отпустило. Конечно, он понял, что у Вики что-то стряслось, просто не знает что. На ощупь спросил про здоровье, про Стаса и попал в десятку. Как он знает Вику! Поэтому и разговаривал с ней шутливо, как с капризным ребенком, а она ему подыгрывала. И стало легче. Немножко. Что она здесь сидит? Домой точно не хочется, хотя уверена была, что Стаса там нет. Он так рано никогда не приходит, а тем более сегодня. Надо успокоиться и подумать. Может, поехать в Хэмптон? Снять номер и полежать пару дней на пляже, подумать. Все обдумать. Она чувствовала, что со Стасом сегодня встречаться не стоит. Может сказать ему что-то не то, а потом будет жалеть.

«Точно, поеду в Хэмптон. Водные процедуры полезны для нервов, – подумала она и усмехнулась. – Поплаваю и успокоюсь». Вика сделала официанту знак подать счет. Он поспешил к ней и протянул счет за два бокала вина и кофе. Сказал, что ей приносят извинения за эту рыбу. Вика с сожалением взглянула на аппетитную рыбу и поняла, что голодна. Итальянец, истолковав ее взгляд по-своему, прижал руку к сердцу и сделал виноватое лицо. Вика дала ему десять долларов на чай и услышала сзади: «О, бела синьора!» Хорошие люди итальянцы, легкие…

Заехала домой, позвонила на всякий случай в отель и заказала номер. Быстро собрала косметичку и необходимые вещи, поколебавшись, написала записку: «Уехала на пару дней. Не скучай. Вика». Записка суховата, но она не Татьяна, а он не Онегин. Сойдет и так.

В Хэмптоне было прохладно. Вика села на террасе их любимого ресторанчика, поболтала со знакомым официантом и заказала рыбу на гриле. Подошел хозяин, веселый, толстый итальянец, наговорил кучу комплиментов, принес бутылку граппы, и они выпили по стаканчику. После рыбы и рюмочки Вика вполне примирилась с жизнью и лениво пила кофе, наслаждаясь прохладой. В сумке запищал мобильный. Она вспомнила, что забыла позвонить Ане, предупредить, что ее не будет дома. Вытащила телефон, посмотрела – Стас. Вздохнула, так и подмывало дать отбой и выключить телефон, но пересилила себя и ответила.

– Викуся, родная, где ты? – взволнованно спросил Стас. – Пришел домой – записка. Ничего не понял, звоню Анечке, и она ничего не знает. Так же нельзя, Викусь, хотя бы позвонила.

– А я звонила тебе, – спокойно ответила она. – Но у тебя что-то странное с телефоном. Вроде соединили, а потом телефон отключился. Я еще раз попробовала, так и не смогла.

– Да, да, извини. Я видел. Не смог ответить, а потом не перезвонил, занят был. Куда ты уехала, Викусь, с кем? Ты же сказала, что никого в городе нет, – торопливо проговорил он.

– Неважно. Просто захотелось побыть одной. Подумать. Иногда это полезно, – сказала она, удивившись своему спокойно звучащему голосу.

– С тобой правда все в порядке? Сережа? Ирочка? Точно ничего не случилось? – спросил, и Вике послышались виноватые нотки в его голосе.

– У меня лично ничего не случилось, – ответила она, подчеркнув слово «лично». – А про других не скажу – не знаю.

– Хотя бы скажи, где ты? Мы с Анечкой волнуемся, – тихо попросил Стас.

– А вы с Анечкой не волнуйтесь, вам есть чем заняться. Ничего со мной не случится, приеду через пару дней, – сказала она, не ответив на его вопрос.

После разговора на душе опять стало тоскливо. Вспомнила, как Стас улыбнулся, когда девушка шутливо и нежно взъерошила ему волосы. Так улыбался ей, Вике, когда она делала то же самое. Что это? Ревность? Нет, хуже. Вот Алика она ревновала! Страдала, плакала, придумывала разное, чтобы помучить его. А здесь другое. Как удар в спину. Как предательство. Неожиданно и так больно! Или возмездие? Вика поежилась. Неужели заслужила? Думала, все прошло и забыто, Стас остался для нее одним-единственным. И вот вам, здрасьте! Неужели у него серьезно? Еще вчера ни за что бы не поверила. Так была уверена в его любви! А вдруг он уйдет? Что их связывает? Девочки выросли. Раньше думала, что Стас без нее и жить не сможет. Вот дура! Прав Алик, всегда прав, что обидно. Вполне, оказывается, может. Все у него в порядке. И на работе, и в личной жизни. Молодая подруга, да еще такая, с которой можно обсудить то, что для него важно. Не тупица, как некоторые. Нейтрон от протона не отличит! Или это из химии? Да все едино – ни в физике, ни в химии. Когда-то один из академиков назвал ее настоящей спутницей большого ученого. Комплимент оказался слишком преувеличенным. Какая там спутница! Другая хотя бы почитала популярную литературу, чтобы иметь представление о работе мужа. Или послушала Сережку, когда он пытался рассказать об очередной удаче Стаса. Только отмахивалась, зачем? Вы физики, а мы люди творческие, у нас своя жизнь. И уж гораздо более интересная, чем ваши опыты в пробирках. Или не в пробирках? Неважно, главное, у нас все ярко, весело. А что, собственно, у нее-то самой? Ну, Томка, Лерик! Их талант вызывает у зрителей бурю эмоций, переживаний, слез. А она, Вика? Ни одной настоящей вещи не написала, а ведь хотела и могла. Алик ей сколько раз говорил… «Может, выйти за него замуж и начать новую жизнь», – устав от горестных размышлений, подумала она. И тут же поняла, что даже этого уже не будет. Поезд ушел. Алик не собирается жениться на ней, все давно перегорело. Может, отношения чуть более нежные, чем дружеские, но это просто такая игра. Она вздохнула, решив, что единственно правильным будет выпить и перестать думать о Стасе.

К вечеру Вика, выпив в баре две «Маргариты», успокоилась, расслабилась и, к своему удивлению, проспала до утра. И целый день провела на пляже в ленивой расслабленности, размышляя, можно ли любить двух женщин? Наверно, можно. Любила же она двух мужчин. Это не была просто интрижка, она любила Алика много лет, но и Стаса тоже любила. Только отношения были разными. Все – слова, шутки, признания, прикосновения, поцелуи. Но, возможно, и у Стаса разное отношение к ней и к этой физичке. В чем она обвиняет его? Да он жутко обидел ее этим появлением в обнимку с чужой бабой, но Стас ведь не знал, что Вику занесет в это место. То, что не ответил на ее звонок, да еще этак безразлично пожал плечами на вопрос своей дамы – это, конечно, обидно. Но с другой стороны, может, и к лучшему. Она совсем не уверена, что смогла бы сдержать себя и не наговорить лишнего. Нет, она не будет устраивать Стасу сцен, не будет ничего выяснять. Никому это не нужно. По его голосу Вика поняла, что ничего не изменилось, он любит ее, а его отношения с этой женщиной что-то другое. Его личная жизнь, к ней не имеющая никакого отношения. Неприятно? Да. Но мало ли, что хочется перебить всю посуду и запустить утюгом в телевизор! В крайнем случае вернется домой, в Брюсов, и там что-нибудь разобьет. Когда будет одна. Стас любит ее нежно и отнюдь не платонически. Она бы почувствовала, если что-то изменилось. А та, другая… может, страсть, может, интрижка, да кто его знает? Ей не нужно об этом думать. Хорошо, что она уехала. Сначала ее немного утешил разговор с Аликом, а потом океан, песок и одиночество принесли чувство покоя. Радости большой не было, но и тоска ушла.

Вика вернулась в отель, проверила забытый телефон – семнадцать неотвеченных вызовов. Аня и Стас. Позвонила Анечке, уверила, что все в порядке и завтра она приедет. Стасу звонить не стала, выключила телефон и легла спать. Пусть поволнуется. На следующий день уехала в Нью-Йорк.

Стас позвонил днем, и она успокоила его. Да, она уже дома, все хорошо. Он пришел необычно рано. С букетом нежно-желтых роз. «Классика жанра, – подумала Вика, принимая букет. – Блудный муж вернулся домой!» Стас предложил пойти куда-нибудь поужинать. Вике так и хотелось сказать, что знает чудный итальянский ресторанчик с открытыми террасами, но она сдержалась. Сказала, что выходить не хочется, а ужин готов, она его покормит. Стас внимательно посмотрел на нее, подошел и обнял.

– Викуся, солнышко мое, ты загрустила? Целый день одна, бедненькая, а я, дурак, торчу в университете. Прости, маленькая. С этого дня все вечера с тобой. А в пятницу давай уедем на пару дней в Хэмптон, хочешь? – и целовал, целовал ее лицо. Нежно, нежно. Вика отстранилась и со спокойной улыбкой посмотрела на него.

– Да, немножко тоскливо без Сережи. Что-то мне неспокойно. Ты не обидишься, если я вернусь в Москву?

– В Москву? – Стас удивленно посмотрел на нее. – Ты же хотела в октябре ехать? Я думал, мы вместе в Сан-Франциско полетим?

– Я передумала. Что я там буду тебе мешаться? Да и вообще у тебя сейчас работа. Анечка в медовых вечерах, все равно не вижу ее. А Сереженька там без меня… – Вика посмотрела на его грустное лицо, и на мгновенье ей стало жаль Стаса. Но все-таки самое лучшее сейчас уехать. Пусть пройдет время и все забудется.

Ночью, когда Стас попытался обнять ее, шепча какие-то нежные слова, Вика впервые отказала ему, сославшись на жару и нездоровье. И через три дня улетела в Москву.

Встречал Вику водитель Игоря. Из аэропорта сразу поехали в Шульгино, и все грустные мысли исчезли, едва она увидела бегущего ей навстречу Сережу. Его радость была так заразительна, что Вика счастливо рассмеялась, обнимая малыша и слушая торопливый рассказ обо всех его детских новостях. Ирочка попыталась увести ее к себе, но ничего не получилось. Все разговоры потом, когда Сережа ляжет спать. И поцеловав недовольную дочь, предложила поучаствовать в их жизни, помочь собрать новый набор Лего. Ирочка, вздохнув, отправилась с ними в детскую, но видя, что Вика не отвлекается на разговоры с ней, заскучала и ушла.

Игорь приехал с работы пораньше, и его искренняя радость была приятна Вике. Ужин прошел весело. Ирочка забавно рассказывала о последних новостях светской жизни, Игорь и Вика смеялись. Когда Ира хотела, она могла быть интересной и остроумной. Так что Вике не пришлось притворяться радостной и оживленной, ей действительно было хорошо с ними. А зайдя пред сном в детскую и поцеловав внука, она ушла в свою комнату, совершенно забыв о неприятностях последних дней.

Утром ее разбудил Сережа.

– Вика, вставай, пойдем кота кормить.

– Какого кота, солнышко? Рано еще…

– Нет, не рано, а то кот уйдет, и ты его не увидишь. Вставай, Вика, я тебя все утро жду.

Вика взглянула на часы, одиннадцать утра.

– А ты почему не на занятиях, Сережик?

– Папа разрешил не ходить, потому что ты приехала. Сегодня ничего интересного нет – два урока рисования и английский. Лучше я с тобой поиграю, вставай, Вика, вставай, – торопил ее Сережа.

– Да подожди, дай мне одеться. А про какого кота ты говоришь? Придумываешь?

– Да нет же, Вика. Кот настоящий, большой, полосатый… Он к нам в гости приходит, а мы его угощаем. Я тебе хочу показать.

– Ты иди, малыш, а я умоюсь и приду. Через десять минут, хорошо?

Сережа убежал, и Вика пошла в душ. Вот смешной, кота какого-то придумал! Она улыбнулась и удивилась, что на душе так легко и спокойно. Все, что произошло неделю назад, помнилось как-то расплывчато, Вике даже не хотелось думать об этом. Успеется, не так уж это важно. И опять удивилась. В тот злосчастный день, когда увидела Стаса в ресторане, казалось, рухнул ее мир… И вот бежит с Сережей кормить пришлого кота, оживленно болтает по телефону с Томкой, Аликом, Вероникой, предвкушая встречу с ними и радуясь этому.

Алик слегка обиделся, что Вика не позвонила ему, договорились же – он ее встретит. Ну, ясно, что хотелось сразу к Сереже, но тогда он надеется увидеть ее завтра. Что Вика хочет – ужин в ресторане или изысканный обед в Дубках? Нет, ей, конечно, хочется в Дубках. А что за изыски? Вареники? Какие вареники! Что у Викуси за страсть к детсадовской еде? Никакой Оксаниной стряпни! Завтра торжественный обед, форма парадная, а Кузе повяжут бант. Вика посмеялась, хорошо, хорошо, она согласна, а музыкальный вечер? Будет и вечер, все, как обещано…

На следующий день, уговорив Сережу ехать на занятия и пообещав взять его к Кузе в ближайшее воскресенье, Вика собралась в Дубки. Недавно Алик выразил недовольство ее внешним видом. Почему она приезжает так, словно они собрались идти в поход? Не ее это стиль – джинсы, рубашка, кофтенка на пуговицах. Вика возмутилась, какая кофтенка? Это кашемировый жакет от Шанель, дорогущие джинсы и ботинки Прада. Да Прада или Гуччи, ему все равно – это не Викино. Платья на бретельках, высокий каблук или узкое, обтягивающее… Глупо прятать такую фигуру в джинсы. Женщины влезли в кроссовки и удивляются, что на них не обращают внимания. Ну да, зато мужики ходят в косметические кабинеты, колют ботакс и в упоении наряжают себя – дорогого и единственного. Да, он согласен – это тоже перебор, но все-таки пусть Викуся приезжает к нему нарядная, ведь для него это маленький праздник. Тогда пусть Кузя не бросается на нее и не слюнявит ей юбки! Алик смеялся, он наденет на Кузю маску, что же делать, если собака похожа на хозяина, а по-другому не умеет выразить свою радость.

Поэтому, собираясь, Вика надела узкую юбку модного цвета фуксии, серый с розовым шелковый топик, приталенный сиреневый жакетик и серые замшевые туфли на шпильке. Сверху накинула тонкое серое пальто и, придирчиво оглядев себя в большом зеркале, осталась довольна.

Когда ворота раздвинулись и она въехала во двор, то увидела Кузю, рвущегося к машине. Его крепко держала за ошейник Оксана. Вика поздоровалась и стала трепать Кузины уши и подставлять ему руки, чтобы он облизывал их, а не пальто. Пес повизгивал от радости и норовил лизнуть Вику в лицо.

– Вот ведь как! Другие приезжают, он сидит, ждет, хвостом повиляет, что, дескать, рад, рад. А вас, Вика, чует, когда только подъезжаете, так и бросается к воротам, не удержать. Вы идите, я подержу, а то он испачкает…

– Да жалко его бросать, Оксана. Вон он как урчит от удовольствия, – смеялась Вика.

– Да он так и будет урчать, пока его за ухом чесать. Вы идите, а я почешу, он любит. Сегодня-то я не на кухне, Алексей Борисович сам управляется. Все из ресторана доставили, я только на стол накрыла, – легкая обида прозвучала в голосе Оксаны.

Алик встретил ее в холле. Как всегда элегантный, улыбающийся. Помог снять пальто.

– Привет, родная, – обнял и поцеловал в висок. – Какая ты красивая! Иди, мой руки и проходи в гостиную. Я через минуту, только вино открою.

В гостиной был накрыт стол, горели свечи. На рояле стояла ваза с желтыми розами, на столе в плоской вазочке – маленькие кремовые розочки с белыми герберами. Красиво. Как он умеет все продумывать…

– Ну что, красавица, как у тебя с аппетитом? Обед из французского ресторана, пять перемен с десертом. У нас недалеко новый ресторан открылся. Повар француз и неплохой. Сейчас оценишь.

– А какой десерт?

– Эх ты, лучше бы поинтересовалась, каким вином я тебя, буду угощать. Смотри, это «Гран Крю Классе» две тысячи первого года. Чудесное вино. Садись, Викуся. – Алик налил вино в большие широкие бокалы и сел. – Ну давай, с приездом…

Вика взяла бокал за тонкую ножку, сделала глоток, Алик вопросительно посмотрел на нее.

– Вкусно. Но ты знаешь, я не особо разбираюсь в дорогих винах. Изысканный букет, насыщенный цвет, легкая терпкость, приятное послевкусие… Что там еще говорят обычно?

– Молодец! – Алик улыбнулся. – Так и надо говорить, никогда не ошибешься.

Он снял с блюда крышку и предложил:

– Давай начнем с фуа-гра?

– Огласите весь список, ты что-то про десерты говорил, а пять перемен это слишком много для меня. Особенно фуа-гра.

– Но порции-то небольшие, это тебе не Оксанин борщ в пятилитровой кастрюле. Фуа-гра, раки под соусом, суп из персиков и белого вина, ягненок под хересом, твой любимый шоколадный мусс и черничный пирог.

– Внушительно. Особенно суп из персиков, никогда не ела. Ну, положи одну гренку и чуть-чуть фуа-гра.

– Давай, родная, за тебя. За твою красоту, за твою улыбку, за этот прелестный сиренево-розовый цвет и за твои длинные ножки в чудесных туфельках. Ты – само совершенство, я очень рад тебя видеть.

– Ты льстец! – засмеялась Вика. – Надо же, все заметил до самых туфель. Что значит профессиональный соблазнитель. Бедные молоденькие мымры, как они беззащитны против тебя!

– Нет, Викусь. То, что я говорил тебе, я говорю только тебе. Все это правда, ты такая – одна на свете. Давай, за тебя!

– Я тоже рада тебя видеть, – Вика выпила вино, и Алик налил ей еще.

– А что у тебя под этой крышкой? Загадочный суп из персиков?

– Подожди, не гони картину, еще закуски не закончились.

Он поднял крышку.

– Оцени красоту!

– Ух ты, даже жалко есть, но от фаршированных раков ни за что не откажусь, – Вика протянула тарелку.

Раки оказались удивительно вкусными, суп из персиков необычно нежным. Алик открыл вторую бутылку. Под смех и разговоры вино пилось легко. От ягненка Вика отказалась, лучше десерт. Пришла Оксана, убрала со стола, принесла сладкое и спросила:

– Чай сделать, Алексей Борисович?

– Нет, спасибо, Оксана. Мы под шампанское. Вы отдыхайте, я потом сам чай заварю, если захотим.

– Кузю покормила, воды ему налила. Тогда я пойду к себе, Алексей Борисович?

– Идите, идите. Спокойной ночи.

Они пересели на диван, и Алик разлил розовое шампанское. Вика любила розовое.

– Ну, за вас, Алексей Борисович, за ваше гостеприимство. Так странно слышать это Алексей, никак не привыкну…

– Мне тоже странно слышать, когда тебя называют Викторией Львовной.

– А меня так никто и не называет.

– Нет. В Шульгино водитель называет и этот неприятный тип, помощник вашего Игоря.

– А, Вадим… Это его партнер, правая рука. Мне он тоже не нравится. Но Виктория и Вика еще как-то близко. А Алексей и Алик…

– А как, по-твоему, меня должны называть? Алешей? Где ты видела еврея с именем Алеша? Или Леха? Нет, мы все Алики, – он рассмеялся и наполнил Викин бокал. – Давай, Викусь, за то, чтобы жизнь тебя всегда радовала.

– Хотелось бы, но всегда, наверное, не бывает?

– Бывает. Главное, правильно настроиться. Все у тебя хорошо, моя девочка. За тебя!

– И за тебя. За то, что мне всегда хорошо с тобой, – Вика выпила, и он снова наполнил ее бокал. – Божественный напиток, а ты не пьешь.

– Ты же знаешь, малыш, я равнодушен к шипучке. А ты пей, я рад, что тебе нравится.

– Поиграешь мне сегодня?

– Ну конечно. Что сыграть для начала?

– Давай семнадцатую, ты обещал.

– Да не вопрос, для тебя что угодно.

Алик сел за рояль, задумался на минуту и стал играть. Зазвучала тревожная музыка первой части. Вика слушала с замиранием сердца, пока мелодия не стала плавной, задумчивой… Она смотрела на Алика, лицо его было спокойным и почти прекрасным. Почему его считают некрасивым? С годами он изменился, исчезла резкость, вспыльчивость, Вика давно уже не замечала той злой искорки в его глазах, которая не предвещала ей ничего хорошего. Ироничность стала легкой и мягкой. Да, он очень интересный. Вместо длинных, прямых волос короткий ежик с легкой сединой на висках. Алик отпустил усы и бородку, как у Никиты. И эта маленькая, аккуратно подстриженная бородка с сединой очень шла ему. Он рано поседел, но Вике это нравилось. Двадцать лет назад был язвительным мальчишкой, чего только не говорил ей в приступах ярости и ревности. Вика улыбнулась и выпила шампанское. Зазвучало веселое рондо, руки Алика летали над клавишами, это была ее любимая часть, и она наслаждалась музыкой. И вот все стихло. Вика не сдержалась и зааплодировала.

– Браво. Потрясающе! Как же ты стал играть! Ну почему ты бросил музыку? Ну как же, Алик! Так обидно. Это лучшее исполнение Бетховеновской «Бури», которое я слышала.

– Ну, Вика, перестань! Сыграно неплохо, потому что тема близка мне – переживания неразделенной любви, – он усмехнулся. – Но до лучшего далеко. Как эту вещь играли Нейгауз-старший или Рихтер! Вот это было исполнение…

– Не прибедняйся. Знаешь же, что талантлив. Сам говорил, что твой профессор так и не простил тебе, что ты ушел.

– Да, старик был кремень! Считал предателем, три года вкладывал в меня, а я бросил. Только на восьмидесятилетии своем снизошел до разговора со мной. Сказал: «Дурак ты, Алексей, мог быть лучшим. Андрей с Колей за тобой шли, а посмотри на них! Исполнители с мировым именем!» Но все-таки обнял меня, может, и простил – не знаю. Жалко старика, гениальный пианист был.

– Вот видишь, кем ты из-за своей лени не стал.

– Да там много всего было, Викусь. Так уж совпало. Конечно, хотелось гулять, по кабакам таскаться. А как представлял, что надо работать по много часов в день, и так всю жизнь, заметь. Каждый день… как-то не очень бодрила эта мысль. Я тогда с Никитой познакомился, и мы начали свой бизнес, деньги появились. У меня английский хороший был, а у него не очень. Так что я иностранцев окучивал. Таскал их по мастерским, подвалам, продавал картины, светился, конечно. Ну и прихватила меня контора. Не на валюте, слава богу, а так, на ерунде. Я тогда джазом увлекался, старик на меня ногами топал, когда я шутки ради ему свои аранжировки Моцарта демонстрировал. А прихватили меня в «Интуристе» с альбомом Арта Тэйтума и Гила Эванса, я знакомому журналисту заказывал, и он привозил. Давал ему деньги, он покупал пластинки, кое-какие шмотки, книги. Вот в тот раз, кроме пластинок, две книги издательства «Посев» были – Мандельштам и Цветаева. Хорошо, что стихи, а не Солженицын. Отец при всех своих связях еле отмазал. Но все равно нервы помотали. Стучать предложили, а я отказался – не мое это. Ну и сказали прямым текстом, чтобы о карьере исполнительской, о гастролях заграничных даже и не мечтал. В лучшем случае в ресторане лабать буду или в провинции в музшколе. Плюнул я на все это, двадцать лет было, сопляк, но с характером. Армия мне не грозила, отец давно уже справку сделал. Устроил на теплое место, и начали мы с Никитой большие деньги делать. Но я уже научен был, осторожно работал. Проверялся как Штирлиц. Вот такие дела, Викусь, – Алик невесело усмехнулся, подошел к ней и налил шампанское. – Пей, моя девочка.

Вика взяла в руки бокал, засмеялась и нараспев прочла:

Пей, моя девочка, пей, моя милая,

Это плохое вино.

Оба мы нищие, оба унылые,

Счастия нам не дано.

– Дальше забыла, но это вино прекрасное. За тебя, милый, за твой талант.

– Дальше? А дальше вот:

Нас обманули, нас ложью опутали,

Нас заставляли любить.

Хитро и тонко, так тонко запутали,

Даже не дали забыть… —

закончил Алик.

– Нет, это не про нас, так мне не нравится. Вот лучше:

Пей, моя девочка, пей, моя милая,

Сладкое это вино.

Оба мы счастливы, встретившись сызнова.

Вместе нам быть суждено.

– Да, так лучше, – кивнул он. – Ты – мой маленький рифмоплет.

– Да. Обычный рифмоплет, ничего за этим нет, а у тебя музыка, – грустно сказала Вика и, помолчав немного, продолжила:

Я – рифмоплет, я просто рифмоплет,

И к звездам невозможен мой полет.

А жизнь бьет влет, годами напролет.

Я – рифмоплет, я бедный рифмоплет.

– Нет, Викусь, ты очень талантлива. Я всегда говорю – пиши. Пиши, только без шуточек.

– Не знаю. Как-то не пишется, – задумчиво сказала она, а потом, улыбнувшись, прочла:

И с прозой не сложился мой роман.

Я – графоман, я просто графоман.

Перо, бумага – сладостный обман.

Я – графоман, я бедный графоман.

Алик засмеялся, взял ее руку и поцеловал.

– Смешная моя девочка! Когда ты родилась, все окрестные феи натащили в твою колыбель столько разных даров – выбирай любой. А ты тут придумываешь, грустишь о чем-то. Хочешь, поиграю еще?

– Очень хочу.

Алик вернулся к роялю, сел, посмотрел на Вику.

– Гершвина хочешь? «Рапсодию в блюзовых тонах»?

Вика кивнула, и он заиграл. Она много раз слышала «Рапсодию» в разном исполнении, и то, как играл Алик, было необычно – лирично и чуть печально. Закончив, он посмотрел на Вику.

– Ну как?

– Чудесно. Мне очень нравится.

– Да, хорошая вещица получилась. Не Цфасман, конечно, но неплохо. Я кульминацию немного изменил, заметила?

– А раньше ты Гершвина никогда не играл.

– Вернулся к своим студенческим увлечениям. К тому, за что меня старик ругал. Сейчас играю много джазовых вещей, вообще много играю. Времени-то свободного полно. Вот послушай еще.

Он заиграл незнакомую Вике вещь. Джаз классический, но она точно не слышала этого. А у них в арт-кафе были очень сильные джазовые исполнители. Красивая вещь. Даже слезы наворачиваются. Алик просто гений. Вот дурак, как он мог бросить музыку. Когда закончил, она спросила:

– Что это было? Никогда не слышала раньше.

– Это старая вещь, да я еще переделал немного. Чик Кориа «Бразилия», но в моей аранжировке. Нравится?

– Ты еще спрашиваешь? Видишь же, до слез… Счастливые вы, музыканты… Можете своей игрой пробуждать в людях такие чувства! Я думаю, только музыка действует так сильно. На меня, во всяком случае. Как ты мог отказаться от этого, не понимаю? Сделал из призвания хобби, обидно!

– Да ладно, Викусь, что сделано, то сделано. Я ни о чем не жалею. Жил, как хотел, сам все решал, мне нравится моя жизнь. Играю для себя, вот для тебя, просто для удовольствия. Могу себе позволить. А слава? Заманчиво, конечно, но это такая зависимость! И рабский труд. А хочется быть свободным. Нет, все правильно. А что ты загрустила, маленькая? Давай выпьем за этот вечер, за твое возвращение…

– Да ты же не пьешь, бокал вон полный…

– Я себе виски немного плесну. Пойду только лед принесу.

Он вышел. Вика задумчиво смотрела на огонь в камине. Вся ее тоска, мысли о Стасе, о Нью-Йорке – все исчезло. Ей было хорошо, спокойно, не хотелось двигаться и не хотелось, чтобы вечер заканчивался.

«Как там Воланд говорил? Праздничную полночь всегда приятно немного продлить», – подумала она. Вернулся Алик со стаканом и ведерком льда.

– Положить тебе лед? – спросил он, наливая ей шампанское.

Вика покачала головой. Он сел в кресло напротив и поднял стакан.

– Ну давай, радость моя, за все хорошее.

Вика выпила, поставила бокал, он качнулся, и она едва успела подхватить его.

– Кажется, мне хватит, что-то я сегодня увлеклась. Позвоню в Шульгино, чтобы за мной водитель приехал.

– Да брось, Викусь, тебе надо расслабиться. За руль точно не стоит садиться, но можешь остаться здесь. В гостевой спальне все чистое. Завтра поедешь. Посидим еще, поговорим, – он встал, подошел к камину и подбросил полено. – Что-то у тебя глаза грустные. Случилось что-нибудь, Викусь?

– Нет, это от музыки. И вообще вспомнилось всякое хорошее. От музыки всегда так.

– Что же тебе вспомнилось, моя королева?

– Ну, какая я королева, – улыбнулась она. – Даже не королева-мать, а уже королева-бабушка. Уходит все.

– Вот еще! Это ты от грустных мыслей придумала. Во-первых, ты за двадцать лет нисколько не изменилась, все это видят. У тебя генетика хорошая. Нина Сергеевна на семьдесят никак не выглядит, так, лет на пятьдесят… и бабушка твоя старушкой никогда не была. Такая у вас порода. Даже наша красотка Томка слегка сдала, чуть располнела, лицо усталое. Стрессы, грим, ночные эфиры… Вероничка немного потускнела, а ты нет. Во-вторых, любимые женщины не имеют возраста. Им всегда двадцать. Вспомни зверевские портреты Асеевой. Златокудрая красавица.

– Ну, ты молодец, сравнил. Асеевой девяносто восемь лет было. А Толя твой – юродивый, хоть и гений, мало ли что ему мерещилось.

– Вообще-то Оксане Михайловне семьдесят четыре бы ло, когда они познакомились, и разница у них меньше тридцати лет, но это неважно. Он ее видел молодой. Она была его музой, а музы старыми не бывают. Я был у нее в Перхушково пару раз в начале восьмидесятых. Удивительная интеллигентность, тонкость… Нет, она старухой не была, а была Толиным спасением. Недаром он умер вскоре после нее.

– Алик, милый, только давай сейчас не будем спорить о гениальности Зверева или Плавинского. Помнишь, какие скандалы ты мне устраивал из-за них, обвиняя в невежестве и тупости?

– Дурак был, прости, – Алик невесело усмехнулся. – Сам во всем виноват. Все могло быть по-другому, если бы не мой гнусный характер. Обижал тебя, оскорблял из-за всякой ерунды, ставил бесконечные условия, или – или… Самоуверенный болван, с задранным кверху еврейским носом.

– Ну вот еще новости! Никакой ты не болван. И не самоуверенный, а уверенный – это разные вещи.

– Ты просто добрая, Викусь, не хочешь никого обижать. Если бы я был чуть мудрее, то могли все эти годы быть вместе. Если бы мог обходить острые углы так же мудро, как ты. Помнишь, в одном из твоих любимых романов неудачник Эшли Уилкс говорит Скарлетт, что Мелани – его единственная сбывшаяся мечта? А я такой удачливый, уверенный могу сказать, что ты – моя единственная несбывшаяся мечта. Вот так, Викусь.

Он встал, взял из ведерка бутылку и налил в бокал. Потом отошел к камину, поворошил угли и бросил еще полено. Вика сделала глоток и посмотрела на него. Алик стоял, облокотясь на каминную полку, и задумчиво смотрел на огонь. «Облокотясь, уставясь в жар каминный…» – вспоминала она, и по спине пробежала дрожь от этих воспоминаний. Сочи. Первая ночь.

– Алик, помнишь, ты как-то сказал, что любил меня отчаянно и еще как-то… очень красиво, но я забыла это слово. Помнишь?

Он отвернулся от камина, посмотрел и улыбнулся. Такой высокий, стройный и по-новому красивый. Налил себе в стакан виски и вернулся к креслу. Сел, помолчал, задумчиво глядя на Вику, и сказал:

– Отчаянно? Да, так и было. Можно сказать тысячу слов о том, как я любил тебя. Но всякое отчаяние со временем проходит, забывается. Я всегда люблю тебя, только уже без отчаяния. Когда-то у нас полыхали нешуточные страсти, я обижал тебя, причинял боль все из-за этого отчаянного желания владеть тобой единолично, разрушить твой семейный мирок, отнять тебя у Стаса. Но все прошло, и я бесконечно благодарен судьбе, что в моей жизни есть ты. Благодарю за эти вечера, за то, что ты приезжаешь такая красивая, сидишь, слушаешь мою игру и на глазах у тебя слезы. Ты – самый дорогой для меня человек. Ты и Анюта. А на отчаянные страсти я больше не способен, Викусь, хватит. Поэтому меня вполне устраивают легкие, необременительные связи с молодыми мымрами, – он рассмеялся. – А для души у меня есть ты. Моя вечная Муза, хотя не уверен, что у дельцов бывают музы.

– А ты никакой не делец, Алик. Ты музыкант и поэт, у тебя просто обязана быть Муза. Пусть это буду я.

– Договорились. Музыкант – спорно, но возможно. А насчет поэта ты погорячилась. Я в жизни не написал ни строчки, повторяю чужое. Но ты – моя Муза, длинноногая девчонка в мини-юбке и в высоких замшевых сапогах. Такой я тебя увидел двадцать лет назад. За тебя, моя Муза!

Они чокнулись и выпили. У Вики слегка закружилась голова, от воспоминаний или от вина. Было грустно, но грусть была сладкой, приятной…

– Викусь! Опять глаза на мокром месте? Что-то у нас сегодня такой грустно-мрачный вечер? Это я на тебя тоску нагнал. Ну-ка давай поднимем градус настроения! Сейчас что-нибудь веселое сыграю. Пей, моя девочка, это плохое вино… – засмеялся он и долил ее бокал.

Сел к роялю, подмигнул Вике и стал играть вариации на тему рок-н-ролла, потом джаз и опять рок. С каждой минутой настроение не только поднималось, но взлетало.

Вика отбивала ритм каблучком, покачиваясь в такт на диване. Заиграв знаменитый «Рок вокруг часов», Алик встал и играл, отстукивая такт ногой.

– Викусь, покрутись, что сидишь? Давай! – весело улыбаясь, крикнул он ей.

И Вика, скинув туфли, стала танцевать в ритме зажигательной музыки. Ей было весело, хотелось двигаться, смеяться и даже подпевать.

– Давай, давай, медвежонок мой неуклюжий, тряхнем стариной! – подбадривал Алик, извлекая из рояля какие-то немыслимые звуки, никакого отношения к Биллу Хэйли уже не имеющие. Это была феерия рок-н-ролла, казалось, еще немного, и старый рояль тоже начнет подпрыгивать в такт.

Вика смеялась, она знала, что движется легко и красиво. Про медвежонка он так, шутки ради. Когда Алик закончил, она без сил повалилась на диван.

– Ох, не могу, голова кружится! Пить хочу.

– Шампанского?

– С ума сошел, я и так еле на ногах держусь. Просто воды.

– Хочешь, чай сделаю? Или кофе?

– Нет, не надо. Воды налей, только холодной.

Вика чувствовала, что голова кружится не от танцев, просто слишком много выпила сегодня. Надо идти спать. Алик принес стакан воды со льдом и лимоном. Вика выпила, и стены перестали плыть перед глазами.

– Все, Алик, пойду спать. Устала я от твоих танцев.

– Зато я тебя развеселил немного.

– Это точно, – засмеялась она. – Ты знаешь, как поднять настроение.

– Проводить тебя наверх, Викусь?

– Обижаешь! Я, конечно, напилась, но не до такой степени, чтобы дорогу не найти.

– Ну, ладно, иди, ложись. А я пойду Кузе воды налью, он, наверно, всю уже вылакал. Камин догорит, и я тоже отправлюсь спать. Спокойной ночи, малыш.

Он подал ей руку, помогая встать, поцеловал в щеку и вышел из комнаты. Вика не стала надевать туфли, понимая, что может не справиться с этим, и осторожно пошла к лестнице. «А почему, собственно, несбывшаяся? К черту несбывшиеся мечты! Любите вы усложнять, Алексей Борисович», – подумала она. Да и вообще что-то он слишком много и красиво говорил сегодня о любви и сам же эту любовь поставил под запрет. Вот дурачок! Зачем ему короткие и необременительные связи, когда у него есть она. В конце концов, похоже, что только он один ее по-настоящему любит.

Вика прежде никогда не оставалась ночевать у Алика в доме, но расположение комнат знала хорошо. Большая спальня хозяина с ванной, одна гостевая с двуспальной кроватью, где иногда ночевали его родители, еще одна, где ей предстояло провести ночь, и санузел с душем. Ей в голову пришла озорная мысль сделать Алику сюрприз, подарить ему эту ночь. Он такой красивый и так любит ее! А как он сегодня играл! Это для нее. Он все делает для нее. Может, они вообще созданы друг для друга? Конечно, поэтому им так хорошо вместе. Стас, семья… Глупости все. Эх, Стас, зачем он так? Алику вот только она одна и нужна.

Вика сбросила юбку и, переступив, оставила ее на ступеньках, поднялась еще и сбросила шелковый топик. Потом села и, стянув колготки, положила их стрелкой по направлению к спальне Алика. Сняла кружевные трусики и, подумав, повесила на дверную ручку спальни. «Он – эстет, ему понравится…» – подумала Вика.

Больше на ней ничего не было. Она зашла в комнату, нашарила выключатель и прошла к кровати. Откинула часть покрывала и одеяла, подумала, что надо выключить свет, но сил не было, и она легла. Потолок вдруг начал бешено кружиться над головой, замелькали яркие пятна, и Вика провалилась в глубокий, беспробудный сон.

Проснувшись, не сразу сообразила, где она… Голова болела, в горле пересохло. С трудом открыла глаза, огляделась и увидела на столике высокий стакан с водой. Выпила залпом, вода была кислой от лимона, но в голове прояснилось. Вспомнила вчерашний вечер, свой сложный подъем по лестнице, с раздеванием и застонала, вот дура! Она была в спальне Алика, но совершенно одна. И ясно, что в этой кровати никто, кроме нее, не лежал. Покрывало откинуто наполовину, и вторая половина осталась гладкой, нетронутой. На кресле аккуратно лежали ее вещи, скромно свисали колготки, и наивно белело кружево трусов. Туфли стояли рядом. На спинку наброшен белый махровый халат.

«Господи! – подумала она. – Что я делаю? Ну, разве можно так напиваться в гостях! Даже и у Алика».

Сползла с кровати, увидела на полу белые махровые тапочки, надела и потянулась за халатом. Перед глазами опять поплыли стены, но Вика поморгала и стены стали на место. Холодный душ взбодрил, дрожа, она растерлась полотенцем, оделась и спустилась вниз. По лестнице шла осторожно, колени слегка дрожали. Алик был в кухне.

– А, проснулась, соня! Как ты, малыш? Голова не очень? Садись, я тебе сок морковный выжал, пей.

– Не хочу морковный, мне бы чашечку кофе.

– Хочешь, не хочешь – кто тебя спрашивает? Пей сок, это полезно. А кофе сейчас сварю.

От сока действительно полегчало.

– А ты где спал? Извини, я, кажется, твою кровать заняла.

– Я говорил, давай провожу! А кто-то уверял, что трезв, как стекло. Ничего, я в другой комнате лег. Не буду же я беспокоить мое пьяное сокровище. Хотел сначала тебя перенести, но ты так сладко спала – жаль стало. Спала, как несчастный, замученный ребенок. Свернулась клубочком на самом краешке… – улыбаясь, рассказывал Алик, разливая кофе в чашечки.

После кофе Вика стала собираться. Алик предложил пойти погулять и поехать после обеда, но Вика отказалась. Скоро Сережа с занятий вернется, она хочет до этого успеть. Вчера не виделись, а он ее ждет. Взяла кусок сыра для Кузи и вышла с Аликом во двор. Пес прыгал от радости, норовил лизнуть Вику в лицо, съел сыр и не давал ей отойти. Алик крикнул Оксане, чтобы подержала, и пошел с Викой к машине. Обнял ее, поцеловал и спросил:

– Ты когда в город поедешь? Давай до субботы с Сережей, а вечером пойдем на хороший концерт. В Большом зале Луганский играет в субботу. А потом поужинаем. Договорились?

Вика пробормотала, что посмотрит, созвонятся, и Алик, взяв в руки ее лицо, поцеловал еще раз и сказал:

– Викусь, не думай о грустном. Все хорошо. Ты самая лучшая, самая красивая. Единственная, поняла?

– Поняла, – ответила она, садясь в машину, и помахала ему рукой. – Ну, все, поехала, созвонимся.

По дороге невесело размышляла, действительно ли Алик подумал, что она перепутала комнату, или из врожденной деликатности сделал вид? Вспомнила трусики, призывно повешенные на ручку двери, и застонала. Какая же идиотка! Нет, надо бросать пить. Так все было хорошо, эта музыка, Алик – чего она напилась? Все из-за Стаса. Слава Богу, что Алик – умнее ее. Хороши бы они были, проснувшись в одной постели. Ужас!

В Шульгино приехала раньше Сережи, переоделась, позвонила Томке, договорились встретиться завтра вечером в Брюсове. Потом поговорила с Анной Степановной, пообещала заехать на днях. Набрала номер дачи, но тетя Ната не ответила. Странно. Позвонила маме, спросила, разговаривала ли она сегодня с тетей Натой.

– Да, Ната в больнице, Викусь. Я ее на обследование положила. На даче нет никого.

– А что случилось, мамуль? Она что, заболела?

– Не знаю. Но не нравится мне что-то. Ты заметила, как она похудела за лето? В обморок упала недавно, слабость эта постоянная. Я ей сто раз говорила, чтобы не возилась с этим вареньем, компотами – не слушает. Ни на что не жалуется, но я же вижу, что-то не в порядке. Пусть обследуют, анализы сделают. На той неделе все будет ясно. Можем завтра к ней заехать. Ты утром домой поедешь?

– Да, провожу Сережу на занятия и поеду. Из дома позвоню и договоримся, когда за тобой заехать. Целую, мамуль, до завтра.

До вечера провозилась с Сережей. Гуляли, рисовали, собирали трансформеры из Лего. Причем Сережа собирал быстрее Вики, а потом, смеясь, помогал ей ставить детали на место. Вечером она сама купала и укладывала его, рассказывала историю про добрых и злых монстров. Сережа добавлял подробности, история получилась длинная, с хорошим концом, хотя малыш требовал, чтобы победили злые монстры. Но Вика уговорила его, что добрые всегда сильнее. А когда он заснул, пошла к себе, сказав Ирочке, что устала, не будет ждать Игоря и ужинать не хочет.

Ира возмутилась, она не пошла никуда, чтобы провести вечер с Викой, а та опять целый день с Сережей и даже вечером посидеть с ней не хочет.

– Ириш, я правда устала. Завтра съезжу домой, надо в больницу к тете Нате, а послезавтра приеду и буду с тобой. Не обижайся, солнышко. – И поцеловав дочь, легла спать.

Вид тети Наты поразил Вику. Вроде всего месяц не виделись, но она заметно изменилась. Тихая, но всегда энергичная тетя лежала бледная, безразличная ко всему. Казалось, под одеялом и тела-то нет. Спрашивала Вику про Стаса, Анечку, Сережу, но как-то вяло, без интереса, как будто думала о чем-то своем. Когда они уходили, сказала тихо:

– Забрали бы вы меня из больницы, Ниночка. Что я тут лежу? Дома мне лучше, все-таки дела отвлекают от грустных мыслей. Да и умирать дома легче.

Мама стала убеждать тетю Нату выкинуть все эти мысли из головы, ничего с домом не случится, успеет она туда. Сейчас обследуют, подлечат, и поедет домой. Тетя печально кивала, мол, делай, как знаешь. Вике было грустно, тетя Ната в больничной палате выглядела старенькой и слабой, а ведь только на пять лет старше мамы. Нина Сергеевна рядом с ней казалась не сестрой, а дочкой. Она завезла маму домой и поехала к себе.

Вечером приехала Томка, и Вика повеселела. Смеясь, подруга рассказала последние новости из жизни телезвезд, забавно изображала известных и знаменитых гостей своего ток-шоу. Потом обсудили Викины новости. Рассказав про Стаса, она ждала Томкиной реакции, шуточек, острот, но подруга молчала.

