Ольга Лазорева

Возвращение русской гейши

Предисловие

После выхода книги «Мемуары русской гейши» в издательство стало поступать огромное количество писем и звонков от читателей. И почти все они содержали просьбу выпустить, и как можно быстрее, продолжение этой истории. Странная, яркая, необычная жизнь совсем юной героини, которая из простой русской девчонки превратилась в настоящую гейшу, никого не смогла оставить равнодушным.

«Что стало с Таней Кадзи?», «Где она сейчас?», «Существует ли продолжение этой удивительной истории?» — вот основные вопросы, которые задавали нам читатели.

— Вот что, Ольга, — сказал как-то утром, когда я заехала в издательство, мой друг и редактор Саша, — не можем же мы наступать на горло собственной песне! Созвонись с госпожой Кадзи и выясни по поводу продолжения. Мне надоело разгребать эти мешки с письмами, да и наш сайт перегружен бесконечными посланиями от прочитавших «Мемуары».

— Но почему опять я? — попробовала я возмутиться.

— А кто же еще? — вздохнул Саша. — Ты все это начала! Именно к тебе обратилась госпожа Кадзи и предложила первую часть своих воспоминаний. И только ты одна из нашего издательства видела ее.

Кстати, она действительно так хороша, как на страницах книги? — вдруг заинтересованно спросил Саша.

— И даже лучше, — хмуро ответила я. И после паузы добавила: — Что ж, я позвоню ей сегодня. Потом сообщу тебе.

— Отлично! — обрадовался Саша. — Буду ждать с нетерпением результата переговоров.

Вечером я позвонила на ее домашний номер. Долго никто не отвечал, потом я услышала слегка запыхавшийся, но все равно неясный и мелодичный голосок:

— Да, я вас слушаю.

— Госпожа Кадзи? — спросила я. — Добрый вечер! Это Ольга Лазорева.

— Добрый вечер! Я вас внимательно слушаю, — ответили мне.

— Дело в том, что ваши мемуары очень успешны, и читатели хотят продолжения, — быстро проговорила я. — У вас оно есть?

На другом конце провода долго никто не отвечал. Но я терпеливо ждала. Наконец Таня тихо проговорила:

— Да, у меня имеется продолжение. Но я не уверена… Я не думала, что моя жизнь…

Она замолчала. Я подождала и после очень затянувшейся паузы решительно сказала:

— Давайте встретимся и все обсудим.

— Хорошо, — ответила она задумчиво. — Куда мне подъехать?

— Может, в издательство? — предложила я.

— Нет, ни в коем случае! — тут же воспротивилась Таня. — Я не выношу любопытства! Если вас устроит, то я хотела бы встретиться завтра, скажем, в полдень возле Третьяковской галереи. У меня там в это время будут кое-какие дела. Вы сможете?

— Да, конечно, — быстро ответила я. — А где конкретно?

— Возле центрального входа.

На этом мы и распрощались.

На следующий день ровно в полдень я стояла в назначенном месте и периодически оглядывалась по сторонам. Начало октября было очень мягким и солнечным. Васильково-синее небо без единого облачка, все еще по-летнему теплое солнце, золотистые пятна листвы на асфальте настроили меня на романтический лад. На ум приходили отрывки стихотворений русских классиков об осени.

— Осенняя пора! Очей очарованье… — пробормотала я и в этот момент увидела действительно «очей очарованье».

Ко мне приближалась, грациозно покачивая бедрами, изящная девушка в элегантном шерстяном костюме цвета «кофе со сливками». Ее густые темно-каштановые волосы были распущены и падали на плечи блестящими на солнце прямыми прядями. Я мгновенно узнала эти большие глаза, похожие на черные вишни, и мягкую грустную улыбку.

— Добрый день, — сказала она, подходя ко мне и протягивая узкую ладонь.

— Здравствуйте, Таня, — ответила я и слегка пожала прохладные пальчики, задержав взгляд на опустившихся густых и очень длинных ресницах.

И тут же про себя отметила с сильным разочарованием, что Таня пришла без папки.

— Знаете, у меня совсем мало времени, — с улыбкой проговорила она. — Вас не затруднит, если мы поговорим в моей машине?

— Без вопросов, — ответила я.

Таня молча развернулась и пошла вдоль Третьяковской галереи. Я двинулась за ней, периодически оглядывая ее стройную фигуру.

«Сколько ей сейчас лет? — размышляла я. — Если судить по мемуарам, то чуть за тридцать. Но на вид — намного меньше. Даже и не пойму, в чем тут дело. Возможно, в выражении глаз и общей утонченности всего облика. Да, она, несомненно, очень хороша собой. Но ее красота кажется эфемерной. Этакий японский эльф. Того и гляди, взмахнет своими длиннющими ресницами и улетит в заоблачную и прекрасную страну, населенную такими вот неземными созданиями. Но ведь она — гейша! И как только это в ней сочетается?»

— Садитесь на заднее сиденье, — прервала мои мысли Таня.

И тут только я заметила, что мы уже стоим возле черного джипа «Инфинити».

«Н-да, — отметила я, забираясь внутрь, — машина не из дешевых!»

Усевшись поудобнее, я подождала, пока Таня устроится рядом, и с нетерпением на нее посмотрела.

— Ну? — довольно бесцеремонно спросила я, видя, что Таня молчит и смотрит на меня изучающе.

— Понимаете, Ольга, — после паузы немного нервно начала она. — Я решила выпустить первую книгу только потому, что совершенно случайно в тот момент узнала о продолжении деятельности секты «Аум Синрикё». Я была уверена, что ее запретили и закрыли не только в Японии, но и во всем мире. И тут вдруг узнаю из Интернета, что секта существует и функционирует, взяв себе другое имя. И сейчас «Аум» называется «Алеф», по первой букве еврейского алфавита. Это повергло меня в шоковое состояние, все всколыхнулось в душе. «Сколько же еще людей могут пострадать от деятельности подобных организаций!» — подумала я тогда и решила во что бы то ни стало опубликовать мои воспоминания, чтобы они послужили хоть кому-то предостережением. Поэтому я тогда и обратилась к вам.

Таня замолчала и опустила ресницы. Ее матово-розовые щеки зарделись, маленькие красиво изогнутые губы чуть сжались.

— Да, я понимаю, — тихо ответила я. — Но история вашей жизни оказалась настолько интересной и необычной, что читатели просят и даже требуют продолжения. К тому же вы хорошо пишете, у вас есть собственный стиль.

Таня подняла на меня глаза и улыбнулась.

— Не забывайте, что я все-таки — гейша! А это совсем особый вид образования, который включает в себя практически все виды искусства. К вашему сведению, в Японии многие представительницы этой профессии, к сожалению, сейчас вымирающей, были отличными поэтессами и писали в стиле танка и хокку. И уверяю вас, их произведения были ничуть не хуже стихов знаменитых и прославленных поэтов, таких, как Басё, Тиё, Сайгё, Фудзиваро-но Садаиэ, и им подобных.

Она вновь замолчала, продолжая улыбаться и глядя на меня немного лукаво. Ее обаяние было настолько сильным, что действовало и на меня.

«Представляю, каково мужикам рядом с такой женщиной!» — почему-то подумала я и невольно улыбнулась. Потом стала серьезной и спросила:

— Так что вы решили с публикацией продолжения?

Таня необычайно грациозно перегнулась через спинку переднего сиденья и достала квадратную кожаную папку. Она молча положила ее мне на колени и, улыбнувшись одними глазами, мелодично произнесла:

— Извините, Ольга, мне пора идти. Меня ждут. Возникнут какие-то вопросы по тексту, звоните. Сае: нара!

— Сае: нара, — озадаченно пробормотала я тоже почему-то по-японски и вылезла из машины.

Вернувшись домой, я сразу начала читать текст. Он оказался не менее захватывающим, чем в первой части. Мешало только то, что он был напечатан на пишущей машинке и пестрел множеством помарок и исправлений. Не в силах оторваться, я прочитала почти половину и только потом позвонила Саше.

— Что скажешь? — настороженно спросил он.

— Текст у меня, — довольно ответила я.

— Отлично! — обрадовался Саша. — Вези!

— Сейчас, что ли? — расхохоталась я. — Поздно уже!

На следующий день я отвезла папку в издательство и вручила ее довольному Саше. В максимально короткие сроки книга была подготовлена к печати. И сейчас, дорогой читатель, ты держишь ее в руках.

Ольга Лазорева

Свиток первый

Поникшая плеть плюща

Замкнутый между скал,

Начал подтаивать лед

В это весеннее утро.

Вода, пробиваясь сквозь мох,

Ощупью ищет дорогу.

Сайгё

«Моя любимая принцесса, простишь ли ты когда-нибудь меня? Но другого выхода я не вижу. Небо зовет меня. Сегодня страшное подозрение о правильности содеянного и вообще о выбранном пути убивает меня. Я словно прозрел. И все, что говорил Учитель, увиделось мне в другом, истинном свете. Не хочу больше! В этой сумке деньги для тебя. Не трогай мое тело и немедленно улетай обратно. Власти все сделают сами. Билет на самолет до Токио в кармашке сумки. А оттуда — домой, моя принцесса. Ты сильная и помни, что любовь есть и на небе. Живи и прощай!»

Едва сдерживая слезы, я долго смотрела на эти строчки. Потом прижала измятый пожелтевший листок к груди и все-таки расплакалась. После смерти моего любимого прошло уже так много времени, но я все еще не могла забыть его. Наверное, поэтому я вновь возвращаюсь к своим записям. Хочется вспомнить последние события моей жизни и изложить их на бумаге.

Петр покончил с собой 21 марта 1995 года сразу же после газовой атаки в токийском метро, к которой, я почти уверена, он был причастен. Мой несчастный возлюбленный являлся монахом скандально известной секты «Аум Синрикё». Я, 18-летняя и плохо разбирающаяся в жизни девчонка, находилась в тот момент рядом с ним. Тяжело вспоминать все это. Спустя годы мне кажется невероятным, что я выжила после такого удара.

Но уже через два года после этого я была весьма успешной бизнес-леди, жила и работала в Москве. Мое небольшое тогда агентство под названием «Аямэ» предоставляло желающим услуги гейш и пользовалось огромной популярностью. Но все это не могло избавить от приступов невыносимой тоски, иногда захлестывающей меня. Я доставала листочек с предсмертной запиской моего любимого и вновь читала и перечитывала его. И последние слова «прощай и живи» каким-то странным образом заставляли меня жить дальше, несмотря ни на что.

Кроме этой записки, от Петра у меня остался сборник стихов японских поэтов и три записные книжки. Две были заполнены до конца. А третья, с изображением красного дракона на черной обложке, была пуста. И я стала записывать в нее, по примеру Петра, цитаты, афоризмы, какие-то высказывания, казавшиеся мне интересными. Позже я купила общую тетрадь голубого цвета с цветами сакуры на обложке. И в нее также стала вносить записи. И неудивительно, что все они, за небольшим исключением, были так или иначе связаны с Японией. Ведь я, по прихоти своей странной судьбы, стала гейшей.

Когда Петр умер, я осталась совершенно одна в чужой стране и в почти невменяемом состоянии от невыносимого горя. Получилось так, что я задержалась на какое-то время в Токио. Поселившись в гостинице, я впала в заторможенное состояние и жила какое-то время жизнью растения, попавшего в неблагоприятные условия. Но мне было всего 18! И возраст взял свое. В один прекрасный момент я вышла из этого оцепенения, перестала призывать смерть и начала жить ради мести. Как это сейчас ни кажется странным, но именно ненависть воскресила меня. Я решила, что смогу добраться до верхушки секты, если превращусь в настоящую гейшу.

Я прошла обучение у госпожи Цутиды, владелицы чайного домика в Асакусе, одном из районов Токио. И даже несколько раз выступала перед ее гостями в качестве необычной «рашн» гейши Татианы. А потом я неудержимо захотела вернуться на родину. И в августе 1995 года оказалась в Москве.

