Николай Панченко. Стихи — это то, что от жизни осталось

Избранное

Страна лесов,

Страна полей,

Упадков и расцветов,

Страна сибирских соболей

И каторжных поэтов,

Весь мир хранит твои меха,

Но паче дух орлиный —

Он знает стоимость стиха

И шкурки соболиной.

И только ты, страна полей,

Предпочитаешь сдуру

Делам своих богатырей

Их содранную шкуру.

1949

Предисловие

«Коля, идет книга» — говорила Надежда Яковлевна Мандельштам. Я еще не был читателем стихов Николая Панченко, но запомнил её серьезные слова. «Идут стихи» было ярким состоянием в жизни поэта. Стихи были важнейшим в жизни: на войне, во время короткой оттепели (когда удалось издать «Тарусские страницы») и долгих заморозков, в несовершившихся «перестройках», в строительстве лодок и в отношениях с учениками. Было острое переживание неожиданного подарка продления жизни, готовность рисковать и вставать под пулями.

Остались стихи. Настоящие.

Никита Шкловский-Корди

«Мы свалились под крайними хатами…»

Мы свалились под крайними хатами —

малолетки с пушком над губой,

нас колхозные бабы расхватывали

и кормили как на убой.

Отдирали рубахи потные,

терли спины — нехай блестит!

Искусали под утро — подлые,

усмехаясь: «Господь простит…»

А потом, подвывая, плакали,

провиантом снабжали впрок.

И начальнику в ноги падали,

чтобы нас как детей берег.

1941–1943

Баллада о расстрелянном сердце

Я сотни верст войной протопал.

С винтовкой пил.

С винтовкой спал.

Спущу курок — и пуля в штопор,

и кто-то замертво упал.

А я тряхну кудрявым чубом.

Иду, подковками звеня.

И так владею этим чудом,

что нет управы на меня.

Лежат фашисты в поле чистом,

торчат крестами на восток.

Иду на запад — по фашистам,

как танк — железен и жесток.

На них кресты

и тень Христа,

на мне — ни Бога, ни креста:

— Убей его! —

И убиваю,

хожу, подковками звеня.

Я знаю: сердцем убываю.

Нет вовсе сердца у меня.

А пули дулом сердца ищут.

А пули-дуры свищут, свищут.

А сердца нет,

приказ — во мне:

не надо сердца на войне.

Ах, где найду его потом я,

исполнив воинский обет?

В моих подсумках и котомках

для сердца места даже нет.

Куплю плацкарт

и скорым — к маме,

к какой-нибудь несчастной Мане,

вдове, обманутой жене:

— Подайте сердца!

Мне хоть малость! —

ударюсь лбом.

Но скажут мне:

— Ищи в полях, под Стрием, в Истре,

на польских шляхах рой песок:

не свист свинца — в свой каждый выстрел

ты сердца вкладывал кусок.

Ты растерял его, солдат.

Ты расстрелял его, солдат.

И так владел ты этим чудом,

что выжил там, где гибла рать.

Я долго-долго буду чуждым

ходить и сердце собирать.

— Подайте сердца инвалиду!

Я землю спас, отвел беду. —

Я с просьбой этой, как с молитвой,

живым распятием иду.

— Подайте сердца! — стукну в сенцы.

— Подайте сердца! — крикну в дверь.

— Поймите! Человек без сердца —

куда страшней, чем с сердцем зверь.

Меня Мосторг переоденет.

И где-то денег даст кассир.

Большой и загнанный, как демон,

без дела и в избытке сил,

я буду кем-то успокоен:

— Какой уж есть, таким живи. —

И будет много шатких коек

скрипеть под шаткостью любви.

И где-нибудь, в чужой квартире,

мне скажут:

— Милый, нет чудес:

в скупом послевоенном мире

всем сердца выдано в обрез.

1944

Егерь

Обломали парня в лагерях.

Ходит нынче парень в егерях.

Ходит — в ус не дует — по лесам.