– Ну что делать-то, Томусь? Что молчишь?

– Да как-то неожиданно. Даже не знаю, что сказать. Уж от кого-кого… Обидно, конечно. Ну ладно, когда тебя нет месяцами, тогда еще можно понять, для здоровья. Все живые люди. Но при тебе? Даже странно. Вот тебе и образцово-показательный муж! Переживаешь, Викусь?

– Сначала очень, а сейчас как-то улеглось. Как будто не со мной было. Он каждый день звонит, а я только два раза ответила. Когда приехала и сегодня про тетю Нату рассказала. Разговариваю с ним спокойно, а нежности нет. Когда его номер высвечивается – не отвечаю, не хочется.

– Ну, ничего, Викусь, я уверена, что Стас тебя любит, а ошибиться каждый может. Кто его знает, что он там обсуждал с этой бабой? Молодец, что не стала ничего выяснять. Мудрая ты все-таки, я так не могу. Сразу начинаю орать, права качать, собирать вещи. Это, наверно, от отсутствия воспитания.

– Да нет, Том, я тоже сначала хотела все высказать, хорошо, что он телефон отключил, как чувствовал. А когда с Аликом поговорила, легче стало, решила уехать, и как-то пропало желание выяснять.

– Хорошо, что у тебя такая выручалочка есть. Вот уж он, бедняга, прикипел к тебе намертво. Ты с ним-то виделась уже?

– Виделась – не то слово. Это, Тома, тысяча и одна ночь! Расскажу – не поверишь!

И Вика рассказала все в подробностях, не щадя своего самолюбия. Томка сначала улыбалась, а после окончания Викиного рассказа расхохоталась.

– Ну, Велехова, с тобой не соскучишься! Ты, значит, решила его осчастливить, а он в кусты. Не принял такого подарка. Ночь любви с женщиной своей мечты! Дела, дела… Затейники вы оба, двадцать лет прошло, а вы все развлекаетесь.

– Ну что ты смеешься, Томка, лучше посочувствуй. Я утром как дура последняя выглядела, а он на коне и весь в белом.

– Нет, Викусь, это же надо! Ну и фантазия у тебя! Еще и трусики на дверь повесила, чтобы у того все сомнения исчезли. Ой, не могу, умру… – И Томка опять расхохоталась.

– Том, ну что веселого? Как теперь себя с ним вести? Он меня в субботу на концерт пригласил и поужинать, а я не знаю, что делать. Чувствую себя полной идиоткой. Весь вечер говорил о любви, осыпал меня комплиментами, с такой нежностью смотрел, несбывшаяся мечта… Я его пожалела, хотела какую-то радость доставить, а он не воспользовался случаем.

– Викусь, я бы с удовольствием сказала тебе в утешение, что наш Казанова завязал с этим делом, но общеизвестно обратное. Блудит, подлец, и блудит красиво. У меня редакторша в группе, молодая, красивая, умная. Знает, что я с ним дружу, и второй месяц плачет мне в жилетку. Алик повстречался с ней летом, свозил в Испанию и бросил культурно и деликатно. А она переживает. Губы раскатала, думала, что всерьез у них. Влюбилась и такие пикантные подробности своего недолгого счастья рассказывает, что лучше тебе и не знать. Прямо круче него и мужика на свете нет. Мне девку жалко, а чем я ее утешу? Рассказать, что моя лучшая подруга навсегда отбила у него охоту к серьезным отношениям? А уж тебе-то, дорогуша, никакие дополнительные отношения с ним совершенно не нужны. Он говорил о любви, но ясно дал понять, что ты его Муза, любовь у вас возвышенная и грязный секс с этим светлым чувством не имеет ничего общего. А ты спьяну решила поискушать его. Хорошо, что не пыталась срывать с него одежды, как жена Потифара с Иосифа Прекрасного. Представляешь, если бы он вырвался, оставив у тебя в руках сии одежды? – Томка рассмеялась.

– Да, Том. Что-что, а утешить ты всегда умела, спасибо.

– Да, ладно, Викусь, брось, шучу я. Надо же тебя как-то развеселить. А если честно, то никакой Алик здесь ни при чем. Все из-за этой истории со Стасом. Тебе просто захотелось отомстить. Доказать самой себе, что стоит бровью повести и господа офицеры штабелями будут складываться у ног. Что, скажешь, нет?

– Да ну тебя, Томка, всегда все опошлишь. Вовсе не из-за Стаса. Просто такое настроение было. Ты бы слышала, как он играл! Гений! Музыка – великая сила. Старые чувства. Да и не так уж я была пьяна. А ты, кстати, заметила, как Алик изменился? Как ему идет короткая стрижка, бородка эта… – мечтательно проговорила Вика.

– Велехова, прекрати. У тебя вид, как у кошки перед миской сметаны. Не нужно тебе ничего этого. Не порть того, что есть. Платоническая любовь – это даже оригинально. Никогда в нее не верила, но вы оба чокнутые со стихами вашими, с музыкой – у вас всякое может быть. Алик – последний романтик, ему нужна Прекрасная Дама. Из всех кандидатур ты идеально подошла для этой роли. Так оставь его играть в эту игру. Ты же понимаешь, сегодня – молодые девки, завтра тоже, а через десять лет? Семья не его стихия, тут Алик прав. Выходит, кроме тебя у него никого нет. Конечно, он тебя любит, кто спорит? И поверь, Викусь, счастье, что ты не вышла за него замуж. Он бы бросил тебя, как всех остальных, зуб даю. Я тебе это и раньше говорила, когда вы были в безумном романе. Его просто заело, заклинило только потому, что не удалось вырвать тебя у Стаса. Вот и вся разгадка возвышенных чувств. Он придумал себе несбывшуюся мечту и упивается этим… Плюс музыка, стихи и твое полнейшее сопереживание всему этому. И Алик вполне счастлив. Для тела у него море молодых баб, а для души – прекрасная любовь к Викусе. И тебе совсем неплохо, рядом человек, который ради тебя готов на многое – это правда. Цени и радуйся. А мужиков – море! Да тебе и ходить далеко не надо. Этот герой гангстерских фильмов из Кемерово вокруг тебя вьется, вот с ним и отомсти Стасу.

– Ага, все дела брошу и побегу. Только его мне не хватало для полной деградации.

– А напрасно, Викусь. Ты просто не хочешь к нему присмотреться. Он совсем не так прост и примитивен. Хороший мужик, качественный, у меня глаз наметанный. Недаром твоя Светка его забыть не может. Ты тут, конечно, в роли тещи – это минус. Но с другой стороны, кто от такой барышни откажется, даже если она чья-то теща?

– Вот и я о том же. Только что один отказался, а другой изменил. Не хватало еще гангстера, чтобы Ирка с Игорем изумились, как Сережкина бабуля чудит. Сорок пять, Томочка, пора перестать делать глупости.

– Да мы с тобой ягодки еще! – засмеялась подруга. – Что же, что бабуля? Раз вы с Иркой такие быстрые. Как там твой любимец, обрадовался?

– Еще как обрадовался, зайчик мой! Со слезами в город отпускал. Завтра к обеду обещала вернуться. Скоро день рожденья. Иришка опять грандиозный праздник затевает. Так что погуляем, Томусь.

– А что? Ирка – молодец, умеет организовать все красиво. И заметь, всегда весело, хоть публика самая разная собирается. Способная, конечно, с хорошим вкусом и хороша до неприличия. Помнишь, какая родилась? Без слез не взглянешь, страшненькая, слабенькая, ты ее жалела… Анюта-то картинка была. Как она там, в замужестве?

– У Анечки всегда все хорошо, характер золотой. Дэвид ее обожает, и она счастлива. Это у Ирки моей проблемы, недовольство, обиды. Ко всем претензии…

– Ну, знаешь, с такой красотой, да еще и характер ангельский хочешь? Так не бывает.

– Мать она никудышная, Сережа ее совсем не интересует.

– Жаль, конечно, Викусик, но, значит, не дано. Ирка ваша вообще кроме себя мало кого любит. Тебя разве что?

– Да это не любовь. Собственничество какое-то. Вот Анечка любит! Всегда хочет что-то хорошее сделать для меня, для Стаса. Заботливая, нежная, на всех ее хватает. Странно, Том, но Ирка, пожалуй, больше привязана к моей маме. Во всяком случае, мама имеет на нее хоть какое-то влияние.

– Ну, к Нине Сергеевне трудно относиться без респекта. А с Игорем как? Его-то она любит?

– Нет. По-моему, она на любовь к мужику не способна, слишком зациклена на себе.

– А так не скажешь… на людях вроде все хорошо у них. Игорь влюблен по-прежнему или поостыл?

– Не знаю, Томусь, по-моему, он ее тоже уже не любит. И я его не виню, трудно любить мою Ирочку.

– А любовник у нее есть, как ты думаешь?

– Вот этого не знаю. Она со мной не откровенничает. Анюта все рассказывает, как подружке. Даже смешно. А Ирка – нет. Но дома она редкий вечер бывает. Если с Игорем не выходит, то с друзьями. Компания у нее – сплошь бездельники, детки богатых родителей или такие же жены богатых мужей. Игорь приходит поздно, Ирке скучно, она молодая, погулять хочется, все понятно. А насчет любовника? Может быть, от случая к случаю. А чтобы что-то серьезное, сомневаюсь. Мужикам тоже чувства нужны, а не красивая упаковка. Но Игорь к ней хорошо относится, вроде никаких ссор, скандалов не слышала. Он Сережу очень любит. Может, ради него Ирку терпит? Да он и дома редко бывает. Приходит вечером – ее нет. Уходит – она спит.

– Вот уж точно говорят: маленькие детки – маленькие бедки, а большие… – Томка замолчала, задумавшись.

Вике вдруг стало неловко, что она обсуждает с ней жизнь своих детей и внука. Родить ребенка подруге так и не удалось, хоть она и пыталась. Было два выкидыша. Вика знала, что, несмотря на свой легкий, веселый характер, Томка очень переживала из-за этого. У мужа двое детей и двое внуков, но с ней они не общались. Володя сам ездил к ним, и Томку это обижало. Но понять его можно, что же ему с детьми не видеться, если у них с Томкой отношения не сложились? И Вика перевела разговор на предстоящий праздник, зная, что подруга любит повеселиться в хорошей компании. Обсудили, в чем пойдут, посплетничали о приятельницах. Томка села на своего конька, острила, язвила, и Вика успокоилась. Значит, у подруги все в порядке.

Через неделю сообщили результаты обследования тети Наты. Неоперабельный рак. Четвертая стадия, метастазы. Месяца два, от силы три. Если будут боли, колоть обезболивающее. Больше ничего сделать нельзя. Вика и Нина Сергеевна потрясенно молчали.

Узнав, что ее выписывают, тетя Ната повеселела, ожила, рвалась домой и даже слушать не хотела о жизни в городе. Ира предложила нанять квалифицированную сиделку, чтобы жила на даче. Радостное оживление тети Наты пройдет через несколько дней, и оставлять ее одну нельзя. На кого там надеяться, на соседей? Ира была права, но как тетя Ната отнесется к этому? Сразу догадается, что дело плохо. Разрешила эту ситуацию верная Люба: она будет жить на даче и приезжать к Нине Сергеевне пару раз в неделю, помочь с хозяйством. Люба по-прежнему жила на Спиридоновке. С сыном и внуком виделась два-три раза в год, когда сын приезжал к ней. Нина Сергеевна даже уходила в это время, чтобы не высказать все, что она о нем думает. Знала, что Люба отдает им все заработанные деньги на подарки к праздникам. Ее не осуждала, но отношением сына к Любе возмущалась. Тот, впрочем, был уверен, что матери повезло и она живет, как у Христа за пазухой.

Тетя Ната отмахивалась, что это они придумали? Что она, калека? А как же Ниночка без Любы? Но видно было, что довольна и даже всплакнула, обнимая Любу. Настроение у Вики и Нины Сергеевны было совсем не праздничным, но праздник приближался, и Сережа ждал его, расспрашивая Вику, какие будут сюрпризы. С Аликом она виделась несколько раз. Возила к нему Сережу, чтобы тот поиграл с Кузей, ездили к Никите и Веронике в Жаворонки, ходили на концерт и в ресторан. Алик вел себя, как обычно, нежно-шутливо. Как будто ничего не случилось, и Вика успокоилась. Может быть, действительно решил, что она перепутала комнаты, выпив лишку? Стас регулярно звонил и один раз даже попытался выяснить, почему Вика так изменилась к нему. Он чем-то ее обидел? Она разлюбила его? Поняла, как мало он ей дал любви и внимания? Вика спокойно и отстраненно отвечала, что ничего не изменилось, просто настроение сейчас такое из-за тети Наты, не до нежностей… Стас грустно соглашался и спрашивал, какие у Вики планы к Рождеству. Какие уж тут могут быть планы. Не до Рождества.

Ирочка целый день была занята подготовкой к празднику. Гостей будет много, надо, чтобы и утренник, и вечер для взрослых был интересен всем. В общем, находилась в своей стихии, поэтому была веселой и оживленной.

Приехали родители Игоря, и Вика старалась, чтобы они больше времени проводили с Сережей, понимая, как им этого хочется. Она уезжала, объясняя малышу, что должна помогать маме готовиться к празднику, а он поиграет с бабушкой и дедушкой. И Сережа, смирившись с отсутствием Вики, с удовольствием проводил время с ними.

Детский праздник начался в двенадцать часов, и впечатлений у маленьких гостей было столько, что родители с трудом забирали перевозбужденных детей в седьмом часу вечера. Для праздника Ира сняла целиком загородный клуб недалеко от Шульгино. Вечером гости съезжались к восьми, и Вика едва успела переодеться после детского карнавала. Сережа капризничал, не хотел без нее ложиться, и ей пришлось несколько раз заходить к нему с уговорами.

Вечер, как и детский утренник, был продуман до мелочей. Цветы, сервировка, меню, музыка – в этом Ира была практически профессионалом. Умела создать легкую праздничную атмосферу с первых же минут, поэтому ее праздники всегда пользовались успехом у любителей тусовки, а таких здесь было множество.

У них за столом всегда было оживленно и весело. Никто из ее друзей не потерял интереса к хорошему застолью, и не потому, что были профессиональными рассказчиками и шутниками, а просто пока еще с удовольствием встречались и общались друг с другом. Вика много танцевала, чаще всего с Аликом и кемеровским Сашей. Гангстер, как называла его Томка, хоть и сидел за другим столом, часто подходил к ним, присаживался, шутил, острил, был приличен и цивилизован. Раздражал он только Алика, но это уж было личное. А так Саша был вполне симпатичен всем. И относился он к Вике уже без того навязчивого и напористого внимания, как в начале их знакомства. Саша приезжал в Москву по делам довольно часто, всегда бывал у Игоря в Шульгино, и Вика относилась к нему без всякого раздражения. Видела, что нравится ему, но старалась держать дистанцию, чтобы не допустить никакой фамильярности. Вика знала, что Игорь и Саша очень близки, и ей не хотелось обижать лучшего друга зятя пренебрежительным невниманием. Поэтому она относилась к Саше с ровным и спокойным дружелюбием, тем более что со временем он стал ей вполне симпатичен. И он изменил отношение к Вике, старался при ней сдерживаться в выражениях, вообще вести себя прилично. «Культурно», – смеялся Игорь, которого забавляла ситуация. Но он же и выручал Вику, если видел, что Саша чересчур завладевал ее вниманием. Отвлекал друга или уводил Вику. Вот и на этом вечере, заметив, что Саша слишком часто приглашает ее танцевать, он предложил прогуляться в зимний сад. Там расположилась более солидная публика, уставшая от шума и музыки. Вика якобы зачем-то нужна Нине Сергеевне.

– Что, Виктория, утомил вас Санек?

– Немного есть, – улыбнулась она.

– Ну что поделаешь, он ваш поклонник. Вы для него – идеал.

– Не преувеличивайте, Игорь, он и слов-то таких не знает.

– Ну, это вы напрасно. Согласен, что он малообразован, но совсем не примитивен. У вас сложилось о нем немного неправильное мнение. Он совсем не так прост.

– Да я и не считаю его примитивным. Странно, я уже не в первый раз слышу, что он не так прост. Мои друзья тоже так считают, а мне он кажется таким простым, без царя в голове рубахой-парнем.

– Ох, это обманчивое впечатление. Я его знаю, сколько себя помню, в одном дворе жили. Он всегда такой был, прикинется этаким веселым простачком, душа нараспашку, а потом – хоп и, как тигр в прыжке… Хищник! И всегда выходил победителем.

– Звучит устрашающе, – засмеялась Вика. – Это вы говорите о его отношениях с женщинами?

– Да нет. С женщинами как раз все в рамках. Зачем ему прыжки? Они сами на него вешаются. Со школы еще. Он ведь женился раньше всех. На однокласснице. Она залетела, ну и он, как порядочный… Потом второго парня родила. Жили не очень. Ну, сами понимаете, как с Сашкой жить! Бабы, друзья, пьянки-гулянки, дела опасные… Кому понравится? Ругались. Он как-то собрался уходить от нее, а Наташка на подоконник, мол, прыгну. Он посмеялся, давай! А она вниз. Третий этаж, но упала неудачно, позвоночник повредила. Восемь лет уже в инвалидном кресле, ходить не может. Куда он только ее не возил! За границу и в санатории разные. Переживал жутко. Себя винил. Ну и все. От нее теперь – никуда. Бабы бабами, а семья – святое. Хотя и не любит Наташку. Счастья нет, но не бросит никогда. Из-за чувства вины и долга. Вот так.

– Ну и ну! Никогда бы не подумала, что он способен на такое самопожертвование. Думала, этакий веселый, безответственный любитель острых ощущений. Тихая, покорная жена, никуда ее с собой не берет, дом, кухня, дети, а сам живет в свое удовольствие. А у него вот такая история. Даже жалко его, бедного.

– Ну, жалеть-то не стоит. Во всем остальном он удачлив. В делах, в бизнесе своем – акула. Любого пополам перекусит. А человек и друг – настоящий. Стержень в нем крепкий. Не предаст, не продаст. Не то, что москвичи. Не в обиду вам скажу, Виктория, но жидковаты москвичи против наших, кемеровских. За копейку продадут.

– Ну не все же такие, Игорь.

– Не все, но большинство. Я же не ваших друзей имею в виду, а тех, кто в бизнесе крутится. Хотя образованны, костюмчик, манеры – все как положено. Смотреть приятно, но доверять не стоит.

Игорь взял с подноса у подходившего официанта два бокала шампанского и протянул один Вике. Они остановились у большого, во всю стену аквариума перед входом в зимний сад.

– Но понятно, что вам, конечно, ближе такие, как наш Вадим. Вот он вполне комильфо, как Ирка выражается.

– Нет, Игорь, как раз Вадим мне совсем не нравится.

– Не нравится? А почему? – заинтересовался Игорь.

– Ну, не то чтобы не нравится по какой-то определенной причине. Просто несимпатичен. По-моему, он создал какой-то образ и старается вжиться в него. Но иногда не получается, глаза выдают. Хотя он быстро справляется с собой и опять становится этаким безукоризненным джентльменом. Но я бы ему-то как раз и не доверяла.

– Вот как? А вы наблюдательны, Виктория. Редкость для красивой женщины. А еще добры и умны. Прямо кладезь достоинств. Повезло мне с тещей.

– Что здесь про тещу? Новый анекдот? – спросил подошедший сзади Вадим, и Вика вздрогнула от какого-то неприятного ощущения.

– Нет. Это я говорю, что хорошая теща – лучшее приданое жены. А потому я удачно женился, – обернувшись, ответил Игорь.

– Да ты вообще везунчик. И в любви, и в делах, к чему бы это? И жена – красавица, и теща удивительная, и сын – наследник. Как говорил Остап Бендер: «С таким счастьем и на свободе?» Тьфу, тьфу, – засмеялся Вадим.

Вика слегка улыбнулась.

– Ну, поговорите о своих мужских делах, не буду мешать.

– Куда же вы, Виктория Львовна? Я хотел выпить с вами.

– Успеем, Вадим, еще не вечер. Пойду к своим, посмотрю, как они…

Вика немного посидела с папой, мамой и родителями Игоря, поговорили о Сереже, и она вернулась в шумный зал. Веселье шло полным ходом. За столом остались только Никита с Вероникой и Володя, остальные танцевали. Вика подсела к ним, и Никита стал рассказывать о поступлении Кита в престижный лицей и о своем участии в этом сложном процессе. Рассказывал серьезно, но Вика не могла сдержать смех. Вероничка, улыбаясь, говорила, чтобы она не верила ни одному слову, все придумал от начала до конца, ничего такого не было. Вернулись Томка с Сашей, и он сразу же пригласил Вику танцевать. Она поискала глазами Алика. Он танцевал с какой-то девицей из Иркиного окружения. «Горбатого могила исправит», – подумала Вика, заметив, как оживленно он что-то нашептывает своей партнерше и как та прижимается к нему молодым роскошно-силиконовым телом. А может, и не силиконовым, а натуральным. Вика танцевала с Сашей и думала, что у этого лихого, шумного весельчака, оказывается, своя драма. Несчастливый брак, из которого нет выхода. Саша рассказывал Вике какой-то смешной случай из своей жизни, но, почувствовав, что она не слушает, замолчал и заглянул ей в глаза.

– О чем задумалась? Устала или грустишь? – Саша ко всем обращался на «ты», и Вика уже привыкла к этому.

– Нет, не грущу. Задумалась о том, что вы совсем не такой, каким стараетесь казаться.

– А что я опять не так сделал? Ты извини, если что…

– Да нет, Саша, – она улыбнулась. – Я совсем в другом смысле. В хорошем.

– А… ну тогда я рад, если в хорошем. Я для тебя, Вика, что хочешь, могу сделать. Только захоти. Вот чего ты хочешь? Есть у тебя какая-нибудь мечта, что ли?

– Да. Я бы выпила чашку чая, – засмеялась она.

– Да ну, я ведь серьезно, – разочарованно сказал Саша.

Потом она танцевала с Аликом. Хотела пошутить, что он времени зря не теряет, охмуряя Иркиных подружек, но потом передумала. Алик не делал секрета из того, что встречается с девушками не старше тридцати. Какое ей, собственно, до этого дело? У них любовь платоническая, какие бы дифирамбы он ни пел Викиной красоте и неповторимости. Это, конечно, приятно слушать, только не нужно никому. Такая жалость! Бедная красивая Викуся. Ягодка сорокапятилетняя…

– О чем задумалась? – задал ей тот же вопрос Алик. Только голос другой, более нежный.

– О жизни, о странностях любви, да, в общем, ни о чем серьезном, – улыбнулась Вика.

– Это кемеровский ковбой навеял тебе мысли о странностях любви?

– Звучит смешно, но именно он. Косвенно, конечно, не имея к этому отношения.

– Викусь, ты осторожнее с этим лихим мачо. Не нужно тебе ничего этого.

– Чего именно, Алик?

– Викусь, ты девочка нежная, порывистая, с романтическими фантазиями. А этот парень туп, груб и примитивен. Не замечаешь, как он смотрит?

– Нет. А как он смотрит?

– Взглядом собственника. Как на вещь, которая принадлежит лично ему.

– Ну, это ты, положим, выдумал. Ничего такого в его взгляде нет.

– Со стороны виднее, поверь. Потом, это выражение может понять только мужчина. Таким взглядом один самец предупреждает другого, что место занято.

– Ух, ты! Как у вас, самцов, все сложно. А ты на кого смотришь таким взглядом? На ту, в голубом, с роскошной силиконовой грудью.

Вике показалось, что Алик смутился.

– Я ни на кого так не смотрю, и ты это прекрасно знаешь. Я тебя предостерег совершенно серьезно, а ты все в фарс превращаешь.

– Ну не буду, не буду, извини. А если тебе не нравится, как Саша на меня смотрит, ты вызови его на дуэль, – предложила она, сделав при этом простодушно-наивное лицо.

Он взглянул на нее и рассмеялся.

– Дурочка ты моя. Комедиантка. Нет, правда, Викусь, держись от него подальше, так мне спокойней будет. Тогда и дуэль не понадобится.

– Уговорил. Буду держаться поближе к тебе, поскольку ты – единственный и бескорыстный хранитель моей чести и достоинства.

Алик внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал.

В субботу Игорь с Сашей устроили в Шульгино шашлыки. Гостей не было. День был необычно теплым для середины октября. Вика с Верой Ивановной сидели в беседке, глядя, как Сережа с дедушкой играют на газоне в футбол. Сначала Василий Петрович пропускал мячи в свои ворота, чтобы порадовать внука, но Сережа играл азартно, и дед, разгорячась, тоже стал забивать голы. Они шумно спорили, и Вера Ивановна, качая головой, сказала:

– Что старый, что малый. Не может уступить.

Вика улыбнулась.

– Да нет, все правильно. Если играть, то по-честному. Сережа и так неплохо управляется с мячом.

– Да. Игорька напоминает. Он такой же ловкий был. Не дозовешься, когда во дворе мяч гоняли.

– А он и похож очень на Игоря.

– Да. Точно как тот в детстве был. Только жаль, что не на Ирочку, она такая красавица!

– Ну, вот еще! Зачем же мальчику такая красота? И очень хорошо, что на отца похож.

Ирочки дома не было, уехала с друзьями, и Вике было неловко за нее. Родители в понедельник уезжали с Сашей в Кемерово, могла бы посидеть денек дома…

К игрокам присоединились Игорь с Сашей, и шума прибавилось. Вика заметила, что взрослые играют всерьез, не делая скидки на Сережин возраст. Когда он в очередной раз упал, она не выдержала и подбежала к нему.

– Ты не ушибся, солнышко? Где болит?

Разгоряченный Сережа, потирая ушибленное колено, помотал головой.

– Нет, не болит. Ты иди, Вика, не мешай. Ты же зритель.

– Вы все-таки поосторожнее с ребенком, – попросила она подошедшего Игоря.

– Да все нормально, не переживайте. Как ты, сына, в порядке? – спросил он, потрепав Сережу по плечу.

– Нормалек, – серьезно ответил малыш, и Вика с Игорем улыбнулись. Словечко было из лексикона Саши.

Когда пришла Ольга звать Сережу обедать, малыш решительно запротестовал, он хочет с папой есть шашлыки.

– Да пусть останется, – ответил Игорь на вопросительный взгляд воспитательницы.

Вика с удовольствием смотрела, как Игорь кормит Сережу и с каким аппетитом тот ест мясо, помидоры и запеченную в фольге картошку. «Наверно, так и надо с мальчиком. А то мы трясемся над ним, с ложки кормим. Молодец Игорь, жаль только, что дома лишь по выходным бывает», – подумала она. И тут же вспомнила про Иру. Даже когда та дома, к Сереже это не имеет отношения. Что есть мать, что нет. После обеда Игорь повел уставшего перепачканного Сережу домой. Вера Ивановна с мужем тоже ушли в дом.

Саша сварил в турке на углях кофе. Они пили и тихо разговаривали. Он начал рассказывать о своих сыновьях, о том, что жена больна, а он мотается с делами, дома бывает редко. Пацанам, конечно, нужна мужская рука, а то брошены на домработниц и учителей. Старшего пора уже отправлять куда-нибудь за границу, в Англию, скорее всего, а жалко. Тогда совсем его видеть не будет. Саша был необычайно тих и задумчив, и Вика слушала его, не прерывая. Надо же человеку выговориться. И он, под сочувственное молчание, рассказал, что женат неудачно, любовь давно прошла, но жена – инвалид и он ее никогда не бросит. Да и какая разница! Все жены одинаковы. Таких, как Вика, все равно нет. Он и не знал, что такие бывают. Вика попросила не говорить на эту тему. К чему? Смешно. Она на восемь лет старше. У них у каждого своя жизнь. Да ерунда это все, при чем здесь возраст? Просто дата в паспорте. А по жизни Вика молодая, красивая, нежная… Ему вот никогда такие не встречались, а она про возраст какой-то придумывает. Да он бы для нее что угодно! Вика смеялась, но было приятно слышать эти простые, искренние слова. Давно она такого не слышала. Алик говорит, но все его слова и чувства слишком изысканны, похожи на мираж. Красиво, но не греет. А от Сашиных слов на душе стало тепло. Он стал просить Вику пойти с ним завтра поужинать. Подарить ему вечер. Просто побыть с Викой. Поужинать, погулять по Москве. Послезавтра он улетает. Елки, да он уже столько лет мечтает просто пойти с ней вдвоем куда-нибудь! Всегда видятся на людях. Неужели это так сложно? Он старается, старается. Ради нее на что угодно готов, а она всегда так официально с ним. На «вы» и все такое прочее. Он, конечно, не умеет так красиво говорить, как ее друзья, но все-таки не совсем уж лох какой-то, чтобы с ним пойти куда-то стыдно. Не хочет в ресторан, он – пожалуйста, куда она захочет, и в театр готов, и в кино… Вике стало смешно, и она, неожиданно для себя, согласилась.

Следующим вечером они ужинали в красивом ресторане, и ужин прошел вполне непринужденно. Саша грамотно распоряжался насчет вина и еды, был вечелым и довольным, рассказывал забавные случаи из своей бурной молодости. После ужина они действительно пошли гулять. Вика давно не была в Замоскворечье. Все так изменилось, кругом дорогие рестораны и элитные новостройки. Саша показал на один из этих домов, у него там квартира. Хочет Вика посмотреть, как он живет, когда приезжает в Москву? Вика понимала, чем все кончится, но ей вдруг стало все равно. У нее хорошее настроение, она выпила вина, ей тоже хочется любви и нежности. Чем уж так опасен этот симпатичный мачо? Она уверена, что ей он никогда не причинит вреда. Как Светик говорила? «Настоящий, таких больше не делают, такие только на местах остались…» Ее все предают. И Стас, и Алик. Пусть будет мачо…

И ей было хорошо с ним. Саша удивил не бурной страстью, какой она ожидала, а тихой, неторопливой нежностью. Нежностью очень сильного человека к слабому, беззащитному. Именно так она чувствовала себя в его объятиях. И поняла, что боялась этой грубой страсти, о которой мечтательно рассказывала когда-то Светик. И была благодарна Саше, что было совсем по-другому. Неторопливо, без слов и криков. А потом он, любуясь ею, гладил и целовал плечи, руки, спину и говорил:

– Какая ты красивая. Совсем как девчонка-подросток. Кожа нежная, нежная, как у ребенка. В одежде ты похожа на женщину, а так – нет. Как будто школьница, десятый класс, третья четверть, – он засмеялся. – Мне даже не по себе немного. Как будто я соблазнитель несовершеннолетних. А ты что-то придумывала насчет возраста, дурочка маленькая. – И опять целовал ее тело.

Когда они оделись и Саша стал строить планы на свой ближайший приезд, Вика перебила его.

– Саша, пожалуйста! Не надо, ладно? Никаких продолжений не может быть. Ты сам прекрасно понимаешь.

– Почему? – на его лице было такое изумление, что Вике даже жаль его стало.

– Потому. Не надо строить никаких иллюзий. Я тебе очень благодарна за этот вечер, но это все. Ты просил один вечер. Один, да? – она посмотрела на него, и он кивнул. – Ну, вот и хорошо. Этот вечер был? Был. А остальное надо забыть. Все будет, как прежде. Видишь, я с тобой на «ты», будем друзьями, но не больше.

– Да я не понимаю, почему? Вика, ты что? Нам так хорошо вместе. У меня ни с кем так не было никогда. Я же знал, что ты другая, не как все. Почему мы должны расстаться?

– Ой, Саш, ну не надо. Какое расставанье? У нас с тобой ничего нет и не было. Просто мы оба были нужны друг другу сегодня. И я уверена, что ты настоящий мужик, не слюнтяй какой-то и слово свое держишь, тебе можно верить.

– При чем здесь слово какое-то, Вик, не пойму?

– Нет, Саш, слово надо держать. Мы оба хотели провести вместе только один вечер. Вот и все. Как ты говоришь? За базар отвечу? – она улыбнулась и погладила его по щеке. – Не хочу быть смешной. Ты друг моего зятя. У каждого своя жизнь. Тебе в моей нет места, у меня свои заботы. А у тебя и без меня проблем хватает. Так что никаких продолжений – это никому не нужно.

– Мне нужно, Вика, я так…

– А мне нет, – жестко оборвала она. – И дай слово, что никогда не напомнишь об этом вечере. Вызови мне такси, поздно уже…

Саша еще долго уговаривал изменить решение, приводил какие-то доводы, пытался говорить о своих чувствах, но Вика осталась непреклонна. Она не сожалела о своем поступке и не винила себя за легкомыслие. Все было хорошо, прекрасно, но страсть и темперамент Саши ей не нужны. Как бы молодо она ни выглядела, ее золотые денечки остались в прошлом. У нее просто нет душевных ресурсов для него. Все занято родными и любимыми. А Саше нужно много, очень много, и она не в силах ему это дать.

На следующий день позвонила Анечка, узнать, какие у Вики планы по поводу папиного дня рождения. Она приедет? Сережин праздник прошел, а у папы юбилей поважнее – пятьдесят пять лет. Они с Дэвидом готовятся. Конечно, таких банкетов, которые Ира устраивает пятилетнему Сереже, они не могут делать, но все равно стараются, чтобы праздник получился. И она может остаться до Рождества, это было бы чудесно. А к Новому году вернется в Москву. Вика молчала, обдумывая. Может, поехать? Но потом вспомнила про тетю Нату. Куда там ехать. Тетя Ната почти не встает. Как можно оставить маму одну со всем этим? И сказала Ане, что вряд ли получится. Она бы очень хотела приехать, но как оставить бабушку одну? Тетя Ната может умереть в любой момент, какие уж тут юбилеи. Слава Богу, что Сережин прошел спокойно.

– Но, мама, так нельзя! – возмущалась Аня. – Ты не была на папином пятидесятилетии, тогда родился Сережа. Сейчас ты не можешь приехать, потому что умирает тетя Ната. Но мы-то еще живы, и ты нужна нам.

– Анечка, родная, что ты говоришь! Я же не из-за собственных прихотей. Я просто не могу уехать, пока это не закончится. Тетя Ната тает на глазах. Как ты можешь!

– Извини, мамуль, мне правда очень жаль, и я переживаю, ты не думай. И бабулю мне жалко, и тебя. Но и папу жаль. Он так одинок и так тебя любит. Всегда, всегда ждет, а ты всегда уезжаешь. Неправильно это, мамуль. Я бы так не смогла с Дэвидом… Ты ведь любишь папу?

– Люблю я и папу, и тебя, и всех вас, но так обстоятельства сложились, Анюта, не сердись на меня. Приеду, как только все закончится. Сразу и приеду.

– А мне кажется, что эти обстоятельства зовут Иркой. Она всю жизнь отрывает тебя от папы. У нее своя семья, симпатичный муж, чудесный малыш, роскошь вокруг, а ей все мало. Ей еще надо, чтобы ты при ней всегда была.

Разговор оставил тяжелый осадок в душе. Может, слетать дней на десять? Вика задумалась. Слетать, конечно, можно, но она ведь к мужу летит, а не к друзьям на юбилей. К мужу, с которым так странно рассталась месяц назад… Не может же она каждую ночь ссылаться на головную боль. Обида это или уязвленное самолюбие, но видеть Стаса, а тем более ложиться с ним в постель, не хотелось. Но Анечке этого не объяснишь… Нет, не поедет! Пусть пройдет время, пока она не готова относиться к Стасу по-прежнему. Тем более что и причина у нее достаточно серьезная. Она не настаивает на их приезде в Москву, понимает, что работа, дела, перелет. Да и неизвестно, когда будут эти похороны… Бедная тетя Ната! Но уж сама-то она точно должна быть здесь и заниматься всеми печальными хлопотами.

За этими мыслями застал ее вернувшийся Игорь. Ирочки дома не было, и он попросил Вику составить ему компанию, очень хочется чаю, устал. Вика предложила ужин, но Игорь отказался, ужинал в городе. Они пили чай и разговаривали о Сереже, как он провел день. Игорь заметил, что Вика рассказывает о своем любимце без обычного оживления, и спросил:

– Вы чем-то расстроены? Вашей тете хуже?

И Вика рассказала ему о разговоре с Анечкой, о ее обиде за отца… А как она может поехать? Тетя Ната с трудом встает, обезболивающее колют. Мама хочет на дачу переехать, пожить там пока… Люба, конечно, член семьи, но мама переживает. И она сама должна ездить к ним хоть два раза в неделю. Как тут уехать?

– Все правильно, Виктория. Конечно, вы должны быть здесь, с Ниной Сергеевной и тетей. Но и Станислава Михайловича поздравить нужно. Я думаю, может, мы с Ирой слетаем на недельку? Сережу можно взять. Замена, конечно, неравноценная, – он улыбнулся. – Но все-таки дочь и внук как-то утешат юбиляра. У меня и подарок уже приготовлен от нас всех.

Вика про себя вздохнула. Фантазия Игоря не шла дальше последней модели часов известной марки. На все торжественные даты он дарил дорогие швейцарские часы.

– Не знаю, Игорь, нужно ли везти Сережу на несколько дней. Но конечно, Станислав Михайлович будет очень рад, если вы приедете.

– Ну, можно без Сережи, пусть дедушка сам приезжает к внуку, – улыбнувшись, сказал он. – Так я буду заказывать билеты и отель.

– Зачем вам отель, Игорь? Дом пустой.

– Нет, Виктория, Ирка любит отели. Да и мне удобнее. Зачем мы будем Станислава Михайловича стеснять? А вы не переживайте. Все ведь понятно, не можете вы сейчас ехать.

Они проговорили до позднего вечера. Сначала о Сереже. Игорь винил себя, что не хватает времени на сына. Он старается все выходные проводить с ним, но это, конечно, мало. Вечера вот никак не получается освобождать. То одно, то другое… А у Иры, к сожалению, нет никакого интереса к сыну. Когда-то надеялся, что, повзрослев, она изменит свое отношение к ребенку, но, увы… Такая способная, да просто талантливая, могла бы свое дело организовать, он бы взял на себя все начальные расходы… Нет, не хочет ничем заниматься, только развлекаться. А компания ее, так… бездельники, золотая молодежь. Он усмехнулся. Но больше всего его беспокоит Сережа. Когда Виктория здесь, то все в порядке. Она занимается с ним, он чувствует ее любовь. Ведь никакие няни и учителя не заменят родного человека.

– Ужасно эгоистично звучит, но не уезжайте от нас, Виктория, – попросил Игорь. – Когда вы здесь, то все сразу становится на свои места. Всем хорошо: и Сереже, и Ире, и мне.

– Не уеду, – пообещала Вика. – Так и буду здесь сидеть, пока меня муж из дома не выгонит. Зачем ему такая жена? Какой от нее толк?

– Да уж, сказал, не подумав. Но тогда хоть приезжайте почаще…

– Приезжайте почаще, живите подольше… – засмеялась Вика. – Вы видите, Игорь, что мне и так здесь как медом намазано, возле Сережи. Кажется, я и девчонок своих так не любила, как его. Или мальчики такие особые существа?

– Да ну, какие там особые! Нет, девчонки лучше. Я бы очень хотел дочку, красивую, как Ирка. Ох, уж я бы ее избаловал! Но дочка – это для нашей Ирочки уже перебор.

– Да уж, сомнительно. Хотя, может, годам к тридцати…

– А может к сорока… – улыбнулся он. – А вы любили своих детей? Вы же молоденькая, как Ирка, были.

– Любила, Игорь. Не особо, что умела, Люба и мама мне во всем помогали. Но я их так любила! Особенно Ирочку. Анечка красотка была и спокойная, ее все обожали, ревновали друг к другу. А Ирочка моя гадким утенком росла, болела все время, я ее с рук не спускала и отойти не могла. Она никого, кроме меня, не признавала. Может быть, это я ее так разбаловала.

– Странно. Вы такая любящая, нежная… Анечка – чудесная, добрая девушка, Нина Сергеевна хоть и строга, но тоже всех вас любит. В кого Ира такая равнодушная?

– А вы любите Ирочку, Игорь? Извините за нескромный вопрос, но может быть, в нем заключен ответ на ваш.

– Даже не знаю, что сказать. Женился по любви, влюблен был страшно, вы же видели… Хотел, чтобы она была счастлива. Но вы правы, я никогда не задумывался, счастлива ли она. Думал, живет, как хочет, все у нее есть, наверно, довольна. Меня больше беспокоило, что она к Сереже равнодушна. А наши с ней отношения… Что вам сказать? Бывают лучше, – он помолчал, потом сказал: – Если вдруг мы расстанемся, обещайте, что не оставите Сережу.

– Что, у вас все так плохо с Ирой? – испугалась Вика.

– Нет, это я так, на всякий случай. Просто буду спокоен, если вы рядом с ними. Обещаете?

– Ну конечно, Игорь. Только не забывайте, что вы Сереже нужны больше, чем я. Знаете, как он выходных ждет? Папа, папа… Так что не пугайте меня.

– Да нет, это так, к слову, не бойтесь.

Игорь с Ирой слетали в Нью-Йорк. Вика поздравила Стаса по телефону. Старалась придать голосу нежности. Странно, но те интонации и слова, которые непроизвольно появлялись, когда она слышала его голос, сейчас подбирались с трудом. Но опыт не подвел, и она сумела сочинить довольно трогательное поздравление. После возвращения Игорь рассказал, что все было красиво, весело, люди собрались приятные и Станислав Михайлович выглядел вполне довольным. Ирочка лишь пожала плечами – так, ничего особенного. Вот если бы папа приехал сюда, она бы устроила настоящий праздник. Обещал прилететь на Новый год, если мама не вернется к этому времени.

– Но ты же не собираешься пока туда, мамуль? Пусть папа сам приедет, нечего тебе мотаться туда-сюда. У меня тоже юбилей намечается, надеюсь, никто не забыл? Хочу что-то грандиозное придумать, чтобы всех вас удивить.

– Удивишь, удивишь, Ириша. Еще четыре месяца впереди, успеешь что-нибудь придумать, ты у нас мастер. Ну, я пошел спать, устал с дороги, а завтра на работу. Спокойной всем ночи.

Он ушел, а Вика спросила:

– А ты не забыла, что юбилей не у тебя одной? Ты с Анечкой говорила на эту тему?

– Да говорила, говорила. Но ты знаешь нашу американку, всегда работа, всегда дела. Вообще-то они, как воспитанные люди, должны теперь приехать к нам. Отдать визит, так сказать.

– Ну, если ты приглашала ее таким ироничным тоном, то ясно, что она сошлется на дела.

– Да нет же, мамуль, я была милой, приветливой и очень всем понравилась, – Ирочка засмеялась. – И Аньку с Дэвидом приглашала, соблюдая все правила этикета, как нас бабуля учила. Аньке не к чему было придраться, я была мисс Дружелюбие. Она обещала, а Дэвид был, по-моему, в полном восторге от этой идеи.

– Эх ты, мисс Дружелюбие! Иди спать, – Вика, улыбаясь, поцеловала дочь.

Тетя Ната умерла в конце ноября. Народу на похоронах было немного, в основном соседи по даче и бывшие коллеги по школе. Но Алик с Томкой приехали. Алик предлагал свою помощь, Вика отказалась. Сейчас всем занимается ритуальная фирма, даже поминками. Покончив с печальными хлопотами, стали думать, что делать с домом. Присматривать за ним в зимнее время некому. Конечно, хорошо бы проводить там два-три месяца летом, как обычно. Но что потом? Нина Сергеевна вздыхала: столько красивых вещей, картин, как все бросить? Залезут, испакостят, ограбят. Ира уговаривала дом продать. Земля в Клязьме дорогая, тридцать соток на полмиллиона потянут… А лето проводить можно за границей, у моря. Игорь каждый сезон снимает дом, а живут только Сережа с Ольгой. Они с Игорем наезжают редко, мама тоже от силы месяц проводит, а бабуля с дедулей так и не выбрались ни разу из-за своей дачи. Продать ее и забыть про все эти хлопоты. Все было разумно, но расставаться с домом жалко. И Вика там выросла, и девочки. Нина Сергеевна грустила, и Вика не знала, как быть. Игорь посоветовал поставить дом на охрану и подумать до лета. Так и сделали.