Много событий произошло за два года. У меня появились друзья, но также я приобрела и смертельного врага. Степан, так его звали, знал моего любимого и занимал высокий пост в секте. Но я об этом понятия не имела. Он втерся ко мне в доверие, убедил в своей искренней и бескорыстной любви. Случай помог мне раскрыть его двойную игру. После взрыва в метро в июне 1996 года я оказалась в больнице. Степан воспользовался моим беспомощным состоянием и после выписки отдал меня в настоящее рабство. И снова случай помог мне выбраться из этой смертельной ситуации. Степан, видимо, испугавшись разоблачения, спешно покинул страну. По полученным мною сведениям, он улетел в Токио на работу по контракту.

А моя жизнь после освобождения вроде бы вошла в более спокойную колею. Я продолжала руководить танцевальной студией «Нодзоми», которую организовала в русско-японской школе, начала свое дело с гейшами, поменяла квартиру. В конце мая я взяла в школе месяц за свой счет и ушла в отпуск до конца лета. И все время решила посвятить работе в агентстве «Аямэ».

1 июня у нас было последнее выступление перед каникулами в актовом зале школы. Я немного волновалась, глядя на своих оживленных и проказливо веселых учеников, радующихся окончанию учебного года. Мы подготовили четыре танца специально для этого вечера, но моих сольных номеров в программе не было. Когда за полчаса до начала концерта я еще раз проверяла наличие костюмов для каждого танца, в гримерную заглянул господин Ито. Он был другом директора нашей школы, в Москве жил почти постоянно, потому что у него здесь был свой бизнес. Он также являлся и моим другом. Господин Ито очень помог мне с агентством гейш. И даже привез из Японии для моих девушек дорогие кимоно. Для японца он прекрасно говорил по-русски, так как работал в Москве довольно давно.

— Вот ты где, Таня! — воскликнул он, входя в гримерную и улыбаясь.

— Здравствуйте, Ито-сан, — обрадованно произнесла я, с удовольствием оглядывая его кругленькую невысокую фигуру, пухлые блестящие щеки и узкие щелочки черных глаз.

Господин Ито всегда разительно напоминал мне колобка пятидесятилетней давности выпечки. Я встряхнула яркое платье, сшитое в виде цветка сливы, и аккуратно повесила его на плечики. Потом повернулась к господину Ито и извинилась.

— Ничего, Таня, — еще шире заулыбался он. — Это я не вовремя. У тебя скоро выступления. Будут только твои воспитанники или ты порадуешь нас и своими собственными, всегда такими восхитительными номерами? — спросил он.

— Я решила больше не танцевать в одних программах с детьми, — ответила я.

— Вот как, — тихо проговорил господин Ито. — Хотя я тебя понимаю. Ты же настоящий профессионал, а дети только ученики.

— Вот именно, Ито-сан! Хорошо, что вы это понимаете! А то меня все просят. Даже Михаил Феликсович!

Так звали директора нашей школы и друга господина Ито.

— Ах он старый грешководник! — захихикал господин Ито.

— Кто?! — рассмеялась я. — Вы, наверное, хотели сказать «греховодник»?

— Наверное, — подтвердил он. — Русский язык по-прежнему для меня очень сложный.

— Ну что вы! — улыбнулась я. — Вы прекрасно говорите. Если бы я могла так на японском!

— Зато ты отлично владеешь английским, — став серьезным, заметил господин Ито. — И вот что, Таня, я заглянул сюда, чтобы пригласить тебя на одну вечеринку. Вчера прилетел из Токио один очень важный для меня деловой партнер…

Господин Ито замолчал, не договорив, и о чем-то задумался. Я ждала, не нарушая его размышлений.

— Понимаешь ли, — все-таки заговорил он, — мы, японцы, в отличие от вас, русских, очень осторожные люди. Не в обиду! — добавил он и погладил мое плечо. — И очень консервативные. Фирма для нас — вторая семья. Молодой человек, окончив институт, поступает на работу в какую-нибудь фирму и до конца дней он — член этого коллектива. И бывает так, что, начиная работать в качестве хирасяин, то есть рядового сотрудника, он доходит по служебной лестнице до сятё, президента фирмы. Большое это предприятие или маленькое — значения не имеет. Это все равно одна семья, в которой очень сильно развито «сю: дан исики». Как бы точнее перевести? Ближе по смыслу — групповое сознание. Сотрудники знают не только друг друга, но и родных своих коллег, их дни рождения, события их жизни. Они — малая, но неотъемлемая часть одного огромного организма. Понимаешь, так выгодней для бизнеса. Кто захочет навредить своей семье или уйти из нее? У нас такие традиции. И от этого такой технический прогресс. Крупные японские концерны не пострадали даже во время Второй мировой войны. Американцы пытались их расчленить, но у них ничего не вышло. Существуют старейшие торговые дома еще со времен Токутавы, и им верны целые трудовые династии.

— Да, это прекрасно, — сказала я, видя, что господин Ито вновь замолчал, и удивляясь его длинной речи.

Обычно он был менее многословен.

— Но это имеет и оборотную сторону, — продолжил он. — При заключении контрактов с другими фирмами возникают определенные сложности чисто психологического характера. Как бы тебе проще объяснить? Это все равно, как смотрины жениха и невесты. Две семьи приглядываются друг к другу и пытаются понять, чего ждать от противоположной стороны хорошего, а чего плохого. Поэтому наши переговоры всегда затягиваются. Представители долго и обстоятельно общаются, а потом делают выводы.

— Это закономерно, — сказала я.

— Я тебя утомил? — вдруг спохватился господин Ито и встревоженно заглянул мне в глаза.

— Нет, конечно, — улыбнулась я. — Вам нужна моя помощь?

— На этой вечеринке, на которую я тебя приглашаю, будет господин Миура. И мне очень нужно произвести на него благоприятное впечатление. Ты же знаешь, как у нас высоко ценят общество гейш. И мне хотелось бы, чтобы ты выступила именно в этом качестве.

— Я с радостью, — ответила я, не понимая этого длинного вступления.

Я и до этого с удовольствием выступала на приемах господина Ито, соответственно одетая и загримированная.

— Если хотите, то можно взять моих девушек Сакуру и Идзуми, — предложила я.

— О! Вот это как раз абсолютно исключено, — быстро ответил господин Ито.

И меня такой ответ изрядно удивил. Я, чтобы скрыть замешательство, отвернулась и сделала вид, что очень занята одним из костюмов бабочки. Расправляя цветные шелковые крылья, я ждала продолжения, но господин Ито молчал.

Сакура и Идзуми, настоящие имена их были Нари и Майя, работали у меня в качестве гейш. Мы, правда, начали нашу деятельность недавно, чуть больше полугода назад, но девушки уже активно выступали, попутно проходя обучение. Основы искусства гейши давала им только я. И мне казалось, что все у нас замечательно получается. Тем более отбоя от клиентов не было. В основном нас приглашали на корпоративные вечеринки, частные семейные праздники, бывало, что и на фуршеты после деловых приемов. Я сама постоянно выступала вместе с девушками в качестве гейши Аямэ. Но нас просто не хватало на огромную столицу. И часто приходилось отказываться от очень выгодных предложений. Я искала новые кадры, но это было не так-то просто. Девочки приходили одна за другой, но почти все отсеивались уже в процессе собеседования. А с несколькими, показавшимися мне на первый взгляд вполне подходящими, я рассталась после первых же уроков.

— Понимаешь ли, Таня, — начал после паузы господин Ито.

И я тут же к нему повернулась, отложив в сторону шелковые крылья.

— Ты остановилась в своем развитии, — немного волнуясь, продолжил он. — Настоящая гейша учится ежедневно во время всей своей карьеры, это ты должна понимать. Я не знаю, кто тебя обучал в Токио, но это главное правило тебе должны были внушить первым делом.

— Я просто брала уроки основных дисциплин у владелицы чайного домика и участвовала в вечеринках с гейшами, — тихо проговорила я.

— Пойми, Таня, ты основала свое дело, и я хочу тебе помочь советом. В любом случае профессионализм необходим, работаешь ты уборщицей женского туалета, президентом гигантской компании или гейшей в чайном домике. А профессионализм достигается только упорной беспрерывной учебой и постоянной работой над своим мастерством. Согласна?

Я молча кивнула, но на душе стало неприятно. Никак не ожидала, что господин Ито будет критиковать меня. Я-то была уверена, что достигла каких-то вершин и что мое дело будет идти только в гору.

Господин Ито, будто прочитав мои мысли, сказал:

— Если ты сейчас остановишься в развитии, то и твое дело встанет, а потом пойдет на спад. Это всем известный закон. Если нет движения — начинается застой. А твои девушки — это просто красивая стилизованная картинка, далекая от сути настоящих гейш.

— Но все в восторге, — попробовала я защититься.

— Допускаю, что для Москвы вы пока в диковинку, этакий лакомый кусочек экзотического блюда, — сказал с улыбкой господин Ито. — Но что будет дальше, когда вами пресытятся? Подумай об этом. И начинай работать. И потом, Таня, — задумчиво добавил он, — что-то погасло внутри тебя. Уж не знаю, что произошло, но ты изменилась, и не в лучшую сторону.

Я вздохнула. Никто не знал, что год назад я оказалась в сексуальном рабстве, и воспоминания об этих кошмарных днях, несмотря на все усилия забыть, стереть из памяти этот эпизод моей жизни, все еще периодически мучили меня. И я все еще так и не могла заниматься сексом.

— Так что же с приглашением на вашу вечеринку, Ито-сан? Я вам больше не подхожу в качестве гейши? — спросила я и не смогла скрыть легкую обиду.

— Подходишь, Таня! На данный момент ты — единственная гейша в этом городе. Но тебе нужно начинать работу над собой, если ты хочешь стать настоящим профессионалом, — серьезно ответил он. Но тут же улыбнулся и добавил более мягким тоном: — Я был резок и прям с тобой, будто ты мужчина. Позволь загладить свою вину и пригласить тебя сегодня после концерта в ресторан.

— Татьяна Андреевна, мы уже пришли переодеваться, — раздался тонкий голосок.

И в гримерную зашла одна из учениц «Нодзоми». Она немного смутилась, увидев господина Ито. Но тут же вежливо поздоровалась и сделала реверанс.

— Все, ухожу, — улыбнулся он. — Не буду вам мешать.

Концерт прошел замечательно. Из-за кулис я наблюдала за выступлением ребят и, не переставая, думала о словах господина Ито. Действительно, я совсем забросила собственную учебу и успокоилась, решив, что все знаю и все могу. А ведь госпожа Цутида говорила мне, и не один раз, что обучение не прекращается и гейша должна постоянно быть на пике вдохновения, таланта и мастерства, постоянно учиться, не пренебрегая ничем и не упуская ни одной мелочи. Как внешний, так и внутренний облик должен быть всегда на высоте. И состояние души тогда будет соответствующее.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

Каждая гейша сама наносит макияж. Как часть инициации ученицы, ее «старшая сестра» первый раз помогает ей в этом. Впоследствии ученица уже сама решает, какое количество розового надо добавить, чтобы оживить белоснежное лицо, и насколько большую площадь губ покрыть «бени» — ярко-красной краской для губ, которую делают из сафлоры. Все эти детали отражают ее индивидуальный стиль. Первый шаг — взять немного похожей на воск субстанции, называющейся «бинтцуке абура», и разогреть между ладонями. Основная составляющая — ягоды Toxicodendron succedaneum. Древесный воск использовался в косметике Японии тысячелетиями. Чтобы сделать его мягче, его смешивают с небольшим количеством кунжутного или арахисового масла и добавляют отдушку (традиционно — алоэ или гвоздика). Руками гейша втирает «бинтцуке абура» в лицо, шею и верхнюю часть спины. Это липкая основа, на которой лучше держится белая краска. Потом она разводит белую основу, называющуюся «нери-осирои», водой до требуемой ей консистенции (более плотную для традиционного макияжа, более тонкую для менее формального и более «натурального» вида). Используя плоскую широкую кисть, быстрыми мазками наносит белила на кожу. Сейчас белила больше похожи на актерский грим, но раньше в их ингредиенты входили свинец, ртуть и цинк, что очень портило кожу и придавало ей впоследствии желто-серый цвет. Затем наносится рисовая пудра.