Лысый — не грустит по волосам:

Нет волос, да шапка здорова,

Вот и не замерзнет голова.

Обломали парня в лагерях:

Ходит он, как барин, в егерях.

За ружье, за бабу, за уют

Да за то, что в морду не дают —

Спит не спит

И до свету встает,

«Широка страна моя…» — поет.

А ему ль не знать, как широка:

Всю прошел еще до сорока.

А ему ль не ведать, чем живем:

Только тем, что из лесу крадем.

Знать не знает —

До свету встает —

Мужикам зажиться не дает.

Черный ворон

В маскхалате белом:

Горе — ворам,

Слезы — матерям.

Кто-то говорит, что «не в себе он».

Кто-то, что «себя не растерял».

Цельный парень ходит в егерях.

Лучше бы он помер в лагерях…

1954

«В России плохо с мужиками…»

В России плохо с мужиками,

Чтоб с головою Да с руками, —

И не одна война виной,

И революцией одной

Не оправдать —

тоска их съела:

Попробуй посиди без дела,

К беде Отечества спиной?!

Борцы,

Аскеты,

Сумасброды,

Земной презревшие уют,

Копают тупо огороды

И водку пьют

Или не пьют.

Их нет в искусстве, нет в науке,

Их запах выдрали из книг,

Чтоб внуки их

и внуков внуки

Учились жизни

Не у них…

1956, 1961

«Как спасти мне тебя…»

Как спасти мне тебя

от знакомых, прохожих?

Не держать же, как пленницу, взаперти.

Уши голос воруют.

Даже запахи кожи

чьи-то ноздри уносят —

поди запрети!

Ты большая, как я, —

не укрыть за спиною.

Ты сильнее меня —

не надеть паранджу.

Крепостною стеною,

черной-черной стеною —

я любовью, как башней,

тебя окружу.

1956

«Тебя нельзя любить!..»

Тебя нельзя любить!

Я это понял скоро.

Тебе легко грубить

и глупо возражать.

Тебя держать, как покоренный город:

то в страхе, то подачками

держать!

Чужая ты!

Но как же быть с тобою?

С такой пустой, как барабанный бой?!

И я врагам

сдаю тебя

без боя:

им лучше знать, как справиться с тобой.

1958

Кабан

В буреломе

в егерском загоне —

выстрел, визг собак.

Уцепился бурый кабан за корень,

над оврагом повис на зубах.

Сходились охотники:

кто стоял, кто присел,

двустволку держа на весу.

А кабан словно колокол мертвый висел.

И было тихо в лесу.

Лишь солнце чуть теплилось в облаках.

Висел кабан на белых клыках…

1958

«В. Ш.»

Не волнуйся, маленький,

потерпи день-другой:

день — дугой солнечной,

ночь — дугой лунной.

Не волнуйся, маленький,

потерпи, мой умный!

Я немало прошел.

Вот последний бросок:

без привала

две ночи,

два дня.

Утром видел, как пуля

зарылась в песок,

двадцать лет догоняя меня.

1961

«Живу, как скворец в скворешне…»

Живу, как скворец

в скворешне, —

под крышей дощатый ящик

щелястый. И с миром внешним

общаюсь через стоящий

поодаль высокий тополь:

подводу ль услышу, топот,

как тополь тотчас прошепчет —

кто едущий, кто прошедший.

Летает ко мне скворчиха —

ворчиха, родная птица.

Нам порознь никак не спится,

не пьется и не живется.

Она залетит напиться

водицы и остается

в прославленной сим навеки

без мрамора и колонн

скворешне. Смыкает веки

и спит под моим крылом.

Сопит под моим крылом.

Сидит над моим столом.

А у меня — ни стола, ни кола,

потому и зовут меня Ни-колай,

потому и скворечник — щеляст и тесен…

Но есть

на весь мир одна

скворчиха

и пара песен,

когда улетит она.