Причин оставаться в Москве больше не было, но и ехать не хотелось. Сначала Вика решила лететь после дня рождения Алика, уехать до этого – значило обидеть его. Но после дня рождения тянула, не решаясь заказать билет, тем более Стас собирался приехать к Новому году. Его пригласили в Женеву на конференцию, и он надеялся, что Вика после праздников поедет с ним. В общем, планы были расплывчатыми, а Сережа с его радостью и любовью – реальностью. И Вика не поехала. Сказала Анечке, что устала и лететь на две недели только ради совместного Рождества не имеет смысла. Скорее всего, она приедет после их дня рождения, который все решили провести в Москве. Вот вместе и полетят назад. Анечка не стала уговаривать Вику, все звучало убедительно.

На Новый год решили собраться семейно в Шульгино. Игорь с Ирочкой встречали в каком-то пафосном месте, но проводить Старый год Игорь хотел дома с Сережей. Так что это был лучший вариант. И папа, и мама, и Люба – давно Вика не отмечала с ними Новый год. Тем более Стас… Идти с ним к Никите, где собиралась ее компания, не хотелось. Алик будет чувствовать себя неловко. Прийти с дамой туда, где Вика, – неудобно, а приходить одному, когда она при муже, тоже глупо. Томка звала в модный ресторан, где собиралась телевизионная тусовка, тогда они с Володей не поедут в Жаворонки. Пусть Вика решает быстрей. Но Вика отказалась. Нет, лучше с Сережей, семейно. Она приедет в Жаворонки на следующий день, без Стаса. Может, с Сережей, он там с Китом поиграет. Четырнадцатилетний Кит всегда охотно развлекал малыша и для Сережи был кумиром.

Стас прилетел накануне, и Вика повезла его домой, в Брюсов. Пусть отоспится, а в Шульгино уже завтра с утра. Она волновалась, так и не решив, как вести себя с мужем. Обычной радости при виде улыбающегося Стаса у нее не возникло. Радость пришлось изобразить, причем довольно сдержанную. Но он этого не заметил, его радость была точно искренней. Дома она старалась отвлечь его внимание от себя новостями, разговорами, даже и не очень веселыми. О тете Нате, о доме, о том, что скоро сорок дней. У Стаса лицо становилось печальным, и он кивал, да, да, грустно все это. Жаль, что он не смог приехать на похороны, но вот на сорок дней съездят на кладбище, помянут… Накормив его, Вика собралась пройтись по магазинам, докупить кое-что из подарков, а ему посоветовала не дожидаться ее, а лечь пораньше, чтобы завтра быть в форме. Стас пытался сказать, что не устал, поспал в самолете и может прогуляться с ней, она ведь пешком? Но Вика замахала рукой, какое гулять! В магазинах столпотворение, пусть лучше дома отдыхает. И ушла. Позвонила Томке, договорились встретиться через час в кафе на Тверской и пробежаться по магазинам. Подруга ехидно поинтересовалась, почему Вика болтается по городу, вместо того чтобы нежиться в объятиях горячо любимого мужа. На что Вика ответила, что та не подруга, а вражина натуральная, и Томка, засмеявшись, обещала не опаздывать. Жила она рядом, на Маяковке, но собиралась всегда часами.

Домой, нагруженная пакетами, Вика вернулась поздно, Стас уже спал. Облегченно вздохнула и тихонько легла, отодвинувшись как можно дальше. Утром встала раньше, разница во времени сказывалась, и Стас крепко спал. Вика разбудила его, когда пора уже было ехать в Шульгино. По дороге заехали на Спиридоновку, долго укладывали пакеты с подарками и торт. Вика упрекнула – зачем возиться, когда там полно всего наготовили? Люба уже не девушка, можно и поберечь себя. Люба отмахивалась, а Лев Иванович посмеивался, правильно, так ее, до ночи с этим тортом мыкалась.

В Шульгино приехали, когда уже стемнело. Дом был иллюминирован, весь сиял и переливался разноцветными огнями. Громадная елка стояла перед входом на расчищенной до плитки площадке. Вокруг расположились ледяные скульптуры – лебедь, медведь, заяц и рыба. От вспыхивающих елочных огней прозрачные фигуры наполнялись разными цветами, и это было очень красиво. Родители восторгались, а Люба никак не могла насмотреться на скульптуры. Вика обо всех этих затеях знала, елку и фигуры зверей видела, но рада была, что Ирочкины хлопоты и выдумка так радуют даже взрослых. Внутри дом тоже был иллюминирован и украшен цветочными композициями, яркими и изысканными. В холле, в гостиной и столовой стояли роскошные елки, украшенные в разной цветовой гамме. Лишь у Сережи в детской елка была привычно-яркая, с разноцветными игрушками и шарами, потому что наряжали ее не дизайнеры, а сам Сережа с Викой и Ольгой.

Приезд Стаса оживил их застолье, его поздравляли с прошедшим юбилеем, расспрашивали о работе, об Анечке и Дэвиде, о планах… Игорь с Ирой уехали после десяти, а Сережу увели спать в час ночи. Он был весел, возбужден и никак не хотел уходить, пока охранник Леша не запустил все петарды. Вика всегда боялась этого опасного развлечения и крепко держала Сережу за руку у самого входа в дом. Но даже когда он улегся и Вика стала читать, он все время вскакивал и подбегал к окну. Гремело, переливалось и вспыхивало все Шульгино. Соседи никак не хотели успокоиться. Наконец Сережа заснул.

На следующий день Стас взял Викину машину и уехал в Зеленоград, поздравить Анну Степановну. А Вика с Сережей на Ирочкином «мерседесе» съездили в Жаворонки и очень весело провели день. Алик был один, и это ее обрадовало. Впрочем, Вероничка потом шепнула, что вчера присутствовала некая новая красотка, но под утро Алик заказал ей такси, и она уехала. Ну и ладно, хорошо, что отправил, знал, что Вика с Сережей приедут. Что-что, а чувство такта было ему присуще всегда. К вечеру вернулись в Шульгино. Она уложила Сережу, и стали собираться домой. Родителей и Любу водитель отвез после обеда. Ирочка уговаривала остаться, завтра приедут гости, будет весело, но Стас сказал, что очень устал, не спали до утра. Завтра, может, и приедут, посмотрят.

Он был задумчив, вел машину молча. Вика спросила про Анну Степановну, видел ли кого-то из знакомых? Стас ответил и опять замолчал. Она тоже молчала, может, правда устал, а может, обиделся, что не поехала с ним в Зеленоград. Дома предложила ему поужинать, он отказался – наелся, Анна Степановна напекла и наготовила и с собой наложила пирожков, а чай бы выпил с удовольствием. Пили чай, вяло разговаривали о семейных делах, о Сереже, о подарках, о всяких пустяках…

– Ну ладно, милый, ты устал, ложись. А я уберу тут, почитаю или телевизор посмотрю немного и тоже пойду спать.

– Вика! – голос у него был напряженный. – Что случилось? Что-то произошло, о чем я не знаю? Тогда объясни.

– Ничего не случилось, – она пожала плечами. – С чего ты решил?

– Да я же не слепой, вижу. Ты очень изменилась. Еще с осени. Сначала думал, что ты обиделась и уехала, потому что мы с Анечкой мало уделяли тебе внимания, так неудачно сложилась… Все время винил себя за это! Но я знаю, что ты совсем не злопамятна, тут что-то другое. Это не обида. Столько времени прошло, а ты, как чужая. Разлюбила, Викусь?

– Ну что ты придумываешь! Какая чужая? Я все та же… Да, бывает, что настроение невеселое, грустно, вся эта осень не очень радостная была, сам знаешь… Просто так вышло, одно к одному…

– Нет, Викусь. Ты стала другой. То, как ты со мной разговаривала по телефону все эти месяцы, не приехала на день рождения… Ну, это ладно, причина была, хотя, если бы ты хотела, вполне могла прилететь на неделю с Ирочкой. А сейчас? Говоришь, что ничего не изменилось, но к тебе и подойти не могу. Хочу тебя обнять, ты выскальзываешь, исчезаешь. Хочу сказать, как я люблю тебя – ты сразу переводишь разговор, вспоминаешь о каких-то делах, убегаешь… Не жена, а мираж какой-то, – грустно улыбнулся Стас.

Вике стало жаль его, ну правда, что она мучает человека?

– Не знаю, почему так происходит, – мягко сказала она. – Я ничего не делаю специально…

– Это я знаю, Викусь, все-таки двадцать пять лет вместе живем. Специально не делаешь, но и нет тебя со мной, даже когда ты рядом. Вот сидишь напротив, кажется, только руку протяни… – Стас встал, подошел к ней, наклонился и стал целовать ее шею сзади. Вика была так напряжена, что непроизвольно дернулась в сторону. – Вот видишь, а ты говоришь, что ничего не случилось. Я спросил, разлюбила? Ты ничего не ответила, как будто не слышала. Так что, Викусь, разлюбила?

– Нет. Просто чувства меняются. Градус понижается, все становится как-то спокойнее…

– Градус понижается, и нежность исчезает, – горько усмехнулся Стас. – Я ведь о страсти не говорю, а именно о твоей нежности… Голос, слова, улыбка, взгляд – все исчезло. А я должен делать вид, что это нормально? Ну, если ты так хочешь…

– Странно, что ты вообще заметил эти перемены. Мне казалось, ты полностью погрузился в какую-то свою жизнь, где мне нет места.

– Вот оно что. Значит, все-таки обиделась… Я всегда говорил, что не заслуживаю тебя, слишком мало даю в ответ на твою щедрость. А ты уверяла, что счастлива. Оказывается, нет. Конечно, я сам во всем виноват, а пытаюсь тебе предъявлять какие-то претензии. Прости меня, Викуся. Как ты, наверно, устала от меня, моей бесконечной работы, от своего одиночества. Но, может быть, я попытаюсь это как-то исправить?

– А как? Бросишь науку? Мне просто кажется, что я не нужна тебе, Стас. Что ты прекрасно обходишься без меня. Твоя жизнь заполнена работой, друзьями или коллегами, общение с которыми тебе интересно и понятно. Зачем тебе я? Ты привык думать, что любишь меня, я тебе близка, привычна, но так ли уж необходима? Как-то ведь ты живешь без меня? С хозяйством справляется пани Новак, да и потребности твои довольно скромны. Ты не обращаешь особого внимания на такие мелочи.

– Зачем ты это говоришь, Вика? – перебил ее Стас. – Хочешь причинить мне боль? Как это не похоже на тебя, ты никогда такой не была. Зачем? Как я живу без тебя? Я живу без тебя очень плохо, Вика. – Это непривычное Вика, повторенное дважды, резануло слух, и она пожалела, что пустилась в объяснения. – Да, я увлечен своей работой, тут ты права. Когда-то сама поощряла меня в этом, и я хотел добиться больших результатов, чтобы ты гордилась мною. Но это не главное для меня, напрасно ты так решила. Помнишь, когда мы переехали в Нью-Йорк, я забросил науку и проводил много времени с вами. Это были самые счастливые годы моей жизни. Все меня упрекали, я имею в виду коллег, но я был так счастлив! Потом девочки выросли, появился Сережа, ты стала много времени проводить с ним, в Москве. Я все понимаю и совершенно не упрекаю тебя, это естественно… Ты такая любящая, нежная, а Ира – не лучшая мать. Конечно, тебе хотелось быть с малышом. И я опять занялся своей наукой. Что же мне оставалось делать? Но так ждал тебя, так любил… И когда мы встречались, мне казалось, что у нас все хорошо. Что тебе тоже хорошо со мной. А ты спрашиваешь, нужна ли мне. Да ты все для меня, Викуся! Я и жизни без тебя не представляю. Что, запереться в лаборатории и не выходить оттуда? Вот что за жизнь без тебя! Когда-то в молодости я мечтал именно об этом, отгородиться от всего, спрятаться в науку… Но это было до встречи с тобой. А ты появилась, и я понял, как прекрасна может быть жизнь, как красива… Стыдно сказать, но я даже девочек наших и Сережу не люблю так сильно, как тебя. Сначала ты, потом они. Это ужасно, но что я могу поделать.

Он опустился перед ней на колени и уткнулся лицом в юбку. Вика гладила его волосы, на глазах у нее были слезы. Она уже сомневалась, что видела Стаса в ресторане с женщиной и что все это было так явно и откровенно любовное, а не деловое. А вдруг она ошиблась? Вдруг он, бедный, и не виноват ни в чем? Рассудком понимала, что было и что виноват, но думать об этом сейчас не хотелось, и мысль эта, мелькнув, исчезла. Стас поднял голову и посмотрел на нее с такой любовью и грустью, что Вике захотелось разреветься и выплакать у него на плече все свои горести, сомнения и ошибки. Как она могла думать о нем, как о чужом? Да это самый родной и близкий человек. Конечно, она его любит, кого же ей еще любить? Стас обнимал ее и шептал на ухо те самые, нежные слова, которые она так хотела услышать. Их говорил Алик, их шептал недавно Саша, Вика даже вздрогнула, вспомнив об этом, но у Стаса они звучали по-другому. Они наполняли тело такой легкостью, таким блаженным теплом и покоем, что хотелось замереть и не шевелиться, чтобы не исчезло это ощущение полного счастья.

Утром долго не могли встать, не хотелось разнимать объятий. Звонила Ира, спрашивала, когда они приедут. Приедут, приедут, попозже, ближе к вечеру… И опять обнимались, шептали друг другу всякую ерунду и сами смеялись над собой. И когда уже Стас встал, собираясь пойти в душ, она, глядя на него, не выдержала и спросила:

– Скажи, родной, вот ты так подолгу живешь без меня, ведь это, наверно, тяжело для мужчины, вы же устроены по-другому? Неужели ты мне никогда не изменял? Ну не по-серьезному, а просто… ну ты понимаешь, о чем я…

Стас удивленно, даже изумленно посмотрел на нее, потом усмехнулся и присел на кровать.

– Ну и вопросы ты задаешь, Викусь! Даже растерялся от неожиданности…

– Почему от неожиданности? По-моему, тебе должно быть странно, что я никогда не задавала такого вопроса.

– Может быть. – Стас задумался, потом сказал: – Я считаю, что не изменял…

– Это твое субъективное мнение, – улыбнулась она. – А объективно?

– Понимаешь, Викусь, измена – это все-таки какое-то предательство, боль, которую ты причиняешь другому человеку. Тому, кто любит, верит тебе… А те эпизоды, что случаются иногда в жизни почти каждого мужчины, нельзя считать изменой. Это не имеет отношения к любви, это, как ты правильно заметила, случается потому, что мы по-другому устроены, вот и все.

– Довольно расплывчато, но будем считать это объективным, – рассмеялась Вика и взъерошила ему волосы.

– Если тебя что-то задело в моих словах, то я тысячу, нет, миллион раз прошу у тебя прощения.

– Все хорошо! Иди в душ, а то так и не попадем сегодня к Ирке.

Он пошел, но от двери обернулся и спросил:

– Викусь, а если я задам тебе тот же вопрос? Ты тоже подолгу оставалась одна. Ты мне изменяла?

– Никогда, – четко произнесла Вика и повторила: – Я тебе – никогда!

Стас вернулся, бросился на кровать и стал покрывать поцелуями ее руки, шепча:

– Господи, Викуся, ну за что мне это? Ты – какое-то совершенство, а я обыкновенный дурак. За что мне это счастье? Я всегда понимал, что недостоин тебя, – Вика засмеялась. – Что ты смеешься? Я совершенно серьезно. Молиться не умею, а то бы молился на тебя.

– Иди, иди, – ласково оттолкнула его Вика. – Я же говорю, что не попадем сегодня в гости, а Сережа ждет.

Когда он ушел, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Лицо было безмятежно-счастливым. Вспомнила подругу, Томка говорила: «Никогда, ни при каких обстоятельствах не признаваться – вот кредо настоящей женщины. Даже если муж застал тебя в постели со своим лучшим другом – отрицай. Гони любую пургу. Мол, я не я и он не он. Готовили тебе сюрприз, знали, что сейчас придешь, и хотели разыграть. А ты поверил? Ха-ха-ха. Ловко мы тебя? Поверил, поверил, дурачок! И они верят. Когда любят, конечно. Щади своего мужика. Говори, что он и только он. Один-единственный. И он поверит! И будет тебе благодарен за такую любовь».

Да уж, житейской мудрости у Томки на все случаи жизни. А мужчин и правда надо щадить, зачем им знать все тайны любимой? Меньше знаешь – крепче спишь, тоже Томкина присказка. Надо все забыть. И просто жить. Любить Стаса, ей с ним так хорошо, спокойно, надежно… А то она болтается, как осенний лист на ветру. Хватит делать глупости, не девочка уже.

И все следующие недели, которые они провели вместе, Вику не покидало ощущение счастливого спокойствия. Даже печальные сороковины не омрачили ее настроения. Потом улетели в Женеву, и там продолжалось то же самое. Стас старался не задерживаться, иногда даже сбегал пораньше, и они гуляли по спокойному, чистенькому городу, сидели в парке и в кафе, ужинали в уютных, тихих ресторанчиках. После Москвы казалось, что они в чудесной, кукольной провинции, где все дышит покоем и уютом. После окончания конференции взяли напрокат маленький японский внедорожник и поехали в горы, покататься на лыжах. Все лыжные вещи остались в Нью-Йорке, пришлось купить комбинезоны и куртки в маленьком магазинчике спортивных принадлежностей, рядом с отелем. Вика давно не была на лыжных курортах, поэтому каталась на самом пологом спуске. Стас, спустившись пару раз со сложных трасс, опять подъезжал к ней и, смеясь, спускался рядом. Вика гнала его от себя, знала, что он любит крутые спуски, но он протестовал и говорил, что ему безразлично все, кроме нее. Обхватывал сзади руками и, плотно приставив к ее лыжам свои, начинал спуск. У Вики замирало сердце, она ахала, но Стас крепче прижимал ее к себе и кричал ей в ухо:

– Ну что ты боишься, дурочка? Неужели думаешь, я тебя уроню? Не бойся! И не кричи, стыдно! Дети кругом катаются.

Вика понимала, что его сильные руки надежно держат ее, но все равно было страшно.

Из Женевы Стас полетел в Нью-Йорк, а она вернулась в Москву. Договорились, что после дня рождения девочек они уедут вместе к себе домой.

В Шульгино ее встретил радостный Сережа. Почему Вика так долго? Когда узнал, что она каталась со Стасом на лыжах, расстроился до слез. Это нечестно, он тоже хочет на лыжах! И Вика подумала, что можно взять его на будущий год с собой. Они со Стасом решили обязательно, хоть раз в год, но выбираться в горы. Игорь идею одобрил, он давно об этом думает, даже договаривались с Сашей взять пацанов и поехать вместе, но все как-то не получается. Ира ездит в горы со своей компанией, и ей там не до Сережи. Он не знал, что Виктория катается. Да какое там катается! Только на простейших трассах. Вот Стас и девочки – те катаются! А она так… Вот и хорошо, что не экстремал, будет вместе с Сережей. А почему откладывать до будущего года? Сезон в разгаре. Может, заказать им поездку, например, в Австрию? Ольгу с собой взять, чтобы легче было? Как она на это смотрит? Ну что ж, можно. Сережу в детскую группу отдать на неделю, а потом с маленьких горок потихоньку, вместе… А может, ему отдельного инструктора взять? Нет, в группе легче и интересней для детей. Ну, как Виктория считает, так пусть и делает. Он тогда заказывает? Все равно в доме черт-те что твориться с этой подготовкой ко дню рождения.

В доме, действительно, за две недели произошли изменения. Ира решила устроить прием в Шульгино, поэтому весь первый этаж освобождали. Стены закрывали легкими щитами с видами Венеции, большая гостиная изображала площадь Сан-Марко, с галереями вдоль стен и расставленными там столиками. В зимнем саду появился ручей и романтический мостик. Темой вечеринки был венецианский карнавал. Ирочка жаловалась, что не успевает с костюмами, что она должна обо всех думать. Хорошо, что у них троих одинаковые фигуры и можно примерить на себя. А Вика с Анькой даже не интересуются, какие костюмы она им придумала. Приглашения запороли в типографии, пришлось все переделывать, а нужно уже рассылать, люди же должны костюмы приготовить. Хорошо, что она нашла потрясающего художника. Парень – гений, ловит на лету, вот с ним точно повезло. Но Анька до сих пор не прислала мерки Дэвида, а у него такой сложный костюм, могут не успеть. В общем, проблем куча, а Вика опять уезжает, вместо того чтобы помочь. А впрочем, пусть едет, чтобы Сережа не крутился здесь, у всех под ногами. Сто раз просила Ольгу не пускать его сюда, а все без толку… Как будто нарочно делает! Вика вздохнула, ну что же Ольга может сделать, на веревке водить Сережу? Конечно, ребенку интересно все, что происходит на первом этаже. Нет, хорошо, что уезжают, пусть Ира воюет со своими помощниками, а их оставит в покое.

Перед отъездом Игорь дал Вике кредитную карточку. Все было оплачено, включая подъемник, обучение и прокат лыж. Вика пыталась отказаться, Игорь думает, что ей не на что мороженое или какао внуку купить? Нет, нет – никаких возражений, мало ли что? Просьба платить везде карточкой и снимать в банкомате для всяких мелких покупок. И они уехали в Сан-Антон. Через неделю Сережа уже довольно уверенно спускался с пологих склонов и смеялся, если Вика падала. А еще через неделю стал ныть, чтобы она разрешила ему подняться на более сложную трассу, но Вика отказалась. Вот на будущий год, со Стасом, пожалуйста. Через три недели они вернулись с загоревшим, довольным и окрепшим Сережей. Игорь, слушая его восторженные рассказы, благодарно улыбался Вике.

А вскоре приехали Стас и Анечка с мужем. Началась примерка костюмов, и восторги вознаградили Ирочку за все ее хлопоты. Костюмы были роскошными. Как будто все они оказались в Венеции семнадцатого века. Ирочка была в прекрасном настроении, она любила, когда ее хвалили. Прием планировался не таким многолюдным, как обычно. Только избранные, как выразилась Ира, никаких чужих. Но всех друзей Вики пригласила.

Праздник и правда превзошел все ожидания. Было так красиво, что это напоминало театрализованное представление. Необычных костюмов оказалось много, но лучшими были признаны у двух виновниц торжества и Вики. Стас великолепно смотрелся в костюме венецианского дожа. Вместе с Викой они составили красивую пару. Их много фотографировали, и Стас смущенно смеялся, отворачиваясь от фотографа.

– Тебе же не привыкать к вспышкам. Сколько фотографируешься на всяких симпозиумах и конгрессах, – укорила его Вика.

– Да, но в стандартном смокинге или костюме. Представляю, как экзотично буду выглядеть в этом великолепии. Хорошо, что в наших университетских кругах не читают московских глянцевых журналов. Это было бы комично.

Томка взяла в костюмерной костюм цыганки, и он ей необыкновенно шел. Вика и представить ее раньше не смогла бы в этой роли, но подруга была так хороша, как будто родилась в таборе. Вот что значит талант. Томка гадала богатым и известным, и они, смеясь, совали ей крупные купюры, которые она бросала в большой прозрачный ящик. Вечер был задуман как благотворительный, в помощь детям с онкологией. Ирочка всегда знала, как привлечь к себе внимание. О предстоящем празднике много говорили и писали, пришлось усилить охрану в Шульгино и перекрыть улицу, чтобы не просочились неприглашенные журналисты. Игоря поздравляли – повезло ему с женой, из всего сделает рекламу банку. «Не по зову сердца, – язвила Анечка. – А как дань моде. Благотворительность и милосердие сейчас модно». Но Вике понравилась задумка дочери, ящик быстро наполнялся купюрами и чеками. Какая разница, о чем думала Ирочка, если это поможет больным детям.

Алик был в черном фраке, цилиндре, с белым шелковым шарфом на шее и в черной полумаске. В руках у него была скрипка.

– Ты кто, мистер Икс? – спросила Вика, целуя его.

– А что, похож?

– На скрипке-то умеешь играть?

– Увидишь, – загадочно улыбнулся он.

Никита нарядился пиратом, и его хрипловатый голос хорошо сочетался с образом. Вероника была в белой тунике с прозрачными крылышками за спиной. Ангел или фея, но это было попадание в десятку. Такое ангельское выражение лица нельзя сыграть, с этим надо родиться. И рядом с пиратом она выглядела особенно трогательно-беззащитной. Впрочем, пиратов было несколько. Наверно, мужчинам хотелось поиграть в эти игры. К Вике подошел еще один и зловещим голосом произнес:

– Красотка, а не пропустить ли нам по стаканчику рома? У меня полный карман пиастров. Славное выдалось дельце!

Вика засмеялась.

– Саша, как вам идет! Вот вы – настоящий пират.

– А что, мы разве опять на «вы»? Хотя, конечно, что может быть общего у благородной дамы с морским разбойником? Тем более у нее сегодня такой шикарный кавалер, – он кивнул на стоящего неподалеку Стаса.

– Ну что ты! Я просто забыла, что мы на «ты». Давно тебя не видно. Как дела?

– Дела идут, Викуся, что с ними сделается. А не видно – это тебя. Ты все ездишь где-то. Я приезжал к вам, но тебя не было. С мужем укатила.

– Да, правда, уезжала. И с Сережей ездила в горы. Я рада тебя видеть, пират. Пообщаемся потом, ладно? Пропустим по стаканчику?

– Я всегда готов, ты знаешь. Тем более с такой красоткой!

Вика засмеялась и пошла к Стасу. Строгого застолья не было. В большой столовой вдоль стен стояли столы, ломившиеся от закусок, официанты разносили подносы с шампанским и маленькими тарталетками, наполненными различными деликатесами. В галереях большой гостиной, изображающей площадь Сан-Марко, были бары. Гости с тарелками и бокалами свободно рассаживались кто где хотел. В холле стояли прилавки с горячими блюдами, которые накладывали два повара в белых колпаках. Там же стояли круглые столики, где обосновались любители серьезной еды. Но в основном народ толпился на Сан-Марко, где была музыка и танцы. Вике было неудобно танцевать в красивом, но сложном платье. Танцы в семнадцатом веке явно отличались от темпа двадцать первого. Поэтому она танцевала только под медленную, спокойную музыку. После очередного танца присела за столик к Веронике с Никитой. Только хотела спросить про Алика, как оркестр заиграл зажигательную цыганочку, и в круг выскочила Томка. Она плясала, трясла плечами, выгибалась со змеиной грацией, юбки летали и развевались вокруг нее, распущенные волосы были завиты в кудри и красиво падали на плечи и спину. Вика только диву давалась, никогда не замечала за подругой этой тяги к цыганщине. Но это было так красиво и профессионально… Неужели специально отрепетировала под костюм? Музыка смолкла, раздался шквал аплодисментов, свист и крики «Браво, браво!» К Томке подошел Алик, протянул большой поднос и взмахнул смычком. Зазвучали вариации из «Венгерской рапсодии». А Томка, приплясывая, пошла по кругу к столикам, и на поднос посыпались деньги. Алик шел за ней. Играл хорошо, Вика удивлялась, никогда он не говорил, что умеет играть на скрипке. Хотя чему удивляться, хороший музыкант, наверно, может на разных инструментах сыграть что-нибудь не особенно сложное. Денег набралось с горкой. К Томке подбежала Ирочка и расцеловала ее, потом Алика. Замелькали вспышки фотографов. Вика усмехнулась, представив, какие подписи будут под этими фотографиями! Но Томка с Аликом молодцы, раскрутили публику на благое дело. В общем, двадцатипятилетие сестер, кроме развлечения гостей, принесло еще и ощутимую пользу. Представители фонда благодарили Ирочку, Игоря и всех присутствующих, опечатали прозрачный ящик и уехали. А веселье продолжалось.

Через несколько дней Вика вместе со Стасом улетела в Нью-Йорк. Жили тихо и много времени проводили вместе. Стас старался приходить пораньше, вечерами они гуляли в парке или сидели в своем маленьком садике. Погода стояла теплая, по-настоящему весенняя, и в дом идти не хотелось. Раз в неделю к ним приходили Анечка с Дэвидом или они вместе выходили поужинать. Иногда принимали гостей, в основном университетских. Со своими приятелями Вика встречалась в городе, когда Стас был занят работой. Ее день рождения справили вчетвером, по-семейному, и Анечка очень радовалась этому. А для своих подружек Вика устроила на следующий день девичник. Когда сидела с ними в ресторане, позвонил Алик. Спросил, помнит ли она, какой сегодня день? Вика удивилась, он звонил ей вчера и поздравлял, неужели хочет напомнить об их дате? Да, она помнит шестнадцатое апреля.

– Двадцать лет, Викусь. Целая жизнь. Жаль, что ты так далеко. Я надеялся отметить этот день с тобой, а ты улетела. Хотел устроить праздник для своей Музы.

– Ну, ничего, отметим позже, когда я приеду. А то что-то много праздников подряд. Еще от Иркиного карнавала не отойду никак.

– Ты была такая красивая в этом костюме! Помнишь, ровно двадцать лет назад сумасшедшая луна на бульваре: «В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом…»?

– Помню. Наша первая прогулка под луной и целая эпоха стихов… А почему ты так грустно об этом? Это же прекрасно, Алик, что прошло двадцать лет, а мы все помним. Так что для грусти нет повода.

– Может быть. Но вот мы с Кузей сидим на террасе и грустим.

– Ну и напрасно. А я приеду и вас развеселю.

– Когда это еще будет! Ты вообще-то когда планируешь возвращаться?

– Да не успеешь оглянуться… К середине июня уже буду в Москве.

Но в Москву пришлось вернуться раньше. В конце мая погиб Игорь. Разбился вертолет где-то под Смоленском, куда он полетел по делам. Ирочка позвонила посреди ночи, и Вика не могла понять и поверить.

– Убили его, понимаешь, убили! – кричала Ира.

А Вика растерянно молчала, не понимая, кто убил, если все погибли? Ира рыдала, разобрать, что она говорит, было невозможно.

– А Сережа? Сережа как? – вырвалось у Вики.

– При чем здесь Сережа, мама! Ты меня пожалей, я тут с ума схожу, а ты про Сережу! Я одна, одна, понимаешь! Тебя никогда нет, когда ты нужна. Ну, мама, приезжай скорей, я не знаю, что делать! Я не могу больше, мама!

– Перестань! Я сейчас в аэропорт… Потерпи, Ирочка, родная… Я приеду ближайшим рейсом, успокойся, деточка моя, я скоро.

Вика вскочила с кровати, в голове вдруг прояснилось, созрел четкий план действий. Стас тревожно смотрел на нее.

– Игорь погиб, разбился, – и, не давая ему сказать что-нибудь, распорядилась: – Давай за компьютер, ищи мне ближайший рейс на Москву. Посмотри, как быстрее. Может, с пересадкой получится хоть на пару часов быстрее. Просчитай, как лучше, а я буду собираться.

– Господи, Викусь, как же это? – растерянно начал Стас, но Вика оборвала его.

– Не сейчас, ладно? Ирка там одна, Сережа… Давай, Стас, давай…

Она быстро оделась, пошвыряла в маленький чемоданчик какие-то вещи, плохо соображая, что у нее есть в Москве и что нужно взять. Старалась не думать об Игоре, на глаза сразу наворачивались слезы. Бедный! А Сережа? Господи, бедный ребенок! Ирка одна… Стоп! Нельзя, чтобы она была сейчас одна. Вика схватила телефон. Маму? Нет, пока не надо… И вдруг мелькнуло – Алик. Путаясь в цифрах, она набрала номер, и Алик ответил сразу же, как будто ждал. Сбиваясь на слезы, рассказала ему и попросила поехать в Шульгино.

– Успокойся, Викусь, я понял. Через полчаса буду там. Возьми себя в руки, малыш, на Ирку сейчас надежды нет.

– Алик, пожалуйста, побудь с ней до меня, она в истерике, а там Сережа. Не оставляй ее!

– Викусь, не волнуйся, я уже еду. Томке сейчас позвоню, чтобы приехала, ей легче с Иркой, она умеет…

– Да, да, спасибо. Конечно, Томку, как я забыла? Позвоню, когда рейс узнаю.

Ее окликнул Стас.

– Викусь, быстрее всего через Париж, там состыковка удачная, час всего. Места есть. Заказывать? Вылет в шесть утра, успеем?

– Конечно, я готова уже. Кофе попьем и поедем. Заказывай.

В машине Стас спросил, когда похороны и как ему быть. Он, наверно, должен приехать? Можно попробовать поменять расписание лекций…

– Не знаю, Стас, ничего не знаю. Даже представления не имею, что будет и когда. Да это и неважно. Игорю теперь все равно. На сорок дней ты так и так попадешь. Сегодня двадцатое? Значит, где-то в конце июня… И Аня приедет. А про похороны ничего не знаю, позвоню.

Вика боялась, что в самолете расслабится и заплачет, но всю дорогу до Парижа просидела с закрытыми глазами, временами впадая в тупую дремоту. Ожидая посадки на московский рейс, позвонила Алику, сказать, чтобы ее встретил водитель. Спросила, что в Шульгино. Алик успокоил – наверху с Ирочкой Томка и Нина Сергеевна. Нет, Нина Сергеевна держится, как обычно, отдает распоряжения по хозяйству и вообще молодец. Ее вызвала Ира. А он с Сережей в детской, читают перед сном. Дать ей Сережу? Вика отказалась – нет, потом. Что-то прояснилось? Что вообще происходит?

– Подожди минуточку. Я из комнаты вышел, чтобы ребенок не слышал. Он и так напуган всеми этими криками. Пока ничего неизвестно, Викусь. На место аварии сразу вылетел помощник Игоря и кемеровский этот… Саша. В вертолете было четыре человека – все погибли. Завтра приедут родители Игоря. Рейс записали, водитель встретит. Что еще? Ну, Игоря тоже, наверно, завтра привезут, там следствие идет, устанавливают причину.

– Ира говорит, что его убили?

– Никто пока ничего не знает, Викусь. Там группа работает, разберутся, наверно. Про похороны мы тоже ничего не знаем, всем занимается этот Вадим. Хочешь я тебя встречу?

– Нет, не надо. Что тебе среди ночи мотаться. Ты оставайся, а то там одни женщины. Папа не приехал?

– Нина Сергеевна не хочет пока. Говорит, что лучше пусть завтра, когда здесь все немного уляжется.

– Что Сереже сказали?

– Ничего определенного. Он пока не понял, что происходит.

– Ну ладно, пошла на посадку, пока.

– Давай, Викусь, с Богом.

Вика приехала в Шульгино глубокой ночью. Сережа спал, Ире дали снотворного, и она тоже спала. Томка уехала поздно вечером, когда Ира заснула. Нина Сергеевна ушла к себе совсем недавно… все это сообщил ей Алик.

– Тебе тоже надо отдохнуть, Викусь, ты сегодня всю ночь на ногах.

– Нет, подожди. Посидим немного. Я в самолете подремала, все равно не засну. Давай чаю попьем?

– Давай. Я бы тебе сделал, но не знаю, где здесь что, а все спят давно.

– Не надо, я сама. Пошли на кухню.

Они пили чай, и Вика тихонько плакала. Что теперь будет с Сережей? Алик утешал – Игоря очень жаль, очень. Хороший парень был. Но у Сережи есть Вика. Может, Иришка теперь поймет, что должна любить ребенка за двоих? Если Вика хочет, он может заниматься с Сережей музыкой. Хороший мальчишка, умный и с характером. Понять пока не может, что случилось, но чувствует, что плохое, а держится хорошо, не куксится – молодец!

Потом Вика устроила Алика в одной из свободных гостевых комнат и тоже пошла спать. Долго не могла уснуть, плакала, ворочалась и только к утру забылась тревожным и беспокойным сном. Ей снилось, что она с Сережей, куда-то бежит и ей очень страшно. Она тащит его за руку, а он уже не может бежать. Вика хватает его на руки, ей тяжело, а за спиной какие-то тени, крики… Сережа крепко обнимает ее за шею, Вика тяжело дышит и понимает, что они не смогут убежать. А Сережа прижимается к ней и шепчет: «Вика, Вика, пожалуйста…»

– Вика, Вика, просыпайся, уже утро. Ты приехала, да? А я знал, что ты сегодня приедешь, мне Алик сказал. Ну, просыпайся, Вика!

Она открыла глаза, плохо еще соображая, что с ней. Сережа лежал поверх одеяла и обнимал ее за шею. Вика улыбнулась.

– Привет. Лезь под одеяло, ты почему раздетый? Где Ольга?

Сережа нырнул под одеяло, и она прижала его к себе. Он помолчал немного, а потом сказал:

– Знаешь, Вика, а моего папу убили. Ты думаешь, это злые монстры его убили?

– Что за глупости, солнышко? Кто тебе это сказал?

– Мама вчера кричала, а я слышал…

– Ну, вот и не понял ничего. Все перепутал. Мало ли что мама кричала, это она совсем про другое… Папа попал в аварию, он сейчас в больнице, и доктора будут его лечить.

– И он приедет домой?

– Ну не так скоро. Он должен выздороветь, а мы будем ждать и надеяться, что доктор его вылечит.

– А ты не уедешь от меня, пока папа в больнице?

– Ну конечно, нет. Куда же я уеду, что ты, родной! Давай пойдем одеваться. Сегодня бабушка Вера с дедом Васей приедут, и ты будь с ними поласковей. Они очень расстроены, что папа так сильно заболел, ты их жалей, ладно?

– А мне тоже жалко, – глаза Сережи наполнились слезами.

– Конечно, солнышко мое. Папу очень жалко. Но плакать мы с тобой не будем. Ты же мужчина, а мы с мамой – девочки. Ты должен нас защищать, пока папы нет. Будешь защищать?

– Буду, – всхлипнул Сережа. – а деда Вася и Лева – они ведь тоже мужчины? Пусть и они защищают.

– Ну, они же старенькие, у них нет столько сил, сколько у тебя. Ты ведь сильный, Сережик?

– Не знаю. А ты как думаешь, Вика?

– Я думаю, да. А вырастешь и будешь еще сильнее. Начнешь заниматься спортом и станешь очень сильным. Пойдем одеваться, малыш.

Организацией похорон занимался Вадим. Хоронили Игоря в закрытом гробу, и Вике не верилось в реальность происходящего. Ирочка успокоилась и держалась хорошо, а Вера Ивановна тихо и горько плакала. Около нее стояли врач и Саша. Когда она начинала всхлипывать, он обнимал ее и повторял одно и то же:

– Ну, теть Вер, ну что же делать. Ну, теть Вер, ну не надо, что уж тут поделаешь.

Отец Игоря стоял молча, безучастно, не обращая внимания на плачущую жену. Вике показалось, что он не сознает всей непоправимости случившегося. Все это длилось долго. Сначала была гражданская панихида, и люди очень много говорили. Вадим, коллеги, сотрудники, друзья. Только Саша угрюмо молчал и лишь досадливо отмахнулся, когда подошел Вадим и спросил, не хочет ли он что-то сказать. Потом отпевали на кладбище, в церкви, подходили к родителям и Ирочке, выражали соболезнование. Вика устала, беспокоилась за Сережу, оставленного с Ольгой, и ей было ужасно жаль родителей Игоря, таких несчастных и одиноких. Для поминок Вадим снял целиком дорогой ресторан, народу было не меньше двухсот человек. Он не отходил от Ирочки, а рядом с родителями Игоря посадил Нину Сергеевну и Льва Ивановича. Вика видела, как мама уговаривает и утешает Веру Ивановну, а папа разговаривает о чем-то с Василием Петровичем и тот вяло, но отвечает. И она обрадовалась, что Вадим правильно сделал. С ее родителями этим бедным людям стало легче. Саша сидел со всей многочисленной кемеровской компанией, а Вика со своими друзьями. Через полчаса тишина стала постепенно сменяться громкими разговорами, оживлением, и она, забрав маму с папой и родителей Игоря, уехала в Шульгино. Алик предложил отвезти, но Вика покачала головой – водителей полно, и свои, и банковские…

После поминания на девятый день родители Игоря уехали. Перед отъездом Вика деликатно намекнула Вере Ивановне, что как только Ирочка выяснит, на что они с Сережей могут рассчитывать, то, конечно, будет помогать им, как это, наверно, делал Игорь. Вера Ивановна грустно улыбнулась.

– Что вы, какая там помощь? Нам и этого не прожить никогда, все Сереженьке останется. И квартира, что нам Игорек купил, и деньги в банке… Нам бы только Сереженьку хоть изредка видеть. Вы уж попросите Ирочку…

– Ну что вы такое говорите, Вера Ивановна, – укорила Вика. – Вы с Василием Петровичем самые родные люди для Сережи. Конечно, будете видеться.

– Ну, дай Бог, дай Бог. Спасибо вам за Сереженьку. Вы так с ним возитесь! Прямо не бабушка, а мама. Ну да вы молодая еще, Вика, сил много. С вами-то ему хорошо, сиротке моему, – и она опять заплакала.

В этих простых словах Вике послышался упрек Ирочке, которая так мало внимания обращала на Сережу.

После похорон Ира сразу же стала требовать от Вадима, чтобы тот ввел ее в курс банковских дел. Он отговаривался хлопотами, связанными со всеми печальными мероприятиями, обещал подробно рассказать обо всех делах позже, когда все закончится. Ирочка возмущенно пыталась обсуждать это с Викой, но та просила не вмешивать ее, она все равно ничего не понимает. Есть, наверно, адвокат, вот с ним и надо разбираться. В день отъезда родителей Игоря Ирочка с самого утра поехала в банк. Вика даже удивилась, что она так рано поднялась. Вернулась под вечер, раздраженная и злая. Вадим рассказал, что дела не так хороши, как она думает. В последнее время у Игоря было несколько довольно убыточных проектов, были недобросовестные клиенты по кредитам. Денег на счетах практически нет. День рождения Иры был проведен, как благотворительный вечер в пользу больных детей, и стоил банку около трехсот тысяч долларов, а уже тогда они были в минусе. Но она не верит ни единому слову. С самого начала была уверена, что это он подстроил аварию. Вадим убил Игоря. И сейчас он единственный хозяин в банке. Какой гад, мерзавец! Пользуется тем, что она ничего не смыслит в делах, но она не дура и понимает, что деньги есть и денег много. Иначе Игорь не жил бы так широко. Вот Сашка сразу ей сказал, что у Игоря тридцать процентов акций на его заводе, это очень много, адвокат ей потом все объяснит. А этот мерзавец просто ограбил ее, и она не знает, к кому обратиться.

Вика успокаивала дочь, просила держаться подальше от Вадима. Он ей никогда не нравился, скользкий тип. Есть же, наверно, юрист в банке? Да есть, такой же мерзавец, как Вадим. Плел ей про какие-то договоры, векселя, совал распечатки, полные цифр. Она что, может понять всю эту абракадабру? Завещания Игорь не оставил, она выяснила. С недвижимостью понятно – наследники она и Сережа, но где деньги?

– Плюнь ты на эти деньги, Ириша. Все равно ничего не докажешь. Игорь тебя в свои дела не посвящал, завещания нет, с банком путаница… У тебя и так все есть. Акции завода, дом, квартира. Все это стоит дорого. Одна квартира не меньше миллиона, а дом, наверно, дороже…

– Миллион! – засмеялась Ира. – Какой миллион? Риэлторы оценили квартиру в три с половиной, а дом с участком около пяти. В Шульгино сотка под сто тысяч долларов стоит. Одной земли на два с половиной миллиона. А дом? Это же тебе не коттедж какой-то, а резиденция. Девятьсот метров, дом для обслуги, дом для охраны, бассейн. Нет, мамуля, я думаю, что все это стоит больше пяти, это они навскидку оценили.

– Когда же ты успела с риэлторами связаться? – поразилась Вика.

– Успела. Должна же я знать, с чем осталась, если этот гад забрал себе все наши деньги на счетах.

– Забудь ты про него, Ира, прошу тебя. Не надо с ним связываться. Он – негодяй и опасен, а ты всем рассказываешь, что он убил. Конечно, у Игоря были деньги, но ты ничего об этом не знаешь, что ты можешь доказать? И в банковских делах ничего не понимаешь, о чем же здесь говорить? Аня, наверно, смогла бы разобраться, это ее профессия, а мы – нет.