Ученицы оставляют две полоски чистой кожи на задней стороне шеи, повторяющие линии роста волос (три для официальных случаев). Они пользуются шаблоном, когда наносят «осирои», чтобы полоски получились ровными. Уголки глаз подводят линией красного «бени». Изначально такая линия была призвана отвести неудачу от ее обладателя. Брови красят слоем красной краски, затем вычерчивают угольно-черным карандашом.

Современные гейши используют жидкую подводку, щипцы для ресниц и тушь. При подкрашивании губ ученица красит только нижнюю губу, оставляя верхнюю под слоем белил. Через год она красит уже обе губы. Традиционный вид предполагает маленькие красные губы, которые рисуются меньшего размера, чем настоящие. Волосы ученицы в соответствии с одним из шести стилей все еще покрывают воском, гладят и пропитывают маслом, из-за этого они вынуждены спать на маленькой деревянной «подушке», поддерживающей только шею. Старшие гейши могут позволить себе разные прически, но с 50-х годов для полного облачения гейши всегда надевают парик. Сейчас большую часть рабочего времени гейша не носит белого макияжа и длинного кимоно, которые стали их символом на Западе. Этот костюм используется только для официальных случаев. Обыкновенно они укладывают волосы в несложную прическу, используя шиньоны.

Когда я вышла из школы, было уже довольно поздно. Но машина господина Ито стояла в переулке. Я, отчего-то немного волнуясь, быстро направилась к ней. Водитель тут же вышел и распахнул передо мной заднюю дверь.

— Спасибо, — тихо произнесла я, забираясь на сиденье.

— Куда поедем? — непринужденно поинтересовался господин Ито и посмотрел на меня с явным вожделением.

Год назад наши отношения были не только дружескими, но и интимными. Но потом, после моего освобождения из рабства, я мягко несколько раз отказала ему. И он больше не настаивал и даже, следуя своей японской сдержанности, не стал выяснять причину моего поведения.

— Мне все равно, — тихо ответила я, опуская ресницы.

— Может, ты устала и лучше отвезти тебя домой? — спохватился господин Ито и шумно вздохнул.

«Ну прямо пышущий колобок», — почему-то пришло мне на ум забавное сравнение, и я не смогла сдержать смешка.

— Так что? — тут же оживился он и развернулся ко мне всем своим кругленьким телом.

— Я бы выпила чашку чая, — тихо ответила я, продолжая улыбаться кончиками глаз.

— Да, сейчас было бы идеально оказаться на настоящей чайной церемонии, — подхватил господин Ито.

Но по его блестящим глазкам я видела, что он думает о другом.

— Ты бы все-таки подумала о том, чтобы использовать твою репетиционную для тяною. А то такое прекрасное помещение зря пропадает, — неожиданно сказал он и вновь шумно вздохнул.

В моем офисе была большая комната, где я занималась с девушками. И господин Ито не раз предлагал мне оборудовать ее для проведения тяною — чайной церемонии.

— Возможно, вы правы, — согласилась я. — Но пока…

— Вот что, Таня, ты сама не знаешь, чего хочешь, — решительно произнес он. — Поэтому поедем ко мне.

Водитель тут же тронулся с места. Я усмехнулась, так как господин Ито жил в двух шагах от школы в огромной съемной квартире на Малой Ордынке. Туда мы вполне могли отправиться пешком.

Когда мы вошли в темный коридор, я первым делом сняла туфли на высоких каблуках и босиком прошла в ванную. Буквально через минуту заглянул господин Ито и молча протянул мне шелковый, стального цвета, халат. Я не смогла сдержать улыбку, увидев на нем узор из листьев конопли.

— Извини, Танюша, верхнего женского кимоно в доме нет. У меня есть только дзюбан. Если хочешь, то надень.

Хочу пояснить, что одежда у японцев традиционно многослойная. Дзюбан — это нижнее женское кимоно, обычно в виде прямого узкого халата, и соответствует нижней рубашке.

Господин Ито ушел, а я призадумалась. Переодеваться не входило в мои планы. Было уже очень поздно, я устала от волнения на концерте моих учеников, и хотелось уехать домой и лечь спать. Но в то же время мне очень не хотелось обижать господина Ито. Я была многим ему обязана.

Вздохнув, я сняла платье и белье. И тут только заметила, что в углу довольно большой ванной комнаты господин Ито пристроил фуро.

Фуро — это традиционная японская ванна, но она кажется нам непривычной, так как сделана в виде высокого чана. Внутри он обычно выложен керамической плиткой. В нем есть маленькая приступочка, на которой можно сидеть. Японцы любят находиться в таком чане в нестерпимо горячей воде. Когда в Токио я первый раз попробовала принять традиционную ванну, то не смогла вытерпеть и минуты: такой горячей была вода. Но потом я попробовала еще раз и, посидев какое-то время, даже начала получать удовольствие, так как горячая вода странно расслабляла не только тело, но и психику. И после я почувствовала необычную и приятную легкость, как будто освободилась от какой-то тяжести.

В квартире господина Ито были смешаны различные стили. Его семья постоянно жила в Йокогаме, а он большую часть времени из-за бизнеса проводил в Москве. Сняв эту квартиру, господин Ито переделал только свою спальню, обставив ее в чисто японском стиле. Но другие комнаты оставались европейскими по виду, в частности огромная гостиная, где он проводил свои приемы. Ванная также была европейской. В одном углу находилась ванна-джакузи, рядом располагалась душевая кабина. Мне очень нравился розовый в белых прожилках мрамор, которым была отделана ванная. Также мне нравилось любоваться своим отражением в огромном зеркале напротив душа. И вот господин Ито решил установить фуро. Видимо, без этой процедуры он обходиться просто не мог. Я глянула на высокий округлый чан, подумала с минуту; но все-таки забралась под душ. Косметику смывать не стала, только чуть подправила. Накинув дзюбан, остановилась в раздумье. Из ванной было два выхода, один — в спальню, другой в коридор. Я вышла в коридор и увидела, что господин Ито включил небольшие розовые бра, развешанные вдоль стен.

«Значит, он ждет меня в гостиной», — поняла я и улыбнулась с облегчением.

И действительно, господин Ито сидел на диване возле уже накрытого маленького овального столика. Возле него я с изумлением заметила футляр сямисэна.

— Проходи, Таня, — чуть охрипшим голосом произнес господин Ито, окидывая меня жадным взглядом. — Ты прекрасна даже в дзюбан, — добавил он с улыбкой.

И его глаза блеснули. Я приблизилась и села рядом, машинально поправляя расползающиеся шелковые края.

— Я бы сказал… — господин Ито замолк и призадумался. Потом тихо добавил: — …сибуй.

— А что это? — довольно равнодушно поинтересовалась я, услышав незнакомое слово.

Брови господина Ито слегка приподнялись.

— У тебя явные пробелы в образовании, — недовольно заметил он. — Это одно из понятий японской эстетики, — добавил он.

— Да? — заинтересовалась я. — Но я слышала только про ваби и саби. Ну и конечно — ики. Госпожа Цутида давала мне эти понятия в своих лекциях.

— Так, так! — живо откликнулся господин Ито. — Если быть кратким, ваби — безыскусная простота, саби — изящество, лаконичная утонченность. А сибуй — это безупречный вкус, строгая простота. Но мне хотелось бы поговорить отдельно об ики, — добавил он и посмотрел на меня с ожиданием.

— Ики — чувственность, тонкое эротическое обаяние, шик, элегантность. Правильно? — уточнила я.

— Да, это суть понятия ики. И как раз эту суть ты каким-то непостижимым образом утратила. Ты сейчас именно воплощение сибуй. Как, скажем, вот эта, прекрасной простоты, но очень большой цены пиала «киёмидзу», — добавил он и взял со столика изящную пиалу из тонкой керамики шоколадно-коричневого цвета. — Я могу лишь отстраненно любоваться этой вечной красотой, — сказал господин Ито и аккуратно поставил пиалу на столик. — Но ведь ты прекрасная, совсем еще юная девушка и должна буквально излучать ики.

Господин Ито придвинулся ко мне и положил мягкую ладонь на мое колено. Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза.

«Может, я уже выздоровела? — мелькнула мысль. — И могу заниматься сексом?»

Я невольно вспомнила, как выглядит «нефритовый стебель» господина Ито, его умелый быстрый язык, и почувствовала легкое возбуждение. Его рука медленно двигалась вверх, и вот пальцы коснулись лобка. Он нежно начал гладить волоски, и я немного развела колени, чуть сдвинувшись бедрами вниз. Я услышала, как господин Ито глубоко вздохнул и тихо застонал, запуская пальцы в мои «яшмовые ворота». Но мои мышцы мгновенно отреагировали и непроизвольно сжались в сильном и болезненном спазме, как это было постоянно в последнее время. Его пальцы тут же остановились. Я замерла, скрывая захлестнувшее меня отчаяние и стараясь не расплакаться. Господин Ито осторожно убрал руку. Я сидела тихо и не открывала глаз. Рядом послышался какой-то шорох. Я не шевелилась, ожидая продолжения. Судя по всему, господин Ито опустился на пол. Я почувствовала, как он раздвигает мои колени, и не сопротивлялась. И вот его влажный язык коснулся моего клитора и начал осторожно и умело ласкать его. Я почувствовала новый прилив возбуждения и максимально отдалась ощущениям. Когда господин Ито начал нежно посасывать его, я полностью расслабилась и даже почувствовала что-то напоминающее приближение оргазма. Но его язык сдвинулся вниз и попытался проникнуть во влагалище. Мгновенно перед моим внутренним взором появилось незнакомое мне, но очень мерзкое лицо мужчины с пьяными глазами и мокрым ртом, которое нависало надо мной, я почувствовала грубые пальцы, больно выкручивающие мои соски, и резко и беспрерывно долбящий меня член, и тут же конвульсивно сжалась от невыносимой боли, пронзившей мои внутренности. Я невольно закричала, и господин Ито с испугом отпрянул.

— Что с тобой, девочка моя? — быстро спросил он. — Я сделал тебе больно?

— Извините, Ито-сан, — пробормотала я, пытаясь изо всех сил взять себя в руки и не расплакаться. — Это нервное.

— Это ты извини меня, — тихо сказал он и встал.

Он быстро вышел из гостиной, а я налила себе чай из маленького керамического чайничка и судорожно глотнула, даже не почувствовав его вкус.

«Надо что-то с этим делать, — твердила я про себя, — надо что-то делать. Так больше продолжаться не может. Зря я тогда не обратилась к врачу».

Со времени моего освобождения из сексуального рабства прошел почти год, но мое состояние оставалось без изменений.

«Нужно поговорить с Лизой», — почему-то подумала я.

Лиза, моя ближайшая подруга и правая рука в агентстве «Аямэ», прошла через то же, что и я, если не хуже. Она попала в рабство случайно, по собственной глупости и наивности. Приехав в Москву из провинции поступать в институт, она стала легкой добычей преступников. Ее среди белого дня остановили на улице двое парней, выразили восхищение внешностью и предложили сниматься в кино. И Лиза села к ним в машину. Когда меня привезли в тот ужасный дом, она находилась там уже какое-то время и была в жутком состоянии. После освобождения Лиза намного больше, чем я, провела времени в реабилитационном отделении клиники. И у нее, как и у меня, появилась проблема с сексом. Мы почти не говорили с ней на эти темы, подсознательно стараясь как можно меньше ворошить прошлое. Но, судя по всему, Лиза по сей день не оправилась.