1961

«Нет денег, хоть и надо их немного…»

Нет денег,

хоть и надо их немного…

А нам сегодня б выбраться туда,

где лес ладошками кленовыми

перебирает провода.

И над землей — вечерний звон,

как зов сердечный издалека.

Где небо черное,

как зонт,

пилот роняет с самолета.

Таруска.

Берег.

==Как во сне

и лес, и дом, приблудший к лесу.

Там нынче мелкой крупкой снег

шуршит по мерзлому железу.

Там все

в заботах о тепле.

Шаги — размеренны, негулки.

Лишь тень любви моей к тебе

там громко топчет переулки.

1962

Стихи о скрипке

Жила гитара цвета скрипки.

А скрипка цвета не имела.

Она имела только звук.

Но цвет имела древесина.

И политура цвет имела.

Все было сделано умело.

Как все, что сделано вокруг.

Мы скрипку сделали из лука.

А что мы сделаем из бомбы?

А вот гитара цвет имеет.

А вот у скрипки цвета нет.

У скрипки — звук,

у скрипки — тело,

душа… Но разве это дело?

Душа — как «ах!», душа не дело

умелых рук.

Душа — как свет.

Явите мне природу света! —

причину первого поэта!

Гитара сделана из цвета.

А вот у скрипки цвета нет.

Она — как ты на брачном ложе,

а цвет — как кровь, как жизнь на коже

румянцем выступит — о, Боже! —

желаньем, страстью и стыдом.

А звук — как крик.

Все глуше крики.

Явите мне — природу скрипки! —

свидетели по делу скрипки,

стоящие перед судом…

1965

Процесс

Мы — свидетели в большом и людном зале.

Стены убраны, и поднят потолок.

Мы — свидетели

С усталыми глазами.

Каждый ищет в этом зале уголок.

Но откуда в этом зале уголки?

Время жилы натянуло на колки.

И звучат они как «ми»,

Звучат как «си»,

И кричат они как — «Господи, спаси!».

Ты держи меня, пожалуйста, держи!

Я дрожу, и ты, пожалуйста, дрожи!

Мы дрожим.

И, значит, чем-то дорожим.

Мы с тобой как два свидетельства лежим.

Стены убраны, и поднят потолок,

Но рука твоя, как тропка — в уголок,

Словно лесенка ступенчатая — в дом…

Это место охраняется стыдом.

В людном зале продолжается процесс.

Но лежишь ты, как свидетельский протест!

Но лежу я, как свидетельский протест!

И присяжные повскакивали с мест.

Интересно им, забавно поглядеть:

— Это кто еще не хочет умереть! —

Посудачить, как за стенкой, за тобой,

Похихикать, как над крышей, надо мной.

1965

Идут стихи

Довольно прозы!

Проза хороша,

когда в словах отсутствуют созвучья,

мои стихи — как ниточка паучья,

и я боюсь ее перекусить.

Я замираю с приоткрытым ртом,

и время на мгновенье замирает,

но ниточка во мне не умирает:

ее исток — неведом и глубок,

и слышу я, как прыгает клубок,

когда язык разматывает нитку.

Идут стихи.

И я куда б ни шел —

они за мной,

как ниточка паучья,

вот-вот и фейерверками созвучья

взорвутся и, как факелы, — за мной.

Они — за мной,

как детский пароход

на ниточке — сквозь бури и туманы,

как девочка — сквозь холод и обманы,

когда любить приходит ей черед,

как за бумажным бантиком котенок —

играя и не ведая судьбы.

Идут стихи —

как пламя из потемок,

как вишенка с надкусанной губы.

1965

Уходит дерево

Нам дерево дано за образец

стремленья вверх,

урок противоречья.

Земля и небо — дело человечье.

А дерево как будто ни при чем.

Но корни нас уводят в духоту,

как поезд в полдень, вздрагивая, катит.

Квадрат окна скользит по проводам.

И церковка скользит по горизонту,

о отставая, то перегоняя…

Носы и лбы расплюснуты в окне.