– Вот пусть Анька приедет и проведет полную проверку, я заплачу. Ей-то Вадим лапши на уши не навешает и всю эту туфту не прогонит. Попроси ее, тебя она послушает.

– Ира, не надо втягивать еще и Аню. Забудь ты про эти деньги. У тебя недвижимости на восемь миллионов, а ты все про деньги. Сорок дней еще не прошло, а у нас только о деньгах разговор. Бедные родители Игоря! Ты им даже внимания толком не уделила.

– Какое внимание? – огрызнулась Ира. – Я вдова в двадцать пять лет, мне самой внимание и утешение нужно. На что жить будем? Содержать Ольгу, двух горничных, повара, садовника, водителя, охрану? Ты знаешь, сколько это стоит! Ведь они все через месяц денег начнут просить. А я даже точно не знаю, сколько платить, всем Игорь занимался. У меня на карточке чуть больше двух миллионов рублей и на другой тридцать пять тысяч евро. Вот и все наши деньги!

– Не кричи, люди услышат. Надо отказаться от повара и других. Оставить только Ольгу и взять домработницу, которая умеет готовить…

– Ты соображаешь, что говоришь? – резко перебила Ирочка. – Это дом, громадный дом и двадцать соток земли. За всем этим надо следить и ухаживать. Это я должна лопату и тачку в руки взять?

– Не перебивай, Ира, дослушай сначала. Дом надо сдать в аренду. Содержать его, конечно, очень дорого. Тебе с Сережей переехать в город. Ему в детский сад пора ходить, а не на занятия эти новомодные возить на два часа в день. Нельзя ребенку все время с няней за высоким забором сидеть, ему в школу скоро. В городе все удобнее. И устроится потихоньку все, Ирочка, вот увидишь.

– Ни за что не сдам дом чужим людям. Все здесь испортят, изгадят. Хочу жить, как раньше. Игорь должен был подумать обо мне! – Ирка заплакала.

Вика обняла дочь и гладила по голове, как маленькую. Глаза щипало от непролитых слез. Так было жалко Игоря. Но плакать нельзя. Плакать легче всего. Надо устраивать быт Сережи и Ирочки.

А проблемы возникали каждый день, большие и маленькие. И Вике надо было думать обо всем. Игорь еще ранней весной снял на лето виллу на юге Франции, в Ментоне. Он снимал каждый год, но в разных местах, чтобы было интереснее. Обычно он с Ирой отвозил Сережу с Ольгой, оставались две-три недели, а потом их сменяли Вика и Стас. В августе опять приезжал Игорь, с Ирочкой или один. Так Сережа проводил на море все летние месяцы. Решено было, что сейчас первыми поедут Нина Сергеевна и Лев Иванович, в июле их сменят Вика со Стасом, а дальше видно будет. Последние несколько лет родители не выбирались к морю, предпочитая оставаться на даче в Клязьме. Но сейчас Вика попросила их поехать. В июне совсем не жарко, и они смогут отдохнуть. Быт там устроен, Игорь всегда нанимал в агентстве женщину, которая вела хозяйство. Ольга занималась Сережей. Они должны только осуществлять общее руководство и присматривать за всем. А это как раз для Нины Сергеевны! Не захотят оставаться в июле с Викой и Стасом, значит, вернутся домой. Родители уехали с Сережей, теперь Вика была спокойна.

Пока она организовывала Сережин отдых, Ирочка носилась по нотариусам и адвокатам. Возвращалась обычно с очередной неприятной новостью и пыталась добиться от Вики помощи и совета, раздражаясь, что та лишь успокаивает ее, не желая вникать в суть проблем. Отсутствие завещания осложняло дело. Выяснилось, что родители Игоря имеют право на наследование имущества, причем в равных долях. Вика считала, что это справедливо, а Ира возмущалась. С банком была полная неясность. Вадим и юрист путали ее, показывая все новые и новые документы с цифрами убытков, договоры, в которых она не могла разобраться, и кучу других бумаг. Выходило, что если Ира будет претендовать на что-то, то ей придется выплачивать какие-то долги и нести ответственность за невыплаченные кредиты. Адвокат, выбранный по совету подруги, разводил руками – похоже, что проще забыть о банке. Выгоды от него для своей клиентки он не видит никакой. А лишние проблемы, если банк на грани банкротства, обязательно возникнут. Зато с акциями завода все было в полном порядке, и они, конечно, представляют большой интерес для наследников. Вику неприятно удивило, что Ирочка позвонила родителям Игоря, и они решили отказаться от своей доли в пользу Сережи. Беспокоить несчастных людей по такому меркантильному вопросу, не дождавшись даже, пока пройдут сорок дней, было просто некрасиво. Ира же уверяла, что она очень тактично провела разговор и сказала о долях наследников, как бы ставя их в известность. Они сами сразу же стал возражать, говоря, что им ничего не нужно, пусть все будет для Сережи. И обещали оформить свой отказ нотариально. Саша им поможет. Так что все документы на вступление в наследство у Ирочки были подготовлены, оставалось дождаться окончания положенного срока.

В середине июня приехал Стас. Ирочка вполне успокоилась, жила своей обычной жизнью, и Вика не опекала ее так, как в первые дни. Они со Стасом жили дома, иногда выезжая на Клязьму, где Люба, дожидаясь хозяев, копалась в саду.

На сорок дней народу собралось не так много, но все же достаточно. Съездили на кладбище, отслужили панихиду. Поминальный обед был заказан Вадимом в том же ресторане, но Ирочка распорядилась накрыть столы в Шульгино. И это было правильно, собраться у Игоря дома. Вика понимала, что Ирочке просто хотелось щелкнуть Вадима по носу, но получилось очень удачно. Большинство поехали в ресторан, а человек тридцать, самых близких – в Шульгино. Посидели, повспоминали. Поплакали. Никаких официальных речей. Саша не был таким угрюмым, как на похоронах, рассказывал смешные случаи из их с Игорем жизни. Вика спросила, почему не приехали родители. Оказалось, что Василий Петрович болеет, перенес инфаркт, теперь дома, но перелеты запрещены. Ребята, которые остались в Кемерово, устроили поминки у них дома. И священника позвали отслужить панихиду. Так что там тоже поминают. Да разве важно где? Главное помнить. Вика, вздохнув, согласилась. Когда почти все разъехались, Саша подсел к ней и спросил, как дела с банком.

– Никак, – ответила она. – Вадим говорит, что на счетах ничего нет. Якобы у Игоря полнейшая путаница в делах, неудачные вложения, большие потери. Совал Ире сто бумажек с непонятными цифрами, какие-то договоры со штрафными санкциями. Уверяет, что банк почти на грани банкротства.

– Врет сволочь, – уверенно сказал Саша. – Эх, набить бы ему морду! Жаль я ничего в банковских делах не понимаю. А если Вадим с юристом в паре втюхивают Ирке гладенькие бумажки с цифрами, значит, хорошо подготовились и не боятся никакой проверки. Я в таких бумажках – полный лох. Про металл все знаю. Как его производить и в деньги превращать. А вот как деньги крутятся в банках и в чем навар – не понимаю. Это Игоряха у нас во всем разбирался. Вот у кого котелок хорошо варил! Это с детства. Он придумывал, а мы выполняли. Нас ведь четверо было. Всегда вчетвером. Мы с Игоряхой и два брата, погодки, тоже с нашего двора – Колька и Мишка Брагины. Их в девяносто пятом убили. Прямо в машине застрелили. Ну, тогда времена у нас веселые были. Мы завод этот только взяли, ну еще кое-что по мелочи, бензоколонки, ресторан. Вот и шла война. Я тогда и отправил Игоряху в Москву, от греха подальше. Он ведь не боец, а мозг. Учился всегда хорошо, хоть и хулиганил. У дяди Васи рука тяжелая была, попробуй тут плохо учиться. Я безотцовщиной рос, мать не справлялась, ну и мне от дяди Васи доставалось иногда. Но все-таки загремел по малолетке в девятом классе. Подрался. А я сильный был, борьбой занимался. Ну, знаешь, сила есть – ума не надо. Это прям про меня. Покалечил двоих и на три года в колонию. Колька с Мишкой – в армию, Игоряха в институт поступил, ну а я в тюрьму, – усмехнулся Саша и замолчал, задумавшись.

– Ох, Саша! Так жаль Игоря, так жаль. Представляю, как тебе тяжело.

– До сих пор не верю, что Игоряхи больше нет. И стариков жалко. Что они без него. А я, Вика, совсем один. Игоряха же не просто друг, он мне братом был. Вот уж кому я доверял, как себе. Таких людей и нет больше, все гниль какая-то. Игорь родителям Брагиных все эти годы помогал. Колька с Мишкой жениться не успели, да и денег хороших накопить тоже не успели, прогуляли все, веселые парни были… Сестра у них младшая осталась. Так Игоряха квартиру ей купил, когда замуж выходила. Вот так. У него вначале-то в Москве не банк был. Хорошее у нас с ним дело было, он же и придумал всю схему, но стремное. А Игоряхе хотелось статус иметь. Он там, в Москве, оброс неслабыми связями, всегда умел с нужными людьми. Вот и задумал свой банк. Я чувствую, не мое это, его отговаривал, а он – нет. Ну, остался в долях на заводе и уже один этот банк поднимал. Вадима на работу взял. Чистенький такой мальчик – отличник, а мне сразу не понравился. Через несколько лет партнером стал. Я ничего Игоряхе не говорил. Ему виднее, а я в банках этих ни фига не понимаю. Вот он, отличник, и показал себя.

– Как ты думаешь, Саш, он имеет отношение к аварии?

– Да нет. Следствие же установило причину, ошибка пилота. Нет, кишка у него тонка, он только исподтишка пакостить может, да и то так, чтобы никаких претензий к нему. Скользкий гад, и ухватить не за что. Вик, если деньги нужны – ты скажи, не вопрос.

– Спасибо, не надо. Деньги есть пока. Алик предложил машины продать. Четыре машины без дела в гараже и такие дорогие. А у Алика есть желающие на эти олд-таймеры. Кому они сегодня нужны? Это Игорь любил… И хаммер его – тоже. Оставить Ирише «мерседес» и все. Я ей предложила дом в аренду сдать и переехать в квартиру. Содержать дом никаких денег не хватит, а продавать пока не стоит. Оценили дорого, но что с этими деньгами делать? В банк положить? Я думаю, аренда надежнее.

– Все правильно. Ты вообще все правильно делаешь. Повезло Ирке. Только проследи, чтобы она дом не продала, а деньги не профукала. Пацана надо на ноги ставить. Образование сегодня больших денег стоит. Я вон старшего определил, осенью в Англию поедет. Двадцать тысяч в месяц на всем готовом. В год – двести с лишним. Игорь хорошее наследство оставил, главное, Сережке на учебу сохранить, а Ирка молодая, легкомысленная, привыкла тратить, не считая. Завод наш хорошую прибыль дает, хватит им на жизнь, и я всегда рядом буду. Для меня Сережка – родной, ты знаешь. Так что не пропадем, Викуся, не боись! – он подмигнул ей, но тут же тень набежала на его лицо. – Эх, Вика, Вика, жаль Игоряху. Хороший парень был, надежный. Ну, за помин души…

Они выпили, и Саша встал.

– Вика, ты если что надо – звони. Я всем чем могу… В любой момент приеду. Ну, пойду я, завтра дел много.

– Спасибо, Саша, я знаю, ты настоящий друг. Пойдем, я тебя провожу.

В холле он взял Вику за плечи и заглянул в глаза.

– Вик, ты не передумала? Ну, ты знаешь, про что я…

«Странный все-таки. Муж рядом, а он спрашивает какую-то чушь», – и покачала головой.

– Саша, мы договорились не вспоминать.

– Ну ладно, извини. Поехал я, держи меня в курсе про Сережу, договорились? – он взял ее руку и поцеловал.

Вика кивнула и улыбнулась.

На следующий день они со Стасом улетели к Сереже. Всю дорогу обсуждали, что же сказать мальчику. Он часто спрашивал про Игоря, и пора уже было потихоньку подготовить его к тому, что папа не вернется. Стас предлагал сказать, как есть, но Вика считала, что Сережа еще слишком мал, чтобы понять. Лучше смягчить и рассказать то, что обычно говорят детям. Папа живет очень далеко, на небе. Он любит Сережу и всегда смотрит на него, но приехать не может. Стас пожал плечами, можно и так.

Сережа встретил их восторженно, потащил показывать свои любимые места, не умолкая, рассказывал про их с Ольгой приключения. Он был веселый, загорелый, и у Вики сразу поднялось настроение. Сереже хорошо, и это главное. Мама с папой тоже были довольны отдыхом. Давно не были на море, а здесь прекрасно, нежарко и берег песчаный, купаться хорошо. Но, пожалуй, через недельку можно и домой. Хочется к себе на дачу.

После их отъезда жизнь на вилле началась более активная. Много ездили по окрестностям, в соседнюю Италию, до которой десять минут езды. Прокатная машина была, но Ольга ездила на ней только в супермаркет и в Вентемилью, на рынок. Продукты в итальянской Вентемилье были вкуснее. Уезжать дальше, тем более с ребенком, она боялась. А сейчас Стас с Викой и Сережей устраивали маленькие путешествия с купаньем в разных бухточках и обедами в ресторанах. Уезжали иногда на целый день, давая Ольге возможность отдохнуть. А вечером вдвоем ездили в Монте-Карло или более далекие Канны, поужинать, погулять… Больше месяца Вика находилась в напряжении и сейчас наслаждалась покоем и отдыхом. Уговаривала Ирочку приехать, ей тоже нужно отдохнуть от всего, но дочь ссылалась на дела и обещала подъехать позже. Стас много занимался с Сережей, плавал, играл в футбол, строил ему крепости из песка. Вике говорил, что счастлив, так бы и жить всегда – с ней и малышом. Иногда заводил разговор о планах Вики на осень, что думает? Когда приедет к нему? Она ничего определенного сказать не могла. Вернется с Сережей в Москву, посмотрит, как и что. Ребенка надо бы определить в детский сад, но как оставить его на Иру? Ольга хорошая и ответственная, но все-таки посторонний человек. А Сереже сейчас так нужна любовь! Вон как он расцвел при их появлении, хотя ему совсем неплохо было с Ольгой и родителями. Но мама никогда не отличалась сентиментальностью, папа уже в возрасте и устает от Сережи. А Ира, что о ней говорить! Чем она занята? Оформлением всех ее наследственных дел занимается адвокат. Могла бы приехать сюда, но пока не говорит ничего определенного, ни да, ни нет. Так что вряд ли Вика сможет осенью поехать в Нью-Йорк. Стас грустно ответил, что все понимает, но так боится опять потерять Вику. Как хорошо они жили вдвоем до этого несчастья. Пусть Вика придумает что-нибудь и не бросает его надолго.

В начале августа без предупреждения появилась Ирочка. Приехала на дорогом спортивном кабриолете, загоревшая, невероятно красивая. Сообщила удивленным родителям, что уже неделю путешествует с друзьями на яхте, сейчас приехала из Монте-Карло, где они простоят пару дней. Соскучилась и хотела повидаться, а вечером уедет. Ирочка повезла их обедать в Сан-Ремо, и Сережа был в восторге от быстрой езды в открытой машине и от своей красивой и веселой мамы. Она была в хорошем настроении, шутила с сыном, смеялась, рассказывая о том, как попали позавчера в легкий шторм возле Ибицы. Среди ее подруг началась паника, похватали свои цацки, как будто с бриллиантами тонуть приятнее. Ирка смеялась, а Вика чувствовала, что это веселье не к добру. Сережа слушал, затаив дыханье, а потом попросил взять его с собой покататься на яхте.

– Стас с Викой тебя покатают, а у нас взрослая компания, детей нет. В самом деле, мамуль, съездите с ним в какую-нибудь коротенькую поездку по морю, на прогулочной яхте…

Вечером перед отъездом отозвала Вику в сторонку, надо поговорить. Они вышли в сад, и дочь сообщила ей, что выходит замуж за Вадима. Вика не поверила своим ушам.

– Ты что, в своем уме? Он же подлец!

– Ой, мама, не надо громких слов. Они все сегодня подлецы и негодяи. Думаешь, такие деньги чистыми руками зарабатываются? Игорек твой не святой был. Обманывал людей – будьте, нате!

– Ира, побойся Бога. Два месяца прошло, какое замужество? И с чего это Вадим собрался на тебе жениться? Какая-то цель у него есть, это точно.

– Да какая цель, мам! Он в меня со свадьбы влюблен, проходу не давал, так и ел глазами. Игорь ему даже высказал несколько раз в резкой форме. Он, может, и убил его не из-за банка, а из-за меня. Чтобы меня получить.

Вика потрясенно молчала. Это был какой-то бред. Вадим в роли зятя? Ну, нет! Ирка, конечно, взбалмошная, но ведь не дура.

– Ира, надеюсь, что это была глупая шутка. Иначе я этот бред не воспринимаю.

– А придется, мамуль.

Ира покопалась в сумочке, вытащила серебристую коробочку и протянула ей. Открыв крышку, Вика увидела удивительный камень в форме сердца. Он сиял, сверкал на солнце и был неприлично велик. Она молча вернула коробочку Ире.

– Видела, мамуль? Вчера Вадим в Монте-Карло купил, в магазине Грэффа в отеле Де Пари. Восемь карат, бельгийская огранка, безупречная характеристика. Думаю, кучу денег заплатил. Предложение еще в Москве сделал, но кольцо не хотел там покупать. Так что у нас вчера, можно сказать, обручение состоялось, а ты говоришь бред. А что я, по-твоему, нищенствовать должна? Арендами всякими заниматься? Отказаться от всего, к чему привыкла?

– Ира, о чем ты говоришь? Ты – богатая женщина! Саша считает, что тебе с избытком хватит на жизнь того, что завод приносит, если в городе жить. А Шульгино можно просто на охрану поставить, это не так дорого. Ну и летом садовника, уборку периодически… Не хочешь сдавать и не надо, все равно тебе на жизнь хватит.

– Нет, мама, мне не хватит. Не буду я копейки считать. Убил, не убил – я не знаю, дело темное. Но деньги мои украл! Вот пусть теперь и содержит меня. Должна же справедливость быть?

Вика попыталась привести разные доводы, но Ира твердо стояла на своем.

После ее отъезда Вика рассказала Стасу, как обстоят дела. На него эта новость не произвела такого ошеломляющего впечатления. Он не знал всей неприглядной правды о Вадиме.

– Да, неожиданно, – только и сказал Стас. – Как-то очень уж быстро? То-то я смотрю она такая веселая сегодня. Может, это и к лучшему, Викусь? Как она одна с Сережей? А Вадим, по-моему, вполне приличный человек, симпатичный, с хорошим образованием. И по возрасту подходит. Я не очень хорошо знал Игоря, жаль его, конечно, но как-то не чувствовалось между ними большой любви. Может, Вадим ей больше подходит? Недаром она в таком хорошем настроении сегодня.

– Стас! Два месяца прошло со смерти Игоря, ну чуть больше…

– Я и говорю, что как-то очень уж быстро. Но с другой стороны, Ириша такая молодая, что же ей теперь одной жить? Я понимаю, Викусь, ты беспокоишься за Сережу, но мне кажется, Вадиму как раз можно доверить воспитание ребенка.

– Да? – усмехнулась Вика. – А вот Ириша рассказывает всем, что это он убил Игоря, подстроил эту аварию, чтобы ее заполучить.

– Да ну, чушь какая! Господи, что только Ира не напридумывает! Ты же знаешь, какая у нее фантазия. Убил из-за нее! – Стас вздохнул. – Это же надо такое придумать. Кино какое-то!

На этом разговор закончился. Рассказывать Стасу о том, как неприятен ей Вадим, Вика не стала. Какой смысл? Стас мог бы резонно возразить, что не она выходит замуж и что редко выбор дочери встречает одобрение у матери.

Но в Москву можно теперь не торопиться. Ира сама устраивает свою жизнь, и помощь Вики ей явно не нужна. Что ж, тем лучше, тогда она останется в Ментоне до конца, повидается с Анечкой и Дэвидом. Они путешествовали по Италии и собирались пару недель провести с ними.

Так что, когда они приехали, время для Сережи наступило совсем веселое. Анечка и Дэвид возились с ним, и мальчик шумно радовался всем развлечениям, которые для него придумывали.

Узнав о предстоящем замужестве сестры, Анечка расхохоталась.

– Ай да Ирка! Недолго вдовела, молодец. Ну да я всегда была уверена, что наша Ирочка не пропадет. Это только ты, мамуль, считала ее беззащитной и бросалась на помощь при любом капризе.

– Напрасно ты так, Анюта! Ира очень переживала из-за Игоря, и этот шаг, боюсь, от отчаяния.

– Мама! Ну, какое отчаяние! У Ирки всегда и во всем один расчет. Да она вместо того, чтобы горевать, телефон мне оборвала, требуя, чтобы я все бросила и приехала разбираться с делами в банке. И этого Вадима поливала такой грязью! А сейчас выходит за него замуж. Так что, мамочка, я очень сомневаюсь, что это большое и светлое чувство, возникшее внезапно… Простой и банальный расчет. И не удивлюсь, если моя сестричка оберет его до нитки и выкинет за ненадобностью, а потом поймает рыбку покрупнее. Мамуль, давай только не будем рассказывать об этом Дэвиду. Может, потом, позже, а то неудобно. Как говорится, башмаков не износила… Вдова! Надеюсь, она не собирается устроить очередное шоу из этого малосимпатичного мероприятия? Я точно не приеду, потому что это просто неприлично.

– Жаль, Анюта, что ты такой добрый и чудесный человек, а к своей сестре несправедлива, – вздохнула Вика. – А что до новой свадьбы, то не думаю, что Ира будет пышно отмечать. Я и сама не хотела бы присутствовать при этом, Вадим мне ужасно неприятен.

– Ну, и слава Богу, мамуля! Наконец-то ты поняла, что Ирка прекрасно справится со своими делами. И ты можешь освободиться из этого рабства и жить своей жизнью. Всем от этого будет только лучше, а уж мне и папе – особенно.

Разговор расстроил Вику. Как быстро Анечка осудила Ирку и с какой легкостью решила, что мама отныне будет жить только для них. Вроде любит Сережу, а не подумала, как он останется с Ирой и Вадимом. Даже внимания не обратила на Викины слова о том, как ей неприятен Вадим. Но вскоре атмосфера радости, спокойствия и любви, царившая на вилле, вернула Вике хорошее настроение.

В конце августа Аня, Стас и Дэвид улетели. Вика обещала посмотреть, как там, у Иры, и, убедившись, что Сережа устроен хорошо и окружен заботой, приехать в Нью-Йорк. Вернувшись в Шульгино, застала там суету и неразбериху. В доме шел ремонт. Ирочка сообщила, что они с Вадимом будут жить здесь, только сделают другую спальню и кабинет Вадиму. Ей страшно некогда, архитектор, дизайнер и прораб рвут на части. Да еще свадебные хлопоты! И платье, и вся церемония! Нет, нет, конечно, она понимает, и праздник будет камерный, для своих, но все равно забот полно.

Вика расстроилась. Все это так некрасиво. Три месяца прошло со смерти Игоря, и уже рушат его дом. Неужели Ирка никого не любит, кроме себя? Вадим в доме Игоря? Страшный сон. А может, что-то есть, какая-то цель? Банк забрал, деньги, теперь жену. Может, хочет получить дом и квартиру? А что, Ирка вступит в права наследования, станет владелицей многомиллионной недвижимости. Этот негодяй как-то хитро избавится от нее? От такого человека всего можно ожидать. Кажется, супруг имеет право на половину? Оттяпает у Сережи половину, станет опекуном… А если с Сережей что-то случится? Страшные картины не давали Вике заснуть, она была напугана, накрутив себя, и на следующий день поехала к Алику, советоваться.

Алик выслушал ее серьезно, без всякой иронии и шуточек. Позвонил знакомому адвокату и договорился о встрече на завтра. Дело срочное. И Вика поехала к адвокату, специализирующемуся по семейным и наследственным делам. Алик уверил, что человек он вполне порядочный и ему можно доверять.

Адвокат выслушал Вику внимательно, время от времени уточняя то или иное. Ей было неловко говорить о своих подозрениях, не хотелось называть никаких фамилий, поэтому она путалась, не досказывала и говорила как бы предположительно. Но адвокат, к большому ее облегчению, сразу улавливал суть и задавал простые и ясные вопросы, на которые легко было отвечать. Выяснив то, что его интересовало, и поняв, что Вика хочет обезопасить состояние, унаследованное ее несовершеннолетним внуком и дочерью от притязаний будущего супруга дочери, он разъяснил ей несколько вариантов. Это и брачный контракт, и договор о раздельном владении имуществом. Если подозрения Вики имеют основания, а он понимает, что иначе она не пришла бы к нему, то самый надежный способ – отказ ее дочери от своей доли в пользу мальчика. Тогда получается, что Викин внук будет единственным наследником. Родная и дееспособная мать автоматически считается опекуном своего сына. Но можно добиться, чтобы бабушка тоже была назначена опекуном, с согласия матери. Адвокат ссылался на статьи и пункты гражданского права, и Вика совершенно запуталась в сухих формулировках. Поняла только, что должна уговорить Ирочку передать свою долю Сереже. В конце беседы адвокат уточнил, что дает советы, опираясь только на российское законодательство. Как он понял, они все имеют двойное гражданство, а это несколько меняет дело. Может ли ее дочь опротестовать в Штатах свое решение о переуступке прав на наследство, он не знает. Но Вику это не интересовало, главное было отрезать Вадиму путь к наследству Сережи, если у него, конечно, такие замыслы были. С Ирочкой она разберется.

От адвоката Вика поехала в Шульгино. В доме бродили рабочие в комбинезонах. Из кабинета была вынесена мебель. Иру нашла на втором этаже. Она рассматривала эскизы с каким-то человеком, очевидно, архитектором.

– А, мамуль, привет. Мы тут с Димой напридумывали всякого. Хочешь взглянуть?

– Нет, Ира, у меня важный разговор. Когда освободишься?

– Ох, опять важный разговор, – засмеялась дочь. – Ну, через полчасика закончим, – она взглянула на архитектора, и тот кивнул. – Полчаса подождет важный разговор?

– Я буду у Сережи, – Вика повернулась, не попрощавшись с человеком.

Архитектор был ни при чем, но вся эта мышиная возня в доме у Игоря раздражала.

Когда Ира пришла, Вика увела ее в зимний сад и закрыла дверь.

– Мамуль, что за тайны? Притащила меня через весь дом. Другого места нет для разговора.

– Здесь никто не помешает. Ира, ты знаешь, что в ноябре вы с Сережей вступаете в права наследования…

– Ну да, а что ты хотела? Опять про родителей Игоря? Мама, я объяснила тебе – им ничего не нужно. Что ты все не можешь успокоиться?

– Я совершенно о другом. То, что Крыловы отказались в пользу Сережи – это очень благородно. Ты должна ценить такой поступок и повнимательнее относиться к ним. Но я не об этом. Тебе тоже надо отказаться от своей доли в пользу Сережи, чтобы он был единственным наследником. А меня назначить опекуном. Мы с тобой вдвоем будем опекать Сережу. Поняла?

Ира ошеломленно посмотрела на мать.

– Ничего не поняла. Зачем я буду это делать?

– Затем, чтобы обезопасить недвижимость, акции и даже свою жизнь от твоего будущего мужа.

– Мам, ты о чем? Думаешь, Вадим утопит меня в ванне, чтобы завладеть имуществом? Начиталась детективов? Или меня за дуру принимаешь? Я перед свадьбой брачный контракт составила с юристом. То, что мое – мое, а то, что Вадима – тоже мое, – она засмеялась.

– Ира, мне не до шуток. Игорь, наверно, не один контракт составлял со своим партнером. И что мы имеем в результате? Ничего. Вадим обведет тебя вокруг пальца, заберет все и спасибо не скажет.

– Ты из него какого-то опереточного злодея делаешь, – Ира капризно надула губы.

Вика приводила новые и новые доводы, а Ирочка сопротивлялась, доказывая бессмысленность этой затеи. Все документы подготовлены, зачем начинать все заново? Тогда Вика пригрозила, что если дочь этого не сделает, она заберет Сережу и уедет в Нью-Йорк. Пусть Ира остается одна со своим Вадимом и наследством.

– Я это сделаю, Ира, обещаю. Никакие твои слезы не помогут. Ни на какие твои звонки не откликнусь. Живи сама по себе. Никому нам не нужна будешь. Тебе ребенок не нужен, ну и оставайся одна, раз никого не любишь. Мы с папой вырастим Сережу, ему с нами лучше будет. Какая ты мать? Эх ты, только деньги тебя волнуют…

Ирка расплакалась и обещала сделать, как хочет Вика. Хотя это совершенно бессмысленно, просто лишние хлопоты, возня с бумажками и трата денег на адвокатов. Но если ей так спокойней…

Собираясь уезжать, Вика встретила во дворе Вадима. Элегантный, холеный, с цветами и подарочными пакетами, он улыбался, изображая радость встречи.

– Здравствуйте, Виктория Львовна, рад вас видеть. Загар вам очень идет. Впрочем, вы всегда красавица. Опять убегаете? Когда же мы спокойно посидим?

– Здравствуйте, Вадим. Да, пора. Поздно уже. Как-нибудь в другой раз.

– Виктория Львовна, вы всегда обещаете, но сейчас ловлю на слове. Разрешите пригласить вас на ужин. Вместе с Ирочкой и вашими родителями. Отметим помолвку. Вы меня не поздравляете, я понимаю… Все слишком быстро. Но что же делать, жизнь продолжается, несмотря ни на что.

– Вы правы, Вадим. Жизнь продолжается, но действительно слишком уж быстро все происходит.

– Для меня нет. Я любил Ирочку все эти шесть лет. Казалось, без всякой надежды, но вот судьба распорядилась иначе…

– Да? Вот бы никогда не подумала, что вы так романтичны. Любовь с первого взгляда? Или вы полюбили Ирочку за необыкновенные душевные качества? – усмехнулась Вика.

– Напрасно иронизируете. Просто полюбил, не знаю за что. За что любят? Наверно, лучше было бы полюбить девушку за красоту души, тут вы правы. Но разве мы вольны выбирать и рассчитывать в любви?

– Вы меня все больше удивляете, Вадим. Мне казалось, что вы-то как раз все рассчитываете и продумываете, чтобы не сделать неверного шага.

– Как видите, нет. У каждого человека есть ахиллесова пята. У меня – Ирочка. И ничего с этим не могу поделать. Поверьте, Виктория Львовна, я готов сделать все, чтобы она была счастлива и довольна.

– Ну что же, желаю вам успеха в этом непростом деле, – сухо сказала Вика и, попрощавшись, пошла к своей машине.

Тяжелый разговор с Ирой и эта встреча с Вадимом привели к невеселым мыслям о том, что же будет дальше. Может, и любит Ирочку, но человек он плохой, скользкий, недаром не понравился ей еще при первом знакомстве. А что же делать? Участвовать в Иркиной жизни не хотелось, пусть делает, что хочет. Уедет к Стасу и будет жить спокойно. А Сережа? Что же с Сережей? Может, забрать его с собой? И что со свадьбой, назначенной на начало октября? Хорошо бы уехать…

Через несколько дней, уложив Сережу, Вика собиралась пойти к себе, почитать. Иры дома не было. Сидеть одной в маленькой гостиной, где она обычно проводила вечера, не хотелось. Вика вздохнула, вспомнив, как они с Игорем пили там чай и допоздна разговаривали о жизни, о Сереже… Без Игоря дом стал другим, бесхозным каким-то, народ толчется, что-то переделывают без конца. Дом без хозяина. Когда вышла из детской, ее окликнула Ольга, приехал Вадим Александрович и ждет внизу. Предчувствуя очередную неприятность, Вика спустилась. При ее появлении Вадим встал с дивана и поздоровался.

– А Ирочки нет, Вадим. Вы ей не звонили разве?

– Я знаю, Виктория Львовна, но я бы хотел поговорить с вами, если вы уделите мне несколько минут. Не присядете?

Вика села напротив. О чем им говорить?

– Виктория Львовна, Ира рассказала мне о ваших предложениях по поводу наследства. Напрасно вы подозреваете меня в корысти, в каком-то расчете. Делайте, что хотите, с этим наследством. Мне до него никакого дела. Вы отчего-то недолюбливаете меня, я давно заметил. Но раньше меня это не волновало, не так уж часто мы встречались. А сейчас нам надо постараться как-то улучшить наши отношения. Хотя бы ради Иры и Сережи. Лично мне вы глубоко симпатичны, и я не понимаю причин вашей неприязни. Если вы слушаете Иркин бред о том, что я убил Игоря, то это же смешно! Она болтает об этом повсюду, но никто не воспринимает всерьез. Просто считают, что перенюхала девочка кокса и несет всякую чушь…

– О чем вы, Вадим? – перебила Вика. – Какого кокса? Вы в своем уме?

– А вы не знали, Виктория Львовна? Ну как же! Хорошие девочки не делают таких ужасных вещей, – усмехнулся Вадим. – И что вы так удивляетесь? Сегодня у хороших девочек и их никчемных друзей – это норма. Наша Ирочка уже пару лет предается этому занятию. И с большим удовольствием.

– Я вам не верю. Неужели вы думаете, я бы не заметила? Или Игорь? Не знаю, зачем вы придумали такую чушь. Вряд ли это может улучшить наши отношения.

– А что вы могли заметить? Что Ирочка временами неадекватна? Капризничает, истерит, плачет из-за пустяков? Так она всегда такая. Человек зациклен на себе! Только она красавица-принцесса, и весь мир крутится вокруг нее. Меня просто удивило, что Игорь вам ничего не сказал. Вы же были с ним так дружны, все обсуждали… Игорь-то все знал, и его это нисколько не беспокоило. Чем бы дитя ни тешилось. Не очень он обращал внимания на Ирку в последнее время. Если хотите знать, то это он виноват, что она подсела на кокаин. Его только дела интересовали, он и дома-то почти не был. Думаю, поднадоела ему наша Ирочка с ее капризами. Я уверен был, что они скоро разбегутся. И не скрою, меня это радовало. Не пара он ей.

– А вы, значит, пара?

– Да, я пара. И не понимаю вашей иронии, Виктория Львовна. Кто он, в сущности, этот Игорь? Провинциал, из простой семьи… Вы же видели родителей. Да, пообтесался в Москве, с головой все в порядке, с амбициями. Сила, энергия, уверенность – я не отрицаю. Но он человек не нашего круга. Виктория Львовна, дорогая, вы все понимаете! А друзья его? Видели ведь. Разговоры эти… Санек, дружбан! Игоряха, братела! Братаны эти кемеровские! Саша, по-моему, вообще просто бандит какой-то. Разве раньше можно было представить, чтобы к внучке посла близко подошел лимитчик из Кемерово? Это они в результате всей большой волны всплыли на поверхность. А раньше? Даже если и окончил институт у себя в Кемерово, то был бы там инженером всю жизнь. На том самом заводе, который они так загадочно приобрели. Какая Москва? Какая Ирочка? Да его бы и на порог не пустили в цековский дом ваших родителей!

– Все у вас плохи, один вы хороший, – усмехнулась Вика.

– Напрасно смеетесь. Что вы обо мне знаете? Я ведь вас никогда не интересовал. А я из хорошей московской семьи. Папа у меня доктор наук, мама завкафедрой в Мориса Тореза, английский преподает. Я факультет международной экономики закончил в МГИМО. Профессионал, не Игорь ваш, самоучка… А он меня на вторых ролях держал, все сам хотел решать, моих советов не слушал. Вот и результат, чуть банк не обанкротил. Знаете, сколько сил мне стоит восстановить нашу репутацию? Кручусь, как белка в колесе. Так что не надо ко мне с такой иронией относиться.

– Что же делать, если вы мне несимпатичны, Вадим?

– Я постараюсь сделать все, чтобы вы изменили свое мнение. Организую Ирочкину жизнь, ведь ей любовь нужна, восхищение, внимание. Тогда и кокс бросит, и компанию свою сомнительную. Мне эти модные привычки ни к чему. Я планирую здорового ребенка от нее иметь. Да и по возрасту я ей больше подхожу, всего шесть лет разница – это тоже плюс. Все будет хорошо, Виктория Львовна. Не настраивайте только Иру против меня.

– Ребенка, значит, планируете здорового? Это хорошо. О Сереже только слова не сказали. Мать из Иры никакая, и вам он не нужен.

– Ну, зачем вы так. Когда Ирочкина жизнь изменится, она почувствует себя счастливой и наконец повзрослеет, тогда и к сыну по-другому будет относиться. А я как раз думаю о Сереже и готов нести ответственность за него. Уже договорился насчет детского сада при английской школе в Крылатском. Очень удобно, десять минут езды отсюда. А через год там же в школу пойдет. Вернее сказать, и сейчас это у них не совсем детский сад, а тоже подготовительный класс. С октября и пойдет, там место освободится. Тоже, знаете ли, непросто было его устроить, желающих полно. Давайте, если не дружить, то хотя бы перемирие устроим. Дайте мне время, Виктория Львовна. А наследство оформляйте на Сережу, если вам так спокойнее. Только напрасно вы меня подозреваете в чем-то. Я просто люблю Ирочку. Знаю все о ней, а вот люблю столько лет и ничего не могу с этим поделать. Не мешайте нам, пожалуйста.

«Не верю тебе, ни одному слову не верю», – подумала Вика, а вслух сказала:

– Делайте, что хотите. Меня только Сережа волнует.

С тех пор старалась уехать до вечера и не приезжать по выходным, чтобы не встречаться с Вадимом. Он приезжал часто, каждый раз привозил подарки Ире и игрушки Сереже. Ирка радовалась, вертела очередное кольцо или браслет перед Викой.

– Смотри, мамуль, что мне вчера Вадим подарил. Правда красиво?

– Красиво, красиво. Только куда тебе столько? Пальцев не хватит.

– Ну и пусть, – Ира надула губы. – Много – не мало. А ты даже не радуешься. Вадик с меня пылинки сдувает, а тебе все равно.

– Да нет, я рада, если у тебя все хорошо.

Каждый раз Вика внимательно присматривалась к дочери. Не слишком ли блестят глаза? Смех вроде какой-то неестественный? Чересчур возбуждена? Новость о том, что Ира употребляет наркотики, испугала всерьез. Но ничего необычного в поведении дочери она не видела. Ира была деятельна, переделка дома ее увлекала. Денег Вадим, очевидно, давал, не считая, она заказала новую мебель для маленькой гостиной и сделала для Сережи другую комнату, более взрослую.

– Нравится тебе новая комната, солнышко? – спросила Вика.

– Нравится, но старая лучше.

– Ну, старая очень малышовая, а ты уже большой, скоро в сад пойдешь.

– Не в сад, а в школу. Нас там учить будут английскому языку и другим вещам. Не только играть.

– Вот видишь. Значит, тебе понадобится настоящий письменный стол.

– Да, стол там большой, почти как в папином кабинете был. Вика, а правда дядя Вадим скоро будет с нами жить и будет мне как будто папа?

– Да, наверное. А тебе нравится Вадим?

– Ну, не знаю. Он игрушки всегда привозит. По-моему, он добрый. Как ты думаешь?

Вика посмотрела на серьезное личико Сережи: «Никому не дам его в обиду, никому…» И сказала:

– Я думаю, он хороший, но поживем – увидим.

– Ты как бабушка Нина сказала, поживем – увидим, – засмеялся Сережа.

Вика улыбнулась и поцеловала теплую головку.

– Ты ничего не бойся, родной, я всегда с тобой рядом и никому не дам тебя обидеть.

– Ты думаешь, мальчики в школе будут меня обижать? – с сомнением посмотрел на нее малыш.

– Ну, вот еще! Пусть только попробуют. Мы им так наподдадим!

– Кто наподдаст? Ты или я? – уточнил Сережа.

– Ну, вместе. Вдвоем-то мы сильнее всех.

– Да, лучше вдвоем, – Сережа кивнул и попросил: – Викуся, а можно я еще немножечко в своей комнате поживу? Ничего, что малышовая, зато там все мое.

– Ну конечно, милый. Пусть у тебя будут две комнаты. Когда захочешь, переберешься в новую.

Потом нашла Иру и сказала:

– Не дергай ребенка, пусть привыкнет к новой комнате. Перейдет, когда захочет.

– А чем тебе не нравится новая комната?

– Не мне, а Сереже. Он еще маленький, не надо разрушать его мир.

– Его мир! – фыркнула Ира. – Скажешь тоже. Везде ты сложности ищешь. Я старалась, столько сил, выдумки, а вам не угодишь. Ни тебе, ни Сереже. Да пусть живет в голубенькой комнате, вырастет слюнтяем.

– Он уже не слюнтяй и никогда им не будет. Сережа умный и очень тонкий человечек. Он многое понимает, то, что других детей даже не интересует. Просто не надо насильно его заставлять. И пожалуйста, Ира, будь с ним поласковей, уделяй ему хоть немного времени, ты же мать!

– Я всем должна, всем! У всех ко мне претензии, требования. А я! А мне! Мне тоже нужна забота и любовь. Твоя любовь, мама! А ты со смерти Игоря так переменилась ко мне, – Ира заплакала.

Вика обняла дочь и привычно стала гладить по голове. Всегда она плачет из-за пустяков. А может, прав Вадим и это следствие проклятого кокса? Она приподняла ее голову и заглянула в глаза. Обычный Иркин взгляд, когда она плачет, взгляд обиженного ребенка. Никакого напряжения или необычного выражения. Скорее спокойная уверенность, что она получит то, что захочет. Всегда так было, с детства.

– Ирочка, детка, у тебя все в порядке? Ты ничего от меня не скрываешь? Ничего не болит? – спросила она на всякий случай.

– Нет, все нормально, – удивленно глядя на Вику, сказала она. – А почему ты спрашиваешь?

– Да потому что ты ревешь по пустякам, – засмеялась Вика.

– Да, тебе все пустяки. Не хочу, чтобы ты любила кого-нибудь больше меня.

– Дурочка ты, Ирка. Когда только повзрослеешь.

Стас постоянно интересовался ее планами, но Вика так ничего и не могла решить. Ехать, не ехать? Скоро свадьба, после которой Ира с Вадимом уедут на две недели в круиз. Значит, надо остаться с Сережей. Не оставлять же его на день рожденья одного? И надо посмотреть, как он привыкнет к школе. И закончить с оформлением права на наследство. И что будет, когда Вадим переедет в Шульгино? Как к этому отнесется Сережа? Скорее всего приедет к Рождеству. Не хочется быть на этой свадьбе, но сказать об этом Ире – язык не поворачивается. Она и так возмущалась, когда узнала, что Аня не сможет приехать. И уверена, что Стас прилетит. Ну и что ему делать? Вика и сама не знала, стоит ли Стасу приезжать или Бог с ней, с этой свадьбой. А в Европе у него никаких мероприятий нет в ближайшее время? Да нет, ничего не намечается. Получается, мотаться из-за нескольких дней? Да, больше недели он не сумеет выкроить. Ну, пусть решает сам. Вроде торжество не будет многолюдным. Сама поняла или Вадим объяснил, что неприлично устраивать грандиозный прием. Так что пусть Стас поступает, как хочет.

Но Ира устроила истерику, услышав, что отец, возможно, не сумеет приехать. Она кричала и обвиняла их в равнодушии к ней, к ее жизни. Отсутствие папы на свадьбе – это нонсенс, это неприлично! Что подумают родители Вадима? Ну ладно Анька, черт с ней, она всегда терпеть не могла Иру. Ей, видите ли, неудобно сказать Дэвиду, что сестра выходит замуж… Ханжа, американская ханжа, и ее муженек такой же! Но папа! Как он может не приехать на свадьбу? Пришлось Вике звонить Стасу, чтобы заказывал билет. Тем более что и у друзей Вики не складывалось… Робин Гуд на съемках в Мексике, у Вероники в этот вечер премьерный спектакль, поэтому Никита и Алик тоже не смогут. Алик бы, конечно, пришел, но когда узнал, что приедет Стас, решил идти на премьеру. Вика не стала его уговаривать.