«Завтра же поговорю с ней», — решила я.

В этот момент вернулся господин Ито. Он, как я видела, полностью успокоился и ласково мне улыбался. Сев рядом, он внимательно посмотрел мне в глаза. Я видела, что его просто распирает от желания задать волнующий его вопрос. Но пресловутая японская сдержанность взяла свое.

— Мне доставили новый инструмент для тебя, Таня, — после паузы сказал он. — Попробуешь?

Я облегченно улыбнулась и взяла футляр. Открыв его, достала части сямисэна и ловко соединила их. Этот инструмент, что-то типа японской национальной лютни, был непременным атрибутом выступлений гейши вот уже на протяжении многих веков. Обучение игре на нем входило в обязательную программу образования.

«А ведь я давно не разучивала новых мелодий, — подумала я, старательно настраивая сямисэн. — Господин Ито абсолютно прав. Я стою на месте. Но ведь у меня совсем нет времени», — попробовала я себя оправдать.

Заиграв нежную переливчатую мелодию «Сливы в весеннем цвету», я медленно повернулась лицом к сидящему на диване господину Ито и постаралась максимально отдаться музыке. Новый сямисэн оказался отличным инструментом, и я все больше поддавалась очарованию его журчащего, словно быстрый ручеек, звучания. Завершив исполнение, я привычно поклонилась и аккуратно убрала его в футляр.

— Спасибо, дорогая, — тихо произнес господин Ито после паузы. — Я получил истинное наслаждение. — Ты, несомненно, очень талантлива. Я заказал этот инструмент лично для тебя, и вот его вчера доставили из Токио.

— Вы необычайно добры ко мне, Ито-сан, — тихо сказала я. — Понимаете, хочу объяснить… — после паузы начала я и замолчала.

Рассказывать ему о рабстве оказалось выше моих сил.

— Ты можешь ничего не говорить, — подождав, сказал он. — Я понимаю, что у тебя возникли какие-то чисто психологические проблемы в отношениях со мной. Но, по-моему, я ничем и никогда не обижал тебя, — добавил он немного грустно.

— Так не только с вами, но и со всеми без исключения, — тихо призналась я. — И уже почти год. Кое-какие ужасные события произошли прошлым летом. Я не могу об этом рассказывать. Считайте, что я подверглась насилию. И только поэтому я сейчас в таком состоянии. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь знал об этом, — неожиданно всхлипнула я.

— Конечно, конечно, дорогая. Вот, значит, в чем дело! А я-то никак не мог понять, — быстро сказал господин Ито и вскочил.

Он стремительно засеменил по огромной гостиной, разительно напоминая катящегося колобка. И я невольно улыбнулась сквозь слезы.

— А может, Татьяна, тебе стоит просто сменить обстановку и куда-нибудь уехать? — предположил он. — Хочешь в Токио?

Я даже вздрогнула от радости. Поездка в Японию представлялась мне очень заманчивой.

— К тому же встретишься со своей знакомой. И, может, она согласится прочитать тебе еще несколько лекций. Как ее зовут? — запнулся он.

— Госпожа Цутида, — улыбаясь, ответила я. — Но как я могу оставить сейчас дело?

— Но ведь в школе у тебя начались каникулы. А в агентстве, наверное, есть кому тебя заменить?

— Возможно, — неуверенно произнесла я.

— О визе и остальных формальностях я сам позабочусь. Думаю, месяца тебе будет достаточно.

— Спасибо, Ито-сан! — радостно сказала я. — Возможно, это как раз то, что мне сейчас необходимо.

Обещав все взвесить и подумать над его предложением, я вежливо попрощалась и поехала домой.

Гляжу на цветы.

Нет, они не причастны,

Я их не виню!

Но глубоко a сердце моем

Таится тревожная боль.

Сайгё

На следующий день я проснулась в твердой решимости поговорить с Лизой. Она целые дни проводила в приемной агентства, отвечая на телефонные звонки, записывая заказы и оформляя договора. Недавно Лиза привела себе помощницу, некую Злату. Когда я узнала, что их познакомил Павел Николаевич, то поначалу растерялась и испугалась.

Павел Николаевич, занимающий какой-то пост в министерстве, я никогда не выясняла, какой и в каком именно, познакомился со мной на одном из приемов, устроенных господином Ито. И получилось так, что я через какое-то время стала его госпожой, так как Павел Николаевич был мазохистом, хотя тщательно скрывал это. Между нами установились вполне определенные отношения, устраивающие нас обоих. Но после того как я побывала в рабстве, бить, связывать, унижать, пусть даже и в сексуальной игре, кого бы то ни было, оказалось выше моих сил. И я прервала с ним отношения «госпожа — раб». Он умолял меня, но я категорически отказалась. Через какое-то время, к моему неприятному удивлению, юная, робкая и застенчивая, к тому же все еще не оправившаяся после тех ужасных событий Лиза неожиданно заняла мое место.

— Мне нравится причинять ему боль, — заявила она. — К тому же ты знаешь, как я их всех ненавижу!

Лиза, когда попала в тот жуткий дом, была девственницей. Не хочу вспоминать, какому насилию она там подвергалась ежедневно. Так что ее чувства мне были вполне понятны.

«Но как же они вступают в контакт? — думала я, быстро идя к офису от своей машины. — Ведь лучшее вознаграждение рабу — это куннилингус. Или Лиза уже каким-то образом решила психологическую проблему и допускает до своего тела мужчину? Тогда почему же я все еще не могу?»

Я постаралась принять безмятежный вид и подошла к стеклянным дверям офиса. Охранник, стоящий у входа, быстро распахнул их передо мной и вежливо поздоровался.

— Все в порядке, Слава? — поинтересовалась я.

— Все отлично, Татьяна Андреевна, — бодро ответил он.

Лиза сидела на своем рабочем месте, утопающем в цветах, и внимательно смотрела в монитор. Выглядела она, как всегда, восхитительно. Густые темные волосы она сегодня затянула в хвост, что сделало ее тонкое белое лицо еще более утонченным и нежным. Огромные темно-карие глаза с длинными густыми ресницами были слегка подкрашены, светло-розовые губки чуть блестели бесцветной помадой. Она подняла глаза со строгим, но приветливым выражением. Но, увидев, что это я, расцвела какой-то детской милой улыбкой.

— Танюша! — защебетала Лиза звонким голоском. — Как ты сегодня рано! Всего десять утра! У девушек занятия начинаются только в полдень. У тебя же вчера отчетный концерт в школе был. Я думала, что ты отсыпаешься! Зачем ты так рано встала? — заботливо спросила она, выходя из-за стола.

После выписки из клиники я привезла Лизу к себе, и она какое-то время жила в моей квартире. Мы с ней были, как сестры, и даже ближе. И хотя Лиза была младше меня, но заботилась обо мне и доме, как старшая. А когда я открыла это агентство, то Лиза с таким же усердием стала заботиться о Сакуре, Идзуми и о процветании нашего общего дела. Для меня она стала незаменимой помощницей.

— Хочешь, принесу тебе свежий чай в кабинет? — продолжала хлопотать Лиза. — У меня есть очень вкусные конфеты, — немного лукаво добавила она.

— Конфеты? — слегка оживилась я.

— Да, импортные. Молочный шоколад в виде морских ракушек. Просто во рту тают. Это мне Павел Николаевич вчера подарил.

Я внимательно на нее глянула, а потом прошла в свой кабинет. Лиза устроила тут все так, что он выглядел роскошным и каким-то помпезным. И меня это немного раздражало. Темный полированный стол, обитые синим бархатом с золотыми прошивками кресла с дубовыми подлокотниками, тяжелые золотые шторы — все это совсем, как мне казалось, не подходило по стилю к агентству, предоставляющему услуги гейш. На стенах, правда, висело несколько отличных копий японских эротических, я бы даже сказала, порнографических, картин в стиле сюнга. Но среди этой вычурной мебели они выглядели нелепо. Цветочная композиция на моем столе тоже не соответствовала японскому стилю. Ее обычно составляла Лиза и действовала по настроению, а не по канонам искусства икебана. Вот и сегодня я увидела в плоской белой керамической вазе никак не сочетающиеся между собой красные розы и голубые незабудки.

Я села за стол и задумчиво посмотрела на одну из картин. Юноша и девушка стояли в какой-то немыслимой позе во дворе. Девушка, неестественно изогнув шею, опиралась головой о стену дома. Одна ее нога была согнула в колене и высоко поднята вверх. Одежда задралась и обнажила нижнюю часть тела. Ее «яшмовые ворота», полностью открытые зрителю, художник изобразил преувеличенно большими. Как, впрочем, и «нефритовый стебель» юноши, стоящего позади девушки на полусогнутых широко расставленных ногах. Его одежда была также поднята, совокупление было в полном разгаре, «нефритовый стебель» наполовину скрывался в отверстии «яшмовых ворот», но лица участников ничего не выражали. Они казались невозмутимыми масками, даже без намека на эмоции. Раньше меня возбуждали эти картины, особенно вид входящего во влагалище члена, но сейчас эти произведения древнего японского искусства вызывали скорее раздражение. Кстати, в современной Японии картины сюнга запрещены, так как признаны порнографией.

Я вздохнула и отвела взгляд. В этот момент в кабинет вошла Лиза, неся поднос с чайным набором.

— А вот и я! — нежно засмеялась она. — Ты, наверное, заждалась? И в горле уже пересохло?

— Нет, не особо. Я смотрела на картины.

— А, на эти! — непонятным тоном сказала Лиза и слегка поморщилась. — В принципе, мы можем поменять их на что-нибудь более пристойное. Скажем, на изображения горы Фудзиямы.

— Ты сказала «горы Фудзигоры», — тихо заметила я.

— Что? — непонимающе улыбнулась Лиза.

— «Яма» переводится как «гора», — пояснила я. — Так что ты повторила это слово дважды.

— Ну, я же не обучалась в Японии! — рассмеялась Лиза. — И всех этих тонкостей не знаю.

— Извини, — мягко ответила я. — А по поводу сюита нужно подумать.

— Что, тебе уже тоже они разонравились? — усмехнулась она. — Хорошо, я что-нибудь поищу в художественном салоне, более пристойное.

Лиза поставила чашки на стол и разлила чай. Она устроилась напротив меня и внимательно посмотрела прямо в глаза.

— Танюша, у тебя что-то случилось? — после довольно длительного изучения тихо поинтересовалась она.

— С чего ты взяла? — спросила я, отпивая чай и опуская ресницы.

— Ни с чего! Просто я чувствую на интуитивном уровне. Ты ведь мне больше, чем сестра, — спокойно ответила Лиза.

— Вчера после концерта я ездила в гости к нашему общему другу господину Ито, — после паузы, чувствуя легкое волнение, ответила я.

— Да? — спросила Лиза.

И одна из ее тонких, красиво очерченных бровей приподнялась.

— Да, ездила, — вздохнула я.

— И что? — подтолкнула она меня.

— Абсолютно ничего!

Я встала и отошла к окну, повернувшись к Лизе спиной. Так мне, несомненно, легче было говорить с ней на эту тему.

— Хотела у тебя спросить, Лизавета, — чуть тише начала я, — а как у тебя с Павлом Николаевичем складываются интимные отношения?

После продолжительного молчания я обернулась. Лиза сидела, нахохлившись, как озябший воробей, и неподвижно смотрела в пол. Я подбежала к ней, села на корточки и попыталась заглянуть в глаза, ругая себя за ненужные копания в психике дорогого мне человека. Лиза посмотрела на меня пристально, но глаза ее были сухими.

— Прости меня, девочка, — тихо произнесла я. — Просто у меня жуткая проблема с этим. Я не знаю, что мне делать!