И мы — по горло в этой глубине.

Но я не верю в эту иллюзорность.

Падение вытягивает стропы,

и боль в костях сдвигает позвонки.

Взлетает жук —

на грани катастрофы,

расталкивая телом стебельки,

свой малый вес —

себя одолевая.

И смысл его гуденья: «Отпусти!»

Любой отрыв как перелом кости.

И взлет любой — на грани катастрофы!

Взлетаю я и превращаюсь в строфы,

в единый вздох — «О родина, прости!».

А дерево убьют,

потом расколют,

сведут огнем — голодным и худым.

Уходит дерево —

в полет уходит дым.

Взлетаю я и превращаюсь в строфы…

1965

Понедельник

Постой… Какой сегодня день?

Опять, наверно, понедельник.

Проблема — мужества и денег,

когда и ночью не до сна.

Но почему такая стужа?

Такая поздняя весна?

И это небо надо мной,

как опрокинутая лужа.

Но день проходит стороной —

гудком чужого парохода.

И я, как мальчик из похода,

пришел, поставил рюкзачок.

Шипит на кухне сковородка.

Сверчит сверчок, как телефон.

И ты кричишь мне:

— К телефону! —

и пробегаешь на балкон,

и вновь кричишь из-за окна:

— Какой нам вывесили месяц!

Но почему такая стужа?

Такая поздняя весна?

А я, ты чувствуешь, простужен.

Хрипит гармоника в груди.

А может, грипп — не подходи!

А может, тиф или проказа?

Неизлечимая зараза?

Какая, право, дребедень!

Я просто нынче целый день

курил чужие сигареты,

читал заборные газеты,

продрог и ноги промочил…

1965

К России

(Евгению Яковлевичу Хазину)

Я не болезнь, я боль твоя, Россия,

Не праздничная тряпка к ноябрю,

Но, словно придорожная осина,

Стыдом твоим горюю и горю.

Я — крик и кровь,

Рассеченная бровь,

Молитва, подымающая крыши,

И та слеза, что катится в тиши.

И ты меня, смотри, не заглуши!

Шагни в огонь — и ты меня услышишь

И в слове «ах!»,

И в вопле,

и в мольбе.

Я не с тобой,

Не рядом,

Я — в тебе:

Я не болезнь,

я боль твоя,

ты слышишь?

Иду, по язвам боязно ступая,

То острая, как нож

(Но я не нож!),

То нудная, подспудная, тупая —

Осины оклеветанная дрожь.

И ты меня, как лошадь, не стреножь,

Не жги, как придорожную осину,

Что плачется, как нищий, на миру.

Я — боль твоя.

И если я умру —

Тебе ж не поздоровится, Россия…

1965

Стены

Как странно ощущение стены —

и с внутренней и с внешней стороны,

как мать и мачеха:

одна из них теплее,

другая — откровенно холодна.

Незримые…

и видимые стены,

и стены — только видимость одна.

Как много места занимают стены!

Но ты — моя,

а я — твоя стена…

Как странно ощущение стены.

Как глухо это мертвенное — «к стенке!» —

кирпич на лбу и содранность спины,

и все мурашки мира — на спине.

И этот Фальк, распятый на стене.

И стены крепости,

и потные застенки —

оценки прошлого и новые оттенки —

с их внутренней и внешней стороны.

Но вот, как ширмы, опадают стены,

уносят их, как досточки со сцены.

И — Боже, Боже! —

небо надо мной!

Я — маленький, как ласточка в паренье,

и я большой —

другое измеренье,

когда не бьешься в стенку головой.

Как много места занимают стены.

Как мало — этот зонтик голубой…

1965

Голгофа (вторая)

Ах, эти игры на Голгофе!

Играют мальчики в кресты

И носят их,

Как бантик — носят,

Пока легко, и скоро бросят

У той мучительной черты.

Моя последняя черта.

Все меньше иноков — по следу:

Как ящерица без хвоста,

Я, плача, праздную победу.