Ей самой эта свадьба – кость в горле. Она бы тоже с бо́льшим удовольствием пошла в театр, а потом в ресторан, со всеми. Так что из всей компании только Томка с Володей собирались прийти. Томка вполне одобрила Ирочкин выбор. Симпатичный, богатый, хорошо воспитан, влюблен… Что Ирке одной куковать пару лет, чтобы соблюсти приличия? Да кого сегодня чем удивишь? Пусть Вика оставит девочку в покое и даст ей насладиться жизнью. Нина Сергеевна не возражает? Ну и прекрасно, она ведь главный ревнитель этикета и правил хорошего тона.

К удивлению Вики, мама действительно не видела ничего странного в том, что Ирочка так недолго вдовела. Она считала Вадима вполне приличной партией. Так и сказала Вике. Но прошло всего четыре месяца со смерти Игоря! Ну что же поделаешь. Игоря, конечно, жаль. Тридцать семь лет всего, и Сережа без отца остался. Но ей кажется, что Вадим больше подходит Ирочке. Игорь… как бы сказать… был несколько простоват.

На свадьбе Вика заставляла себя изображать радость, но радости не было. Родители Вадима ей не понравились, хотя она понимала, что это только от неприязни к сыну. Возможно, они были вполне порядочными людьми. Во всяком случае, папе с мамой понравились. Стас тоже сказал, что отец Вадима симпатичный. И хотя занимается социологией, а не математикой, рассказал много интересного. Несмотря на то, что прием был для узкого круга, гостей собралось человек пятьдесят. После отъезда молодых Вика, сославшись на головную боль, уехала со Стасом домой. Через несколько дней она проводила его в Нью-Йорк, договорившись, что приедет после возвращения Ирочки из круиза.

Сережин день рождения отпраздновали скромнее, чем это обычно делала Ира. Детей было немного, но приехал Кит, Алик привез Кузю, и Сережа был очень доволен. День выдался погожий. Никита и Лев Иванович сами жарили мясо, отказавшись от помощи повара. Дети носились по газону с Кузей, и собака получала не меньше удовольствия, чем они. Ирочка и Вадим даже не позвонили, но от них были доставлены подарки. Может быть, не было возможности дозвониться, а может, решили, что подарка достаточно. Из Кемерово позвонили дедушка с бабушкой. О том, что Ира вышла замуж, они не знали, Вика решила скрывать это, как можно дольше. Она старалась чаще звонить им, чтобы они могли поговорить с Сережей, ей было жаль одиноких стариков. Василий Петрович чувствовал себя лучше, и они надеялись приехать в Москву на годовщину Игоря. До этого времени Вика успеет что-то придумать насчет Ириного замужества.

После возвращения дочери и Вадима Вика стала думать об отъезде. Надо было срочно лететь, чтобы успеть ко дню рождения Стаса, либо пропустить и собираться спокойно. Вечная проблема – эти два дня рождения в октябре. Но муж разрешил ее сомнения, в начале ноября ему надо быть в Париже, и он бы с радостью отметил там с Викой прошедший день рождения. Какая разница когда? Вдвоем в Париже – уже праздник. И для Вики удобно. Можно было спокойно собраться. Алик просил остаться до его дня рождения, тем более что она уезжала надолго, до лета. Да и с Сережей еще побудет, посмотрит, как он освоится в школе. Мальчику там нравилось, хотя по-английски он говорил не очень хорошо и многого не понимал. Но в классе были русские дети, и он старался держаться ближе к ним. Нина Сергеевна часто приезжала в Шульгино и говорила с Сережей только по-английски, с годами ее педагогическое рвение не ослабло. И так же, как когда-то девочкам, Сереже приходилось думать и отвечать. Вадим относился к Нине Сергеевне с каким-то даже пиететом, и она, как прежде, наводила порядок в хозяйстве. А вот с Викой у него отношения не складывались. Она старалась уехать до его возвращения, а если встречала, была подчеркнуто вежлива. В его жизнь с Ирочкой не вникала и не интересовалась. Если они вечером не выходили куда-то, то Вадим приезжал домой рано. Он вообще проводил все свободное время с Ирочкой, развлекая, восхищаясь и осыпая подарками. Ей это нравилось, и Вика заметила, что Ира встречалась и рассказывала о своих друзьях гораздо реже. Если же она собиралась встретиться с ними, Вадим всегда сопровождал ее. И это было неплохо, если, конечно, его рассказы о кокаине не были выдумкой. Ирочка вообще выглядела веселой и довольной. Может, и правда с Вадимом ей лучше? Но Вика все же никак не могла преодолеть своей неприязни к нему. Она по-прежнему проводила в Шульгино много времени, стараясь не приезжать лишь по выходным. Водитель привозил ей Сережу, и они ходили в театр или в кино. Иногда Вика ездила с ним на целый день в Жаворонки, где его развлекал Кит. Туда обычно приезжал Алик с Кузей, и Сережа радовался этим поездкам не меньше Вики, которой приятно было провести день с друзьями. Редко стали видеться, как-то не получалось…

После дня рождения Алика она заказала билет. Ира была недовольна, Вика могла бы остаться до Нового года. Несется, как всегда, к Аньке, с ее дурацким мещанским Рождеством, индейкой и американской родней. Вика только вздохнула, Ирочка не меняется. Но когда дочь узнала, что возвращаться Вика думает только к лету, то устроила одну из своих истерик. А ее день рождения? Значит, мама хочет справлять его с Анькой? Всегда, всегда Вика была в этот день с ней! Они ведь давно договорились, что папа с Анькой, а она с ней в Москве! А как же праздник! Она собирается устроить что-нибудь веселое. Надоели эти тихие праздники, хватит! И Вика должна приехать, как она может бросить их с Сережей на полгода! Она кричала и плакала до возвращения Вадима. И он успокоил ее, заявив, что никаких больших приемов она устраивать не будет. Глупость и пустая трата денег. Они уедут на Карибы или на Бали и там отметят день рождения вдвоем. И это будет гораздо лучше, чем тратить силы и время на организацию очередной вечеринки. Зато подарок она может выбрать любой, какой ей захочется. И Вику опять удивило, что Ирочка успокоилась. Выйдя вслед за ней в холл, Вадим сказал, что она совершенно права, что хочет уехать надолго. Пусть не обращает внимания на Ирочкины капризы, это пустяки. Надо, чтобы Ира привыкла к тому, что у Вики своя семья, а у нее – своя. Он вообще никогда не понимал, почему она столько времени проводит с Ирой, как Станислав Михайлович это разрешает? И будет, конечно, гораздо лучше, если Вика оставит их вдвоем. Может, Ира повзрослеет, если перестанет цепляться за мамину юбку? Нет, упаси Бог, он ничего не имеет против Виктории Львовны, но сейчас правильнее оставить Иру с ним, так будет лучше для всех.

Вика выслушала молча, никак не комментируя. Потом сухо попрощалась и ушла. По дороге вспоминала Игоря. Как он говорил ей, что всем лучше, когда Вика рядом. Вспоминала, как они сидели вечером вдвоем, пили чай, разговаривали о жизни… Слезы застилали глаза. Бедный Игорь!

Рождество Вика справляла в Нью-Йорке. С Анечкой, индейкой и американской родней. Все, как предполагала Ирочка. Но Вике было хорошо, уютно и спокойно. Она вообще отдыхала от того напряжения, в котором находилась после смерти Игоря. И радовалась, что не видит Вадима. Очень скучала о Сереже, звонила ему постоянно и просила рассказывать обо всем, что происходит в школе и дома. Разговаривала с Ольгой, напоминала, чтобы хотя бы раз в неделю они звонили в Кемерово. Та уверяла, что все в порядке, бабушка с дедушкой тоже звонят, так что Сережа часто разговаривает с ними. В школе все хорошо, с уроками справляется, здоров и весел, как всегда. И Вика успокоилась. Как-то раз почувствовала, что Ольга расстроена, отвечает машинально, без настроения. Спросила, что случилось. Что-то не так с Сережей? Или Ира что-нибудь сказала?

– Да нет, Виктория Львовна, просто грустно. Так привыкла к Сереже… Последнюю неделю работаю. Теперь у него англичанин, носитель языка. Это, конечно, лучше, чем мой английский, я понимаю. Но так жалко. Как я без Сережи? – в голосе Ольги послышались слезы.

– Что вы, Оля! Как это без вас? Я сейчас позвоню Ире, даже не расстраивайтесь…

– Не надо, Виктория Львовна, все уже решено, мне премию хорошую выплатили. Может, Вадим Александрович прав. С носителем языка Сереже легче будет.

Значит, Вадим решает, с кем будет лучше ее внуку? Возмущенная Вика позвонила Ире. Та ответила, что да, решили наконец поменять эту Ольгу на кого-то поприличней. Сереже нянька больше не нужна, а то так и будет с ложки кормить. И почему Вика так волнуется? Вадим старается сделать, как лучше. Найти приличного англичанина совсем не просто. А у этого Джеффри прекрасные рекомендации. Его вообще удалось перехватить чудом. Прежнего воспитанника родители отправили в Англию, и Вадим вовремя об этом узнал. Платит ему шесть тысяч евро в месяц, а Вика еще недовольна. Вот она уехала, а Сережа хотел на весенние каникулы в горы, на лыжах покататься. А с кем отправить? С этой Ольгой? А сейчас все проблемы решены. С Джеффри можно спокойно отпускать Сережу. И спортом пора начать заниматься, а что Ольга? Нет, нет, пусть Вика не волнуется. Сереже только на пользу воспитатель-мужчина.

Стас успокаивал, может, они правы? Все-таки английский с англичанином это даже лучше, чем с бабушкой и дедушкой. Тем более что Нина Сергеевна приезжает далеко не каждый день. А тут Сереже придется все время говорить и слышать правильную речь. Анечка тоже не видела повода для волнения, похоже, этот Вадим относится к ребенку более ответственно, чем Ирка. А Вике казалось, что они успокаивают, чтобы она не сорвалась в Москву к Сереже. Им было хорошо с ней и не хотелось отпускать.

Но и ей было хорошо дома. В этот раз она именно почувствовала, что это ее дом. В Москве такого ощущения не было. Почти все время она проводила в Шульгино, квартира в Брюсовом была какая-то нежилая. При Игоре ей было хорошо и спокойно. Чудесная комната, Сережа рядом, Ирочка, мама, папа, Алик близко… Она и в город-то ездила редко. Но за лето все изменилось, и Вика была какая-то бесприютная в своей квартире. А сейчас она с удовольствием занималась хозяйством. И радовалась, что Стас когда-то отговорил ее поменять эту квартиру на меньшую. Ей тогда казалось, что им ни к чему столько комнат, но Стасу не хотелось переезжать, привык, и было очень удобно рядом с университетом. Тем более сейчас за такие деньги в этом районе даже маленькую квартиру не снимешь. А покупать нет смысла. Приличная – слишком дорого, а влезать в кредиты не хотелось. В прошлом году они, наконец, продали квартиру в Зеленограде, и Стас осенью, без Вики, купил маленькие апартаменты в курортном местечке, рядом с Хэмптоном. Вике квартирка понравилась, и они ездили туда в хорошую погоду. Это было гораздо удобнее, чем отель. И сейчас она прихорашивала и эту квартиру, и свой дом. Кабинет, несмотря на возражения Стаса, перенесла в бывшую Анечкину комнату, большую и светлую. Поставила там широкий, удобный диван и, к полнейшему удовольствию мужа, устраивалась на нем вечерами с книгой и коробкой конфет. Вообще если бы не тоска по Сереже, то нью-йоркская жизнь была бы прекрасной. На лето можно уезжать в Москву, на свою старую дачу (сейчас Вика радовалась, что они не продали ее), а зимой родители могли бы приезжать к ним, благо были вполне бодры и энергичны. Так, сидя вечерами на диване, мечтала Вика. Ах, вот если бы Сережа был с ней. И еще, конечно, друзья, особенно Алик. Да и без Томки жизнь не так полна! Нет, все же абсолютной гармонии не получается, слишком сильна связь с Москвой.

В середине мая Вика полетела в Москву. Она хотела быть на годовщине Игоря. Стас обещал приехать к середине июня, как обычно. Встречал ее Алик, Вика не стала просить Иру прислать водителя. Теперь все это оплачивал Вадим, и ей не хотелось пользоваться услугами его людей. Поэтому она решила приехать в Шульгино на следующий день, сюрпризом. Проснулась рано, не терпелось увидеть Сережу. Но он до трех был в школе, поэтому она заехала к родителям. Посидели, пообедали, посоветовались насчет переезда на дачу. Участок убрали. Любе уже тяжело этим заниматься, наняли таджиков. Те привели все в порядок, даже давно упавшее дерево распилили и унесли. Вот Вика увидит, какая чистота. А дом готов, Люба и окна помыла, и убрала, можно ехать. Вика пока не знает, сняли дом на море, как обычно. Вот поедет сейчас в Шульгино и все выяснит.

Сережа встретил Вику недоверчивым взглядом. Не то, что удивился, а как будто не верил, что это она. Не бросился к ней, как раньше, а стоял, молча глядя на нее. Когда Вика обняла его, он прижался, обнял руками и замер. Она тормошила его, целовала, смеялась, а он никак не расцеплял своих маленьких рук. Наконец оторвался от Вики и спросил:

– Ты не уедешь? Ты ко мне приехала? А мне надо идти заниматься, меня мистер Джеффри ждет. Но ты ведь не уедешь? Подождешь?

– Ну конечно, родной мой, ненаглядный. Как ты вырос! А что такой серьезный? Мы теперь долго-долго будем вместе. Хочешь, я посижу в твоей комнате? Послушаю, как вы занимаетесь.

– Мистер Джеффри не разрешит, он не любит, когда я отвлекаюсь.

– Он что, такой строгий? Я тихонько посижу, мешать не буду.

– Нет… Он любит порядок и чтобы я делал все, как он говорит. И уроки, и свои вещи складывал. Ну, чтобы всегда был порядок, понимаешь?

– Ну ладно, порядок – это неплохо. Но поиграть и пошалить тоже иногда надо, правда? Ты беги, а после занятий мы что-нибудь придумаем.

– Не знаю, – Сережа с сомнением посмотрел на Вику. – Он, наверно, не разрешит. Шумные игры только в школе, а здесь мы в развивающие играем.

– Ну, вот еще новости! Разрешит, – Вика улыбнулась и поцеловала его. – Ты беги, малыш, а я здесь ждать буду.

Иры дома не было. Она позвонила ей на мобильный. Ирочка обрадовалась, неужели приехала? Как хорошо! Она в городе, а вечером они с Вадимом идут ужинать с кем-то, но теперь уже идти не хочется. Пусть Вика подождет, она скоро приедет. Сейчас позвонит Вадику, пусть один идет на этот ужин. Там какие-то деловые партнеры, ей совсем не интересно. Но Вика отговорила, раз Вадиму это нужно, пусть Ира идет с ним. Завтра увидимся. Почему завтра, Вика что, не останется ночевать? Ну, глупо же ездить туда-сюда. И ей скучно! Столько надо рассказать! Ничего, завтра с утра она приедет, успеют наговориться.

Через час пришел Сережа с англичанином. Джеффри оказался средних лет, с бесцветным лицом, очень аккуратным и подтянутым. Они познакомились, и Вика сказала, что он может быть свободен до вечера. Она сама займется Сережей и уложит его спать. Англичанин возразил, у них есть определенные планы, и они должны следовать им. Спать Сережа ложится в восемь часов и укладывать его не нужно. Он вполне справляется сам. Сережа стоял тихо, не участвуя в их беседе. И Вике непривычен был его опущенный взгляд. Неужели боится этого мистера Джеффри? И Вика твердо заявила, что на сегодня она отменяет все их планы, а то, что Сережа научился самостоятельно ложиться спать – это похвально. К восьми вечера он будет в кровати, чтобы не нарушать режим. А сейчас они займутся своими делами, и мистер Джеффри может идти к себе и отдыхать. Англичанин пожал плечами и вышел, Сережа бросился к Вике и заулыбался.

– Мы правда будем играть в игрушки?

– Конечно. Что хочешь, то и будем делать. У нас еще три часа свободного времени. Во сколько ты ужинаешь?

– В семь часов с мистером Джеффри.

– Ну, сегодня пусть он ужинает один. А мы сейчас наберем на кухне чего-нибудь вкусненького и устроим пикник. На улице так хорошо, что нам в доме сидеть, правда?

– А можно, Викуся? Мы правда устроим пикник?

– Да, конечно. Мы еще попросим охранника разжечь нам огонь и испечем картошку, хочешь?

– Ура! – закричал Сережа, и Вика засмеялась. Замуштровали ребенка, носители языка!

На кухне они попросили удивленного повара собрать им корзинку для пикника, сделать вкусных сэндвичей, орешков, печенья и еще чего-нибудь хорошего. И несколько картошин завернуть в фольгу, они будут запекать. И все принести в беседку. Повар закивал.

– А что на ужин? – спросила Вика уже в дверях.

– Творожная запеканка и козье молоко.

– Понятно. Овсянка, сэр! – протяжным голосом произнесла она важно. Сережа засмеялся.

– Что? – не понял повар. – Нужна овсянка?

– Нет, нет, спасибо. Пусть мистер Джеффри ужинает один, а мы будем картошку печь.

Охранник Леша с удовольствием разжег угли и помог им испечь картошку. Выяснилось, что ни Вика, ни Сережа этого не умеют. Сережа ел с аппетитом, обжигаясь, дул на пальцы и запивал соком. Вика вспомнила, как он ел такую же картошку, которую запекали Саша с Игорем, и отец спрашивал: «Вкусно, сына?», а перепачканный шашлыком Сережа молча кивал. Бедный малыш!

Потом они сидели рядышком, Сережа помешивал палочкой тлеющие угли, и они вдруг вспыхивали огоньками.

– Вика, ты приехала, значит, я тебе нужен?

– Как это нужен? – не поняла она. – Как ты можешь быть мне не нужен? Вот еще придумал, глупый!

– Хорошо. А то я думал, что никому вам не нужен, – тихо сказал он.

– Господи, Сережа! Что ты такое говоришь? Да ты всем нам нужен, ты наш самый любимый мальчик. Почему ты так говоришь, Сереженька? Тебя кто-то обидел?

– Нет. Но дядя Вадим хочет отправить меня учиться в другую школу, в Англию. Вот я и подумал, что не нужен. А я не хочу уезжать. У меня в школе друзья, я привык. В школе весело. А в новой я буду совсем один. И это очень далеко. Надо лететь на самолете. Зачем мне туда ехать? Разве нельзя остаться дома? Вика, может быть, ты попросишь маму и дядю Вадима не отправлять меня в Англию.

– Сережа, кто тебе сказал про эту Англию? Ты, наверное, напутал что-нибудь. Да, многих детей отправляют туда учиться, там хорошие школы, но не таких маленьких, как ты. Может быть, слышал разговор, возможно, дядя Вадим говорил, что когда ты станешь постарше, через несколько лет, а ты не понял. Кто же тебя такого маленького куда-то отправит одного? Не бойся, Сережик, ты просто перепутал.

Вика посадила его на колени, обняла и стала шептать всякие нежные слова. Как они все его любят и никуда не отпустят. Он им необходим, да они все пропадут без такого любимого мальчика. И никогда, ни за какие сокровища с ним не расстанутся. Сережа успокоился и повеселел. Вика повела его в дом.

Она едва сдерживала возмущение. Мелькнула мысль дождаться Иру и Вадима и высказать все, что она о них думает. Но какой негодяй! Ребенок ему помешал! Такого малыша засунуть в закрытую школу, с глаз долой! Нет, она не будет ничего говорить Вадиму, но Ирке завтра устроит разборку по полной программе.

Несмотря на уверения Сережи, что он сам теперь моется под душем, Вика вымыла его, надела пижаму и, завернув в одеяло, села рядом.

– Что хочешь, почитать или рассказать историю?

– Историю про монстров.

– Хорошо, слушай…

Вика машинально рассказывала про приключения добрых и злых монстров, а сама думала о Сереже. Хорошо, что она приехала. За полгода мальчик изменился, стал какой-то тихий. Сначала подумала, что вырос, повзрослел. Оказывается, боится, что никому не нужен. Зато ей нужен. Нужен больше всех на свете. И такая простая мысль вдруг расставила все на свои места. Она увезет Сережу в Нью-Йорк. Недаром столько мечтала об этом, сидя вечерами в кабинете Стаса. Вот и чудесно. Будет жить с ними, и это гораздо лучше, чем с такой матерью. Хотела тут же сказать об этом Сереже, но он уже спал. Вика тихонько поцеловала его и вышла из детской. Джеффри поджидал ее в холле второго этажа. Вежливо спросил, все ли в порядке и спит ли Сережа. Вика кивнула, да, спит. Она уезжает, так что пусть он прислушивается. Англичанин тоже кивнул.

Приехав домой, позвонила Стасу. Волнуясь и сбиваясь, рассказала о Сереже. Он будет жить с ними, она не оставит его Ирке с Вадимом. Бедный мальчик! За что! Отца нет, думают, заступиться некому? Разве это мать? Ну, она ей завтра устроит. Стас успокаивал, уговаривал. Может, Вика преувеличивает? Она ведь с Ирой не разговаривала? Вдруг Сережа действительно что-то напутал? Пусть успокоится и завтра поговорит с Ирочкой. А потом они решат, что делать. Если окажется, что в самом деле его хотят спихнуть в интернат, значит, не нужен им ребенок, не получилась из Ирочки мать. Тогда, конечно, Сереже лучше жить с ними. А насчет школы пусть Викуся не беспокоится. У него теперь такие связи в попечительском совете, никаких проблем не будет. Можно в Далтон, а можно и в Святой Троицы. Главное, пусть не волнуется. Конечно, они все сделают для Сережи.

На следующий день Вика поехала в Шульгино с утра. Сережа был в школе, Вадим уехал, а Ирочка еще не вставала. Вика зашла к ней, Ирка болтала по телефону. Увидев мать, бросила трубку и радостно кинулась к ней.

– Мамулечка моя! Наконец-то! Ну, слава Богу, вспомнила обо мне. Никогда больше не уезжай так надолго! Скажи, что не уедешь, скажи! Ой, Вадим снял яхту на месяц. Поедешь с нами? Ну, пожалуйста! Знаешь, как здорово! Будем заезжать в разные порты, там такой маршрут получается… везде, везде побываем. И в Монако, и в Испании, и на островах, и черт знает где. Яхта громадная, он каких-то людей пригласил нужных и важных, но места всем хватит. Можешь даже Сережу взять, если хочешь, но лучше без него. Будет там под ногами путаться. Поедем, мамуль?

– Значит, Сережу лучше не брать? – сухо уточнила Вика.

– Нет, ну если тебе охота с ним возиться…

– Да, мне охота. А ты что предлагаешь Сереже на лето? В Шульгино просидеть?

– Да ну почему в Шульгино? Пусть на море едет с Джеффри. Вадим хотел им отель где-нибудь заказать. Можно бабулю с дедушкой отправить с ними, если они захотят. А ты должна со мной поехать. Да, да. Ничего и слушать не хочу. Поедешь и все.

– Ну да, обязательно. Брошу Сережу на этого отмороженного Джеффри, а сама поеду на яхте с Вадимом и его друзьями, столь же приятными, как он сам. Вот радость-то!

– Мамуль, ты что? Откуда столько сарказма? Тебе Джеффри не понравился? А зря. Он прекрасный воспитатель. Сережа стал намного собранней и самостоятельней. Повзрослел.

– Ну, куда уж там! А не рано ли повзрослел? Ему еще семи нет. Вы, значит, решили, что он настолько взрослый, что пора ему жить самостоятельно? Подальше от вас? Ну, чтобы под ногами не путался…

– Он тебе успел рассказать? А что в этом плохого? Это одна из лучших школ. У приятелей Вадика там дети учатся и очень довольны.

– Кто доволен, Ира? Дети или родители?

– Мамуль, мы же хотим, как лучше. Вадик считает…

– Да хватит мне про этого Вадика! – раздраженно перебила Вика. – Кто он вообще такой? Какое имеет право решать, что для Сережи лучше?

– Ну, это ты напрасно. Вадим уж гораздо ответственней, чем я. Меня еще можно обвинить в отсутствии интереса к ребенку, а он старается сделать, как лучше. Ради меня старается. И прекрасно относится к Сереже.

– Ира, Ира! Неужели тебе совсем безразличен ребенок? Неужели ни капли любви нет? Или хотя бы жалости? Ведь он практически сирота. Хотите, как лучше. А то, что Сережа страдает, боится ехать? Думает, что не нужен никому? А как он стоит рядом с этим болваном Джеффри и глаз не поднимает?

– Мама, прошу тебя… вот только не надо делать трагедию мирового масштаба! Сережа страдает! Прямо мелодрама какая-то про бедного сиротку. Да у Сережи есть все, о чем большинство детей и не мечтают! Избалованный, капризный мальчишка, которого Джеффри если и изменил, то в лучшую сторону. Тебе все не нравится, все, что я делаю. Да, я не умею с детьми, неинтересно мне. Поэтому и хочу, чтобы мой сын воспитывался в лучшей школе, чтобы им занимались педагоги, чтобы он не рос, как трава под забором, с бестолковыми няньками. Тебя полгода не было, а приехала и опять Сережа. Все не так. А моими планами, моей жизнью даже не поинтересовалась. Всегда так, я на последнем месте… – Ира обиженно замолчала.

– В общем, милая моя, слушай внимательно и не смей возражать. Я всю жизнь вожусь с тобой, потакаю твоим капризам. Защищаю и оправдываю тебя. Мчусь, бросая папу и Аню. Не оттого, что тебе нужна помощь, нет! Просто тебе хочется, чтобы я всегда была в твоей свите и восхищалась твоими поступками, твоими праздниками, твоими подарками. Но мое терпение кончилось. Сережу я обидеть никому не позволю. Никакой Англии! Никаких закрытых школ! Мы с папой забираем Сережу в Нью-Йорк. Будет жить с нами, ходить в хорошую школу. В любви будет жить, понимаешь? Будет играть, шуметь, путаться под ногами, а мы его за это будем любить и радоваться.

– Мама, ну что ты на меня обрушилась? И что значит забираете? Сережа мой сын, и я имею право…

– Да ни черта ты не имеешь! – с горечью перебила Вика. – Вспомнила, что сын? Тогда вспомни, что я считаюсь официальным опекуном и без моего согласия ты вообще не можешь принимать кардинальных решений. Может, хочешь судиться со мной? Сейчас модно судиться из-за детей. Только вспомни, девочка, что Сережа владелец всего этого. Выгоню вас отсюда к чертовой матери, а дом запру. Посмотрим тогда, что запоет твой подонок!

– Мамуль, ну что ты! – глаза Иры наполнились слезами. – Не сердись, ведь ты у меня одна-единственная. Ну, пожалуйста, не хочешь, и не поедет Сережа. Я и сама сначала не хотела, но Вадик убедил, что там ему лучше будет. Да и Игорь всегда говорил, что пошлет Сережу в Англию. Думаешь, я враг своему сыну? Хочешь, чтобы он у вас с папой жил? Хорошо. Я же не возражаю. Конечно, у вас ему будет хорошо. Только не говори со мной так, мамочка, не сердись на меня.

Ирка заплакала, слезы лились из светлых глаз, но в глазах не было ни боли, ни страдания. Безмятежно-красивое лицо, и плачет всегда красиво. Даже у красавицы Томки краснели глаза и нос, когда она плакала, а у Ирочки – нет. Вика смотрела на дочь и впервые в жизни не хотела броситься к ней, чтобы обнять, утешить, защитить своего ребенка. Защитить от всех. Сколько любви она ей отдала, сколько нежности. Не хотела верить, что Ирочка никогда никого не любила, кроме себя. Не хотела верить Анечке, Алику, обманывала сама себя. Сколько же можно? Ясно, что никому она ничего не может дать. Только брать. Брать, брать и брать. Несчастная девочка. Так и проживет без любви. Такая же, как та бедная утопленница, ее несчастливая бабка. Упаси Бог! Вика несколько минут смотрела на плачущую Ирочку, а потом тихо вышла из комнаты.

На следующий день она поехала с Сережей в Дубки. После обеда ребенок возился во дворе с собакой, и Кузя заливался счастливым лаем. Вика с Аликом пили кофе на террасе, обсуждая решение забрать Сережу в Нью-Йорк.

– Все это, конечно, хорошо и правильно, но ты теперь будешь редко приезжать. Совсем я один останусь, – вздохнул Алик.

– Жениться вам, барин, нужно, – улыбнулась Вика.

– Да нет, хватит. В молодости женился на красивой дурочке. Год прожил – не получилось. В сознательном возрасте второй раз попробовал, но уже с умной и красивой – тоже не получилось. Значит, не создан я для семейной жизни. Ты – моя семья, Викусь. Ты и Анечка. А годы-то идут. Ну и что я без вас делать буду? Вообще-то давно подумываю снять квартирку где-нибудь в Сохо, поближе к Анюте и жить временами в Нью-Йорке. Приезжать на пару месяцев. Друзей-приятелей у меня там полно. Ты, Анюта, с Сережей буду музыкой заниматься, он способный, в мать…

– Ну, кончится твоя многоразовая виза, дальше что?

– С этим как раз проблем нет. У меня в посольстве высокое начальство в приятелях. Почему ты думаешь, мне пятилетнюю визу дали?

– Где у тебя только приятелей нет. Даже в американском посольстве. Может, ты шпион?

– Ага, резидент, – улыбнулся Алик. – Да нет, все проще. Двадцать лет назад этот парень обычным сотрудником был. Интересовался русским авангардом. Хорошую, кстати, коллекцию собрал с моей помощью. То, что покупал когда-то за копейки, сегодня сотни тысяч стоит. Потом уехал. А недавно вернулся уже на большую должность, карьеру сделал. Позвонил, мы же когда-то почти дружили. Встречаемся иногда, поговорить об искусстве. Наверно, благодарен мне за удачное вложение капитала, сам бы он никогда на художников не вышел. Мог бы только купить у Костаки втридорога то, что тому не нужно было.

– А ты, стало быть, облагодетельствовал америкоса и не без выгоды для себя. И как всегда удачно – теперь такие связи в посольстве, молодец. Художники-бедолаги только ничего не выиграли от ваших сделок.

– Ну почему, Викусь? Те, кто не спился – в полном шоколаде сейчас… или их родственники. Все равно тогда за выпить-закусить продавали, а чаще дарили. Мы с Никитой как раз приличные деньги им платили по тем временам. Я же не перекупщик все-таки был, а поклонник их таланта. А что касается выгоды, то это нормально. Они ничем не рисковали, а я подставлял себя по полной. Валюта, иностранцы, контрабанда, статья серьезная. До пятнадцати лет с конфискацией.

– Ужас какой! Зачем же ты этим занимался?

– Из любви к искусству, – весело рассмеялся он. – Смешная ты. Зачем? Жить хотелось красиво, деньги тратить легко. А если бы тогда этим не занимался, то ничего бы сейчас не было. Арт-рынок – специфическая область. Угадать нужно. Как говорит твой кемеровский поклонник, чуйку иметь. Так что теперь могу на десятилетнюю визу подавать, думаю, получится. Может, квартиру куплю небольшую, пусть будет. Ты-то как смотришь, Викусь?

– Мне, конечно, веселее будет. А как же Кузя?

– Вот с Кузей вопрос, – вздохнул Алик. – Мог бы здесь с Оксаной оставлять, родители бы чаще приезжали. Но лучше отдавать в Жаворонки, его там любят. С Китом ему веселее. Так что с Кузей можно решить.

– Ну а дом оставить надолго не страшно? У тебя здесь столько ценностей…

– На ночь Оксана на охрану ставит. Ну, самые-то ценные картины у меня в банке хранятся. Здесь тоже много дорогих, но двадцать самых лучших в депозитарии. Это же Анютино наследство.

– Ну почему Анютино?

– А чье еще, Викусь? Кому еще могу оставить? Я же один, как пес. Своими детьми не обзавелся. Что-то Кит Китычу, а в основном все – Анюте. Все-таки она мой ребенок. Не обязательно же быть биологическим отцом, правда? Ирке ничего не нужно, а Анюте с Дэвидом пригодится и недвижимость, и коллекция. У них же дети будут. Кстати, как у них с потомством? Не собираются?

– Пока нет. Хотят еще немного на карьеру поработать. Так что тебе рано дедушкой становиться, погуляй. Молодой, красивый, девчонки вокруг вьются…

– Да какие девчонки, Господь с тобой! Я старый одиночка. А внучку бы хотелось, – мечтательно сказал он. – Ох, Викусь, чувствую, что классным дедом буду, скажи Анюте, чтобы не затягивали.

Вика приезжала в Шульгино почти каждый день, проводила с Сережей два-три часа и уезжала. Через две недели у него начинались каникулы, и она твердо решила забрать его на Клязьму, а там уже решить, куда поехать на море. С Ирой разговаривала, но на все ее попытки объясниться не реагировала. Встреч с Вадимом удачно избегала. Ира рассказала, что он организует поминки в том же ресторане, опять снимает его весь, народу наверняка придет много. На могиле установили памятник, очень необычный, делал известный, продвинутый скульптор, денег Вадим заплатил – кучу. Вика спросила, где будут жить родители Игоря? Ира, помявшись, сказала, что ей звонил Сашка, они остановятся в его квартире. А Сережу можно возить туда, чтобы они повидались. Ну и хорошо, но на кладбище Сережу брать не надо, народ, слезы… Вика сходит с ним на могилу на другой день. Пора уже ему показать, чтобы помнил отца. Ира согласилась, пусть мама делает, как хочет.

Народу на годовщину собралось действительно много. Вика стояла рядом с родителями Игоря и Сашей. Так же сели в ресторане, подальше от центрального стола. К ним подошел Вадим и стал уговаривать стариков пересесть к Ире, там их места. Но Саша так мрачно взглянул, что Вадим, пожав плечами, отошел. Впрочем, посидели недолго и поехали к Саше. Накрыли на стол, поставили фотографию Игоря и помянули. Вика пробыла с ними до вечера. Рассказала о Сереже, о своих планах увезти его в Нью-Йорк. О причинах такого решения не говорила, но старики уже знали о новом замужестве Иры и ничего не спрашивали. Наоборот, одобрили. Конечно, с Викой и Станиславом Михайловичем Сереже будет хорошо. Жаль только, что так далеко, редко придется видеться. Но почему редко? Каждое лето. Или они к ним на дачу в Клязьму, или Вика с Сережей к ним. По скайпу можно хоть каждый день разговаривать, это совсем просто, Саша им объяснит. Вера Ивановна благодарно кивала, хорошо бы… Вика пообещала привезти завтра Сережу на целый день.

Утром, перед тем как поехать с ним на кладбище, рассказала, что люди не умирают, а просто уходят в другой мир и папа сейчас там. Это очень далеко и высоко, но есть место, где можно его навестить. Увидеть нельзя, но можно положить цветочки, поговорить с ним. Нет, не по телефону, а просто так. Он услышит все, что Сережа захочет ему рассказать. Пусть он запомнит это место и всегда навещает. Мальчик слушал серьезно и молча кивал. На кладбище удивился, что так много цветов. Почему на других могилках нет столько? Вика объяснила, что цветы принесли люди, которые любят и помнят папу. Тогда он тоже всегда будет приносить сюда цветочки. Она погладила его по голове, конечно – он же папин любимый сынок. Папа сейчас смотрит на него и радуется. Потом зашли в церковь поставили свечи. Народу было немного. Батюшка говорил что-то о грехе, но голос у него был спокойный, даже ласковый. Вика остановилась и стала слушать.

– Грех никогда не приводит человека к счастью. Пусть Господь поможет вам увидеть ошибки и грехи ваши. Старайтесь преодолеть тяготение греха и тем самым укрепить свое здравие душевное. Аминь.

Люди стали расходиться, а Вика стояла. Простые слова священника привели ее в смятение. «Грех никогда не приводит человека к счастью». А она? Она грешница. Да, да! Может, поэтому мечется всю жизнь, не обретая душевного покоя? Это чувство одиночества, неприкаянности… За грехи? И может быть, Ирочка такая за ее ложь, а не за грехи той неведомой Ани? Это наказание ей, Вике, за все то, что они с Томкой с такой легкостью оправдывали, никогда не испытывая чувства вины. Так легко жили, так беспечно, не задумываясь, не раскаиваясь… Она повернулась к иконе. Знакомое, такое красивое лицо, этот взгляд, добрый, понимающий…

«Господи, прости мне прегрешения вольные и невольные. Прости меня, милосердный Боже! Прости за все, что я сделала плохого и злого. Помоги мне, пожалуйста, спаси и сохрани моего внука. Помоги ему расти здоровым, добрым, веселым и любящим. Пошли ему счастья, Господи. Спасибо тебе за твою доброту и помощь. Прости меня». Вике казалось, что этот ласковый взгляд обращен на нее, именно на нее. В груди разливалось тепло, и хотелось плакать легкими, облегчающими слезами. Сережа серьезно и без всякого удивления смотрел на Вику. Она взяла его за руку, и они вышли из церкви.

Через две недели приехал Стас. К тому времени у Сережи начались каникулы и Вика забрала его на дачу. Ира не возражала, она разговаривала теперь с матерью спокойно, без обычного своего капризного и повелительного тона. Вика иногда ловила ее взгляд, удивленный и чуть растерянный. В душе возникала жалость к дочери, такой, в сущности, одинокой и никем, кроме Вики, по-настоящему не любимой. Вадим, правда, кружил вокруг Ирочки, ловя каждый взгляд, исполняя все прихоти жены. Но ведь и ему может со временем надоесть. Трудно бесконечно давать, ничего не получая взамен. О надеждах Вадима на наследника Ирочка рассказывала Вике со смехом. Неужели он думает, что она еще раз подвергнет себя всему этому ужасу? И ради чего? Ну, по молодости и неопытности она когда-то решилась, но ведь ясно, что материнство не ее предназначение. Пусть Вадим надеется… «блажен, кто верует».

Хотя Вика старательно избегала встреч с ним, но пару раз им пришлось столкнуться в Шульгино. Вадим попытался вступить в объяснения по поводу Сережи, но она быстро закончила разговор, ссылаясь на занятость. Второй раз он, правда, успел высказать ей, что хотел именно, чтобы Сережа не рос брошенным. Ему просто в голову не могло прийти, что она и Станислав Михайлович готовы взять на себя такую ответственность. Конечно, это лучший вариант для мальчика. Но им руководило только желание помочь Сереже, потому что в этой школе он получил бы прекрасное образование и воспитание. Разумеется, с такими бабушкой и дедушкой можно быть спокойным за ребенка. Вика внутренне усмехнулась – он может быть спокойным за Сережу! Вот лицемер. Вадим попытался сказать, что все расходы, связанные с образованием, он берет на себя, не может быть и речи… Вика прервала его, сухо сказав, что ни они, ни Сережа, слава Богу, не нищие. За всеми поступлениями средств от завода будет следить Саша. Если Сереже понадобятся деньги, то они всегда могут воспользоваться ими. Но она не думает, что расходы будут столь велики, что им с мужем не потянуть их. Вадим заикнулся о том, что держать деньги на депозите не очень выгодно. Потом часть их все-таки принадлежит Ире, хотя она юридически передала все права Сереже. Он мог бы, как профессионал, разместить деньги более удачно. Вика поблагодарила за заботу, у них есть свой профессионал. Аня справится с этой задачей легко. А что касается доли Иры, то, разумеется, он прав, она и не спорит. Пусть деньги под присмотром Ани работают на Ирочкино будущее, никто не знает, как все сложится. И потом, Вадим не должен забывать, что они пользуются недвижимостью Сережи. Им поставлено лишь одно условие – содержать эту недвижимость в порядке. На лице Вадима мелькнула тень досады, и Вика слегка позлорадствовала, так ему и надо, благодетель нашелся…

Когда Сережа приехал в Клязьму, она рассказала ему о новых планах. Им бы хотелось, чтобы он жил с ними в Нью-Йорке и учился в хорошей школе. Там когда-то учились его мама и Аня. Как он смотрит на это? И Вика почувствовала, что Сережа все понял. Он не спросил про маму, но и не радовался, как дети, предвкушающие новые развлечения от этой поездки. Просто сказал, что хочет поехать, и, обняв, постоял немного молча. А потом побежал играть со Стасом в шахматы. Замороженный судак, как называла Вика англичанина, научил его играть довольно прилично, и теперь Сережа сражался со Стасом и Львом Ивановичем. И у Стаса он часто выигрывал, искренне радуясь победе. Вообще на даче Сережа повеселел. В поселке была большая поляна, где собиралось полно детей. Вика ходила с ним туда, он быстро перезнакомился с мальчиками и с удовольствием включился в дачную жизнь. Здесь ему было намного интереснее, чем в Шульгино. И Сережа стал похож на себя прежнего – немного шумного, подвижного и любознательного мальчишку.

Викины родители отнеслись к решению забрать Сережу с одобрением. Нина Сергеевна без всякого осуждения сказала, что Ира далеко не лучшая мать, а Вадим относится к мальчику с дежурной заботой. Впрочем, это вполне естественно, ему нужны собственные дети, а не чужие. Правда, он нашел прекрасного воспитателя для Сережи, и этот англичанин за полгода добился хороших результатов. Но с Викой и Стасом ребенку будет лучше. И, конечно, они будут приезжать в Нью-Йорк, пока есть силы. Вика обняла мать и попросила оставаться такой же энергичной подольше. Нужно поставить Сережу на ноги, поэтому приезжать сможет только летом, а за Ирочку все-таки неспокойно. Пусть мама почаще бывает у нее, тем более что пользуется таким авторитетом в Шульгино. Нина Сергеевна заверила, что она всегда держит руку на пульсе, привыкла за столько лет, воспитывая Ирочку. Пусть Вика не волнуется. Они обе – бабушки. Вика будет заботиться о своем внуке, а она – о своей внучке.

Решено было побыть в Клязьме до августа, а оставшийся месяц провести в своей квартире на побережье. Какое море, когда у них целый океан для купанья! Со школой Стас договорился без труда. Вика вспомнила, как они когда-то устраивали Иру и Анечку. Переживали, пройдут ли тестирование. Хотя девочки были постарше, а Сережа идет в первый класс. Да и Стас сейчас хорошо известен в научных кругах. Так что хорошее образование Сереже было обеспечено.

Анечка встретила новость с восторгом. Наконец-то мама будет жить нормальной жизнью, а не метаться между ними и Ирой. За Сережу она очень рада, и, конечно, с ними ему гораздо лучше. Они – семья, а что у Ирки? Только порхать и красоваться. И за папу рада, теперь его жизнь не будет такой одинокой. Это лучшая новость за последнее время. А они с Дэвидом любят Сережу и будут принимать активное участие в его жизни, пусть мамуля не беспокоится – они всегда рядом.

Радость Анечки была приятна Вике, она знала, что та любит маленького племянника. Но ей казалось, что Аня радуется еще и потому, что Вика будет проводить почти все время с ними, а Ирочка останется одна. Эта мысль ее огорчила, и в сердце опять шевельнулась острая жалость к дочери. Бедная, бедная девочка. Ну, разве она виновата, что Бог ее создал такой?

Несколько раз Вика с Сережей ездили в Шульгино, отбирали те игрушки и вещи, которые он хотел бы взять с собой. Иры с Вадимом не было, они уехали путешествовать на яхте, но к их отъезду должны были вернуться.

Последнюю неделю Вика прощалась с друзьями. Устраивались застолья в Жаворонках, в Дубках и на Клязьме. Вероника и Томка клялись приехать в Нью-Йорк, с мужьями или без, но обязательно. Раз у Алика есть связи в посольстве, значит, о визе нечего беспокоиться.

В аэропорт поехали на трех машинах. Нина Сергеевна, Ирочка, Томка, Алик. Вике это напомнило тот, первый отъезд с детьми. Но сейчас она летела со Стасом и Сережей, ее планы были более ясными – она летела домой. В самолете Сережа заснул. Вика смотрела на его личико, спокойное, доверчиво-беззащитное, как у всех спящих детей. Вспомнила свой разговор с Игорем, когда он просил позаботиться о Сереже, если они с Ирой расстанутся. Она тогда испугалась, что он решил уйти. А он и ушел. Почему Игорь в тот вечер заговорил об этом? Действительно думал расстаться с Ирой? Или предчувствие? Говорят, это бывает. Просил ее быть рядом с Сережей и Ирочкой, тогда он будет спокоен за них. Она обещала. Но с Иркой не получилось. Рядом с ней Вадим. Ничем ей помочь Вика не может. Но Сережу никому не отдаст! Если Игорь где-то есть, пусть будет спокоен – Вика позаботится о Сереже. Она знала, что этот, спокойно спящий на ее коленях мальчик и есть главное в жизни. Со всеми радостями и заботами. И пока нужна ему, она будет рядом. А любовь этого мальчика и есть Викино счастье.