— Для тебя это так важно? — спросила Лиза.

Ее лицо разгладилось и приняло успокоенное выражение. Я встала и вернулась за стол. Отпив уже теплый чай, устало проговорила:

— Я ведь все-таки гейша. Это, конечно же, ни в коей мере не проститутка, но без секса моей карьере конец. Даже господин Ито вчера отметил, что я утратила эротическое обаяние и от этого словно погасла. Мы-то с тобой знаем, отчего это происходит со мной. Но другим невдомек. Вот я и решила спросить у тебя об этой проблеме. Может, ты нашла какой-то способ справиться с этим?

— Я и не искала, — сказала Лиза. — Мне это не нужно. Я прекрасно живу без секса и считаю, что ничего более отвратительного, чем акт совокупления, и быть не может. Я ненавижу даже вид члена, и Павел Николаевич по моему требованию всегда при мне ходит в короткой юбочке в складку, типа шотландского кильта, которую я ему сама сшила. Скорее не ходит, а ползает на четвереньках в голом виде и в этой юбочке, — неожиданно добавила она и расхохоталась.

— Лиза! — немного укоризненно сказала я и нахмурилась. — Я всегда уважаю мужчину, который рядом со мной, каким бы он ни был странным в своих сексуальных пристрастиях.

— Так это ты! — посмеиваясь, ответила Лиза. — А я считаю, что мне повезло и судьба предоставила мне игрушку для моих прихотей в лице одного из этих мерзких представителей класса самцов. И я мучаю его в свое удовольствие. Хотя и у моего раба бывают минуты наивысшего блаженства.

— Да? — оживилась я.

— Я иногда под настроение позволяю ему поцеловать, но только поцеловать и ничего больше, то, что у меня между ног, — шепотом сказала она. И более громко добавила: — Он потом неделю счастлив, идиот!

Мы замолчали. Я задумчиво вертела карандаш в пальцах и не сводила глаз с раскрасневшейся Лизы. Сейчас я понимала, что дельного совета от нее ждать нечего. Видимо, придется обратиться к врачу, чего мне делать очень не хотелось.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

Можно освободиться от горя, волнения, тоски и даже от жизни и смерти. Надо отбросить все различия и раствориться в мире. Дао — это и есть я, и по этой причине все существующее является мной. Дао неисчерпаемо и безгранично, оно не рождается и не умирает, и поэтому я также неисчерпаем и безграничен, не рождаюсь и не умираю. Перед смертью я существую, и после смерти я также существую. Скажете, что я умер? Ведь я не умираю. И огонь не сжигает меня, и в воде я не тону. Я превращаюсь в пепел, и все же я существую. Я превращаюсь в лапку бабочки, в печенку мыши, но все же я существую. Сколь же я свободен, сколь долговечен, сколь велик!.. Все различные признаки являются моими признаками, и все различия отбрасываются. Все вещи со странными и необычными признаками — все слилось воедино. Все является дао, все является мной. Это и значит, что Небо и Земля рождаются со мной, а все вещи составляют единство с «я».

Чжуан-цзы

На следующий день я вновь попыталась поговорить с Лизой на эту тему. Но она упорно твердила, что чувствует себя прекрасно и абсолютно здорова. Я хотела, чтобы мы обратились к врачу вместе. И потом мне крайне не нравилось, что ее отношения с Павлом Николаевичем так стремительно развиваются. Человеческая психика всегда загадочна и непостижима. И я опасалась, что подобные отношения приведут Лизу к печальным последствиям. Ей явно доставляло наслаждение издеваться и унижать. И я стала замечать, что в ее глазах иногда появляется какой-то нехороший блеск.

— Да все нормально! — твердила Лиза, отмахиваясь от моих предостережений. — Не понимаю, чего ты так беспокоишься? Ведь это всего лишь забавная игра и ничего больше!

— Я беспокоюсь только о тебе. Такая игра может завести бог знает куда, ты должна это понимать! — начинала я сердиться.

— Таня! Я вполне взрослая женщина и отдаю себе отчет! — также сердилась Лиза.

Ей было всего 18 лет.

«А может, на самом деле организовать проведение настоящих чайных церемоний, а Лизу попросить стать их хозяйкой?» — подумала я после одного из таких споров.

Когда я жила в Токио, то несколько раз присутствовала на подобных церемониях.

Тядзин, или хозяйка, играла на них главную роль. Она была ведущей всего действа и задавала тон.

«Попрошу Лизу внимательно изучить искусство японской чайной церемонии. А это очень сложное и интригующее по своей сути дело, — думала я. — Это вам не наши «шесть стаканов чая с малинишным вареньем» после бани. Это целый обряд. И у нас мало кто с ним знаком. Лизе будет интересно, возможно, отвлечет ее. Да и помещение нужно будет полностью переоборудовать».

Приняв это решение, я немного успокоилась.

Горный поток!

Волны ударят о камень,

Выбьют огонь.

Искрами разлетаясь,

Сыплются светляки.

Сётэцу

Господин Ито в конце недели все-таки устроил вечеринку и пригласил меня выступить в качестве гейши Аямэ. Я обрадовалась и решила не ударить в грязь лицом.

— А мои девушки Идзуми и Сакура? — поинтересовалась я.

— Не стоит их брать, — нехотя проговорил господин Ито. — Они, несомненно, прекрасны, но пока абсолютно не гейши. А мне очень важно впечатление господина Миуры, я же тебе говорил. Если он сочтет возможным, то подпишет с нами очень выгодный контракт. Пойми, Таня, сложность ситуации. Ведь я, практически в одном лице, олицетворяю здесь всю фирму. Идзуми и Сакура — отличные подделки, вернее, сырые работы мастера, — поправился он, — а мы, японцы, ценим только законченные произведения искусства, — добавил он. — Работай и преврати их в таковых.

— Я поняла, Ито-сан, — ответила я и опустила глаза.

— Впрочем, — задумчиво произнес он, — можешь взять с собой твою сотрудницу Лизу. Она необыкновенно утонченная и воспитанная девушка.

Я с радостью согласилась. Но, как потом оказалось, совершенно зря.

Я думала, что господин Ито соберет гостей в загородном доме, как он это обычно делал, или в квартире на Ордынке. Но он пригласил всех в какой-то неизвестный мне ночной клуб, находящийся в небольшом подвальном помещении в одном из переулков Арбата. Для меня это представляло определенную сложность, так как я не знала, смогу ли там переодеться и загримироваться. В день вечеринки я позвонила господину Ито, чтобы это выяснить.

— Не волнуйся, Таня, там есть комната отдыха для персонала. В ней и переоденешься, я договорился. А клуб я снял на всю ночь. Так что мы будем одни. И гостей, в общем-то, немного. Узкий круг друзей. Я решил не собирать шумную многолюдную толпу. Знаю я вас, русских. Это обычно заканчивается массовой попойкой. А мне сейчас это ни к чему. Господин Миура впервые в вашей стране. Зачем его сразу так пугать? — неожиданно хихикнул он.

— Вы правы, — улыбнулась я.

Лиза, к моему удивлению, с удовольствием приняла приглашение. Она предпочитала проводить время допоздна на работе и в обществе Павла Николаевича, поэтому ее готовность повеселиться где-то на стороне я сочла хорошим знаком.

— А Павел Николаевич приглашен, не знаешь? — все-таки спросила она. — Ведь он в довольно хороших отношениях с твоим Ито.

— Не знаю, Лизонька, — ответила я. — Если приглашен, он сам тебе об этом скажет. Но учти, что я поеду намного раньше, так как нужно загримироваться и т. д.

— Хорошо. Скажи мне адрес, и я появлюсь в назначенный срок, — спокойно сказала она.

Когда я подъехала к клубу, то сразу поняла, почему господин Ито остановил свой выбор на нем. Я увидела название «Ветка сакуры», внутри все было оформлено в японском стиле. Подхватив сумку, я прошла в сопровождении администратора в отведенную мне комнату.

— Простите, а у вас проводятся чайные церемонии? — решила я задать ему вопрос.

— Мы думали об этом, — с готовностью ответил администратор, молодой парень китайской внешности с длинными угольно-черными волосами, заплетенными в тонкую косичку. — Но ведь у нас ночной клуб, в основном для молодежи, с баром и караоке. Коктейли носят названия типа фирменного «Ветка сакуры» или «Меч самурая», а на самом деле это стандартные водочные или ликерные смеси. К примеру, обычная «Кровавая Мэри» у нас называется «Кровь дракона». Это просто стилизация под Японию на потребу моде. Народ хочет чего-нибудь экзотического, вот директор и решил все переделать. Раньше-то здесь вообще кафе-мороженое было. Так что настоящая чайная церемония, боюсь, не покатит.

— Ясно, — улыбнулась я. — А как вы думаете, это было бы интересно для состоятельных господ?

— Трудно сказать, — задумчиво ответил он. — Только если для очень узкого круга. А вы — японка? — неожиданно спросил он.

— На четверть, — рассмеялась я. — И работаю гейшей.

— Как интересно! — с воодушевлением заметил администратор, наблюдая, как я открываю сумку и достаю черное шелковое кимоно с узором из золотых бамбуковых веточек. — Жаль, что заказчик, господин Ито, запретил персоналу показываться в зале. Но я буду наблюдать за вами в щелочку, — тихо засмеялся он.

— Конечно, — улыбнулась я. — А сейчас…

— Да-да, я удаляюсь, — тут же понял он и мгновенно и бесшумно испарился, словно его и не было.

«Когда появится Лиза, надо будет улучить минутку и поговорить с ней об организации чайной церемонии, — подумала я, доставая из коробки гэта. — Атмосфера здесь самая подходящая. И Лиза быстрее проникнется идеей».

Но все вышло совсем не так, как я планировала. Вечеринка была в самом разгаре, а Лиза все еще не появилась. Я в образе гейши, с набеленным лицом и в парике прически кэйсэй-симада, медленно прохаживалась между гостями, уделяя всем достаточное внимание и вступая в различные беседы. Наиболее часто я, естественно, подходила к господину Ито и его важному гостю господину Миуре. Тот оказался совсем молодым на вид японцем с узким желтым лицом, большими светло-карими глазами и довольно пухлыми губами. Он совсем не говорил по-русски, зато отлично владел английским. И очень обрадовался, что я тоже знаю этот язык. Я видела, что он чувствует себя в новой обстановке немного неуютно, к тому же он только несколько дней назад прилетел из Токио и еще не акклиматизировался. Разница во времени тоже давала о себе знать. Я понимала это и старалась сделать все, чтобы господин Миура чувствовал себя, как дома. Он иногда с явным любопытством поглядывал на меня, но вопросов пока не задавал. Говорили в основном я и господин Ито. Плохо в данной ситуации было то, что господин Миура, как выяснилось, вообще не употреблял спиртное. Я подливала гостям теплое сакэ, отвечала на шутки, потом исполнила несколько номеров на сямисэне. Краем глаза я видела, что господин Миура слушает с явным удовольствием. После моего выступления он даже подошел и выразил восхищение. Я увидела, что он чувствует себя уже более непринужденно.

Два официанта подали закуски, разнообразные бутерброды с рыбой, роллы и суши, выложенные на плоские керамические блюда, и быстро удалились из зала. Столики были низкими и квадратными, из какого-то темного дерева, на полу лежали толстые циновки, стены украшали огромные раскрытые веера с яркими рисунками, бра были в виде красных фонариков с шелковыми кистями на концах и черными иероглифами на боках. Гости уселись за столики прямо на пол и с удовольствием принялись за еду. Господин Миура, наконец, расслабился и тоже начал уплетать закуски, о чем-то оживленно переговариваясь с господином Ито. Потом он жестом подозвал меня и пригласил присоединиться к их столику. Но только я, поблагодарив, опустилась на циновки рядом с ним, аккуратно подобрав длинные полы кимоно и подняв кувшинчик с сакэ, чтобы подлить господину Ито, произошли почти одновременно два события.