Я сам, наверно, упаду

На эти скользкие ступени,

Где подгибаются колени,

Где только мысленно — иду.

Не дай мне, Господи, конца

Без искупленья,

Без надежды.

Не дай устойчивость невежды!

Не дай горошины свинца —

Конец глупца и гордеца.

О, дай мне, Господи, прозренье:

Я кровь Твоя,

Слеза Твоя.

Не утешенье — постиженье,

Преображенье бытия.

1967

«Люби меня тихо и грустно…»

Люби меня тихо и грустно,

пока за порогом темно,

любить, как болеть — безыскусно —

никто не умеет давно.

Но с глазу на глаз и заглазно,

едва зарумянится свет —

люби меня полно и праздно,

как будто усталости нет.

А в этой больничной одежде,

где я и четыре угла, —

люби меня просто, как прежде,

когда не любить не могла…

1971

«На взорванной кем-то панели…»

На взорванной кем-то панели,

на поднятой вверх мостовой,

где камни упасть не успели:

висят над моей головой —

ты что-то пустое бормочешь,

а мне вот — почти пятьдесят,

ты что-то несчастное хочешь,

пока эти камни висят.

Пока искушение смуты,

а мы перед миром — одни.

Но я не припомню минуты,

чтоб так не висели они…

1971

«Всё хорошо не потому…»

Всё хорошо не потому,

Что хорошо,

Но потому,

Что лучше быть не может.

Бродяге — полную суму,

Убийце — теплую тюрьму,

А кто без истины, тому

Пусть истина поможет.

Все хорошо, но только так!

Кто мост построил,

Тот мастак,

Иным — торить дорогу.

Проезд в автобусе — пятак

За полный круг, а кто — за так? —

Пешком! —

И слава Богу…

1971

«Я строю, а кто-то ломает…»

Я строю, а кто-то ломает,

я снова, а кто-то — опять.

А время остатки снимает.

И мне уже некогда спать.

А если не спать — не работа.

А если усну, и во сне

все тот же — без имени! — кто-то

бесчинствует молча во мне.

И я, отодрав от подушки

тяжелую голову сна,

шепчу:

«Откровение», «Пушкин»,

«Отечество», «гений», «весна».

1973

«О Боге, о людях, потом о делах…»

О Боге, о людях,

потом о делах

(В делах тебе может помочь и аллах).

Но ты о достатке не думай,

Довольствуясь малою суммой.

А если большая прибудет, мой свет,

Клади ее в тот же дырявый пакет,

А сам оставайся как прежде:

При той широте и при той тесноте,

При черством ли,

Свежем ли хлеба ломте,

При старой свободной одежде.

И будешь доволен уделом певца,

Коль песенку эту споешь до конца,

Но мне и подобная малость:

О смысле заботиться прежде всего,

В привычных делах не забыть никого —

Увы, не всегда удавалась.

И если я счастлив бываю порой,

То, стало быть, чудом устроился строй

Души в неразборчивом теле.

И если несчастлив я — узок и плох —

То тем, что считать не умею до трех:

О Боге, о людях, о деле…

1973

«Я, наверно, уйду, не достроив своих кораблей…»

Я, наверно, уйду, не достроив своих кораблей.

Проплыву над толпою в сколоченной наскоро лодке.

Мне всегда не хватало ни черных, ни белых морей —

мне мешали дышать эти мерные пальцы на глотке.

Оттого, как с гвоздя, я, срываясь, лечу в пустоту.

И покуда лечу это полное смысла мгновенье —

будто дело в руках,

будто первое слово во рту,

будто девственных губ ощущаю щекой дуновенье.

1976

«Когда я вернулся с войны, меня не узнали…»

Когда я вернулся с войны,

меня не узнали,

Говорили, что знали такого-то,

Но что это не тот…

Убивали меня, воскрешали,

До зубов пеленали,

Через край зашивали суровыми нитками рот.

И вернулся, конечно, не тот.