Сережа спал, будить его было жалко, но самолет шел на посадку.

Часть пятая. Карточный домик

Весна в Нью-Йорке началась необычно рано. Солнце било в глаза, и Вика подошла к окну опустить жалюзи. И, как всегда, постояла несколько минут, любуясь видом, открывающимся с двадцать пятого этажа. Редакция журнала, с которым она сотрудничала, находилась в самом центре Манхэттена, и Вика часто писала свои рецензии в маленьком стеклянном закутке, хотя могла делать это дома. Но ее так завораживала панорама города с высоты птичьего полета, что работалось в этой стекляшке особенно легко. О творческом вдохновении речь, конечно, не шла, она всего-навсего делала обзор культурных событий месяца. Концерты, спектакли, выставки. Работа ей нравилась именно потому, что давала возможность увидеть все интересное, что происходило в городе. Платили немного, но и времени эта работа не отнимала. А сегодня что-то не писалось.

Вика вздохнула, села за стол и задумалась. Так спокойно и хорошо, как последние полтора года, ей давно не было. Казалось, наконец она живет в полной гармонии с собой. Сережа легко вошел в школьную жизнь, охотно занимался спортом и музыкой, обзавелся друзьями. Стас тоже был всем доволен. Он писал объемную научную работу, и это занимало много времени. Да еще лекции, занятия с аспирантами, поездки. Но все свободное время проводил с семьей, стараясь вместе с Викой придумать что-то интересное в школьные каникулы. Шутил, что в этих вечных детских мероприятиях они будут молодыми еще много лет.

Анечка с Дэвидом тоже с удовольствием занимались Сережей, так что скучать о прежней жизни ему не приходилось. Алик, как и планировал, приезжал в Нью-Йорк часто. Анечка помогла ему снять небольшую квартирку в хорошем доме недалеко от них, и он устроился там вполне комфортно. Рояля, правда, не было, но Алик взял напрокат очень хорошее фортепиано и иногда устраивал Вике, Сереже и Анечке музыкальные вечера. Мальчик занимался музыкой в школе, а с Аликом готов был в любое время и с удовольствием. Способности достались ему от Иры. Так что у них образовалась своя компания, и они часто проводили время вместе. Если Анечка была занята, то втроем ходили в кино, на каток, в музей. Сережа, как и Аня с Ирочкой в детстве, слушал Алика с открытым ртом, и Вика еще раз убедилась в его таланте общения с детьми. Стас и Дэвид в их развлечениях участия не принимали, но относились ко всем планам компании, как к чему-то само собой разумеющемуся. Впрочем, у Алика друзей-приятелей в Нью-Йорке было так много, что и времени не хватало. Это он устроил Вику в журнал через своих знакомых. И работа оказалась очень кстати, дополнив ее жизнь еще чем-то интересным. Вообще присутствие Алика в городе было подарком для Вики, тем более что все подружки разъехались кто куда.

Света, закончив карьеру, вышла замуж чуть ли не за лорда и жила в Лондоне. Майка с мужем вернулись в Москву, а красотка Лиля мучилась в неудачном браке в Калифорнии. Радости не было, но росли дети, и она не решалась на развод. Так что образовалась некая пустота. Вроде бы Сережа полностью заполнил жизнь Вики, но и пообщаться с друзьями иногда хотелось. А тут праздник общения переместился из Москвы в Нью-Йорк! Алик способен заменить сто подруг, ну кроме Томки, конечно. Хотя та в категорию подружек не входит, скорее сестра. Но с ней можно часами по скайпу. Вика не понимала, как это происходит, но была искренне благодарна тому, кто придумал такую гениальную штуку. Все складывалось чудесно, все радовало. Обида на Ирочку прошла, что уж тут поделаешь? Такая уродилась. Здорова, довольна, и слава Богу.

Но этот год начался плохо. Погиб Лерик. Разбился на машине недалеко от Кап Ферра. Вика помнила эту дорогу, они со Стасом останавливались в Гранд-Отеле дю Кап Ферра, когда путешествовали по Лазурному берегу. Горная дорога круто петляла, и вечером ехать было неприятно. Но Лерик разбился днем. Ехал со съемок, был за рулем. Спортивная машина, мокрая дорога… В машине был его друг, он почти не пострадал, пара сломанных ребер и ушибы. Вика его знала, они с Лериком вместе уже несколько лет. Туповатый красавчик, даже не позвонил ей, она узнала из газет и сама дозвонилась. Бедный Лерка! Хоть и редко виделись последние годы, но это ничего не меняло. Боль потери была неожиданной и сильной. Отпевали в Париже на рю Дарю. Из Лондона прилетела Светка. Она с Лериком не дружила, но хорошо знала его по парижской светской тусовке. Томка приехать не смогла – эфир. Съездила на сорок дней на кладбище, заказала молебен и все, что положено. Сказала, что народа было три с половиной человека. Вот так. А на похоронах собралась толпа. А как же! Светское мероприятие, журналисты, фотографы, богатые и знаменитые. Красавчик Роберто тоже не появился на сороковинах, очевидно, был занят хлопотами о наследстве. Он и после похорон, уже в ресторане, приставал к Вике с просьбами подтвердить нотариально, что они с Лериком совместно проживали последние годы. Наследников-то нет, она же знает, что нет, пусть подтвердит. Вика еле от него отделалась обещаниями и на следующий день улетела. Пусть сам разбирается. Наследников действительно нет. Мама Лерика умерла, когда он еще в Москве жил, а больше никого в маленьком южном городке у него не осталось. Отца он никогда не знал. Так что и парижская квартира, и уютный домик в прованской деревушке, который Лерик так любил, достанется ушлому итальянцу. Да и какая разница. Улетел их с Томкой дружок, не вернуть. Когда вспоминала о нем, становилось грустно, весна не радовала. Да и тепло в феврале было странным, к чему бы это?

А тут еще Аня… Всегда была спокойна за нее, с самого детства. Все у Анечки складывалось хорошо, никаких проблем в школе, в университете, с друзьями, с родными. Характер чудесный, добрая, заботливая, любящая девочка. И Дэвид замечательный, так любит ее! Но что-то она загрустила, поникла как-то. Еще перед Рождеством Вика заметила, что праздник Аню не радует, а она всегда его так любила. Особенно когда они собирались все вместе. Стала расспрашивать, не переутомилась ли с работой, может, не стоит так выкладываться? Здоровье дороже карьеры, ей еще детей предстоит родить и воспитать. Тогда Анечка рассказала о своих печалях. Ей очень хочется ребенка, да и пора. Вот уже пару лет, как вполне могут себе это позволить. Все у них есть, зарабатывают хорошо, что тянуть? Ей скоро двадцать восемь, Дэвиду – тридцать пять, самое время. Но пока у них не получается. Недавно были у врача, сдали анализы, оказалось, что Дэвиду надо пройти курс лечения. Врач уверял, что ничего серьезного нет и беспокоиться не о чем, будут у них дети. Но Дэвид тянет, говорит, что все это ерунда, выкачивание денег. Два года не срок, ему просто надо отдохнуть, с этим повышением он совсем замотался. Пусть она не переживает, успеют еще обзавестись потомством. Вообще не лучшее время для этого, кризис набирает обороты, ни в чем нельзя быть уверенными. Как она себе представляет рождение ребенка? В такое время бросить работу даже на полгода неразумно. А вдруг потом не устроится? Он-то вполне способен один содержать свою семью, но сможет ли она оказаться в роли домохозяйки? После такой интересной и успешной карьеры? Может, Дэвид вообще не хочет детей? Что ей делать? Разговоры на эту тему его откровенно раздражают, а ей не хочется ссориться.

Вика, как могла, успокаивала Анечку. В семейной жизни бывают сложные моменты, надо подождать, потерпеть. Случаются и обиды, и непонимание. Надо дать Дэвиду время. Конечно, ему неприятно чувствовать себя виноватой стороной, какой бы пустяковой ни была причина. Не надо сейчас заводить разговоры об этом. Он действительно слишком много работает, возможно, усталость сказывается. Нет причин для грусти, главное, что они любят друг друга. Впереди праздники, отдых, все будет хорошо. И вроде Анечка повеселела, праздники прошли замечательно, потом они уехали на неделю в горы и вернулись довольные отдыхом. Но поговорить с дочкой Вика не успела из-за поездки на похороны Лерика. Потом не было настроения. Но Анечка сказала, что у них все нормально, и Вика успокоилась. А когда приехал Алик, Аня действительно повеселела. Да и Вике сразу стало легче. Хоть он и не был в восторге от ее дружбы с Лериком, но говорил о нем тепло, вспоминал разные смешные случаи, и ей это было приятно. А в последнее время стала замечать, что Анечка опять в каких-то своих грустных мыслях. Алик тоже это заметил и спросил Вику, не случилось ли что-то в его отсутствие. Она рассказала и даже просила его поговорить с Дэвидом, от чего он решительно отказался. С какой стати лезть в чужую личную жизнь? Да ерунда все это, сами разберутся. Потом придумал, что у него именины, и пригласил Аню и Вику в дорогой ресторан. Велел им надеть вечерние платья, он намерен повести их после ужина танцевать. И они действительно пошли в клуб, и настроение было прекрасное, чувствовалось, что Анечка искренне веселится, забыв все печали. И Вика опять подумала, что таких, как Алик, на свете нет, это только ей так повезло.

Вот от этих мыслей, наверно, и работа не идет. Осталось написать о приезде известной оперной дивы и предстоящем концерте. Тема хорошо знакомая, имя певицы гремит по всей Европе, плюс симпатичные новости из личной жизни, вышла замуж за красавца-тенора, пели вместе в Ла Скала, зал стонал от восторга, а итальянцы весьма строгие судьи, их восхищение много значит. Так легко и интересно можно написать, что тут думать? Только сосредоточиться. Мелодично запел телефон в сумке. Вика порылась в ней, вечно таскает что надо и не надо, вот и не найти.

– Викуся, здравствуй.

– Привет, мамуль. Что у вас? С папой все в порядке? Вы что-то решили с обследованием? Не поедете?

– Да все нормально пока. Ждем приезда Владимира Петровича, он на конференции кардиологов. Не поедем в Германию. Спасибо, конечно, Вадику за предложение, но нет смысла. У нас в чазовском центре лучшие врачи. Таких операций, как они, никто в мире не делает.

– А ты думаешь, операция нужна?

– Да нет, пока только обследоваться. Может, подлечиться, посмотрим. Возраст, Викуля, а в остальном папа молодец. Тьфу, тьфу. Я тебе про другое хотела рассказать, посплетничать.

– Звучит интригующе. Ты и посплетничать!

– Ну, перестань! – Нина Сергеевна засмеялась. – Это не о чужих. О своих и своим можно. Я вчера в Шульгино была, там что-то происходит.

– Там всегда что-то происходит. Наша Ира не может без шума, блеска, восторгов публики. Затевает что-то грандиозное ко дню рождения?

– Вовсе нет. Ты давно с ней говорила?

– На прошлой неделе, кажется. Она нас не балует звонками. Ей же хочется, чтобы ее выслушивали, бросив все дела. А поскольку я это прекратила и рассказываю только о Сереже, то ей и не интересно. А что с ней? Почему ты спрашиваешь?

– Ты знаешь, Викусь, по-моему, она влюбилась. Странно звучит, учитывая, что вместо сердца там кусочек льда, но ее не узнать. Вся светится, точно как ты в двадцать лет со Стасом и как Анюта перед свадьбой. Но это состояние ни с чем не спутаешь, и скрыть его нельзя.

– Может, просто хорошо выглядит? Жизнью довольна? – недоверчиво спросила Вика. – Чтобы Ира влюбилась в кого-то, кроме себя? С чего ты решила? Только оттого, что светится? Ой, мамуль, сегодня такие инъекции косметологи делают, что я ничему не удивлюсь. Такие ампулы есть, что любую усталость или недосып как рукой снимает, когда надо хорошо выглядеть. Кожа прямо сияет.

– Ну, Вика! Я тебе про Фому, а ты мне про Ерему! Что я усилий косметологов не отличу от счастья? Говорю же тебе, что влюбилась! Голос другой, смех, движения какие-то плавные. А главное – глаза! Нет ее здесь, где-то она в другом месте, хоть и отвечает тебе машинально. И часто невпопад. А Вадик такой потерянный, смотрит на нее, как бездомная собака на луну, вот-вот заплачет. Я у них не была с Нового года, перемены просто бросаются в глаза. Порядка нет, видно, что хозяев ничего не интересует, а прислуга это мигом чувствует.

– Но ты, надеюсь, навела там порядок?

– А ты не насмешничай, Викусь. Конечно, отчитала, кого надо, забегали! А Вадика мне жаль, видно, что переживает. Растерян, говорит с Иришей как-то заискивающе, просительно, а она смотрит поверх него, не видит.

– А мне совсем не жаль. Так ему и надо. Вот бы и хорошо, чтоб Ирка его бросила!

– Ну! За что ты его так не любишь? Придумала, что он к Сереже плохо относится. А он, между прочим, чудесный муж. Уж как он вокруг Ириши прыгает – таких поискать! Неизвестно еще, какие сюрпризы нас ждут. В кого это она влюбилась? Может, неприличие одно, какой-нибудь жиголо, стриптизер или певец без роду, без племени?

– Стриптизер – это оригинально! Ну и воображение у тебя, мамуля!

– Смейся, смейся! Речь о твоей дочери идет, если ты забыла. На той неделе папа ляжет на обследование, и я поеду в Шульгино на пару дней, выяснить, что с ней. Вадим уедет на работу, и я из Иришки вытрясу, что она задумала.

– Бог в помощь! Мне не забудь рассказать шокирующие подробности этого романа.

– Да уж не сомневайся, дорогая. Ирония твоя меня, конечно, удивляет, но тебе, как матери, первой расскажу, – с обидой в голосе сказала Нина Сергеевна.

– Ну, извини, мамуль, я неудачно пошутила. Конечно, я хочу знать, что там у Иры. Вечером по скайпу поговорю с папой. Целую.

От неожиданной новости мысли о работе совсем потускнели, и Вика решила пойти прогуляться, все равно ничего путного не напишет. Позвонила Алику, не хочет он составить ей компанию? Нет, он в Нью-Джерси у приятеля, вечером увидятся. Да, действительно, сегодня же вторник, Алик с Сережей музыкой занимается. Ну ладно, вечером расскажет ему о звонке мамы. Парк был необычно многолюден, и на ее любимом месте сидели две мамаши с колясочками. Неудивительно, при такой-то погоде! На лужайке даже загорали. Глобальное потепление? Нет, скорее март зальет дождями, это реальнее. Так что надо греться, пока погода балует.

Свободная скамейка нашлась далеко от входа, но часок-то у нее есть. Да, удивила мама. Ирка изменилась? Недели три назад Вика видела ее на скайпе и никаких перемен не заметила. Тот же скучающий вид, когда попросила ее поговорить с сыном. Из-за этого и вызывала на скайп. Сережа скучал по своей бестолковой матери, и Вику это удивляло. Вообще отношение мальчика к Ире было странным. Что-то он себе придумал, какую-то другую маму. Прекрасную и добрую красавицу из волшебной сказки. Вику это беспокоило. Сережа вообще был необычным ребенком. Не оттого, что Вика слепо любила его, нет, он действительно был слишком чувствительным, ранимым. Вел дневник. Писал книгу, аккуратно нумеруя листочки и оформляя картинками. Истории про смелых и благородных героев, про свою плюшевую собачку Блу. Однажды Вика зашла к нему в комнату и увидела на столе забытый дневник. Не удержалась и пролистала несколько страниц. Одна запись растрогала до слез: «Если бы мне предложили, чтобы мама, ну, наша Ира, была не такой красивой, а просто мамой, которая всегда рядом, я бы сразу согласился. Даже если бы она была немного толстая, как у Майкла. Это ведь ничего, главное, что она любит Майкла. А красота это, конечно, красиво, но я бы любил и некрасивую маму». А еще одна страничка очень расстроила: «Сегодня мне очень грустно. В школе последние два часа был спорт, и мистер Томпсон разбил нас на две команды для новой игры. Она очень веселая. Я два раза попал мячом в игроков другой команды. А пришел домой, и мне захотелось заплакать. Почему, ведь все хорошо? Но внутри было так холодно, как будто я замерз. Какое-то одиночество. Знаю, что мальчики не должны плакать, это стыдно. Но так хочется уткнуться в мягкую мордочку Блу и немножко поплакать. Блу мой самый верный друг, он все про меня знает».

Вика посмотрела на плюшевую собачку, важно сидящую на подушке, и ей тоже захотелось плакать. Как помочь своему мальчику? Что сделать, чтобы мысли об одиночестве не приходили в детскую головку? Они часто разговаривали о папе, который живет сейчас в далеком мире, но знает все, что происходит с Сережей. Он иногда задавал неожиданные вопросы, и она напрягала фантазию, чтобы рассказать о душе, о переходе из земной жизни в другую, вечную. Сережа ничему не удивлялся, даже добавлял что-то, о чем узнал в школе или из книг. Стас с сомнением относился к этим разговорам, но Вике казалось, что так лучше. Все-таки где-то далеко есть папа, который любит его. Как у всех. Подрастет и сам все поймет. Маленький ведь еще, ни отца, ни матери. Но о маме он говорил с восхищением: «Она самая красивая, правда? Знаешь, Вика, ни у кого такой мамы нет, даже в кино таких красивых не бывает. Жалко, что она не приезжает сюда, мне бы очень хотелось, чтобы все ее увидели. Ну, в школе, мои друзья, понимаешь?» Она понимала, и это ее не радовало. И придумывала сказки, про Иру. Как она любит Сережу, как скучает, как ждет их приезда в Москву. Хотя за два летних месяца, что они проводили на даче, Ира от силы три-четыре раза приезжала к ним, и они пару раз бывали в Шульгино. Да еще она умудрялась уезжать куда-то отдыхать. В общем, ничего не изменилось за два года. А ведь Сереже уже девять, скоро поймет, что у него и матери-то нет, одно название. И Вика говорила, что маме так грустно и плохо без папы, что она как будто спит, сердце ее спит, так ей легче пережить. Но пройдет время, мама привыкнет и станет ласковой и веселой.

– Как раньше, при папе, – добавляла она в надежде, что Сережа не особенно помнит, какой была Ира тогда.

– И мы опять будем жить вместе? Ну, я и мама, да?

– Конечно, милый. Надо только подождать.

– Помнишь, Вик, в балете про Спящую красавицу? Пришел принц, поцеловал, и она проснулась.

– Ну, примерно так. В сказке принц, а в жизни просто время вылечит, – торопилась закончить Вика.

Март принес дожди, сначала веселые, быстрые, а со второй недели солнце спряталось – и заморосило. Анечка приходила задумчивая, вся в своих мыслях, объясняя это рабочими проблемами. Оживлялась только с Сережей и у Алика. Скоро день рождения. На вопрос о планах равнодушно пожала плечами. Неохота возиться, Дэвид пригласит всех на ужин в ресторан. Стас успокаивал Вику: все нормально, обычная весенняя хандра. И Дэвид ничуть не изменился, шутит, возится с Сережей. Действительно, бывая у них, Дэвид вел себя, как обычно, никакой напряженности, и к Анечке очень внимателен. Может, правда усталость? Поговорить с ней? Но не решилась, раз девочка молчит, что лезть с разговорами? С Ирой все было непонятно. Проведя два дня в Шульгино, Нина Сергеевна ничего толком не узнала. Внучка отделывалась шутками, но, по мнению бабушки, ей впору бы дать в руки метлу, которую она оседлает, вылетая из окна особняка. Типичная булгаковская Маргарита перед отлетом. Глаза горят, хохочет не к месту. Ох, не к добру все это! Вика вспомнила про кокаин, не выдержала и позвонила сама. Голос у Ирки был веселый, радостный. Все у них в порядке? Как Сережа? А у нее все хорошо, просто очень торопится, буквально вылетает. Вика представила метлу и засмеялась. Ирка тоже рассмеялась тихим и каким-то счастливым смехом. Нет, правда, надо бежать. Пусть она поцелует Сережу, а завтра она позвонит им. Ну и ну! Нет, кокаин здесь ни при чем. Это другое. И поцелуи сыну тоже другое. Но теперь она может передать их с чистой совестью, а не выдумывая после каждого разговора с ней.

А потом новости посыпались, Вика не успевала понять, что хорошо, а что нет. Компьютер тоненько пищал, вызывая ее выслушать еще что-то о переменах в Шульгино. День рождения отменен, Ира уезжает. Куда, с кем – неизвестно! Охрана поменялась! Все лица новые. Даже водитель приехал другой. В доме все вверх дном! Вадик собирает вещи! На нем лица нет. Разводятся! Ужас, ужас! Определенно, Ириша сошла с ума. Ничего не объясняет, все потом и потом. Вадику чуть ли не ультиматум поставлен, чтобы к ее возвращению и духа его не было! Это просто неприлично! Стыдно перед его родителями. А Ира не хочет ничего слушать, смеется. Что смешного? Что с ней вообще происходит? Может, Вика попробует выяснить? Бесполезно? Ну, тогда она умывает руки. Пройдет это наваждение, Иришка пожалеет. Вадик носился с ней, как с писаной торбой! Да, а самое ужасное – в доме постоянно охранник, морда просто бандитская! Именно морда, а не лицо! Голова бритая, молчит, как истукан. Наверно, она связалась с каким-то мафиози. Хлебнет еще с ним! При чем здесь кино? В жизни бывают вещи пострашнее, чем в кино. Не дай Бог! А может, обойдется? Ну, хотя бы сказала, кто он. Только улыбается, дурочка. Никогда она так не улыбалась. Даже завидно немного. Что смешного? Так быстро жизнь пролетела. Какое там выглядишь! Выглядеть и жить – разные вещи.

Не успела Вика осмыслить перемены в жизни одной дочери, как рухнула жизнь другой. За неделю до Викиного дня рождения Анечка сказала, что разводится с Дэвидом. Обычная, в общем-то, история, если она не касается твоей дочери. На новой работе, куда он перешел с повышением, появилась женщина, он ездил с ней в Майами, сказав Ане, что едет в командировку в Денвер. Ее университетская подружка отдыхала в том отеле, куда приехал Дэвид с любовницей. Он подружку не узнал, со свадьбы не виделись, ну так она ему на следующий день напомнила. Когда он с любовницей мило обнимался и целовался в шезлонгах у бассейна. Подошла, поздоровалась, поинтересовалась, как отдыхается. Посожалела, что уезжает из этого райского местечка, и спросила, не передать ли привет Энн, она как раз собирается ей позвонить. Тут же и позвонила Ане. Сказала, что если бы можно было убить взглядом, она была бы уже мертва, так смотрел на нее Дэвид. Сказала, что все мужики аморальные мерзавцы, пусть Энн плюнет и разотрет, он ее не стоит. «Ох уж эти подружки, – подумала Вика, – обязательно нужно влезть в чужую жизнь, без них не разберутся». А теперь ее девочка с застывшим взглядом рассказывает об этом тихим, безучастным голосом, как не о себе. Ужасно видеть несчастное лицо своей дочери. Вике хотелось плакать, глядя на нее, но она сдерживалась.

Аня сухо предупредила, что никакой трагедии не произошло, просто Дэвид оказался совсем не тем человеком, которого она когда-то полюбила. Она все поняла еще до этой истории. Старалась не замечать, оправдывала, именно поэтому так хотела ребенка. Надеялась, что с рождением малыша все станет, как прежде, и у них будет настоящая семья. Для Вики и Стаса это было как гром среди ясного неба. Дэвид им нравился, они считали его частью своей семьи. Странно было представить, что он исчезнет из их жизни. Неловко и тяжело было слушать Дэвида, когда он пришел к ним объясниться. Зачем эти объяснения? Чтобы соблюсти приличия? Аня сразу же решила разводиться, и Дэвид не пытался ее отговаривать. Не только не оправдывался, но говорил, что недостоин Анечки, запутался и очень сожалеет. Не хотел доставлять ей страдания. Слушать это было неприятно, какие-то жалкие слова, все так не похоже на прежнего Дэвида. Визит был тягостным для всех.

Алик очень переживал за свою любимицу и старался отвлечь ее от грустных мыслей. В его обществе она оживлялась, смеялась и была похожа на прежнюю Анечку. Дома с Викой и Стасом только делала вид, что все нормально, но они понимали, как ей обидно и грустно. Дедушка с бабушкой расстроились, Дэвид и им был симпатичен. Нина Сергеевна сразу стала строить планы примирения, но Вика сказала, что это бесполезно. Аня все решила, он взял на себя вину, развод будет простым и быстрым. Что им делить? Был общий счет в банке, но Дэвид сразу же перевел половину на Анину карточку. Квартира съемная, ни тот, ни другой не хотят там оставаться. Он оплатил ее до июля, но сам уже переехал, взял только свои личные вещи. Но Аня тоже ничего оттуда брать не собирается, кроме картин, которые ей дарил Алик. Ну и свои вещи. «И напрасно! – огорчилась Нина Сергеевна. – Такая чудная квартирка, район прекрасный, зачем Анюте искать другую? Не у вас же она собирается жить? А он к этой женщине переехал? Не знаешь? Наверно, к ней, раз так быстро? Ох, напрасно ты, Вика, не попыталась ее отговорить. Да у каждой женщины в жизни такое случается. Умнее надо быть, а не бежать разводиться». Неужели у мамы тоже такое было? Тогда точно у всех! Наверно, мама права, надо прощать. Не побежала же она сама разводиться со Стасом. Пережила и простила. Да, но у самой совесть была нечиста, что уж тут Стасу предъявлять? Анюта совсем другая. Недаром Алик говорил, что она только внешне похожа на нее. Вика да не Вика. И сейчас успокаивал, Анечка справится, надо дать ей время, не бередить рану. Все у нее будет хорошо, еще очередь выстроится, такие в одиночестве не остаются. Дэвида не осуждал, обычная история. Ну, сходил парень налево, глупо, что прокололся. Недооценил Анюту, с ней такие номера не проходят! Такого человечка потерял, дурак!

На фоне этой грустной истории перемены в Ирочкиной жизни забылись. Вику только удивила параллельность событий. Сразу она не заметила, Нина Сергеевна обратила внимание, сказав как-то в разговоре: «Двойняшки, они двойняшки и есть. Рядом ли живут или далеко, а связь неразрывная, даже если и не дружны. Что у одной, то и у другой. Все повторяется. Это уж закономерность». Вика возразила, что события-то совершенно разные, Ира бросила мужа и вполне довольна, даже будто бы влюблена в таинственного незнакомца. Анечку муж бросил, и она страдает. Какая тут связь? «Ну и что? Просто события чередуются. Когда Нюта была счастлива с Дэвидом, Ириша страдала, оставшись вдовой. Да и была ли она счастлива с Вадиком, если не любила его? Кто знает? Важные моменты в их жизни совпадают. Вот увидишь, если у Иришки будут перемены, то и у Нюты что-то случится хорошее. Встретит кого-то. И уж будь уверена, что не какого-то подозрительного героя, а настоящего мужчину, с которым будет счастлива. Это не Ира, какие-то намеки, полунамеки, что не время еще. Якобы избранник так высоко летает, что нам сообщат высочайшим указом. Представляю, какие сюрпризы нас ждут». Вике тоже интересно было узнать, кто или что так изменило Иру. Дочь звонила нечасто, но всегда в хорошем настроении. Охотно и весело разговаривала с Сережей, шутила и что-то обещала ему. Всегда торопилась, но даже после этих недолгих разговоров он был радостно возбужден. И потом просил Вику рассказать что-нибудь про маму. Например, какая она была в детстве? И Вика придумывала образ чудесной доброй девочки, которая защищала слабых, боролась за справедливость, никогда не обижала даже самых маленьких букашек. Сережа слушал, лицо у него было счастливым, и с этим счастливым выражением он засыпал. Стас, посмеиваясь, спрашивал, не перепутала ли Вика девочек? Ему кажется, что ее звали Анечкой. Аня, улыбнувшись, сказала, что все правильно. Ведь это его мама, и она должна быть самой лучшей. Добрые сказки еще никому не помешали.

Приближались каникулы. Вика с Сережей и Стасом собирались в Москву. Анечка выглядела спокойной, подыскивала квартиру, но Вике не хотелось оставлять ее одну. Может, ей взять отпуск в июне и поехать с ними? Аня отказалась, график составлен давно, у всех что-то заказано и распланировано, меняться не с кем. Да и с квартирой надо решить до июля, а уж в июле в отпуск. Развод в августе, все по плану. Но она приедет к ним? Пока не знает, как получится. Нет, одну ее оставлять не стоит. Алик обычно приезжал в конце января и оставался до лета. Но, когда Вика спросила, не может ли он задержаться на месяц, чтобы не оставлять Аню одну, Алик согласился. Конечно, он постарается почаще вытаскивать ее куда-нибудь. Она держится молодцом, но одной все же грустновато. Друзей много, но что-то Аня пока не очень рвется общаться. Америка! Все должны быть успешны и счастливы, поплакаться некому. Улыбка, всегда и в любую погоду. Во всяком случае в том обществе, к которому Анюта принадлежит. Все будет в порядке. Ну, про отпуск он не уверен. Если удастся уговорить, но кажется, ей не очень хочется в Москву. Понять можно, настроение так себе, расстраивать бабушку с дедом не хочет. Настаивать не стоит, пусть сама решит. Алик всегда был для Анечки другом, и общение с ним, разговоры обо всем, что ее волновало, его советы и рассказы были интересны ей. И в той ситуации, в которой она оказалась, он идеально подходил на роль собеседника и компаньона. Вика могла быть спокойна за дочь.

Чудеса начались прямо в Шереметьево. Рядом с Томкой, приехавшей встречать их, стояла Ира. Сережа растерялся, не ожидал. А Ирка, как ни в чем не бывало, чмокнула его в макушку: «Привет, Сережка! Ух ты, как вырос! Давай лапу, пошли!» Сережа оглянулся на Вику, и она ободряюще кивнула. Пока шли к стоянке, дочь успела сообщить, что завтра вечером Вика и Стас должны обязательно приехать к ней. Нет, ничего не будет говорить, все завтра, но это очень важно. Очень! Успеют они отдохнуть и выспаться? Она пришлет водителя часам к пяти. Нет, никаких гостей, никакого парада. Чисто семейное. Но для нее это очень-очень важно. А Сережа поедет с ней. И прервала возражения Вики умоляющим: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, мамочка, мне так нужно, так нужно! Ну, разреши, пусть он поживет дома. Сереж, поедешь со мной? Я тебе игрушек всяких накупила, фильмов». Вика хотела сказать, что Сережа не вещь, что значит, нужно ей? Но, встретив его взгляд, поняла, как ему хочется поехать, и передумала. Хорошо, пусть едет, только он не игрушка, его и накормить надо, и одного ни в коем случае не оставлять! Ребенок – это ответственность! «Да все будет в порядке, мамуль, справимся мы. Правда, Сереж?» – весело тараторила Ира, и он радостно кивал.

Вика вздохнула, зря согласилась, кто ее знает, что она задумала? Поиграет, и надоест, а ребенок будет переживать. Заладила: нужно, важно, а зачем? Вряд ли соскучилась, что-то у нее на уме? Но водитель уже укладывал Сережин чемодан и рюкзачок в багажник, а Ирка целовала Вику и бормотала: «Ты самая хорошая, я тебя так люблю. Мир, мамуль, мир, да?» Вика засмеялась, мир, мир! Томка тоже смеялась и подмигивала Ире. В машине Вика спросила, что это за перемигивания? И что их завтра ждет? Наверняка Ирка ей что-нибудь рассказала, пока ждали. Томка пожала плечами, нет, просто болтали, давно не виделись. Но то, что у нее роман, – факт, сияет, как лампа в сто свечей. Да и видели ее с таким мужичком, что мама дорогая! Если завтра с ним знакомить будет, значит, серьезно его зацепила. Тогда только шляпу снять перед ней, молодец! Ну и что за мужик? Да уж не простой! Из политической элиты, из самых верхов. Вика посмотрела на Стаса, он вздохнул и отвернулся к окну. Да, только политиков им не хватало.

На следующий день они поехали в Шульгино. Никаких видимых перемен там не было, только охранник новый. Вика беспокоилась о Сереже, хотя и он, и Ира заверили утром по телефону, что все хорошо. Похоже, так и было. Ему хотелось сразу показать Вике свое новое и забытое старое игрушечное богатство, но Ира перехватила ее и увела к себе, поговорить. Вика заметила, что она волнуется, даже нервничает, что вообще было ей несвойственно. Да, дочка изменилась. Вчера, в суете, она этого не заметила. Вот задумалась, собираясь с мыслями, и лицо стало нежным, каким-то даже беззащитным. Это у Ирки-то!

– Ну, что у тебя происходит, Ириша? С Вадимом разошлась, что-то случилось? – мягко спросила Вика.

– Да, и так много, что не знаю, с чего начать. Встретила одного человека, и случилось это что-то. Сама не пойму, что. В глупых романах описывают, но я всегда думала, что в жизни не случается. Или сами себе придумывают великую любовь, чтобы скрасить существование. А вот и нет! Такая зависимость, даже зло берет. А иногда такая легкость, что хочется улететь, петь, смеяться и плакать одновременно. А Вадим что? Я и не помню о нем. Игоря помню, а его нет. Хорошо, что исчез. Хотя пытался устраивать скандалы, угрожал. Но его быстро приструнили. Намекнули, что перекроют кислород, лишат лицензии, пустят по миру. Банк ему дороже оказался, чем я. – Она засмеялась. – В общем, запуталась. Кажется, что лечу куда-то. Хотела с тобой посоветоваться, может, зря я все затеяла? Это же как наркотик, трудно отказаться.

– Ну, тогда давай по порядку, кто он, откуда и что от тебя хочет? – улыбнулась Вика.

Ира рассказывала сбивчиво, то убегая в свои мечты, то возвращаясь к действительности, а она слушала, не перебивая, отмечая и это волнение, и странную нежность во взгляде дочери. Встретились перед Новым годом, на благотворительном вечере. После был прием, и она, как всегда, имела большой успех. Их познакомили, а он – ноль внимания. Поговорили о планах фонда, которым руководила ее подруга. Планировался и концерт, и елки, и подарки в детские дома. Он слушал явно ради вежливости, ее красота не произвела ни малейшего впечатления. Ей он тоже не понравился, но его равнодушие к ним и к милосердным делам было непривычным и задело самолюбие. Все вокруг прыгают, а тут какая-то мужская особь, вполне заурядной внешности, едва удостоил беседой. Шутки ради решила приручить его, тем более он был в моде. Чиновник высокого ранга, успешный, холостой – завидная партия для дочек богатых пап. Никогда не добивалась мужского внимания, даже не знала, как это делается, но, видно, женский инстинкт сработал. Такие актерские способности обнаружились! И это оказалось увлекательным занятием. А потом закрутилось, и уж не до шуток! Кто кого приручил, трудно сказать. Но все оказалось не так просто. У него сто условий, и это не так, и то не годится! Ну, с Вадимом разошлась – это понятно, с чужой женой он не собирался роман заводить. Кстати, помог выселить его из дома, поменял охрану, поставил профессионалов, один даже в доме дежурил, пока Вадик не уехал. Счастлива очень, никогда не думала, что может испытывать такие чувства! Но и его представления об отношениях мужчины и женщины раздражают. До бреда доходит. Такое впечатление, что он ей проверку устраивает, испытательный срок. А она, как дурочка какая-то, старается, хочет походить на женщину его мечты. Иногда так хотелось послать его к чертям! Ссорились, мирились, даже расставались. А он первым не выдержал, прибежал. Она тоже уже готова была звонить и просить прощения, но он опередил. Одно очко в ее пользу. Вроде выиграла, он решился наконец, но теперь ей страшно. Справится ли она? И нужно ли замуж? Столько условий поставил! Жить в Шульгино не будут, у него большая квартира в центре. Жена-домохозяйка тоже не устраивает, она уже записалась с осени на дизайнерские курсы, откроет свое дело. Такие драгоценности, как у нее, носить неприлично. Почему, спрашивается? Жене госслужащего нельзя. Он у всех на виду и не собирается давать пищу разговорам. То же и с машиной, надо поменять. Глупость какая-то! И все время такая щепетильность, госслужащий, репутация, скромность! Она и слов-то таких раньше не слышала. Главное обидно, что ничего не нужно от этого госслужащего, все у нее есть, и сама может позволить себе, что угодно. Но нет, нельзя! Господи, как же она мечтает выйти замуж! Только бы не передумал, она тогда с ума сойдет. И платье уже купила. Они же венчаться будут. А свадьба будет совсем скромной, только близкие. Ну и ладно, это совсем не важно. Еще целый месяц, как долго! А потом уедут вдвоем, вдвоем, вдвоем! Ира закружилась по комнате, и Вика рассмеялась. Да, влюбилась девочка. Кто бы мог подумать?

– А кольцо-то, кольцо я тебе не показала. – Она протянула руку. Трехцветное, красиво переплетенное золото, с тремя небольшими бриллиантиками. – Правда оригинально? Это Булгари, новая коллекция. Скромно и со вкусом.

– Да, очень симпатичное. Помнится, раньше ты любила огромные сверкающие булыжники, – не удержалась Вика и тут же добавила: – Но это мне нравится больше. Только скажи, ты уверена, что действительно любишь его? Или из упрямства, чтобы себе доказать? Кстати, почему ты все время говоришь «он»? Имя-то есть?

– Илья. Илюша. – На ее лице появилось мечтательное выражение. – Конечно, люблю. Как я теперь без него? Нет, надо выходить, будь что будет, – решительно закончила она.

– Ну и замечательно, я очень рада. Не бойся, Иришка, где наша не пропадала! – улыбнулась Вика.

– Да, не бойся! Легко сказать. Ой, главное забыла, он к детям относится жутко серьезно. В смысле, любит. В молодости от него жена ушла с трехлетней дочкой, за границу уехала, так что у Илюши душевная рана. Он, правда, с девочкой общается, она уже большая, но детей хочет сразу.

– И что же ты будешь делать?

– Рожать. Как только, так и рожу. А что еще делать? И знаешь, мамуль, ты не пугайся, но Сережа должен жить с нами. Не могу же я признаться, что ты забрала его потому, что не могла доверить мне ребенка. Представляешь, как это будет выглядеть? Я и так все на Вадика свалила, что это он хотел избавиться от Сережи. В таких красках расписала его подлые попытки отправить моего сына с глаз долой! А что мне оставалось? Пожалуйста, мамуль, согласись. Илюше даже в голову не приходит, что может быть иначе. Да, Сережа жил с тобой, но теперь, когда у нас нормальная семья, он вернется домой. Умоляю тебя, мамочка, согласись, иначе все может рухнуть! – В голосе Иры послышались слезы.

– Подожди, что ты сразу реветь? Нельзя же так. Свалила мне на голову кучу новостей, тут же заявляешь, что забираешь Сережу. Он же не вещь. У мальчика своя жизнь, школа, друзья. Он не мячик, чтобы туда-сюда… Не знаю, Ира. Это серьезный вопрос. Сейчас тебе надо хорошо выглядеть в глазах жениха, потом надоест, и Сережа опять не нужен? Ему скоро девять лет, он имеет свое мнение, свои желания. Его для начала не помешало бы спросить.

– Да он хочет, даже очень хочет. Я с ним сегодня говорила. И почему ты обо мне так плохо думаешь? Он же мой сын. Я его вчера привезла, и мне как-то спокойнее стало. Что я не одна. Вроде какая-то защита у меня, поддержка. Все-таки нас двое. Утром говорю с ним, а он смотрит на меня, как Игорь. Похож, правда?

– Да он всегда был похож на него. Ладно, Ириш, потом все решим. Пойду вниз. Когда твой Илья приедет?

– Обещал сегодня пораньше освободиться. Позвонит с дороги, если пробка будет. А так, часов в семь должен подъехать. Я переоденусь и тоже спущусь.

В тот день Илья не произвел на Вику большого впечатления. Сорок два, а кажется старше, солидный такой, неторопливый. Вот голос, да. Голос был прямо бархатным, обволакивал собеседника, шел откуда-то изнутри, заслушаться можно. С таким голосом и политикой заниматься, и на сцене петь – успех обеспечен. Умен, уверен в себе, недоверчив. Но ей очень понравилось, как он разговаривал с Сережей. Спокойно, заинтересованно, как с равным. И то, что мальчик не стеснялся, а охотно рассказывал о друзьях, о школе, о своем увлечении футболом и музыкой, тоже говорило в пользу Ильи. Дети сразу чувствуют, если с ними говорят без всякого интереса, лишь из вежливости. А Сережа еще и немного застенчив, но с Ильей сразу же разговорился. Не так уж плохо для начала. Ира была немного напряжена, чувствовалось, что она хочет, чтобы Илья всем понравился. Он называл ее Аришей, а когда, чуть улыбаясь, смотрел на нее, взгляд его теплел. Вика решила, что все-таки симпатичный, хотя Ире с ним будет не просто, привык к подчинению.

А через пару недель он приехал на дачу в Клязьму, и там все уже было по-другому. Стояла жара, выходной день, так что никакого костюма с галстуком. В легкой рубашке и джинсах Илья выглядел намного моложе. И обстановка другая: стол, накрытый на веранде, Любины разносолы, смех у мангала, где Илья со Стасом и Львом Ивановичем выпили по рюмочке «под шашлычный дымок», как это у них называлось. В общем, жених понравился, и день прошел весело. После вечернего чая Илья даже успел поговорить с Викой о Сереже. Заверил, что со школой проблем не будет, сейчас в Москве хорошие платные лицеи и гимназии, очень высокий уровень. А вот английская школа, куда он когда-то ходил, как раз очень слабенькая. Сережа пойдет в лучшую, пусть Виктория Львовна не беспокоится. Она и Станислав Михайлович и так сделали для ребенка очень много, Ариша им очень благодарна за все. А он просто восхищается той решительностью, с какой она увезла своего внука. Малоприятный тип этот Вадим, он имел неудовольствие с ним пообщаться. Вообще ненавидит, когда обижают детей! Все может простить, но за ребенка готов убить. И о Сереже он сумеет позаботиться. А учиться ему надо в Москве, зачем быть полуиностранцем в своей стране, жить-то потом здесь. Он надеется, что скоро у Сережи появятся братья или сестры, неважно кто, главное, будет большая семья. А семья – это очень важно для ребенка. И Вика поняла, что все уже решилось, Сережу у нее забирают, и она ничего не может возразить. Тем более он действительно хочет остаться с мамой. Все правильно, ребенку нужна семья. Если все будет так, как говорит Илья, она за Сережу спокойна. Правда, Иру сложно представить матерью семейства, но любовь творит чудеса. Сейчас она учится готовить. Накупила кулинарных книг. «Ну, хоть что-то я должна уметь. В городе приходящая домработница. Два раза в неделю. Убрать, постирать, погладить. Она не готовит. Илья поздно приходит, вечером не ест. А в выходные? Он наверняка думает, что я суп какой-нибудь могу сварить».

Неожиданно кулинарным процессом заинтересовался Сережа, Ира обрадовалась, вдвоем-то веселее. И они с увлечением экспериментировали в Шульгино. Люба ворчала, что только продукты переводят, какое там ризотто и паштет, суп бы научилась варить, котлеты, сырники. Кто по книжкам готовит? Она ей рецепты напишет, и пусть варит то, что годами проверено и вкусно. Но Вика была уверена, что для Иры все это игра. Ей сейчас хорошо, все вокруг кажется прекрасным, вот и придумывает себе развлечения. Не будет она никакой суп варить, поменяет домработницу на ту, что умеет готовить и сможет приходить чаще. Будет ей больше платить, и все устроится. Таким, как Илья, и в голову не приходит в домашнее хозяйство вникать. Его беспокоит только, чтобы не подумали, будто он не по средствам живет, ну так не будет у них горничных и повара. Сколько Ира своей домработнице платит, вряд ли кого-то заинтересует. А уж удобно устроить свою жизнь Ирочка всегда умела, можно за нее не беспокоиться.