В дверях появился господин Кобаяси. Это был наш общий друг. Он работал секретарем посольства, его дочь Кихару училась в школе, где я преподавала в танцевальной студии. Но помимо этого господин Кобаяси являлся Мастером шибари, японского эротического связывания. Об этом знали только я и господин Ито. Мне как-то пришлось обратиться к господину Кобаяси, чтобы получить определенные знания по японским BDSM-практикам, и впечатления от связывания превзошли все мои ожидания.

При его появлении господин Ито сразу встал и направился к новому гостю. Тот извинился за опоздание и приветливо поздоровался с присутствующими. Господин Ито пригласил его за наш столик, познакомил с господином Миурой и спросил немного шутливо, не видел ли он по дороге где-то застрявшего Павла Николаевича, которого он тоже пригласил на вечеринку.

— Он мне не попался, — так же шутливо ответил господин Кобаяси, улыбаясь черными щелочками глаз.

Он кивнул мне, и его глаза блеснули. Таня и Аямэ были для него разными людьми, но мне казалось, он давно догадывался, что это один человек.

В этот момент — как раз я подумала, куда же запропастилась Лиза, — раздался какой-то странный лай, сменившийся жалобным поскуливанием, и в зал вошла она. Это зрелище все еще стоит у меня перед глазами. Лиза была одета необычайно элегантно. Строгий белый костюм, состоящий из узкой юбки и короткого приталенного пиджака, плотно облегал ее стройную изящную фигуру. Его дополняли газовый шарфик черного цвета в белый горошек, свободно свисающий вдоль низко расстегнутого выреза пиджака, и черная шляпа с небольшой вуалеткой, опущенной на глаза и почти скрывающей верхнюю часть лица. Зато четко были видны губы, густо накрашенные алой блестящей помадой. Лиза надела черные туфли на необычайно высокой и тонкой шпильке и, как мне показалось, с трудом стояла на них. Потом только я поняла, что она сильно пьяна. Рукой в черной узкой перчатке Лиза держала поводок, на конце которого я увидела пристегнутого за ошейник Павла Николаевича, стоящего на четвереньках с опущенной головой.

— А с собаками сюда можно? — тонко и капризно спросила Лиза и слегка пнула узким носком туфельки Павла Николаевича.

Он сильно вздрогнул всем телом и вновь заскулил.

— Ты опять за свое, скотина?! — взвизгнула Лиза и пнула его сильнее, с трудом удержавшись на ногах.

В зале воцарилась мертвая тишина. Я увидела, как лицо господина Ито заливается краской. Он беспомощно глянул на меня, потом перевел взгляд на своего важного гостя. Тот смотрел с явным любопытством, видимо, абсолютно не понимая, что происходит. Я уже хотела вмешаться, но господин Кобаяси опередил меня. Он мгновенно понял, в чем дело, и ринулся к Лизе.

— Мадам, вы ошиблись адресом, — громко проговорил он, выводя ее из зала.

Павел Николаевич полз за ними на четвереньках.

— Ничего я не ошиблась! — попробовала возмутиться Лиза. — Меня Таня пригласила! Слышь, япошка? Где она?!

— Здесь нет никакой Тани, — уверенно сказал господин Кобаяси и вывел ее за дверь.

Гости облегченно засмеялись и принялись за еду.

— Загадочная русская душа, — попробовал исправить впечатление господин Ито, улыбаясь и кланяясь, словно это зрелище входило в программу вечера.

— Yes, yes, — кивал ему в такт господин Миура и тоже улыбался.

Когда вернулся господин Кобаяси, мы отошли в сторону.

— Я посадил их в такси, — ответил он на мой немой вопрос. — Хорошо еще, что Павла Николаевича никто, кроме господина Ито, из присутствующих не знает. А то скандала бы не избежать, — добавил он, внимательно глядя мне в глаза.

— Это ужасно, — тихо сказала я. — И я завтра же серьезно поговорю с Лизой.

— Не стоит придавать этому такое уж значение, — мягко произнес он. — Во-первых, они оба пьяны, во-вторых, мазохист — это суть, и с этим ничего не поделаешь. Повлиять на это невозможно. Главное, что эта пара в гармонии.

«Японцы все об одном, — подумала я, вздохнув. — Ох, уж эта их пресловутая гармония!»

— Припоминаю, — после паузы тихо проговорил господин Кобаяси, хитро на меня глядя, — один из вечеров в загородном доме нашего общего друга Ито. Тогда Павел Николаевич неожиданно рухнул к ногам некоей Тани и прижался губами к ее туфельке. Сейчас я, кажется, начинаю понимать подоплеку всей этой истории.

— Но ведь у него тогда просто закружилась голова от сильного запаха сирени, — опрометчиво сказала я, думая о своем.

— Но как вы, Аямэ, можете это знать? — напрямую спросил он. — Ведь вас там тогда, насколько я помню, не было? Или были?

— Ладно, вы меня поймали! — засмеялась я. — Но ведь вы давно подозревали, что гейша Аямэ и русская девушка Таня — одно лицо?

— После нашего сеанса шибари я в этом был почти уверен. Не хотите повторить? — вкрадчиво спросил он.

«А может, вновь попробовать? — мелькнула шальная мысль. — Может, это именно то, что поможет мне? Клин иногда выбивается клином».

— Я подумаю, Мастер, — тихо сказала я.

— Буду ждать с нетерпением, — еле слышно проговорил господин Кобаяси и отошел от меня.

Лиза появилась в офисе только через два дня после вечеринки. Я не звонила ей и не пыталась найти. Мы занимались разучиванием новой мелодии на сямисэне с Идзуми, когда Лиза робко заглянула в дверь. Сакура, которая в этот момент примеряла новое кимоно, вскрикнула и быстро запахнула полы. Но увидев, что это Лиза, улыбнулась и громко поздоровалась.

— Привет, привет, — вяло ответила Лиза, входя к нам. — Не помешаю?

— Нет, — сказала я, настороженно на нее глядя. — У Идзуми, мне кажется, устали пальцы.

Хоть господин Ито и критиковал моих девушек, но кое-что они уже отлично понимали, вернее, чувствовали. Один из основных талантов гейши — способность улавливать тончайшие нюансы настроения присутствующих и вести себя соответственно с ними. Мне иногда приходило на ум сравнение гейши с пушинкой, легко плывущей по воздуху и подчиняющейся малейшим изменениям ветерка, словно она была его частью. Мы с Лизой говорили обычным тоном, наши лица ничего особенного не выражали, но Сакура, а вслед за ней и Идзуми быстро встали, извинились и покинули помещение, шестым чувством поняв, что нам необходимо остаться наедине.

— Проходи, — немного устало сказала я, когда за ними закрылась дверь.

Ситуация меня сильно смущала. Я не считала себя вправе читать Лизе нотации, поэтому решила подождать, что она мне скажет.

Лиза прошла к небольшому кожаному дивану, стоящему в дальнем углу, и села, потупив глаза. У нее был вид робкой провинциалки, пришедшей на собеседование к суровому боссу. Но я молчала, аккуратно разбирая сямисэн и пряча его в футляр. Потом спокойно подошла к Лизе и села рядом, откинувшись на мягкую спинку дивана. День сегодня выдался необычайно жаркий и солнечный. И Лиза надела тонкие полотняные брюки и вышитую по вороту мелким цветочным узором белую батистовую блузку. Но ее лицо показалось мне белее этой блузки. Я вдруг поняла, что она от волнения практически в полуобморочном состоянии. Тут же обняв ее за плечи, я мягко проговорила:

— Ничего страшного не произошло, дорогая. Никто и не понял, а господин Ито тебя вообще не узнал. Не бойся!

Лиза подняла ресницы, и я увидела ее огромные карие глаза с сильно расширившимися зрачками. В них застыл ужас.

— Ты не все знаешь, Танечка, — шепотом сказала она. — Мы потом приехали домой, и я избила Павла Николаевича до бесчувственного состояния. Он сейчас в больнице. Я была настолько пьяна, что даже не помню, как и чем ухитрилась проломить ему голову. Вся квартира была залита его кровью.

Она всхлипнула и закрыла лицо руками. Сейчас я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица. Я буквально потеряла дар речи.

— А потом я выгнала его на улицу и при этом кричала, чтобы он полз в свою конуру и подох там, как паршивая собака. Это он мне рассказал уже в больнице, — тихо добавила она.

— Значит, с ним все в порядке? — перевела я дух.

— Не совсем. У него сотрясение мозга, сломано два ребра, а еще на двух трещины. Его подобрала милиция в двух кварталах от моей квартиры. А так как он тоже был пьян, то они решили, что его избили хулиганы. Он, когда очнулся, подтвердил эту версию.

— Хорошо развлеклись! — заметила я и истерично рассмеялась. — Надеюсь, все обойдется!

— Заживет, как на собаке, — хмуро ответила Лиза.

— А он не может показать на тебя? — поинтересовалась я. — Кто его знает!

— Что ты! — усмехнулась Лиза и, к моему несказанному удивлению, достала сигарету. — Я сейчас от него. И он мне признался, что если раньше я была для него госпожой, то сейчас я — бог. И мне можно его убить, если я так решу.

— Ох, Лиза, Лиза, — сурово сказала я, — говорила я тебе, предупреждала, что такие игры до добра не доводят. Что это ты куришь? И с каких это пор? Тем более здесь?

Я потянула носом и почувствовала неприятный, очень специфический, сладковатый запах.

— Так, покуриваю иногда, — ответила она и затянулась. — Помогает расслабиться. Просто при тебе я не курила. Знала, что будешь возмущаться.

— Но ведь это вредно, и цвет лица очень портится.

— А зачем мне цвет лица? — хмыкнула Лиза. — К тому же это анаша.

— Что?! — тут же взвилась я и выхватила сигарету из ее дрожащих пальчиков. — Где ты взяла эту дрянь?

— Тимур угостил, — невозмутимо ответила она и ясно на меня глянула.

— Тим? — удивилась я. — Ну, я с ним поговорю еще на эту тему!

— Попробуй, — вяло сказала Лиза и встала. — Только никто тебя не боится!

Я встала следом.

— Как он, кстати? — спросила я.

— Замечательно. У него новая взрослая тетенька и еще богаче предыдущей, — зло засмеялась Лиза.

Тимур, или Тим, как его обычно называли, был нашим общим другом, и какое-то время мы вместе жили в одной квартире. Этот эффектный молодой человек являлся моим земляком, закончил одно со мной культпросветучилище, танцевальное отделение, и приехал в столицу, чтобы устроиться за счет богатой женщины. Именно для этой цели он стал работать стриптизером в ночном клубе «Мен». Последнее время он жил с богатой пятидесятилетней дамой, поэтому виделись мы с ним крайне редко. Но, оказывается, Лиза с ним встречалась! Мне стало отчего-то неприятно.

— Я с ним столкнулась абсолютно случайно, — словно читая мои мысли, проговорила Лиза и затушила недокуренную сигарету. — Ты же сама сказала, что тебя раздражают картины сюнга в кабинете. Вот я и решила подобрать что-нибудь более приличное. И в одном художественном салоне нос к носу столкнулась с Тимом и его новым «малышом». Они тоже присматривали картину для своего гнездышка, — ехидно добавила она.

— Ну-ну, — только и сказала я. — А куда же предыдущая подружка делась?

— Мы потом с Тимом, когда его дама уехала в салон красоты, немного посидели в небольшой кафешке. Его история банальна, как этот банальный мир, — скривив губы, проговорила Лиза. — Та престарелая «малышка» не купила ему квартиру, как Тим рассчитывал, держала на привязи одними обещаниями, дико ко всем и всему ревновала и в конце концов выгнала его на улицу в чем он был.

— Кошмар! — встряла я. — А ведь мы с тобой его предупреждали.