Но — вернулся! —

Чтоб, к земле приклонившись,

Вернуть хоть какого — того!

Сколько раз, не сломав головы,

Через голову перевернулся

Искушенный преемник —

Наследник пути моего.

И покуда живой — тот вернувшийся, —

Тлеет надежда,

Что проснется однажды, разжав кулачонки, во мне

Долгожданный, дурной,

По сегодняшним меркам — невежда,

Позабывший о славе, о грязи,

О прошлой войне…

1976

Памяти Н. Я. Мандельштам

Мы бежим пустой столицей,

Два ежа под телеспицей —

Будто под сосной.

С первым встречным пешеходом:

— С Новым годом!

— С Новым годом! —

В глухоте лесной.

В сквер, где Пушкин и театр,

Нас выносит эскалатор,

Талый след ведет

По Страстному, по пустому,

Что ни шаг, то ближе к дому,

Где никто не ждет.

Постремонтный дом наш — вот он!

Полон горестных забот он —

На губах горчит.

Старый друг ночует в морге.

На витрине в «Военторге»

Петушок кричит.

1981

«Неужто Пушкину ума…»

Неужто Пушкину ума,

Чтоб не погибнуть, — не достало?

Ума и сердца, ох, как мало,

Чтоб не погибнуть, —

Тут нужна

Из ста хотя б одна струна

Фальшивая —

Чтоб сладко пела,

Когда любовь едва жива,

И каменная голова,

И душу ржавчина разъела.

А эта пела бы и пела,

Лукавым тронута перстом.

Нет Пушкина,

Так что же в том?!

Он не жилец здесь — вот в чем дело…

В разврате каменейте смело

Под дулом страха

И кнутом.

1986

«Кончаются читатели стиха…»

Кончаются читатели стиха,

Но никогда не кончатся поэты:

Они как первый снег, как первоцветы,

Их поступь изначальна и легка.

Полуулыбка, вздох, два-три штриха —

И все на всё получены ответы,

Все в точности исполнены заветы,

И всё обнажено, как до греха.

Лиха беда начало — не лиха! —

И не беда, пока точны приметы —

Свежи закаты и светлы рассветы.

Пока колдует лозами река,

И, словно этот шепот лозняка,

Легко осуществляются сонеты.

1990

Попытка романса

Я думал, доживу,

А вот опять не дожил:

Уходит жизнь — уйдет! —

до наступленья дня.

Я прежде был горяч,

Потом неосторожен —

Не надо, милый друг, оплакивать меня.

Я думал, доживу

Не естеством, так духом,

Земли живую плоть

от тления храня.

Я так ее любил:

Она мне будет пухом —

Не надо, милый друг, оплакивать меня.

Я так людей любил,

Что вот, казалось, дожил —

Восстанет из могил вся грешная родня.

Порядок черных сил

Был только потревожен —

Не надо, милый друг, оплакивать меня.

1991

«Блаженствовать — не пребывать…»

«Блажен, кто посетил сей мир…»

Ф. И. Тютчев

Блаженствовать —

не пребывать,

Блаженствуя, во вседовольстве.

Блаженствовать — протестовать,

Восстать, не думая о войске.

Блаженствовать — идти на рать

Без рати — дуриком — на гибель,

И, как узду, аорту рвать,

Протершуюся на изгибе…

1991

«Умираю, не спеша, в работе…»

Умираю, не спеша, в работе.

Рою ров,

тащу бревно к сараю.

Спрашивают люди:

— Как живете?

— Так вот, — улыбаюсь, — умираю.

И они не слушают ответа,

Улыбаюсь, значит, всё в порядке.

Человечеству не жалко лета,

Если тыква толстая на грядке.

— Всё в порядке! —

и иду к сараю

От лопатной к скобельной работе.

— Так вот, — улыбаюсь, — умираю, —

Если спрашивают:

— Как живете?..