С Анечкой Вика разговаривала часто, и та уверяла, что все нормально. Алик тоже говорил, что все потихоньку налаживается, он старается не оставлять ее вечерами одну. В кино сходить или просто в кафе посидеть, поговорить. А в выходные придумывает целую программу, чтобы времени на грустные мысли не оставалось. Вике сочувствовал, без Сережи ей будет не так хорошо, но за Иру радовался. Может, все сложится так, как планирует этот Илья? Тогда Сереже, конечно, будет лучше, он, как ни странно, любит свою весьма условную мамашу. А Вика будет чаще приезжать в Москву, тоже неплохо. Вот с планами на отпуск пока неясно. Анюта не хочет ехать к ним. Может, это и правильно? Свадьба в июле, счастливая Ирка, влюбленный жених. Даже если и скромная свадьба, в чем он не уверен, то все эти разговоры о медовом месяце, о планах на семейную жизнь лишний раз напомнят Анюте о крахе ее счастья. Он вот давно хотел в Бразилию съездить, может, как раз и свозить туда Анюту? Самое подходящее место для нее сейчас, все танцуют и поют, грустить некогда. Да и страна интересная, столько всего посмотреть можно! А то он так и не соберется, а отсюда вроде ближе. Как Вика думает? Да было бы неплохо, но Аня-то захочет ехать? Может, ей утомительно быть все время на людях и делать вид, что очень весело? На работе целый день изображает, что все окей, и в отпуске тоже? Ей как раз и хотелось, чтобы она приехала в Москву, пожила на даче, в тишине, среди своих, окруженная заботой и любовью. Возможно, и этот вариант неплох, но не насильно же ее тащить? А поездка в Бразилию ее заинтересовала, она даже свои предложения вносила, то, что ей бы хотелось увидеть. Можно очень интересный маршрут составить. Ну, что ж, Бразилия так Бразилия, главное, чтобы Анечке на пользу пошло. Но эта поездка его-то планы не нарушит? Он все-таки не нянька, у него своя жизнь. И так она ему безмерно благодарна за все. Может, у него в Москве какие-то свои дела есть? Да нет, какие дела у бездельника? А в Рио-де-Жанейро, как говорил Остап Бендер, полтора миллиона человек и все в белых штанах! Сейчас, правда, намного больше, но может, действительно все в белых? А Копакабана? Мечта! Какие уж тут дела в Москве? Подождут.

Наступил июль, свадьба прошла тихо и спокойно. После венчания настроение было умиротворенным, красота обряда подействовала на всех. Молодые уехали, а Вика с Сережей и Стасом жили то в Клязьме, то в Шульгино. Мальчик с удовольствием готовился к новой жизни. Прошел собеседование в школе, им остались довольны, ему тоже все понравилось. Вика ездила с ним, поговорила с учителями, осмотрела территорию, классы, столовую и успокоилась. Все было хорошо продумано: дети находились в школе до вечера, с трехразовым питанием, прогулкой, спортом и приготовлением домашних заданий. И это очень важно, потому что надеяться на Ирочкину помощь и проверку уроков дома было бессмысленно. Им был выдан список книг, которые следовало прочесть во время каникул, с русским у Сережи были проблемы. Вика и Нина Сергеевна по очереди занимались с ним, так что дел хватало.

Москва была по-летнему пуста, никаких интересных мероприятий не происходило. В Жаворонки съездила один раз. Вероника из театра ушла, в город почти не ездила, не хотела оставлять Никиту. Бывший московский плейбой, вольный мустанг сильно сдал и выглядел гораздо старше Стаса, хотя был ровесником. Томка никуда не уехала, и с ней Вика отводила душу. Подруга изменилась, стала спокойнее и мудрее. Ходила в церковь, причащалась и выстаивала долгие службы. Ходила даже с паломниками в далекий монастырь к чудотворной иконе. Устала, ноги потом месяц болели, но была довольна. Муж ругал ее, называл сумасшедшей, Томка не обращала внимания. Вика спросила, почему она так себя не жалеет. Можно ходить в церковь, молиться вечерами, она вот молится за всех, но без фанатизма. К чему эти походы невесть куда? Это даже небезопасно. Что, у нее грехов больше всех?

– Про всех не берусь судить, но у меня их слишком много. Семь абортов, это как? Семь загубленных душ. Думаешь, легко с этим жить?

– Но ты же молодая была, не понимала. Никто нам не объяснял, в церковь не ходили, другое время совсем. Все делали.

– Но ты-то вот один сделала, это точно по глупости, девчонкой на первом курсе. И сразу поумнела. Тебя, может, Бог и простит. А я как на работу бегала в этот абортарий. Ну, понятно, у тебя поликлиника мидовская, таблетки импортные, все, как у людей. А я со спиралью отечественного производства залетела. И не я одна. Это, конечно, не оправдание. Вот и замаливаю семь тяжких грехов. Почему, думаешь, Бог мне детей не дал, когда я так хотела? Вот за эти грехи. Когда подумаешь об этом, страшно становится. Они же живые были, а их вот так, не задумываясь.

Этот разговор напомнил Вике то, о чем она старалась не вспоминать. Первый курс, опьянение взрослой жизнью, свободой, самой атмосферой, царившей в институте. Красивый второкурсник, с актерского, она даже имени его не помнит. Не любовь, так, глупость мимолетная. Она ему и не сказала ничего. С какой стати? Кто он ей? А эта очередь в коридоре! Девчонки все бледные, испуганные. Жуткая боль, никакого наркоза, просто новокаин. А с каким презрением смотрели на них санитарки! Абортницы! Сутки пришлось пролежать в больнице. Подпольный аборт делать боялась, искалечат еще. Конечно, если бы призналась маме, все было бы иначе. И палата, и обезболивание. Но Вика скорее бы умерла, чем призналась. После этого романчики заводила чисто платонические, ждала, когда влюбится по-настоящему. Думала, это будет Игорь Панов, а оказался Стас. А после рождения девчонок мама заказывала ей таблетки из-за границы. Но за тот грех, за ту маленькую душу придется отвечать, а она и думать забыла. Если бы не разговор с Томкой, то и не вспомнила бы. И она сделала все, что подруга посоветовала. Пошла в церковь, читала специальную молитву, постилась и причастилась. Томка спросила, ощущает ли она легкость в душе после причастия. Вика никаких особенных перемен не заметила, но кивнула.

В августе вернулись молодожены. Ирочка выглядела довольной и счастливой. Сразу принялась наводить в квартире Ильи уют и порядок. Как Вика и предполагала, помощницу по хозяйству она взяла новую, и вдвоем они вполне справились с переездом. Квартира оказалась просторной, удобной, пять комнат и свой кусок крыши с зимним садом. Илья купил ее давно, когда еще занимался бизнесом. Ира смеялась: «На честно заработанные, мы не коррупционеры какие-нибудь, взяток не берем, откаты презираем. Мы на зарплату живем, хорошо, что она большая. А жене с подозрительным банкирским прошлым никто не запрещает свою квартиру сдавать, если налог платит. И то, что она потихоньку в семейный бюджет будет докладывать, никто и не заметит. А Илюшечка не нарадуется, какая Ариша хозяйка чудесная, всегда у нее деньги есть. И умница, и красавица, и экономная! Вот повезло!» Вика улыбалась, радуясь за дочь, и просила не переходить границу разумного, Илья не дурак, его не так просто обвести вокруг пальца. Если у него принцип содержать семью на свою зарплату, то это надо уважать. Зачем ей дразнить гусей? Но Ирка отмахивалась, да делать ему нечего, как только семейный дебет-кредит проверять. Он государственные дела решает. Сережа активно помогал в устройстве своей новой комнаты и одобрял все, что предлагала мама. Конечно, мамой она была безответственной, но отношения у них сложились вполне дружеские, Вику это устраивало. Нельзя же требовать от Иры всего сразу. В школе он будет под присмотром, в выходные командовать станет Илья, а ему она доверяла.

Анечка после отпуска вернулась возбужденная и переполненная впечатлениями. Голос у нее был радостным, столько надо рассказать, волшебная страна, лучший отпуск! Где они только не были! Она так ждет маму с папой, новостей столько, что дня не хватит! Нет, не хочет по телефону, пусть скорее возвращаются. Стас повеселел, он очень переживал из-за разрыва Ани и Дэвида, и прежний оживленный голосок дочери успокоил его. Вику обрадовало, что Аня даже не упомянула о разводе, который должен был состояться на днях. Значит, успокоилась, поездка пошла на пользу. Еще бы, столько впечатлений! Бразилия. Может, и они со Стасом съездят? Вот Алик приедет, расскажет. Он тоже был доволен путешествием и уверял, что Анюта спокойна, настроена оптимистично и все у нее будет хорошо. Собирался вернуться в ближайшие дни. Вика торопила, они со Стасом улетают в середине августа. Сережа устроен, все ему нравится, так что надо домой, не хочется, чтобы Анечка оставалась одна.

Алик позвонил через три дня, он в Москве, прилетел вчера вечером.

– Вот и хорошо, – обрадовалась Вика. – Отдохни с дороги пару дней, и увидимся. Я соскучилась. Расскажу подробно про все чудеса с нашей Иркой. Хорошо, что она все-таки влюбилась, я уж боялась, что так и проживет без всякой радости, любуясь в зеркале единственно-любимым лицом.

– Что мне отдыхать? Давай завтра встретимся, если ты свободна. Ты на даче? Можешь днем в город приехать? Когда тебе удобней?

– Да мне все равно. Лучше после двух, вдруг пробка на Ярославке? Но может, тебе отоспаться сегодня-завтра? У нас еще две недели в запасе, успеем наговориться.

– Нет, Вик, давай завтра. Знаешь кафе «Академия» на Волхонке? В три часа, нормально?

– Ну да. А почему на Волхонке?

– Я в галерею хочу зайти утром, кое-какие дела есть. Да и место там тихое, поговорим спокойно.

– Ладно. А потом можем в Пушкинский зайти, там наверняка какая-нибудь выставка есть.

– Ну, посмотрим. На месте решим. Целую.

Когда Вика вошла в уютный зал «Академии», Алик помахал ей из дальнего угла и встал навстречу.

– Привет, Викусь. – Он на секунду привлек ее к себе и тут же отпустил.

– Приветик, путешественник! – Она поцеловала его в щеку. – Какой ты загорелый, ужас! Ничего себе в Копакабане? Что, действительно там так здорово? Как мулаточки? Соблазнительные?

– Какие мулаточки, Вика? Ты меня с кем-то путаешь.

– Уж тебя спутаешь, как же! Скажи лучше, что Анюта помешала. Плохой пример не хотел подавать, – она засмеялась, и Алик тоже улыбнулся, усаживая ее за стол.

– Что тебе заказать? Голодная? Здесь неплохо кормят.

– А ты что будешь?

– Я вообще-то ел в двенадцать. По делу встречался с одним коллекционером, ну и пообедали. Но кофе выпью. А может, хочешь выпить, Викусь? Давай вина закажем.

– Нет, ты что, я за рулем. Да и тебе не надо, сейчас строго. Есть тогда тоже не буду, я и не особо хочу. Знаешь, как у нас в Клязьме, с утра до вечера то пироги, то блинчики. Всегда поправляюсь в Москве. Десерт какой-нибудь съем, паннакотту, наверно. И кофе.

Молоденькая официантка терпеливо стояла у стола. Алик заказал два эспрессо и десерт, и девушка, забрав объемные папки меню, отошла.

– Ну, рассказывай, как вам Бразилия? Анюта в восторге. Как ты думаешь, она правда успокоилась или просто под впечатлением поездки?

– Анюта в полном порядке. Все у нее хорошо, все прошло. Если ты из-за нее торопишься, можешь не беспокоиться и остаться в Москве до сентября. Тебе, наверно, хочется посмотреть, как Сережа в новой школе освоится?

– Хочется, конечно. Но не буду билеты менять, поеду со Стасом. Да и Аня ждет. Я так и не поняла, что она с квартирой решила. Мы-то только рады, что она у нас поживет, но ей свою жизнь налаживать нужно. Жить по-студенчески с родителями или подругой не вариант, – официантка поставила перед ней тарелку с десертом, и Вика, воткнув ложку в паннакотту, вопросительно посмотрела на Алика. – Почему она от той квартиры отказалась, а новую искать не стала?

– Она искала. Там один хороший вариант намечался с сентября. А сейчас планы поменялись, я все-таки хочу что-то купить, поэтому Анюта в моей квартире сейчас живет. Думаю дом купить в Нью-Джерси.

– То есть ты купишь дом, а она будет в твоей квартире жить? Но тебе-то зачем дом, да еще в пригороде? Твоя квартирка маленькая, но такая удобная и рядом. Приезжаешь на три-четыре месяца, живешь в самом центре, с чего ты решил все менять, не понимаю.

– Хочу вообще поменять свою жизнь. Об этом хотел с тобой поговорить. Ты ведь мне друг, да?

– Не знаю, никогда не рассматривала в таком контексте, – улыбнулась Вика. – Но уж точно не враг. Валяй, говори, что придумал.

– Ты только выслушай спокойно. Разговор не простой, и мне важно, чтобы ты поняла и не отговаривала. Обещаешь?

– Да обещаю, обещаю! Давай, говори уже. Вот тянет кота за хвост! Если это так важно, то я вся – внимание, – сказала шутливо, но вступление ее насторожило.

Алик с самого начала был каким-то напряженным, а она посчитала это дорожной усталостью. Но он молчал, глядя куда-то вниз. Лицо его было непроницаемым, таким, какое Вика не любила и давно не видела. С тех самых пор, как закончились их мучительные выяснения отношений. Она уже забыла, каким оно может быть жестким. Вдруг поняла, что услышит что-то плохое, и заволновалась, только бы не болезнь. У Никиты первый инфаркт как раз в пятьдесят случился. Тоже была полная неожиданность для всех. И Алик так настаивал, чтобы именно сегодня, значит, не просто поболтать о ее новостях и бразильских впечатлениях. Раз сказал, что у Анечки все в порядке, значит, что-то случилось у него. И молнией мелькнуло – рак! Сколько в последние пять лет ушло друзей! Известные, талантливые, многим и пятидесяти не было. И такие красивые. Когда заходила с Томкой в церковь, с грустью видела, что поминальный список, который она пишет, становится все длиннее. Нет. Только не Алик! А он все молчал, пугая ее этим молчанием. Прошло несколько томительных минут, и она не выдержала.

– Алик, милый, что-нибудь не так? Ты не молчи, скажи. Ну, вместе всегда легче придумать какое-то решение, – участливо сказала Вика и ласково погладила его по руке. Он как-то дернулся в сторону, и она с недоумением посмотрела на него.

– Прости, я нервничаю. Сейчас соберусь. Знал, что не просто будет, но чтобы так… – У Вики холодок пробежал по спине, неужели все так плохо? – Мы с Аней решили пожениться.

«Слава Богу, не рак», – не поняв, о чем идет речь, подумала Вика и вопросительно посмотрела на Алика.

– Что ты сказал, не поняла? Женишься? А на ком?

– На Ане, ну, на Анюте, на ком же еще? – и, увидев изумленное лицо Вики, торопливо заговорил: – Только выслушай, пожалуйста, не перебивай! Это очень серьезно, очень! Звучит странно, но очень серьезно для нас с Анютой. Мы любим друг друга, мы все решили, не надо ничего говорить, все равно мы будем вместе. Ты пойми, Вика, мы счастливы, ты даже представить не можешь как. Я все для нее сделаю! Я понимаю, это неожиданно, но ты привыкнешь к этой мысли и поймешь меня. И все привыкнут. Да нам вообще безразлично, кто что подумает. Я хотел тебе объяснить, мне важно, чтобы ты поддержала нас. Поэтому решил сразу же рассказать. Анюта рвалась поделиться с вами, я еле уговорил ее подождать, пока сам не поговорю с тобой. Это судьба, Викусь, поверь.

Вика слушала и не понимала смысла слов. Алик женится на Анюте? На ее Анечке? Зачем? Он что, с ума сошел? Этого же не может быть?

– Такой подарок, на который я никогда не рассчитывал. Помнишь, ты говорила, что пора мне жениться? Я отшучивался, что не создан для семейной жизни. А ведь я создан, только не встретил своего человека. Когда-то тебя любил до безумия, знал, что с тобой все было бы прекрасно, но не сложилось, опоздал. Ты всегда Стаса любила. И вот Аня. Конечно, судьба. Она так похожа на тебя! Совсем-совсем другая, но иногда смеется или жест какой-то, точно, как ты. Не думай, что я спятил и решил воскресить то чувство, создать иллюзию. Нет, я люблю Анюту, ее саму, а она не ты. Только внешнее сходство.

Вика поняла, о чем он говорит, и похолодела. Удар был так силен, что к горлу подкатила тошнота. Пытаясь справиться, нашарила рукой чашку и одним глотком выпила горький кофе. Чуть отпустило, и она глубоко вздохнула. Но тут же почувствовала колющую боль в сердце. Хотелось скрючиться пополам, упасть на пол и завыть. Поняла, что нельзя этого делать, и, чтобы не упасть, вцепилась руками в край стола. Надо что-то сказать? Но что? Чтобы он замолчал. Чтобы замолчал. Боль в сердце тупо отдавала в затылок. Хотелось закрыть глаза, но она понимала, что надо как-то остановить весь этот ужас, что-то сказать, чтобы все исчезло, чтобы он замолчал. Посмотрела ему в лицо. Чужое, чужое. Никогда таким не было, даже когда обвинял ее во всех грехах.

– Ну, что ты так смотришь? Как на врага. Я тебе первой рассказал, надеялся, что ты поймешь. Ты же близкий для меня человек. Почему ты молчишь, Вика?

– Я смотрю на тебя не как на врага, а как на сумасшедшего, – Вика старалась говорить спокойно, нельзя же заорать на него в общественном месте. Мама с детства внушала, что надо «держать лицо», не распускаться, не показывать своей слабости. Это унизительно и неприлично. Самое время вспомнить ее наставления. Слава Богу, плакать не хотелось. Это от абсурда происходящего, и она сказала: – Это театр абсурда какой-то, бред и непристойность. Ты именно спятил, бедняга. Что ты хочешь услышать? Я понимаю твою слабость к мымрам возраста Ани. Но она-то не мымра. Она моя дочь. Ты воспользовался тем, что у нее несчастье, почва выбита из-под ног, и подсуетился? Я знаю, как ты умеешь внушить женщине, что она прекрасна и неповторима. Представляю, какие сказки ты ей рассказывал! Она же верит тебе! Это просто подло. А главная мерзость в том, что любовник матери решил жениться на молоденькой дочери. Фу, пошлость какая! А ты от меня понимания и поддержки ждешь? Молодец, ничего не скажешь.

– Вика, что ты несешь? Тебе самой не стыдно? Воспользовался, подсуетился, любовник! Бред какой-то! Да, я любил тебя, но это было сто лет назад. С тех пор мы друзья, только друзья. Да, я встретил наконец единственную женщину, я счастлив, я начинаю новую жизнь. Да, моя любимая оказалась твоей дочерью, и что? Она тоже счастлива, так почему ты к этому так враждебно относишься? Анюта пережила разочарование, обман, обиду, но сейчас она счастлива, почему ты не радуешься за дочь?

– Ах, я должна не только понять, но еще и радоваться? Мило. Совсем ты свихнулся на старости лет. Новую жизнь он начинает! А не поздно? Ты ей в отцы годишься и всю жизнь изображал отца. И вдруг – нате вам, женюсь. Тебе пятьдесят, а ей двадцать восемь. Жених! Я вот прямо сейчас начну бурно радоваться за дочь. Тогда нас с тобой смело можно везти в «дурку». Вообще нам с тобой там самое место.

– Вика, при чем тут возраст? Ира в восемнадцать лет вышла за человека намного старше ее, и тебя это не смущало. И сейчас новый муж чуть младше меня, но ты рада за нее. Возраст – это условность. А то, что я относился к Анюте, как к родному ребенку, правда. Но она выросла, стала взрослой женщиной, все изменилось. У нее есть отец, которого она обожает, а я был ей старшим другом. Я любил ее и привык считать ребенком, но она давно не маленькая девочка. И она вправе сама решать, кого ей любить.

Алик говорил торопясь, чтобы Вика не перебила, но она не могла найти слов и понимала, что переубедить его трудно. Да и сил у нее не осталось. Старалась дышать медленно, чтобы боль в сердце прошла. Хотелось забиться в угол и замереть. Она смотрела в окно и думала, за что ей все это?

А он, ободренный ее молчанием, говорил о себе и Ане, о том, как все было неожиданно и прекрасно. О Бразилии, об Анином восторге и его счастье при виде ее радости. О том, что это ощущение жизни, музыки, веселых лиц создает особое настроение. Там невозможно грустить и хандрить, и как правильно, что он повез Анюту именно туда. Сейчас с ужасом думает, что не случись этой поездки, они бы и не поняли, как сильно любят друг друга. Вике было тошно слушать его счастливый голос, все в ней противилось принять неизбежность случившегося, мысли смешивались и не складывались в слова. Когда Алик перешел к своим планам о покупке дома, о документах, необходимых для заключения брака, которые надо получить как можно быстрее, чтобы ускорить возвращение, она поняла, что больше не в состоянии оставаться здесь. Во всем теле ощущалась противная слабость, казалось, что и встать не сможет. Вика вздохнула и, собрав все силы, поднялась.

– Куда ты? Я хотел тебе рассказать о наших…

– Не надо, – перебила она. – Я все уже поняла. Устала слушать эту чушь, да и домой пора. С Аней я сама разберусь, постараюсь убедить ее, что ты совсем не принц, а обычный бабник. Дэвид просто образец супружеской верности по сравнению с тобой. Неужели ты думаешь, что я позволю тебе окончательно исковеркать жизнь моей дочери? – и, увидев его потускневшее лицо, нетронутую паннакотту на столе, добавила: – За десерт спасибо. Было очень вкусно. И не звони мне, пожалуйста, просто забудь нас всех. Это лучшее, что ты можешь теперь сделать.

Вышла на улицу и побрела вниз к набережной. Шла медленно и бездумно. Потом устала и облокотилась на парапет. Стояла, смотрела на воду, пока ноги не затекли. Перешла дорогу и села на скамейку в яблоневой аллее. Сидела и думала, что не сумела сказать гневных и злых слов, чтобы понял, какой он мерзавец и скотина. Томка бы обложила так, что мало не показалось. А она «держит лицо». Это, конечно, более достойно, но боль-то куда деть? И вот десерт тоже. Когда увидела на столе паннакотту в карамельном соусе, в голове мелькнул классический кадр из фильма: разгневанная женщина, тарелка на голове, соус, стекающий по лицу, и глупое выражение этого мужского лица. Жаль, не смогла, хотя это из области комедий, а она не знает, как дальше жить. Как все это рассказать Стасу? А маме? И вообще всем? Надо позвонить Ане, может, все не так непоправимо? Может, он преувеличил, и это романтические бредни стареющего ловеласа? Ее девочка такая разумная, это не Ирка-сумасбродка! Для Анечки мнение Вики всегда было важно. А уж мнение папы тем более. Если у самой не получится, Стаса надо подключить. Да, так и сделает. Но как же это больно! Господи, какой он идиот! Испортил, все испортил. Зачем, зачем? Как теперь быть? Он исчезнет из их жизни. Столько лет рядом, невозможно представить! Но лучше пусть исчезнет, лишь бы Анечку оставил в покое. После этого разговора, после того, что он прямо излучал счастье и довольство собой, у нее появилось, если не ненависть, то стойкое чувство враждебности. Его связи с молодыми бабами раздражали, но никаких прав осуждать Алика у Вики не было. Но тут он перешел все границы приличия. Да какое приличие! Это просто подлость! Кажется, она сказала ему об этом? Все равно не смогла достучаться до его сознания. Не нашла слов. Растерялась, впала в ступор какой-то, еще и планы на счастливую жизнь с ее дочкой выслушивала. Ужас! Одна надежда, что Анечка прислушается и поймет.

Увы, ее надежды не сбылись. Пока она собиралась с силами и мыслями, Аня опередила ее. Позвонила на следующее утро и не дала Вике сказать ничего, кроме: «Да, Анечка, Алик мне рассказал в общих чертах, но я думаю, что это слишком поспешно и необдуманно. Он намного старше и вообще совершенно не подходит тебе. Ты еще не успокоилась после всего, что случилось, и тебе показалось, просто показалось. Хотелось перемен, защиты от одиночества. Но это не то, поверь мне, милая. Я так хочу тебе счастья, и ты обязательно встретишь настоящую любовь». После этого Вике пришлось выслушать восторженную речь. Анечка, не умолкая, говорила о том, как она счастлива. Она всегда любила Алика, с самого детства. Он был для нее идеалом, как и папа. Но папа – это папа, а тут совсем другое. Просто она этого не понимала. Крис, Дэвид – это все ненастоящее, в юности часто принимают желание любви за любовь. Опыта ведь нет. Она даже благодарна Дэвиду за все, что произошло. Урок, конечно, жестокий, но зато все расставил на свои места. У нее словно глаза раскрылись. Алик, конечно, сопротивлялся, но она знала, что он любит ее, просто знала и все. Ей пришлось фактически сделать ему предложение. Дочка засмеялась тихим, счастливым смехом, и Вика вздрогнула, любит! Она его любит и не отдаст, не уговорить ее. И словно в подтверждение, Аня стала рассказывать, как призналась Алику в любви. Он сидел с закрытыми глазами, словно боялся смотреть на нее. А она сказала, что в детстве мечтала выйти за него замуж. Жаль, когда подросла, была дурочкой и думала, что это детские глупости. Влюбилась в Дэвида, уверила себя, что это навсегда. Столько времени потеряла, могли давно быть с Аликом вместе. Смешно звучит, слишком по-американски, но он именно мужчина ее мечты! У них все будет, как у Вики со Стасом, – навсегда, она в этом уверена. И еще Алик очень любит детей. И как он умеет с ними обращаться! Она не знает ни одного взрослого, с которым ребенку было бы так интересно. Иногда просыпается утром и пугается, вдруг ничего нет, приснилось? Сказала Алику, он посмеялся и теперь звонит ей ровно в восемь, вместо будильника, и говорит, как сильно ее любит. И весь день эсэмэски! Такие смешные и нежные, что хочется смеяться и плакать от счастья. С ней просто чудо какое-то произошло. А вечерами говорят по скайпу долго-долго, когда он только спит, бедный? Но она так скучает, что без этих разговоров просто не вынесла бы их разлуки. Он читает стихи. Удивительно читает. Ох, скорее бы вернулся!

Вике хотелось упасть и завыть от тоски и бессилия. Она едва сдерживалась от резких слов, понимая, что Анечка ни при чем. Стала прощаться, ссылаясь на дела. Аня хотела поговорить с папой, но Вика сказала, что он в душе и перезвонит ей позже. Решила сначала рассказать ему, вчера не было сил, сразу приняла снотворное и легла спать. Надо его настроить против этого безумия, чтобы он постарался уговорить Аню одуматься.

Стас был удивлен, но не поражен. Даже мягко намекнул, что, возможно, Вика несколько сгущает краски. Но согласился, что разница в возрасте слишком велика, и обещал попытаться отговорить Аню от столь поспешных решений. Алика не осуждал и не обсуждал. Вика заметила на лице мужа недоумение, когда она обвиняла бывшего друга семьи во всех смертных грехах.

Но и разговор с папой не изменил убежденности Ани в том, что она выиграла миллион в любовной лотерее. Вика внимательно наблюдала за Стасом и видела, как меняется выражение его лица. От советов подумать и повременить, он перешел к нерешительному: «Ну, не знаю, тебе, конечно, самой решать, но ты пойми, мы волнуемся за тебя. Мама так переживает, она уверена, что ты совершаешь ошибку». А потом и совсем бодро о том, что они рады, если она счастлива, кто, как не они, хотят, чтобы у нее было все хорошо. А под конец уже: «Разумеется, Алик очень интересный человек, творческий, незаурядный, да, да, конечно, ну, слава Богу» и т. д. И на ее упреки: «Викусь, да что я мог сказать? Анюта не говорит, а поет. Счастлива она, влюблена, что тут поделаешь? Будем надеяться, что все будет хорошо. Я же сказал, что ты преувеличиваешь. Да и Алика знаешь столько лет. По-моему, он очень порядочный человек, один из твоих ближайших друзей. Конечно, разница в возрасте чересчур велика, но если для Ани это не имеет значения, то почему мы должны отговаривать? Она же взрослый человек. Приедем – поговорим. Она, кстати, сказала, что никакой свадьбы не будут устраивать. Возможно, именно из-за этой разницы? Чтобы не было лишних обсуждений? Ну, впрочем, это их дело. Не расстраивайся, радость моя, все нормально».

Вике хотелось крикнуть, что этот порядочный меняет любовниц раз в полгода и Аня еще горько пожалеет, что связалась с этим потасканным Казановой, его гнать поганой метлой надо из их дома. Но понимала всю ненужность этих обсуждений именно со Стасом. Это с Томкой можно отвести душу, она в курсе всех тонкостей многолетних отношений Вики и Алика. Подруга действительно поддержала ее, посочувствовала, обругала «жениха» последними словами. И по неистребимой привычке сводить все к балагану представила в красках новый этап жизни неразлучной пары – «зять и теща», причем вечно любимая теща. Как лет через пять Анюта заведет молодого возлюбленного, а Викуся и Алик будут коротать вечера, баюкая то ли детей, то ли внуков. И сбудется мечта последнего романтика, его Лаура, то есть Викуська, останется с ним до могилы. Но Вике было не до шуточек, они только подлили масла в огонь. Томка даже удивилась, с какой ненавистью «теща» заявила, что вычеркивает Алика из своей жизни и никогда ноги ее не будет в их доме, а если он посмеет переступить ее порог, то будет выставлен за дверь в ту же секунду! А как же дочь? Если Аня не захочет приходить одна, то пусть встречается с отцом на стороне. А если правда внуки? Никогда! Нет! Вика истерично зарыдала. Испуганная Томка стала отпаивать ее валерьянкой. После истерики полегчало, и она подумала, какое счастье, что перед Томкой не надо «держать лицо». Но твердо решила, что если Аня выйдет замуж, то она поставит Алику условие: никогда, ни при каких обстоятельствах не появляться ей на глаза.

Нина Сергеевна и Лев Иванович приняли известие о выборе внучки без лишних эмоций. Сообщил новость Стас, и они обсудили ее вполне корректно. Мама, правда, смотрела на Вику с сочувствием, но может, ей просто показалось. Обсуждать замужество Ани ни с кем не хотелось. А вот реакция Иры на новость о сестре Вику удивила. Она сказала, что Анька с детства в Алика влюблена. Еще в школе, до Нью-Йорка, говорила, что выйдет замуж только за него, потому что он красивый и благородный, как папа. Ира ее дразнила, ей Алик никогда не казался красивым, наоборот. Как можно с папой сравнивать? И еще они ссорились из-за того, что Алик больше внимания уделял Ире, чаще занимался с ней музыкой, уроки помогал делать. Отличница сама справлялась, а она не питала любви к математике и физике. Анька злилась на нее. Вика заметила, что все это детские глупости, девочки всегда влюбляются во взрослых. Ира напомнила, как они танцевали рок-н-ролл у нее на свадьбе. Ей-то хотелось гостей разогреть, поэтому включила в программу. И Аньку в пару поставила только потому, что сама не могла, сидела беременной клушей. Но Анька от счастья летала по паркету, как профи, хотя танцует рок хуже нее. А почему летала? Да потому, что с Аликом танцевала! И тогда была влюблена, а это уж не детская влюбленность. Потом с Дэвидом встретилась. А вот, оказывается, не забылось. Нет, ей, конечно, очень жаль, что у них с Дэвидом так получилось. Анька все-таки сестра, и хочется, чтобы у нее все было нормально. Дэвид скучноват, Алик-то пободрее, с ним интересно.

– Ты не переживай, мамуль, если Алик тоже любит ее, то пусть женятся. Возраст – ерунда, у таких, как он, его не бывает. Любому молодому, выдохшемуся к сорока от бизнес-проблем фору даст. У него пару лет назад романчик был с моей приятельницей, – и, заметив удивленный взгляд Вики, добавила: – Ну, не романчик, так, связь. Вместе в Париж съездили, еще куда-то, в общем, ерунда. Так она потом переживала, доставала его звонками, мне жаловалась. Так что он вполне еще в форме, женщинам нравится. Шарм в нем есть, что говорить, ну и вкус, конечно. А что? Ему под пятьдесят, перебесился уже, тянет к мирной жизни. Лучше Аньки не найдет. И она счастлива, мечта сбылась.

– Да какая мечта, Ириш, глупость несусветная! Ты его, оказывается, лучше знаешь, чем она. У него бабы меняются, вот и твоя подруга попалась. Женам своим изменял всегда, Ане все это зачем? Перебесился он, как же! Горбатого могила исправит! А у Анюты эйфория какая-то. Мало ей Дэвида? Алик всю ее жизнь исковеркает.

– А может, как раз нет. Может, он гулял, потому что не встретил никого, достойного любви. Ты замужем была, папу любила, вот он и пошел по рукам.

– Что ты мелешь? При чем тут я? Мы просто дружили. Одна компания, всегда вместе.

– Да нет, он в тебя влюблен был, причем многие годы. Безмолвно, безнадежно, ну и так далее. Дружила ты со многими, но ни Робин Гуд, ни Никита не были твоей тенью. А он был верным рыцарем долгие годы. Сегодня такое встретить невозможно, но вот у него случилось. И тебе наверняка это душу грело. Мамуль, может, тебе поэтому так не хочется, чтобы он на Аньке женился? – Вика растерялась, не зная, что ответить, и дочь продолжила: – Плюнь, зачем тебе лишние переживания? Ну, пусть уже живут и радуются. Людям тоже счастья хочется, а у тебя я есть, Сережа, папа. Я тебя больше всех люблю. Всегда так сильно любила, с детства. Иногда казалось, что никто мне не нужен, кроме тебя.

– Дурочка ты, Ирка! Наплела, наплела ерунды. – Она обняла Иру и заглянула в глаза. – Что только не придумаешь! Плевать мне на Алика, я за Аню переживаю.

– Да забудь ты про них! Знаешь, как я переживала, когда ты со мной в ссоре была? Бросила меня, не звонила, не приезжала. Конечно, ты права, с Сережей не очень-то хорошо получилось. Вадим виноват. Ну и я не обращала внимания. А сейчас мы с ним ладим, он ничего, забавный! И ты опять со мной. И вообще все замечательно! Я не хочу, чтобы ты из-за чепухи себе нервы портила. Если эта парочка тебя будет раздражать, то приезжай сюда. Живи с нами подольше, как раньше. Сережка здесь, еще кого-нибудь тебе рожу.

– Себе роди, глупая девчонка, Илья твой спит и видит.

– А пусть тогда не торчит на работе, а старается получше! – засмеялась дочь.

Да, удивила ее Ира. Не думала она, что дочь замечает что-то вокруг себя. А вот Анечка не заметила, что Алик всегда рядом с Викой. Права Ира, если не получится держать дистанцию и не видеться с ним, то будет чаще приезжать в Москву. Не хочется звонить ему, но поставить такое условие надо. Звонить не пришлось, Алик позвонил сам. Она растерялась и нажала отбой. Зачем? Сама же хотела поговорить о полном прекращении отношений. Боялась не справиться с волнением? Ладно, время до отъезда есть, успеет. На следующий день раздался звонок от Вероники. Вика нажала кнопку и услышала голос Алика.

– Вика, пожалуйста, не бросай трубку! Прошу тебя, выслушай меня. Вика!

– Что тебе надо? Я же просила не звонить. Еще с чужого телефона! Что, мне теперь ни на чьи звонки не отвечать? Не о чем говорить. Все разговоры закончены.

– Вика, подожди. Только пять минут. Я беспокоюсь за Аню. Она так расстроена твоим отношением к нашему браку, переживает, плачет. Зачем ты так? Она же любит тебя, ей хочется, чтобы ты если не радовалась, то хотя бы не говорила каждый раз, какую ошибку она совершает. Я не могу вылететь, жду легализации документов, а она там одна. Через три дня приедешь и начнешь отговаривать ее, говорить обо мне нелицеприятные вещи. Будешь мучить ее этими разговорами. Она говорит, что все, кроме тебя, нормально восприняли эту новость. Ну, пойми же меня, Вика, я готов все сделать для ее счастья, я живу этим. Анюте хочется, чтобы все любили друг друга, как раньше. Она не понимает, что с тобой случилось, почему такая вражда ко мне. Всю жизнь мы с тобой были друзьями, Аня к этому привыкла, и вдруг такая резкая перемена. И это теперь, когда мы действительно стали семьей. Хотя бы сделай вид, что все нормально. Может быть, пройдет время, и ты простишь меня, если увидишь, как я дорожу Анютой, как она счастлива. Хотя не знаю, за что прощать, что я такого ужасного сделал?

– Не знаешь? Так я тебе скажу. Ты заморочил голову моей дочери, испортишь ей жизнь, заставишь страдать. Я слишком хорошо тебя знаю. Говоришь, созрел для семьи? Вранье, ты эгоист и сибарит, который дорожит своим образом жизни и женщин использует для удовольствия, взаимного, но быстропроходящего. Нелицеприятные вещи? Нет, я еще ничего о тебе не рассказала, противно копаться в чужом белье. Что ты ужасного сделал? Да ты разрушил мою жизнь, как карточный домик. Ты знал, что я дорожу своей семьей, переживаю за них, а теперь все рассыпалось. Я не могу объяснить Стасу и Анечке, почему не хочу видеть тебя рядом с ней. Но ты понимаешь, а делаешь вид, что все вполне чудесно и пристойно. И с тещей ты, оказывается, дружил всю жизнь. Ну, прямо идиллия! Оставь меня в покое, Алик. Сомневаюсь, что смогу убедить Аню, придется ей испить эту горькую чашу до дна. Поэтому прошу, сделай так, чтобы я тебя никогда больше не видела. Придумай что-то, чтобы никогда не приходить к нам в гости с Аней, чтобы наши семейные праздники проходили без тебя. Если не хочешь расстраивать ее, каждый раз находи причину уклониться от встречи с нами. Пусть навещает родителей одна. А я ничего не буду ей советовать и вмешиваться в ее жизнь. Просто буду любить, чтобы она была спокойна. Только без тебя. Исчезни, ладно? – И отключила телефон.

Этот разговор исчерпал все ее силы. Когда это кончится? Вика поднялась в спальню и легла. Только бы не думать, забыть, не мучить себя. Но в голове крутились слова, его голос, ее, Анечкин. И все говорили свое. Потом она заснула. Приснился сон, странный и тревожный. Как будто кругом холмистая пустынная местность, она идет то ли со Стасом, то ли с папой – непонятно. Поднялась на пригорок и увидела собаку, грязную, рыжую, со свалявшейся в колтуны шерстью. Собака смотрела на нее больным, грустным взглядом, и Вика поняла, что это Плюшка. Ее единственная собака Плюшка, веселый и преданный друг детства. Она закричала: «Плюшка, Плюшечка, ко мне! Плюша!» Но собака злобно оскалилась и бросилась бежать. Вика побежала за ней, тот, кто шел сзади, закричал: «Вернись! Викуся, вернись! Не ходи туда!» А у нее в голове была одна мысль: догнать, спасти, потому что знала, Плюшка бежит в плохое место. Догнать не удавалось, Вика задыхалась, то взбегая на пригорок, то почти летя вниз. И вдруг, взбежав на очередной холм, увидела, что он резко обрывается в пропасть. Ей с трудом удалось затормозить и схватиться рукой за торчащий из земли сухой кустик. Из-под ног вылетели мелкие камешки. Вика с трудом удерживалась на крошечном выступе и видела далеко внизу Плюшку. Собака сидела, поджав хвост, и смотрела на хозяйку с надеждой и тоской. А вокруг вилась туча мух. Вика даже слышала, как они жужжат. «Плюша, что же ты, Плюша, зачем ты побежала?» – шептала она, понимая, что спасти Плюшку не сможет. Рука затекла, ноги скользили, ей было страшно от мысли, что она тоже полетит в эту пропасть. И вдруг услышала: «Вика, лезь, я тебя держу!» Тот, кто с ней шел, тащил ее за руку наверх. Она подняла голову и увидела дедушку. «Как же так, – подумала Вика. – Ведь он умер? А Плюшка? Она тоже давно умерла, почему же сидит здесь?» Посмотрела на дедушку, он ласково улыбнулся и ободряюще кивнул, мол, ничего, Викуська, я здесь, с тобой.

В горле застрял крик, и она проснулась. Сердце стучало, голова была тяжелой, волосы влажными от пота. Хотелось плакать от жалости к себе, и, чтобы усилить это чувство, Вика стала вспоминать Плюшку. Свое первое детское горе. Как приехала на майские праздники из интерната в Клязьму и стала звать собаку, удивляясь, что она не бежит на шум подъехавшей машины. Всегда радостно крутилась чуть не у колес, ожидая, пока откроется дверь. Тогда бросалась к Вике и не давала ей выйти, норовя лизнуть в лицо. Бабушка ворчала, что за бестолочь, ребенка с ног сбивает! А дедушка смеялся, что поделаешь, любовь. А в тот приезд не встречала. «В беседке она, Викусь, болеет. Лапы отнялись», – грустно сказала тетя Ната. Плюшка лежала, уткнув морду в передние лапы. Задние были беспомощно вытянуты, а не поджаты под себя, как обычно. Она спала. Вика присела рядом и погладила пальцем бархатный лоб. Собака открыла глаза и посмотрела на нее тем самым взглядом, который она видела во сне. С тоской и надеждой. Наверно, думала, раз приехала Вика, то все будет хорошо. А она чесала ей шерсть за ухом и приговаривала: «Плюшастый, ну, что ты, Плюшастый? Ты не бойся, мы тебя вылечим». Собака слабо лизнула Викину руку и опять положила голову на лапы. А она побежала к дедушке, надо везти Плюшку к врачу!

– Да был врач, Викусенька, уколы прописал, и тетя Ната каждый день колет. Старость это. Старенькая наша Плюшка стала, что же тут сделаешь.

– Но она ведь не умрет? Сейчас не умрет?

– Нет, деточка, не расстраивайся. Пойдем лучше на поляну до обеда, детей полно, все твои приятели приехали. Поиграешь.

– Нет, я с Плюшкой посижу. У нее шерсть совсем свалялась, надо расчесать.

– Не трогай ее, Викуся, что зря мучить. Бабушка курицу приготовила, возьми и попробуй покормить. Может, у тебя с руки поест? Не ест третий день, вот беда!

Вика принесла мелконарезанную курицу в беседку и стала подсовывать Плюшке под нос, уговаривая съесть любимое лакомство. Но собака отворачивалась. Два дня Вика просидела в беседке, поглаживая и бормоча: «Плюшка, Плюшка, бархатное брюшко, лапы пирожки, ушки крылышки. Ты мой рыжий бегемотик, у тебя болит животик, и болят ужасно лапы, но не будем ныть и плакать. И, конечно, все пройдет, Плюшка лапами пойдет, миску с курицей найдет. Вот и будет красота, тритатушечки-тата». Собака иногда смотрела на нее, но глаза не блестели, а были тусклыми, как будто она и не видела ничего. А когда Вика зашла к ней перед отъездом, вдруг подняла голову, глаза ясные-ясные, как умытые, и звонко пролаяла несколько раз. Прощалась. Больше она Плюшку не видела.

К чему этот сон? Как тяжело на сердце! И дедушка. Говорят, нехорошо, когда умершие снятся. Спросить Любу? Вика умылась и пошла искать Стаса. Он сидел в кабинете Льва Ивановича, что-то писал на компьютере.

– Проснулась? А я хотел тебя будить, Люба уже два раза звала чай пить. Сердится, у нее там пирог.

– Не хочу я пирога. – Она подошла поближе и сказала: – Наверно, я скоро умру.