— Да он и не особо расстроился. Тут же в клубе на очередном представлении подцепил бабу еще круче прежней и охмуряет сейчас ее. А первая одумалась и умоляет вернуться. Тим развлекается и делает ставки, кто больше за него даст. Да, кстати, Таня, он передавал тебе привет. У меня есть его новый телефон. Он сказал, что хочет смотаться на недельку в родной город. Может, составишь ему компанию? — неожиданно предложила Лиза и пристально на меня глянула.

— Я?! — неподдельно изумилась я. — Поехать домой?

Я не была в родном городе больше двух лет. И по правде говоря, мои родные устали меня звать. Мама несколько раз приезжала в Москву, а отец не появился ни разу, так как ненавидел путешествовать.

— Мне кажется, дорогая, — тихо проговорила Лиза, — тебе необходимо сменить обстановку. Возможно, это именно то, что тебе сейчас нужно.

— Но господин Ито предложил мне поехать в Токио на месяц, — задумчиво произнесла я. — Правда, со сроками пока неопределенность. И как же агентство?

— А на меня, значит, уже боишься оставить? — немного обиженно спросила Лиза. — К тому же с июля по сентябрь жизнь в столице затихает, ты это знаешь. Все в отпусках. Денег мы заработали очень прилично и можем до осени расслабиться. А с Токио еще бабушка надвое сказала.

— Я хотела отпустить Идзуми в июле, а Сакуру — в августе.

— Таня, положись на меня, уезжай спокойно. Я сама со всем разберусь, — решительно проговорила Лиза. — Тем более с Тимом за компанию веселее будет. А я тут пока рекламой займусь.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

Реклама стала распространяться в Японии в середине XIX века. Работники Ёсивара начали выпускать плакаты, листовки, в которых описывались чары и грациозность куртизанок, а также удобства их жилищ.

Текст одного из объявлений того времени:

«Если женщина окажется неудовлетворительной, она будет заменена на другую. Из-за вашего благосклонного покровительства и благодеяний, за которые я крайне признателен, для меня открылась возможность продолжать дело содержателя дома на протяжении многих лет, однако я с сожалением замечаю признаки того, что процветанию Ёсивара наступает конец. Поэтому я предпринял различные попытки продолжать свое дело и решил в дальнейшем не принимать никаких гостей, посланных из чайных домов, но проводить все на основании дешевых цен, приведенных ниже, по принципу «наличные на месте».

Я предлагаю обращать особое внимание на качество сакэ, пищи и постелей. Буду крайне признателен, если вы благосклонно сообщите своим друзьям о введенных мною улучшениях; нижайше прошу нанести мне визит — в дневное или ночное время, приходя непосредственно в мое заведение, без какого бы то ни было обговаривания в чайных домах.

Мы подаем сакэ разлива Масамунэ; наша кухня ничем не отличается по качеству от того, что подают в лучших ресторанах. Чаевые и вознаграждения «друзьям девушки» могут даваться в соответствии со степенью благодарности гостей».

Подписано Мандзи-я Мокити

Отрывок из другого объявления:

«У нас исполняется новый тип танца, выполняемый юдзё под аккомпанемент популярных песен. Этот танец чем-то напоминает то, что исполнялось в древности сира-бёси (певицами), и я уверен, что он станет источником удовольствия для наших почитаемых гостей. Прибывающим в наше заведение либо через посредство чайных домов, либо напрямую будет оказано всевозможное внимание… Относительно расходов, целью моего дома является снизить цены, сколько возможно, и сделать их соответствующими уровню развлечения гостей».

Подписано Дайку-я Бунсиро

Меню в заведениях Ёсивара тоже стали оформлять в соответствии с новыми веяниями, более красочно. Какие блюда тогда подавались для клиентов? Много сакэ, скажем, токкури (бочонок, вмещающий более 30 л), и большое количество хамагури-мэси (хорошей еды: моллюсков с рисом). Раннее меню кухни в Ёсивара описывает следующие специальные блюда, доступные тем гостям, которые желали действительно кутнуть: корень лопуха, зажаренный в масле тома; морские водоросли Араме; бобы, ферментированные в масле; порубленная свежая рыба с сакэ по сезону; грибы; побеги папоротника; вареные чесночные корни; корни лотоса; кальмары; рагу из моллюсков; раковины; сушеный бонит; вареные рисовые колобки; маринованные овощи и прочие деликатесы.

Особыми блюдами проходили жаренная в кляре рыба (темпура) и жаркое из угря (кабаяки).

Свиток второй

Ручеек, бегущий меж камней

Завтра, едва рассветет,

Снова идти мне придется

Через вершины гор.

Месяц уходит по небу

В белые облака.

Фудзиворо-но Иэтако

Я созвонилась с Тимуром. Он действительно решил съездить на недельку в наш городок и очень обрадовался, что я предложила составить ему компанию. Один нюанс — я хотела непременно самолетом, а Тим настаивал на поезде. Поспорив несколько минут, мы рассмеялись, и он неожиданно предложил бросить жребий.

— Пусть судьба решит, — серьезно заявил Тим и тут же шумно задышал в трубку, видимо, с трудом сдерживая очередной приступ смеха.

Но я относилась более уважительно к таким понятиям, как «судьба», «рок», «случайность», поэтому рисковать не стала и просто уступила. И мы решили ехать поездом. Я взяла на себя покупку билетов.

До отъезда у меня оставалась еще неделя. Я привела в порядок дела и попросила Лизу вести себя в мое отсутствие достойно. Она мне это клятвенно пообещала.

— А потом и тебя в отпуск отправим, — ласково сказала я, когда в офис доставили заказанные мной билеты.

— Не хочу, — надула она губы. — Да и куда я поеду?

— Домой не тянет? — осторожно поинтересовалась я.

Лиза приехала после окончания школы в Москву из Твери, где у нее остался, насколько я знала, только отец. Но он был молодым, ему еще не исполнилось сорок, и, когда мать Лизы умерла, он вторично женился на девушке немного старше дочери. И Лиза, едва дождавшись окончания школы, тут же уехала поступать в институт.

— Не тянет, — пробормотала она и нахмурилась. — К тому же Павел Николаевич предлагает в середине августа слетать на Канары. Он мне и загранпаспорт сделает.

— Вот как! — осторожно сказала я. — Как, кстати, он себя чувствует?

— Уже хорошо, — усмехнулась Лиза.

Я молча погрозила ей пальцем, а она в ответ показала язык.

На следующий день в агентство неожиданно пожаловал господин Миура. Я в этот момент сидела у себя в кабинете, а в приемной находилась Злата. У Лизы был выходной, и она решила провести его в больнице с Павлом Николаевичем.

Злата, пухленькая хорошенькая блондинка, очень импонировала мне неиссякаемой жизнерадостностью и способностью во всем находить смешное. Она просунула в дверь круглую улыбающуюся мордашку и прыснула.

— Злата! — сурово проговорила я. — В чем дело? Сколько буду тебя учить, входи в кабинет достойно и говори по существу.

— Да, конечно, Татьяна Андреевна, — сказала она и открыла дверь, не переставая улыбаться.

— Ну что там у тебя? — спросила я более спокойно, глядя на ее рыжеватые волосы, синие глаза и ямочки на пухленьких щечках.

На Злату невозможно было долго сердиться. Она просто излучала оптимизм.

— К вам посетитель, — начала сбивчиво объяснять она. — Но он ни слова не говорит по-русски. Он заходит и лопочет что-то. Я слышу слово типа «сямисэн» и пытаюсь объяснить, что ими мы не торгуем и он явно ошибся адресом. «Да и вообще в Москве ими никто не торгует», — добавила я и рассмеялась. Он вытаращил на меня свои черные глазенки и начал что-то лопотать на английском, а потом я услышала «гейся Аямэ» и поняла, что это к вам!

— Сямисэн? — удивленно спросила я. — А может, он сказал «сумимасэн»?

— Может, — охотно согласилась Злата и вновь хихикнула. — Не вижу принципиальной разницы.

— Сумимасэн по-японски — прощу прощения, — пояснила я. — И где же этот загадочный посетитель?

— В приемной ждет, — ответила Злата. — Пригласить к вам?

— Ну конечно! Это наверняка заказчик! Веди! — поторопила я ее.

Через минуту в кабинет вошел господин Миура. Я с удивлением поприветствовала его, машинально перейдя на английский. Он явно обрадовался и быстро заговорил:

— Ито-сан дал мне этот адрес, чтобы я смог лично засвидетельствовать свое почтение прекрасной Аямэ.

Я пригласила его присесть и позвонила Злате, чтобы она приготовила нам свежий чай. Господин Миура устроился в кресле напротив моего стола и задержал взгляд на картинах сюнга. Я увидела, что легкая краска появилась на его желтых щеках. Я опустила глаза, потом мельком глянула на его лицо и, как при первом знакомстве, решила, что он очень молод. Хотя у японцев возраст определить довольно сложно. Но мне показалось, что господину Миуре не более 23–25 лет.

— Аямэ произвела на меня неизгладимое впечатление, — после паузы заговорил он. — Я впервые уехал так далеко от дома, от семьи. Я чувствую себя очень странно. Увидев Аямэ на приеме, я даже как-то смог успокоиться и почувствовать себя в гармонии. Я готов заплатить любую сумму за вечер с ней, — добавил он и посмотрел мне в глаза, чуть вытянув шею.

— Приятно слышать о благоприятном впечатлении, произведенном Аямэ на вас, — спокойно произнесла я. — Но дело в том, что она уезжает в отпуск.

— Я готов ждать ее возвращения, — тут же ответил господин Миура. — Дела складываются таким образом, что я буду работать какое-то время в Москве. Возможно, до конца года, — после паузы тихо добавил он.

— Понятно, — задумчиво сказала я.

— Хотя бы один вечер до ее отъезда? — спросил он. — Я живу в квартире, любезно приготовленной для меня господином Ито, недалеко от его дома.

«Вот как! — подумала я. — Это очень удобно». И вслух сказала:

— Хорошо. Оставьте ваш адрес, Миура-сан. Если сегодня?

— О! — явно обрадовался он. — Хай! Хай! — отчего-то перешел он на японский. Но тут же поправился: — Yes, yes!

В этот момент в кабинет вплыла раскрасневшаяся Злата с подносом в руках. Она молча поставила чашки на стол, стараясь не глядеть на гостя. Я видела, что она с трудом сдерживает желание рассмеяться. Я грозно глянула на нее, она поджала губы и стремительно покинула кабинет.

Выпив чаю и оговорив условия, осчастливленный господин Миура распрощался со мной. А я тут же набрала номер господина Ито.

— Здравствуйте, Ито-сан, — быстро проговорила я, когда он ответил. — У меня сейчас был господин Миура, поэтому возник ряд вопросов.

— Слушаю внимательно, Таня, — сказал он. — Какие-то проблемы?

— Не то чтобы проблемы. В первый момент я испугалась, что в директоре агентства он узнает гейшу Аямэ.

— Да, я тебя понимаю, — согласился господин Ито. — Ситуация довольно щекотливая. В Японии никогда владелица чайного домика не будет выступать в качестве гейши. У нас очень строгая иерархия.

— То-то и оно, — вздохнула я.

— Но мы же сразу с тобой предполагали, что тебе какое-то время придется выступать в этом качестве, пока не подготовишь достойные кадры.

— Такими темпами я вечно буду гейшей Аямэ, — сказала я.

— А тебе это больше не нравится? — осторожно поинтересовался господин Ито.

— Даже и не знаю, — призналась я. — Моя проблема не дает мне покоя. Вы знаете, какая.

— Но у тебя нет выхода. Пока в Москве ты — единственная гейша. И пока твои девушки не наработают необходимое мастерство, ты не можешь оставить это ремесло. Заметила, большинство заказов именно на тебя? А Сакура и Идзуми идут только как дополнение.