1992

«Когда ты голоден и бос…»

Когда ты голоден и бос

И ни лаптей, ни корки хлеба —

Есть крыша розового неба,

И в небе — выстрелы берез,

Когда ты голоден и бос.

И этот странный, что пророс

Сквозь полдень серого гудрона

Стишок (почти Анакреона),

Хотя ты голоден и бос.

Но в небо — выстрелы берез,

И крыша розового неба —

И хлеб свободы вместо хлеба,

И слезы братства вместо слез,

Пока ты — голоден и бос…

1992

«Каждый миг, как подарок…»

Каждый миг, как подарок.

Подари мне такой,

Где лунный огарок

Дымит над рекой.

Звезды под облаками

Уснули в реке —

Где-то в каменной Каме

И в студеной Оке.

Мой корабль — решето,

Руль — обломок весла.

Подари мне всё то,

Что река унесла.

Где, промокнув в долине,

Я туманом утрусь.

О себе подари мне

Вечернюю грусть…

1993

«Сколько лет? Сколько дней? Сколько книг?..»

Сколько лет? Сколько дней? Сколько книг?

Может, этот обманчивый миг —

Мой последний обманчивый миг,

Где ни лет, и ни дней, и ни книг,

Всё здесь правильно — то или сё, —

В этом мире — привычка на всё,

Не привыкнет никто к одному, —

Что относится это к нему,

Не к кому-то, но прежде — к нему!

А точнее — ко мне одному,

Потому что с уходом моим

Всё не мне и — не нам! —

Только им —

Вся несносная боль бытия,

Та, которой не выдержал я.

1993

«Закрываю глаза — и в себя ухожу…»

Закрываю глаза —

и в себя ухожу.

Там себя нахожу.

И тебя нахожу,

И тебя, и тебя. И того, кто в тебе.

Все в капризной моей разместились судьбе.

Вижу всех — непонятным слежением глаз, —

Тех, что с нами — вот здесь!

Тех, что нет среди нас,

Тех, что день ото дня

Шаткой лесенкой лет

Шли в меня…

Из меня.

Жаль, что выхода нет…

1993

«Никуда не уйти от себя — никуда!..»

Никуда не уйти от себя — никуда! —

Ни в горящие стылым огнем города,

Ни в беду и страду, в черный хмель деревень,

Ни в безвидную ночь, ни в безоблачный день,

Ни туда, где леса,

Ни туда, где вода, —

Никуда от себя не уйти — никуда.

Я бегу от себя, я живу на бегу,

На ходу — от себя убежать не могу,

Увернуться ловчу — то правей, то левей, —

От жестокой тревоги и боли моей

Не уйти мне, видать, и за смертной чертой,

За последней чертой,

Под гранитной плитой.

Будет плоть моя гнить,

Будет кость моя тлеть,

Будет болью моей ваше сердце болеть.

1993

«Душа — перелетная птица…»

Душа — перелетная птица.

На воле она или в клетке —

Ей вечно куда-то летится,

О прочной мечтается ветке.

Едва отдохнув, улетает,

Чтоб вскоре назад воротиться.

Она не живет, а мечтает,

А можно сказать: суетится.

А можно сказать — улетает! —

Как кровью исходит калина,

Как в облаке вечности тает

Курлыканье позднего клина…

1993

«Жить, как известно, невозможно…»

Жить, как известно, невозможно

И, тем не менее, живем —

И сложно,

И неосторожно,

И даже то, что непреложно,

Строкой неловкой достаем

Нечаянно — все невзначай! —

И ничего, что стоит риска,

Из прошнурованного списка

Предписанных полезных дел.

Кому случалось за предел

Хоть раз проникнуть,

тот спокоен —

Поэт он, бражник или воин:

Он в очи дивные глядел…

1993

«Спросонок полморды умою…»

Спросонок полморды умою.

Заветные мысли гоня.

Тоска по земле и по морю

Всё глубже уходит в меня.

Мне снится бамбуковый остров —

Там солнце из моря встает.

Мечты недостроенный остов

В дырявом сарае гниет.