– Что ты, родная, Бог с тобой! – Стас привлек ее к себе и посадил на колени. – Ну, что случилось, маленькая моя? Откуда такие мысли?

– Не знаю, сон видела странный. – Вика положила голову ему на плечо и вздохнула. – Устала я от всего. Анечка не звонила?

– Нет. Иришка тебя требовала, я сказал, что спишь. И перестань грустить. Не принимай все так близко к сердцу, только изводишь себя. Приедем, сразу в Хэмптон на недельку. Морской воздух, поплаваем, погуляем, поживем в тишине. Слишком много событий в последнее время, вот нервы и не выдерживают. Отсюда и мысли мрачные. Умрет она! Так я тебе и позволю! – он обнял ее и стал покачивать, как ребенка.

На следующий день приехала Томка с мужем, повидаться перед отъездом. Пока мужчины занимались шашлыками, подруги пошли гулять. Вика рассказала, что утром звонила Вероника, просила не быть такой категоричной, на Алика жалко смотреть, так он переживает. Его жалеет, а еще подруга!

– А что ты хотела? Она с Никитиного голоса всю жизнь поет, а ему Алик ближе и дороже твоих переживаний. Но, может быть, ты и правда слишком много эмоций вкладываешь? Я все понимаю и целиком на твоей стороне, но нервы-то побереги. Анюта взрослая, сама разберется. А вдруг у них все будет в лучшем виде? Повремени, не обращай внимания. Вспомни, сколько ты из-за него страдала. Хватит уже, ну его к черту! История, конечно, кислая, если знать истоки. А может, все же это его хроническая болезнь, решил таким образом к тебе в семью влезть? Чтобы ты уж никуда от него. С Аликом твоим ни в чем нельзя быть уверенной. И над Анькой будет трястись, пылинки сдувать, чтобы все в семье было идеально. Все продумал извращенец чертов, кроме того, что ты его персоной нон грата объявишь. Тут у него облом случился, не рассчитал. А может, он правда втюхался в Аньку на старости лет? Кончай, Велехова, анализировать эти страсти целыми днями, так и крыша поедет.

– Да не могу я, Томуся, ни о чем другом думать! И днем, и ночью. Сны страшные снятся. Здесь хоть с тобой могу выговориться, а уеду, все в голове останется, действительно с ума сойдешь. Может, мне еще работу взять? Колонку вести предлагали, ответы на письма. Хлопотно всякую чушь читать, но и заняться без Сережи нечем.

– Вот и возьми. Займи себя под завязку и не думай ни о чем. Мне сумасшедшая подруга ни к чему, у самой в голове не все в порядке с этими прямыми эфирами. А говорить мы и так будем, слава Богу, сейчас расстояния не имеют значения.

Вернувшись в Нью-Йорк, Вика еще острее ощутила свое одиночество. Радость дочери, ее планы на будущую счастливую жизнь, нескрываемое восхищение Аликом – все это добавляло горечи в душе. К тому же надо было скрывать эту горечь и отчаяние, иногда захлестывающее ее. Не успокоил морской воздух и километровые прогулки по берегу. Она не могла примириться с потерей той гармонии отношений с Аликом, которая установилась в последние годы. Пустота была ощутимой и непоправимой. Вика старалась думать о чем угодно, но мозг упорно возвращал ее к неразрешимой проблеме, о которой никто из близких не догадывался. О ней знали лишь Алик и Томка. И еще Ира, заметившая то, на что никто в семье не обратил внимания, настолько естественным было присутствие Алика в их доме.

Вика с трудом засыпала под утро. Ночью все обострялось, тишина угнетала и нагоняла тоску. Она вспомнила свои летние поездки к родителям на посольскую виллу с бассейном. Ей было скучно одной, и, когда надоедало читать и плавать, она придумывала себе развлечения. У папы в кабинете было несколько колод карт для преферанса, и Вика мастерски научилась строить домики. Она могла заниматься этим час и два, пока не удавалось выстроить что-то сложное, иногда в три, а то и в четыре этажа, с балкончиками и башенкой. Ей хотелось, чтобы домик простоял до возвращения папы, и она расстраивалась, если от случайного сквозняка он рассыпался. Кажется, она сказала Алику, что ее жизнь рассыпалась, как карточный домик? Или хотела сказать, уже не помнила. Она много чего хотела сказать ему, но тогда не нашлось слов. Сейчас слов, жестоких, убедительных, ироничных и оскорбительных, было сколько угодно, и она говорила их ему ночами или днем, сидя в одиночестве. А он каялся, просил прощения и уходил, униженный и убитый горем. И это немного согревало ей душу.

Алик давно приехал, но не звонил и не появлялся. Аня забегала одна, веселая и довольная, делилась новостями, и все они были замечательными, если бы за ними не стоял Алик. Выбирали дом, решали, в каком стиле будут его отделывать. Аня целиком полагалась на его вкус и желания, а он хотел сделать только то, что нравится ей. Поженились, как и обещали тихо, с двумя посторонними свидетелями. Улетели на две недели в Гонолулу. Стас пытался сказать Вике, что ее ссора с Аликом сейчас уже не имеет смысла. Не хочет дружить с ним, не надо, но хотя бы для приличия, ради Ани, поддерживать вежливые отношения. Она ответила, что для нее это вопрос принципа, есть какие-то границы, которые нельзя переступать. Если ему хочется общаться с ним, то ради Бога, но без нее. Стас пожал плечами, ему безразлично, он и раньше видел Алика пару раз в год, просто тогда он не был мужем Ани. «Ерунда какая-то, Монтекки и Капулетти, Шекспир», – проворчал он, уходя в кабинет. А она оставалась одна со своими невеселыми размышлениями и воспоминаниями, рвущими душу.

Сколько раз за эти дни Вика винила себя за то, что позволила Алику остаться рядом с ней после развода с Ларой. За три года их брака они виделись редко, и она почти отвыкла от него, во всяком случае он перешел в разряд приятелей. Так бы все и оставить, но нет, он влез в ее жизнь, окружил, как коконом, своей заботой, пониманием, восхищением. Он стал необходим ей, в его отсутствие жизнь была пресна и обычна. Она делилась с ним своими сомнениями и проблемами, обсуждала свои планы. Чувствовала себя королевой, видя его взгляды, слыша его слова. И это длилось столько лет! А их музыкальные вечера, их многочасовые разговоры, стихи! Он любил ее прекрасной, нежной, романтической любовью, и, казалось, это будет длиться вечно. Все эти годы Алик не был ее любовником, но происходило гораздо более важное, Вика была смыслом его жизни. Они даже не ссорились, все их бурные объяснения остались в прошлом, там, где полыхали страсти. И, положа руку на сердце, Вика не променяла бы нежность и гармонию их отношений на те давние, безумные восторги. Поэтому снисходительно подшучивала над его приключениями. Не было у нее права укорять Алика. Это была его другая жизнь и Вики не касалась. И она чувствовала себя счастливой. А сейчас пустота. Огромная, которую ничем не заполнить. Даже удивилась, неужели Алик занимал столько места в ее жизни? Не просто исчез, забрав все с собой, это еще можно пережить, но окружил этим Аню, ее дочь, так похожую на Вику. А ей сказал, что они всегда были друзьями, и он надеется на понимание, ведь у них теперь одна семья. Мать, любовник, дочь. Разрушил гармонию, оставил грязь и пошлость. История из другой жизни. Есть такие ток-шоу, где малограмотные и несимпатичные люди рассказывают отвратительные истории, поливая друг друга грязью, а эксперты вопрошают, как дошли они до жизни такой. Потом гость-психолог обещает помочь героям начать новую жизнь, а гость-депутат берет дело под личный контроль. А ведущий, наоборот, очень симпатичный, спрашивает, поняли они свои ошибки и обещают ли эту новую, светлую и чистую, начать. Те, плохо соображая от рождения, явно не понимают, о чем речь, но согласно кивают. Душка-ведущий обаятельно улыбается и просит беречь себя и своих близких. Вот в такой примерно компании оказалась Вика. А Томка советует прекратить думать обо всем, просто плюнуть, забыть. Пусть живут, как хотят. Да она рада бы забыть, не получается.

Единственным местом, где Вика оживлялась, был стеклянный закуток на двадцать пятом этаже. Там она проводила много времени не из-за работы, а просто чтобы быть среди людей. Без Сережи никаких особых дел дома не было. А в редакции кипела жизнь, и хотя особенно близких отношений у нее ни с кем не сложилось, но все относились к Вике дружелюбно. С ней в закутке соседствовала молодая девушка Стелла, веселая, бойкая, острая на язык. Чаще всего она отсутствовала, ее обязанностью было брать интервью, а это требовало времени. Журналисткой Стелла была способной, ей доверяли даже вип-персон. К Вике она относилась с симпатией, но слегка покровительственно, мол, что там обзоры и рецензии, несерьезно. Но, в общем, они ладили.

Когда работы не было, Вика приходила просто так, сидеть дома не хотелось. Там она начала писать письмо Алику, не с тем, чтобы отправить, а для облегчения души. Писала о чувствах, переполнявших ее, о своей обиде и смятении, писала о своем одиночестве. Текст шел такой драматичный и яркий, что пришла идея превратить его в историю отношений двух людей. Не зная, что из этого получится, Вика решила сюжет американизировать и писать на английском. Стал вырисовываться роман, и она задумалась, а почему бы и нет? На всякий случай изменила биографии героев и место действия. Героиню назвала Грейс, дочку Трейси, а героя просто Джоном. Дело происходило в Вашингтоне. Грейс, не очень удачливая актриса, осталась вдовой в двадцать пять лет. Дочке было пять. Муж Грейс занимал высокий пост в военном министерстве и погиб во время инспекционной поездки в одной из арабских стран. Вдове была назначена солидная пенсия. Пожизненная, если она не выйдет замуж. В случае замужества Грейс лишалась своего обеспечения. Дочь будет получать отдельную пенсию до двадцати одного года или до конца обучения в университете, но не дольше чем до двадцати пяти лет. Такая история случилась с племянницей миссис Новак. Она сокрушалась, что та не может выйти замуж, не хочет терять пенсию, гарантирующую безбедное существование. Встретила хорошего человека, он сделал предложение, и ей пришлось отказать. Жених – скромный служащий, зарабатывает немного, но человек порядочный и был бы неплохим мужем. Вика сказала, что можно же обойтись без официального бракосочетания, тогда и пенсия сохранится, и семья будет. Но миссис Новак замахала руками, такое у них не принято, они католики, к браку отношение крайне серьезное. Нет, нет, об этом и речи быть не может. Но поскольку Грейс не была католичкой, то, встретив новую любовь, бросилась в нее, как в омут. Джон, талантливый пианист, играет в Национальном симфоническом оркестре. Вика сначала хотела сделать его первой скрипкой, но вспомнив музыкальные вечера, семнадцатую сонату, решила оставить все, как есть, пусть Грейс будет счастлива, слушая эту прекрасную музыку.

Роман набирал обороты, вот уже Джон умоляет ее выйти за него замуж. Грейс, в отличие от Вики, не связана брачными узами, но связана пенсией. А для американцев это серьезный аргумент, они бы не поняли такой непрактичности. И Грейс убеждает любимого ничего не менять в их отношениях. Джон натура романтическая, ему непонятны и обидны эти расчеты, он живет чувством, восторгом любви, восторгом публики! О деньгах не задумывается, есть концерт – есть деньги, нет – так будут. Вике и самой не очень нравилась причина, по которой героиня не может выйти за любимого, но причина должна быть, а эта вполне реальна. И она описывала историю их с Аликом любви увлеченно и легко. Трогательное отношение к ребенку, превращение жизни Грейс в яркий праздник, ссоры из-за ревности, ссоры из-за ее нежелания жить вместе, одной семьей. Прекрасные примирения. Они почти постоянно вместе, но у Джона своя квартира, где они проводят самые счастливые часы. Маленькая Трейси не задумывается о роли своего друга в жизни мамы. Она считает его самым лучшим человеком, а он просто обожает девочку, так похожую на его любимую. Потом Трейси отправляют в частную школу, она реже видит Джона, но привязанность сохраняется.

Вика писала с увлечением, писала в редакции и дома. Стас поинтересовался, что она пишет. По работе, что-то новое предложили? Вика ответила неопределенно, может быть, но скорее всего для себя. Видела, что муж рад ее увлечению. Да и ей стало значительно легче, работа захватила ее целиком, не оставляя времени на переживания. Все их она переложила на бедную Грейс. Вот она страдает, узнав о том, что Джон женился. Разлюбил или назло? Вика описывала все, что происходило с ней в ту далекую зиму. А вот прекрасное время, когда они обрели друг друга в новом качестве. Не любовников, а самых родных и близких людей. Грейс счастлива, жизнь ее светла и безмятежна. У нее случаются короткие связи (Вика решила, что не стоит превращать ее в монашку, иначе это будет ложью), но это все вне их отношений с Джоном, да и у него постоянные романчики, о которых Грейс предпочитает не думать. А эти волнующие долгие разговоры! Его бесконечная преданность и нежность! Счастливая Грейс! Вика ей немного завидовала, у нее пока все хорошо. Трейси окончила университет, вышла замуж за симпатичного сокурсника, оба довольны и влюблены.

– Что ты все пишешь? – спросила Стелла. – Не иначе, как обзор культурных событий всего мира, включая ритуальные пляски жителей Папуа Новой Гвинеи. Роман можно написать за это время.

– Вот я и пишу, – улыбнулась Вика.

– Серьезно? Ну, ты даешь! Дашь почитать? О чем там?

– О жизни, Стелла, о нашей счастливой и несчастной женской жизни. Закончу на днях и дам.

– Заметано! Вы, русские, всегда в глубину копаете, в самую душу норовите залезть. В каждом из вас кусочек достоевщины. Интересно, но страшновато.

– Не бойся. Не до такой степени. Твой рациональный мозг не будет обременен излишней работой.

– Тогда класс! Жду.

В конце октября роман был закончен. Правда, у Вики не раз перехватывало горло от рыданий, когда она перешла к последней части. События были слишком свежи, но описывая страдания несчастной Грейс, она как бы освобождалась от собственных. С волнением Вика ждала мнения первого читателя. Стелла, несмотря на пристрастие к молодежному сленгу и некий пофигизм, получила хорошее образование и в литературе разбиралась.

– Знаешь, Вики, совсем неплохо, местами просто очень сильно. Даже слезу вышибает. И сюжет яркий, и драматизм присутствует. Удивила ты меня. Сидела целый год тихонько, кропала свои специфические статейки, я и думать не думала, что у меня романист под боком. Долго работала?

– Меньше двух месяцев. Как-то вдруг написалось. История из жизни, рассказали, запомнилась. Немного, конечно, приукрасила, событий добавила.

– Молодец. А кто твой агент?

– Нет у меня никакого агента.

– Хочешь сказать, что это твой первый опыт? Тогда уважуха тебе. Написано профессионально.

– Опыт, положим, есть, я в Москве была профессиональным детским писателем. Сказки, стихи, пьесы. Мультики по моим шедеврам делали. Но в Нью-Йорке первый раз написала.

– Хочешь, я тебя с агентом сведу? Вместе учились, но она решила так на хлеб зарабатывать. Энергичная особа и с начинающими работает охотно. При удаче на них можно больше заработать, они без опыта, без больших запросов.

– Не знаю, даже не думала об этом. Просто так написала.

– Вики, просто так ничего не бывает. В общем, телефон и мейл тебе скину на почту, сошлешься на меня. Думай.

Разговор со Стеллой ее озадачил, писала действительно просто так, чтобы заглушить свою боль. Боль и правда притупилась, временами исчезала совсем, давая Вике немного покоя. Но забегала или звонила Анечка, всегда веселая, оживленная, и начинала рассказывать о планах на Рождество. Вместе не получится, они уезжают в начале декабря, чтобы ко дню рождения Алика быть в Москве. Ну и до Нового года, а потом через Париж, там дней пять, где-то к десятому вернутся. Столько у них запланировано в Москве! Давно не попадала в московскую зиму, вдруг сильные морозы будут? Бабулю с дедушкой так хочется увидеть! И они радуются. Дедушка постарел, бедненький. И по Сережке соскучилась, привыкла к нему. Наверно, вырос еще? И Иру повидает, поздравит обязательно. Очень хочется посмотреть на чудесное превращение красивого камня в человека, а заодно увидеть Пигмалиона. И убегала в свою прекрасную жизнь. А Вика видела горящие свечи, руки, летающие над клавишами, его лицо, диван, который выбирала сама и где так уютно устраивалась с Сережей, когда Алик играл им. Анечка обычно сидела в кресле у окна. В новом доме шел ремонт, и они жили в прежней квартире Алика, где Вике была знакома каждая мелочь. Радовало только, что он выполнял условие, поставленное Викой, и не появлялся у них. На день рождения Стаса Аня пришла одна и, извинившись, пояснила, что у друзей Алика юбилей, пришлось разделиться. Родители заверили, что все понимают. Впрочем, Алик звонил утром Стасу на мобильный и поздравлял. Хорошо, что на все праздники они уезжали в Москву, не придется ничего придумывать. Чем дольше Вика не видела Алика, тем легче ей становилось. Пик страданий прошел, дальше будет терпимо, потом забудется. Это уже было, когда он женился на Ларе. Правда, в этот раз Анечка служила постоянным напоминанием, но тут уж приходилось терпеть. И так не очень-то часто видятся.

С Ирой Вика говорила чуть не каждый день, все у них было хорошо. Сережа весел и всем доволен, сама Ира занимается в школе дизайна, ей интересно, уже обдумывает концепцию развития своего дела. А в ноябре сообщила, что ждет ребенка. Так и сказала, не просто беременна, а ждет ребенка. И голос был мелодичный, как будто она прислушивалась, как это звучит. Вика обрадовалась, может, правда ждет, а не так, как с Сережей? Может, повзрослела? В этом приподнятом настроении решила все-таки встретиться с агентом и посмотреть, что из этого выйдет. Агент, молодая темнокожая женщина, оказалась действительно весьма энергичной особой. Прочитав роман, она быстро убедила сомневающуюся Вику издавать, объяснила, что на первых порах ни о каких больших гонорарах не может быть и речи. Мягкая обложка, формат семьдесят на сто в тридцать вторую, тираж не больше пяти тысяч. Вика удивилась, в свое время ее книги печатали стотысячными тиражами, и все расходилось. Впрочем, в советские времена все было по-другому. Книга стоила рубль, авторский же гонорар две-три тысячи. А две тысячи были огромной суммой. Эх, страна чудес! Но темнокожая красотка объяснила, что для неизвестного автора пять тысяч предельный тираж. Деньги предложат небольшие, но и процент за работу она возьмет на первый раз скромный.

Не успела Вика опомниться, как договор был распечатан и подписан. Заминка вышла с псевдонимом, ставить свою фамилию она не хотела. Агент предлагала разные варианты, наконец остановились на Катрин Лери. И звучит неплохо, и память о Лерике. Дома Вика прочитала договор, непривычно как-то: Катрин Лери. Карточный домик. Роман. Может, зря затеяла? Ну ладно, что уж теперь. Да и не собиралась она афишировать свое авторство. Вряд ли такая книга может случайно заинтересовать Стаса или Аню. Сотни подобных Катрин Лери лежат на столах книжных магазинов. И муж, и дочь покупали несколько иную литературу. Вике совсем не хотелось, чтобы они прочли эту страстную исповедь. Как ни меняй имена героев, сходство событий остается. Она вздохнула и сунула договор в ящик комода, чтобы не попал на глаза Стасу. Не прошло и месяца, как агент сообщила новости, роман взяли. Издатель не из первой десятки, но и это удача. И новый договор был положен в комод. Неужели через месяц она возьмет в руки книгу? Этот момент всегда волновал Вику. Приятно листать новенькую книжку, где каждое слово твое, а все равно выглядит по-новому.

Предпраздничная суета, сверкающие витрины в этом году оставили Вику равнодушной. Рождество решили провести в Хэмптоне вдвоем, а Новый год встретить с Петровскими. Анечка с Аликом уехали в Москву. Перед отъездом она принесла нарядные коробки с подарками и, улыбаясь, просила до Рождества не смотреть. Вику снова кольнуло, наверняка выбирал Алик, он всегда любил продумывать подарки. Даже открывать не хочется. Она поцеловала дочь и пожелала весело провести время в Москве. Оттого, что их не будет в городе, стало легче, не возникнет очередной неловкости с этими праздниками.

Но случилась другая неловкость. Стас, решив спрятать подарок для Вики, по ошибке открыл ее ящик и увидел договоры, лежащие сверху. Она так и не успела найти для них более подходящее место. Вики дома не было, и когда она вернулась, засыпал ее вопросами, когда же успела, а почему молчала и почему псевдоним? Нет, ему нравится Катрин Лери, звучит! Вообще он очень рад за нее, давно пора начинать. И как здорово, что так быстро нашелся издатель, значит, вещь хорошая. «Карточный домик». Симпатичное название, интригующее. О чем книга? А что не дала почитать? Вика путалась в ответах: да что там читать, ерунда, женская тема, писала просто так, сам знаешь, настроение неважное, вот и хотелось отвлечься, издавать и не думала, случайно получилось. Нет, ему очень интересно, она же никогда не писала на английском. Раз взяли, значит, получилось, надо продолжать. Тем более свободна, время есть. А как быстро написала! Молодец, умница. Ничего, что так скромненько издадут, лиха беда начало! Ну, раз не хочет дать почитать, тогда он книгу дождется. Так даже лучше. Ну, уж чтобы совсем ерунда, не верится. Пусть женский, он тогда по диагонали пробежит, просто интересно, как у нее на английском получилось. Да не скажет он Ане! Ладно, ладно, никому.

Вика была в растерянности, зачем она только связалась с агентом? Что вот теперь придумать? Может, Стас забудет? Столько дел поважнее этой книжонки. Со своей книгой никак не закончит, лекции, в Стэнфорд зовут, голова забита кучей проблем. Устает, бедный! Конечно, ему в Стэнфорде интересней. Здесь он по привычке, ради них. Сначала девчонки, потом Вика, Сережа. А что, может, переехать в Калифорнию? Подальше от Алика. Квартиру можно продать, там свой океан. Что-то небольшое на побережье подыскать за эти деньги. От этой квартиры отказаться, мебель частично перевезти. И Стасу будет хорошо, и ей. Тепло, ни снега, ни зимы. А здесь он болеет каждую зиму. Мысль показалась Вике заманчивой. Стас действительно немного сдал. Постарел ее вечный мальчик. И отношения их изменились. Сейчас они мирно засыпали, привычно обняв друг друга. Редко Стас начинал целовать ее с прежней страстью. Вика не отказывала, но той радости уже не было. Томка говорила, что это нормально. Возраст, что ни говори, не девушки, к полтиннику дело движется. У них с Володькой тоже страсть в прошлом. Да и как-то спокойнее без этого. А когда женихались, такое творилось! Малогабаритка ее ходуном ходила! После этого как Мамай по квартире прошел, во любовь была! Как только стены к соседям не проломили? А сейчас кефирчик на ночь и поцелуй в щеку. Все проходит, это только извращенки молодых хахалей содержат. Но нам-то это ни к чему. На фиг нам продажная любовь? Покой дороже. Ну, уж если Томке покой дороже, значит, у всех так. А Калифорния – хорошая идея, надо поговорить со Стасом.

Викино желание перемен его обрадовало. Да, было бы прекрасно. Немного поднадоело в Колумбийском, хочется еще что-то успеть, а тут время пробегает в суете. А как же Анечка? Впрочем, конечно, у нее своя жизнь. А как же ее журнал, работа? Ну, да, он тоже думает, что наверняка что-то найдет. Да и зачем, если она решила писать и у нее получается. Нет, нет, конечно, получится, не надо никакой работы, пусть лучше пишет. Тогда он уже будет думать, как все организовать. Этот учебный год закончит, а летом можно перебираться.

Книга вышла в середине января. Выглядела она весьма обычно, обложка была аляповатой, не отличишь от кучи подобных. Стас несколько раз поинтересовался: когда? Вика отвечала, что все время какие-то задержки, надеялась, он забудет. А однажды, приехав из Хэмптона, где провела пару солнечных дней, увидела книгу у Стаса на столе. У Вики внутри похолодело. Как это все некстати, не дай Бог, Аня увидит. Книжку убрала и с волнением стала ждать Стаса. Зачем он купил, неужели искал? Или случайно увидел? Стас пришел в обычном настроении, спросил, как она провела время, не замерзла гуляя? На берегу всегда ветер. Вечером за ужином сказал, что прочел роман. Заказал в интернет-магазине. Лихо написано, женщинам должно нравиться. Понравился ли роман ему, не озвучил. Больше о книге не говорили. А позже сказал, что работать будет допоздна и потому ляжет в кабинете, не хочет беспокоить ее ночью, и так она плохо спит. Вика поняла, что дело даже хуже, чем она предполагала. Какого черта она все это затеяла? От этого Алика всегда одни неприятности.

Внешне ничего не изменилось. Они о чем-то говорили за ужином, но Стас почти все свободное время проводил, закрывшись в кабинете, там же и спал. Вика это никак не комментировала и вечером уже не сидела у него на диване с книгой. Да и диван был застелен. Аня, зайдя в кабинет, удивилась, но Вика сказала, что папе так удобнее. Работает над книгой, чуть не до утра, не хочет ей мешать. Она ждала, что Стас все-таки начнет разговор о том, что прочел, но шло время, а он молчал. Не спрашивал Вику о ее делах, говорили только о Сереже, Иришке и ее новостях, об Анечке реже. Она сама часто разговаривала с отцом, а ее семейную жизнь они не обсуждали совсем. Нина Сергеевна тоже ничего хорошего не сообщала, папа чувствовал себя плохо, и она переживала.

Радовала только Иришка. Всегда веселая, смешившая Вику своими шуточками и комментариями. Беременность переносила легко, ни на что не жаловалась, а о своей жизни, об Илюшечке рассказывала с юмором и в лицах. Вика вспоминала время перед рождением Сережи, ее капризы, плохое настроение, слезы по любому пустяку, нытье и упреки. Нет, влюбленность – это особое чувство, весь мир становится прекрасным и солнечным. Эта Ира нравилась Вике очень, а особенно тем, что, не слишком обращая внимания на сына, установила с ним легкие и приятельские отношения. Сережа своей московской жизнью был доволен и рассказывал о ней с увлечением. Дядя Илья обещал купить собаку! Какую захочет, хоть большую. Он сам любит больших собак. Принес книгу, где обо всех породах написано. Как кормить щенка и как воспитывать. Так интересно! Он уже выбрал несколько пород, Вика приедет, и он ей покажет. Надо только немного подождать, потому что живая собака – большая ответственность. Дядя Илья говорит, что они вместе будут о ней заботиться. Надо же и гулять, и кормить вовремя. Один он не справится, у него много работы, так что Сережа должен помогать. Наверно, на будущий год купят, когда ему десять лет исполнится. Ничего, он подождет, так даже лучше, потому что трудно выбрать. Хочется нескольких, а выбрать надо одну. А когда она приедет? Конечно, скучает иногда, только времени сильно скучать нет. Ужас, сколько дел! Но все равно пусть приезжает скорее.

Может, уехать в Москву? Иришка тоже все время торопит, соскучилась. А что здесь сидеть, в этом молчании? Раз объясняться Стас не хочет, надо дать ему время забыть об этой злополучной книге. Черт ее дернул издавать!

К марту ее желание уехать окрепло. Как-то раз Стас поинтересовался, что подарить Анечке на день рождения и как вообще быть. Если Аня пригласит в ресторан, собирается ли Вика пойти или будет что-то придумывать? В его голосе слышалось раздражение, и это было впервые за почти тридцать лет жизни. Вика пожала плечами, не ответив. Позвонила Ире и сказала, что хочет приехать к ее дню рождения. Ирка обрадовалась, понесла всякую околесицу, как она любит маму, нет, она правда, она всю жизнь, ну и прекрасно, очаровательно, восхитительно! Эх, жаль нельзя устроить в Шульгино сумасшедшего праздника, ну почему Илюшка такой упертый? Он ведь никогда не был на ее праздниках, даже не знает, что можно организовать все красиво и весело. А Сережка обрадуется! Они тут с этой собакой совсем очумели, уже и имя придумали, Барс. Нет, они ее с ума сведут, только Барса здесь не хватает! Пусть приезжает скорей, а то ей не справиться с двумя. От искренней радости дочки немного отлегло с души, и она, не откладывая, заказала билет. Вечером сказала об этом Стасу. Надо ехать, зачем обижать Иру в таком положении, и так два года не ездила к ней на день рождения. И по Сереже соскучилась. Стас спросил, как чувствует себя Ира. Вика едет только из-за дня рождения, или у Иры что-то не так? Нет, все хорошо. Когда у нее намечается? Врач сказал, в начале августа, хорошо бы к этому времени быть в Москве. Неизвестно, как сложится с переездом, но надо успеть. Ну, не стоит загадывать, а сама она надолго? Не знает пока. Стас помолчал немного и сказал:

– Я тут подумал, надо нам немного пожить отдельно. Как-то все нехорошо у нас, от этого тяжело нам обоим. Если тебе лучше в Москве, то поживи там пока. Иришку поддержишь, ей с тобой всегда было легче. В прошлый раз ты все это время с ней провела, она тебя не отпускала. Наверно, и сейчас ей хочется, чтобы ты была рядом.

– Хорошо. Но только как быть с переездом, если ты точно решил уезжать? Со всем барахлом, с продажей квартиры? Когда мне приехать?

– Не знаю, рано пока об этом. Можно все это отложить на потом, я налегке поеду. Что-то сам соберу, что-то Аня поможет. А ты приедешь, когда тебе удобно, и займешься не торопясь. Ну, заплатим за несколько месяцев квартплату. Я могу предупредить, что мы с осени освобождаем. С октября, с ноября, как хочешь. Деньги на карточку я буду тебе каждый месяц переводить почти все. У меня расходов больших нет, квартира и на хозяйство. Да и цены там другие. Так что не беспокойся.

– А меня это беспокоит меньше всего. Даже если не будешь переводить, не пропаду.

– Извини, Вика, я не это имел в виду. Неудачно выразился. Просто ни о чем не беспокойся, обо мне, о вещах этих, никому уже не нужных. Живи, радуйся, забудь о плохом.

– Ты со мной прощаешься?

– Ну да, ты ведь уезжаешь.

– Не от тебя.

– Нет, Вика, от меня.

– Хочешь, чтобы я ушла из твоей жизни?

– Это все пафос, а я простой человек. Математики всегда ищут простое решение. А ты и твои друзья сложность возводите в бесконечность, так вам проще. Я всегда знал, что слишком скучен для тебя. Но я занят своим делом, и меня это устраивает. Читать романы – это одно, а жить в них довольно сложно.

– Значит, дело в дурацком романе? Я же сказала, что написала просто так, от нечего делать, женские фантазии.

– Просто так ничего не бывает, Вика. Но давай не будем об этом. Поздно уже, а я еще поработать хотел.

В самолете она вспоминала их разговор. «Просто так ничего не бывает, Вика». То же самое сказала ей Стелла. Слово в слово. Она выплеснула свою боль на бумагу, и ей стало легче. А бумага начала жить своей жизнью и причинила боль Стасу. Круг замкнулся. Пожить отдельно. Что это? Отговорка или время на размышление? Да, наделала ты дел, Викуся! Как там говорила милашка Скарлетт? «Не буду думать сейчас. Я подумаю об этом позже». В результате Ретт Батлер дал ходу. А Скарлетт была уверена, что уж он-то никуда от нее не денется. Скарлетт была дурочка, практичная, сильная, жизнелюбивая, но ум ее пребывал в девственном состоянии. А она, Вика, хоть и не боец, но считала себя весьма неглупой особой. А результат один. Ретт Батлер, Стас, Алик или Петя Иванов, но все равно ты остаешься в одиночестве. Алик, уходя, даже Анечку прихватил. Осталась у нее одна Ирка. И Сережа. Но он вырастет, и Вика станет ему не так нужна. Вот, даст Бог, Ирка девочку родит, и еще какое-то время Вика будет любима. Сейчас уже точно известно, что девочка. Илья долго надеялся на близнецов, Ириша с сестрой – двойняшки, почему бы ей не родить двоих. Уже врачи сказали, что ребенок один, а он все мечтал. Мало ли, что они говорят. Двойняшки часто рожают близнецов. Но теперь точно знают – девочка. Какая она будет? Вика стала представлять эту девочку и не заметила, как долетели.

В Москве настроение Вики улучшилось. У Ирочки все замечательно, Сережа подрос, и у него появилась своя мальчишечья жизнь. Он туманно рассказывал о какой-то девочке, которую на дне рождения Савелия поцеловал Вовка Филатов. «А тебе она нравится?» – спросила Вика. Сережа засмущался и не ответил. Вот уже и девочка! Вообще Сережа повзрослел, стал более уверенным, и Вика подумала, что это влияние Ильи. Хорошо, когда рядом с мальчиком сильный и уверенный человек. Они все слишком опекали Сережу, и он был тепличным ребенком. Когда-то, при Игоре, рос мальчишкой шумным и шаловливым, но потом Вика окружила его своей любовью, как стеной, лишив самостоятельности. А у Иры, при ее безответственности, он пользовался полной свободой, и это пошло ему на пользу. Плюс Илья, который с самого начала установил с ним правильные отношения. Так что Вика вполне успокоилась. С Аней она разговаривала часто, а Стас молчал. Открывая скайп, она видела, что он в сети, но не вызывала на разговор. Раз не хочет, зачем? И никаких сообщений не присылал, а раньше по пять раз на дню что-нибудь писал, если не заставал на линии.

В начале апреля Аня сообщила, что ждет ребенка. Голос ее звенел от радости, а Вика с трудом сдержалась, чтобы не заплакать. Как бы она радовалась за дочь, если бы не Алик. Анечка так давно мечтала о ребенке! Но ведь это был его ребенок. Вика всегда гнала от себя мысль о возможности появления у них детей. И вот вам, радуйтесь! Интересно, Белла Михайловна рада? Сбылась ее мечта. Как она отнеслась к тому, что сыночек женился на дочери своей любовницы? Раньше Вика не задумывалась об этом, вообще не помнила о матери Алика, но сейчас выходит, что у них общий внук или внучка. Бабушка Белла и бабушка Вика. Сядут вдвоем на лавочке и будут шапочки вязать. Красота! Может, позвонить старухе, поздравить? День был испорчен. Аня позвонила всем, и все искренне радовались, даже Ира. Вика поняла, что она плохой, злой человек, ехидна. «Я не мать, я ехидна!» – громко сказала она, стоя перед зеркалом, и заплакала. Больше всех была довольна Нина Сергеевна, у ее любимицы наконец-то все сложилось. Когда поздравляла дочь с радостными перспективами, Вика, не сдержавшись, пробормотала, что не знает, куда деваться от радости, внуки косяком пошли. Что с ними делать, ума не приложит. Со своими бы разобраться, а этому пусть другая бабушка радуется. Бедная старушка мечтала о внуках лет двести. Вика охотно уступает ей свою часть радости.

– Значит, у Иры твой, а этого на помойку? Ну и ну! Как у тебя язык поворачивается? А еще мать!

– Да не мать я – ехидна. Ну, пошутила я, пошутила. И почему на помойку? Там приличная еврейская бабушка. Старушка действительно уже надежду потеряла, имея такого беспутного сыночка. И вот как все счастливо сложилось. Что же я буду лишать ее последней радости? Пусть единолично наслаждается. У меня двое, а у нее хоть один будет.

– Отвратительные вещи ты говоришь, Вика, не ожидала. Алик прекрасный человек и прекрасный муж, Анюта расцвела от счастья. А ты злишься, игрушку отняли. И кто отнял? Дочь родная. Так уступи ей, Викуся, будь великодушной. Алик никогда не был тебе нужен, болтался около столько лет и без толку. Анюта его любит. Они приезжали, на них смотришь и радуешься. Ну, какая теперь разница, кого он в ней любит, тебя или ее саму? Главное, любит, и как! А у тебя Стас есть. Ты ведь его выбрала, его любила. Никогда я в эту историю не вмешивалась, но уверена, что у тебя не раз была возможность выйти замуж за Алика. Это только папа или Стас могли верить в дружбу с ним, мужчины ничего не замечают. Но ты выбрала Стаса, так что ты теперь мучаешься? Нельзя так.

– Да, я выбрала Стаса, а знаешь почему? Чтобы никого не расстраивать, ни тебя, ни папу. Чтобы Стасу не причинять страданий, девочкам, Ане в первую очередь. Она без папы и жизни не мыслила. Вот почему. Потому что вы от меня всегда ждали больше, чем я могла. И я старалась оправдать ваши ожидания. Да что ты знаешь! Что вы вообще знаете! Аня счастлива! Какая радость! И я могла быть счастливой за ее счет. А она жила бы без папочки любимого и ненавидела Алика как причину ее несчастья. Я просила ее не делать этого, объясняла, что Алик ей не пара, но она и слушать не хотела. Я ее оградить пыталась, чтобы он ей жизнь вконец не испортил. Не верю ему. А теперь ребенок этот! Что, я должна захлебнуться от счастья? Да несчастней меня никого на свете нет! Мне жить неохота от отвращения к нему! Меня Стас бросил! Не простит, не простит.

Вика плакала навзрыд, и Нина Сергеевна обняла ее и прижала к себе, тихонько поглаживая по спине. Лев Иванович заглянул в кухню, но она замахала рукой, уходи! Когда рыдания стихли, мама подвела Вику к мойке, умыла и вытерла лицо, как ребенку. Потом усадила на стул, налила воды, накапала туда валокордин и дала Вике. Она послушно выпила и посмотрела на Нину Сергеевну. Никогда они не говорили прежде на такие темы, никогда Вика не искала у мамы сочувствия или защиты, никогда не плакала у нее на плече. Она жила в строго отведенных ей рамках, в которые такие проявления чувств не вписывались. Никогда Нина Сергеевна не говорила ей тех смешных и нежных слов, которыми Вика осыпала своих девчонок, а позже Сережу. Папа, да. Папа и бабуля. И вдруг эта нежность к ней. Все это было необычно и смущало ее. Нина Сергеевна угадала мысли дочери.

– Дурочка! – ласково сказала она. – Я тебя люблю больше всех на свете. Но уж такой я человек. А вы – Велеховы. Вы другой породы. И ты, и Анюта. На Леву похожи. Порывистые, нежные, море обаяния. Людей к вам как магнитом тянет. Все Велеховы такие были, мне Левина тетка рассказывала. Жаль, фотографий от них не осталось.

– Неужели ни одной не сохранилось?

– Нет, куда там. Топили-то, чем придется, мебель, книги, альбомы. Лишь бы выжить. Но не выжили, только Лева один. Тетка его уже после войны разыскала и воспитала. Хорошая женщина была, – мама грустно вздохнула. – Вы с Анечкой внуки и правнуки тех блокадников. Они умерли, потому что почти не ели, все Леве отдавали. Хотели, чтобы ребенок выжил. Чтобы вы на свет появились и жили счастливо. Хлеб отдавали, Викуся, понимаешь? А это жизнь их была. А ты с Анечкой вражду такую затеяла, зачем? Не надо, родная, примирись. А Стас простит, поверь мне. Все наладится, вот увидишь.

После этого разговора Вика позвонила Ане, долго расспрашивала, как она себя чувствует, шутила, просила чаще заходить к папе, ему грустно. А она приедет уже после того, как Ирочка родит. Смирения и покоя в душе по-прежнему не было, но поняла, что Анечку любит и хочет, чтобы она была счастлива. А встречаться с Аликом не хотела, понимала, что это выше ее сил.

Начались каникулы, Ира переехала в Шульгино. Ей вдвоем с Викой удалось уговорить Илью поступиться своими принципами ради свежего воздуха для ребенка. Ира переносила беременность легко, и Вика с удовольствием жила с ней. Вообще она планировала поехать с Сережей в Кемерово на пару недель, но сейчас уже сомневалась. Илья приезжал поздно, а в последние два месяца все-таки не стоило оставлять Иру одну. Да и Сережа не хотел пропустить такое событие, вдруг сестренка без него родится? Прошлым летом Вера Ивановна приезжала к ним в Клязьму, но все две недели волновалась за мужа, как он там? Поэтому договорились, что в следующий раз приедут сами. Может, Саша привезет к ним внука? Но кемеровский ковбой отвез жену в Швейцарию, там обещали вылечить каким-то новым методом, и он постоянно ездил в клинику. Сказал, что это его последняя надежда. К Вике лихой мачо поостыл, но отчитывался по Сережиной доле четко, звонил регулярно и всегда был в курсе его жизни. Сережа обещал, что часто будет говорить со стариками, компьютер в таком объеме они освоили только ради связи с внуком. Но Вика понимала, что он будет лениться и забывать. Что делать? Растет, отвыкает от тех, кого видит так редко. Тем более Илья назначил его старшим в доме, пока он на работе. Сказал, что Сережа единственный мужчина и должен нести ответственность за женщин. И мальчик очень серьезно к этому отнесся, предлагая Ире и Вике свою помощь по несколько раз на дню. Ира, подыгрывая, просила принести ей то воды, то чай, то телефон или книгу. Вика улыбалась, видя, с какой готовностью Сережа бежал выполнять ее поручения. В общем, обстановка в Шульгино была мирной и спокойной, и Вику это радовало. Как-то спросила, выбрали они имя дочке? Ира, не задумываясь, ответила, да. И какое? Виктория. Вика. Давно решили, как только узнали, что девочка. Вика стала протестовать, не надо. Никаких побед Виктории не совершают, а ждут от них многого. Столько красивых имен, а это совсем неудачное. Нет, Илюше нравится, и уже решили. А то Анька назовет Викой, надо ее опередить. Да у нее, может, мальчик будет? Нет, девочка. Не факт, еще и узи не было. Нет, она знает, даже уверена, что родится девочка. Вика вспомнила, как мама говорила, что двойняшки чувствуют, что происходит друг у друга. Возможно, Ира окажется права. Пока надо ждать первую девочку.

Ира родила второго августа, на Илью-пророка. «Подарок Илюшке», – шутила бледная Ира, когда он бережно усаживал ее в машину. «Надо позвонить Стасу. Не до обид, дочь рожает», – подумала Вика. Стас разговаривал с ней обычным голосом, поблагодарил, просил держать его в курсе, он волнуется, будет ждать. В любое время. Вика обещала. До вечера сидели они с Сережей, разговаривая о сестричке, которая появится в Шульгино через несколько дней, и о Барсе, чья порода до сих пор вызывала споры. Вопрос, конечно, серьезный, но и хочется уже поскорее купить. Блу все-таки игрушечный, а Барс будет настоящим защитником. Периодически звонили Илье, как? Пока нет, он сразу позвонит, Ариша держится прекрасно, в отличие от него. Долгожданный звонок раздался, когда Сережа уже лег и она сидела в саду одна.

– Виктория Львовна! – закричал Илья так, что она испугалась. – Девочка! Три двести, высокая будет, пятьдесят три сантиметра. Красавица! Вы даже не представляете, какая! Наша Вика, папино счастье, Викусенька моя! Аришка в порядке, спит. Намучилась. Я еду, не ложитесь, я вам расскажу в подробностях. Это кошмар какой-то был! Как я все пережил? Не верится даже. Ну, слава Богу, что дождался свою доченьку.

Вика засмеялась. Наверно, сам больше намучился, бедный. Надо звонить Стасу. Внучка. Еще одна Вика. Интересно, какая она будет? Посмотрела на звездное небо, в городе никогда таких звезд не увидишь. Красиво. Вдруг наверху что-то вспыхнуло и покатилось вниз. Она с детства не видела падающих звезд, но в голове мгновенно мелькнуло, что надо загадать желание. Скорее! Что? Девочка! Вика. Пусть растет счастливой! Она улыбнулась, успела. Звездочка для Вики. Это знак. Ей стало легко, как будто скинула тяжесть, камнем лежавшую на сердце, и Вика поняла, что все будет хорошо.

Content

Галина Лавецкая
Между любовью и любовью

Часть первая. Викуся

Часть вторая. Стас

Часть третья. Алик

Часть четвертая. Сережа

Часть пятая. Карточный домик