Мы стары, нам поздно отсюда:

Не землю — нам в землю пора.

И только надежда на чудо

Ведет нас за кончик пера.

1993

«Выздоравливаю медленно…»

Выздоравливаю медленно

Сам не знаю, от чего.

Что-то то, что было, съедено

Из остатка моего.

Что-то то, на что уменьшенный,

Человек, как муравей, —

Ни мужчины и ни женщины

Нет под шапкою моей.

И, наверно, оттого душа

Разрывается с трудом

На меня и на зародыша

В чьем-то чреве молодом.

1993

«Блажен, кто мог не что есть мочи…»

Блажен, кто мог

не что есть мочи

Благому следовать совету,

Но просто радоваться ночи

И просто радоваться свету.

И не страшиться перехода

В потусторонние начала.

Блажен тот муж,

кого погода

Ненастная не огорчала.

Кто ясен явно был и тайно

В стеченьи неблагополучий.

Блажен и благ,

кто неслучайно

Прошел, как наш счастливый случай.

1994

«Как-то, где-то шел он по ночи…»

Как-то, где-то шел он по ночи

(Как и где — не помнит он)

И услышал крик о помощи

С четырех ли, с трех сторон.

Крик из окон? Грохот мебели?

Бот ли бился о причал?

Зверь ли в яме?

Птица в небе ли?

Сам ли он в себе кричал?

И на крик ответив возгласом:

— Боже! — сам упал без сил.

А когда очнулся, в воздухе

Дождь сквозь солнце моросил.

Кто-то пел. Никто не сетовал.

Луг блестел, и лес — стеной.

Все, что было — после этого! —

Было, истинно, со мной…

1996

Памяти Ольги Панченко

— Не садись на камни, птица,

Как на яйца, — толку мало:

Камень то, в чем сердце биться

Много лет как перестало.

— Отчего же теплый камень?

— Солнце камень разогрело.

В камне зло окаменело

И добро окаменело.

— Отчего же он холодный?

— Оттого, что солнце село.

— Отчего в степи безводной

Молча плачет это тело?

— Да никто не плачет, птица!

Возникают эти капли,

Если воздух охладится…

И ответит птица:

— Так ли?..

Улетит она оттуда

В край иной,

где птицы правы,

Где слезами щеки студят

Те, что камни,

Те, что травы.

1998

Content

Николай Панченко. Стихи — это то, что от жизни осталось
Избранное

Предисловие

«Мы свалились под крайними хатами…»

Баллада о расстрелянном сердце

Егерь

«В России плохо с мужиками…»

«Как спасти мне тебя…»

«Тебя нельзя любить!..»

Кабан

«В. Ш.»

«Живу, как скворец в скворешне…»

«Нет денег, хоть и надо их немного…»

Стихи о скрипке

Процесс

Идут стихи

Уходит дерево

Понедельник

К России

Стены

Голгофа (вторая)

«Люби меня тихо и грустно…»

«На взорванной кем-то панели…»

«Всё хорошо не потому…»

«Я строю, а кто-то ломает…»

«О Боге, о людях, потом о делах…»

«Я, наверно, уйду, не достроив своих кораблей…»

«Когда я вернулся с войны, меня не узнали…»

Памяти Н. Я. Мандельштам

«Неужто Пушкину ума…»

«Кончаются читатели стиха…»

Попытка романса

«Блаженствовать — не пребывать…»

«Умираю, не спеша, в работе…»

«Когда ты голоден и бос…»

«Каждый миг, как подарок…»

«Сколько лет? Сколько дней? Сколько книг?..»

«Закрываю глаза — и в себя ухожу…»

«Никуда не уйти от себя — никуда!..»

«Душа — перелетная птица…»

«Жить, как известно, невозможно…»

«Спросонок полморды умою…»

«Выздоравливаю медленно…»

«Блажен, кто мог не что есть мочи…»

«Как-то, где-то шел он по ночи…»

Памяти Ольги Панченко