— Да, вы правы, — вновь вздохнула я.

— Кстати, — после паузы быстро сказал он, — могу отправить тебя в Токио, но только в июле. Ты даже можешь улететь вместе с семьей Кобаяси. Он как раз отправится в отпуск. Как?

Кихару, дочка господина Кобаяси, училась в школе, но занятия в моей студии не посещала. Поэтому я ее знала плохо. А с госпожой Кобаяси встречалась несколько раз, и эта женщина не очень ко мне благоволила.

«Лететь с ними в одной компании? — задумалась я. — Но в то же время мне так проще будет».

— Что надумала, Таня? — услышала я в трубке немного нетерпеливый голос господина Ито и быстро ответила:

— Замечательно! С удовольствием полечу вместе с ними.

— Вот и отлично. Обо всех необходимых формальностях я позабочусь сам. Если тебе нужны деньги…

— О, нет! Средств у меня достаточно, — быстро сказала я.

— Тогда самый простой вариант — ты возьмешь доллары в Токио у Кобаяси, а по приезде сюда вернешь из своих. Мы уже с ним это обсудили. Устроит?

— Конечно! Спасибо. Вы очень добры, Ито-сан.

Мы попрощались. Я положила трубку и выпила окончательно остывший чай. Потом позвонила Злате. Она впорхнула в кабинет все с той же задорной улыбкой.

— Девчонки на занятия явились, — сказала она, составляя чашки на поднос.

— Сейчас я приду, — задумчиво проговорила я.

Сегодня вечером мы должны были выступать на одной корпоративной вечеринке. Но там особого искусства, насколько я понимала, не требовалось. Нас пригласили в качестве экзотического дополнения к программе вечера. Главный бухгалтер одной крупной фирмы отмечал свой юбилей, снял кафе на всю ночь и решил устроить для своих коллег развлечение в японском стиле.

«Что ж, — решила я, — девушки сегодня справятся и без меня. А я займусь господином Миурой».

— Он — японец? — спросила Злата, прервав мои размышления.

— Господин Миура? Да.

— Такой молоденький, хорошенький и желтенький, — защебетала она. — Прямо канареечка!

— Злата! — оборвала я ее, но не смогла сдержать смешка.

— Нет, вы не подумайте, Татьяна Андреевна, он мне очень даже понравился! К тому же меня всегда привлекали восточные мужчины, — зашептала она и округлила глаза.

— Чем же? — поинтересовалась я, вставая из-за стола.

— Как?! — изумилась она. — Вам ли не знать? С вашей-то профессией?

— Чего-чего? — рассмеялась я. — О чем это ты?

— Они же в сексе изобретательны и сведущи, не то, что наши козлики! — хмыкнула Злата и презрительно скривила пухлые губки. — Взять хотя бы этот загадочный тантрический секс! — после паузы многозначительно сказала она. — Что мы о нем знаем? Ну, ничегошеньки! А ведь он потихоньку вошел в моду, и каждый уважающий себя человек просто обязан его знать.

— Вот тебе и новости! — заметила я. — А вот я ничего о нем не знаю.

— Да ладно! Скрываете! Ну, Татьяночка Андреевна, поделитесь! — заныла она и умильно заглянула мне в глаза.

— Да с чего ты взяла, что я в курсе? — засмеялась я.

— Лизка говорила, что вы даже в Японии обучались. А уж там вам точно об этом рассказали, — заявила Злата.

— Девочка моя, ты что-то путаешь, — серьезно ответила я. — Насколько я помню, тантра — это что-то, связанное с йогой, а значит, с Индией.

— Да? — округлила она глаза. — И что? Все равно это должны знать все! Спросите у этого нового клиента, вдруг он знает.

— Хорошо, — согласилась я, чтобы от нее отвязаться.

Из голубой тетради с изображением розовых цветов сакуры на обложке:

Сейчас мы не имеем правильного представления ни о Йоге, ни о Тантре. То значение, которое дошло до нас, — всего лишь йога-терапия. Исправление осанки, улучшение сна, повышение умственных способностей, элементы самоконтроля — все это, конечно, важно и нужно. Однако, оказывается, есть более глубинные вещи. Это наши инстинкты, все глубинные проявления, связанные с сексуальностью.

Слово «йога» имеет несколько значений: «единство», «гармония», «союз». Этимология термина «тантра» состоит из двух слагаемых: «тан» — расширение, распускание, распространение и «тра» — инструмент, средство. Таким образом, тантра-йога — средство расширения и развития сознания через союз мужчины и женщины. Тантра — это наиболее древняя, дошедшая до нас система самосовершенствования, где энергия желания не подавляется, а сознательно используется для оздоровления, долголетия и духовного развития.

Тантры — это тексты, где изложена доктрина Тантры. Около шести тысяч лет назад до Рождества Христова Тантра и Йога были одной доктриной и единой практикой. Тантра-Йога была известна коренному населению полуострова Индостан. Это место, где сейчас находится Индия. Когда полуостров завоевали арии, северные племена белых людей, коренное население дравидов было превращено в касту слуг. Тантра ушла в подполье, а Йога стала использоваться в усеченном или адаптированном варианте.

Тантра-Йога — это практика для рождения жизненных сил и гармонизации всех процессов в организме.

Тантра-Йога — это лишь один из путей совершенствования духа и тела. Этот путь, так же как и другие, ведет к приобретению уверенности в жизни, познанию себя и отношений между людьми, а в итоге — к радости и свободе. Попутно люди обретают крепкое здоровье и красивое тело.

Облик Аямэ я приняла в офисе, так как не представляла, где смогу переодеться в незнакомой мне квартире. Шофер доставил меня к подъезду, и я, прикрыв набеленное лицо веером, вышла из машины. И у дверей увидела ожидавшего меня господина Миуру. Он был в строгом европейском костюме.

«Как-то все у нас непродуманно, — недовольно поморщилась я, мелко семеня к нему на гэта. — Неудобно переодеваться в офисе, а потом ехать на место в образе».

Но тут же, несмотря на то, что мое лицо практически до глаз прикрывал шелковый веер, улыбнулась одними уголками губ, чтобы принять жизнерадостное выражение. Гейша не может морщиться, брюзжать, быть чем-либо недовольной. Она всегда, как утренний цветок под солнечными лучами, раскрыта, безупречно прекрасна и манит мужчину своим непреходящим ики, словно цветок манит пчелу сладким нектаром.

Когда мы поднялись в квартиру, господин Миура проводил меня в большую гостиную, извинился и вышел. Я осталась стоять посередине, невольно озираясь по сторонам. Комната была отделана в излюбленном японцами минималистском стиле. Я не увидела в стене традиционной ниши токонома, но висела узкая полочка, выглядевшая, как деревянный овал, пересеченный снизу. Внутри этого овала, словно в нише, на нижней перекладине стояла бамбуковая ваза с композицией икебана. А по обе стороны висели два узких листа желтоватой бумаги с иероглифами, выполненными каллиграфом. На полу лежали циновки, стены были оклеены обоями, напоминающими льняное полотно. Огромные окна закрывали бамбуковые жалюзи. Я подошла к низкому деревянному столику, стоящему между окон, и положила возле него футляр с сямисэном, который принес шофер. Столик был квадратом, стоящим на четырех, совершенно круглых шарах. На его поверхности я заметила искусно вырезанное изображение двух драконов, образующих кольцо в погоне друг за другом. Я наклонилась и провела пальцем по прохладной поверхности дерева.

— Я родился в год Дракона под знаком Дерева, — услышала я голос господина Миуры и плавно выпрямилась.

«Это ж сколько ему лет?» — невольно подумала я, прикидывая в уме.

Сама я также родилась в год Дракона, но Огненного.

«Значит, ему или будет или уже есть 32 года, — решила я, произведя в уме вычисления. — Но выглядит намного моложе. Кто бы мог подумать! Просто пацан!»

— Дракон — очень хороший знак, — мягко продолжил господин Миура, подходя ко мне. — Он символизирует мужское начало. А этот иероглиф «Тацу», — он поднял руку в направлении одного из каллиграфических изображений, — ты, наверное, знаешь, зодиакальный знак Дракона.

Тут только я заметила, что господин Миура переоделся в традиционное кимоно.

«И кто у нас тут гейша?» — опомнилась я и негромко произнесла:

— Я тоже родилась под этим знаком, только Огня.

— Замечательно! Это сильный, воинственный дракон, но отличающийся истинным благородством, — сказал он. — Может, присядем?

Я молча опустилась на циновки.

— Как насчет чая? Или, может, чего-нибудь покрепче? — спросил он, к моему удивлению. — Я видел, что на приеме ты немного пила сакэ.

— Разрешите, я за вами поухаживаю, Миура-сан, — предложила я, решив взять инициативу в свои руки.

— Да, мне было бы приятно, Аямэ, — улыбнулся он. — У меня есть коробочка ёкан. Ты, наверное, хотела бы их отведать?

— С удовольствием, — сказала я, с трудом вспомнив, что ёкан — это сладкая пастила из красной фасоли.

— Пойдем со мной, — улыбаясь, произнес господин Миура.

Мы вышли из гостиной и, пройдя довольно длинный коридор, оказались в большой квадратной кухне, обставленной вполне по-европейски и со множеством современной бытовой техники. После лаконично строгой гостиной я почувствовала себя здесь несколько странно. Господин Миура, напевая что-то себе под нос, включил электрическую плиту и поставил чайник. Потом открыл один из шкафчиков и достал нарядную картонную коробку. Он поставил ее на стол и жестом пригласил меня. Я чувствовала себя все более неловко. Для меня такой клиент был в диковинку. Он вел себя просто и естественно, словно мы были давно знакомы, и даже пытался взять на себя обязанности гейши. Например, я видела, что господин Миура прилагает все усилия, чтобы я чувствовала себя, как дома. Он быстро поставил тонкие фарфоровые чашечки на стол, потом плоское плетеное блюдо. Я, выйдя из ступора, открыла коробку и начала аккуратно выкладывать разноцветную пастилу.

— Присаживайся, Аямэ, — ласково сказал он. — Ты, наверное, устала. У тебя много клиентов?

— Сегодня вы первый, Миура-сан, — тихо ответила я, подняв на него глаза и чувствуя себя в шелковом кимоно, с высокой прической и набеленным лицом все более нелепо в этой обычной на вид, современной кухне возле хлопочущего мужчины.

— Можешь обращаться ко мне по имени, — неожиданно предложил он. И повернувшись ко мне, добавил: — Меня зовут Акира.

— Хорошо, Акира, — сказала я и улыбнулась в ответ.

— Надеюсь, мы станем добрыми друзьями, — ласково проговорил он и насыпал в заварочный чайничек листочки зеленого чая.

Потом сел напротив меня и близко заглянул в глаза.

— Я вижу, несмотря на твой профессионально безмятежный вид, что ты удивлена, — тихо рассмеялся он.

— Немного, — подтвердила я. — Меня смущает такая непривычная роль.

— Чем же она непривычна? — спросил он и придвинулся ко мне.

Его довольно большие светло-карие глаза оказались напротив моих. Я робко заглянула в них и тут же опустила ресницы. Акира, несомненно, обладал тонким ненавязчивым мужским обаянием, и я уже успела его почувствовать. И даже что-то шевельнулось в душе. Какие-то неосознанные желания возникли в глубине подсознания, и я замерла, пытаясь их проанализировать.

— Или мое общество тебе неприятно, и ты просто выполняешь свою служебную обязанность? — предположил он.

Я подняла на него глаза и улыбнулась. Акира казался мне все более забавным и милым.

— Слушай, — неожиданно для себя спросила я, — а ты что-нибудь знаешь о тантрическом сексе?

Мой вопрос застал его врасплох. Я увидела, как подскочили его темные густые брови, как расширились глаза. Акира закинул голову и расхохотался так искренне и заразительно, что я начала смеяться вместе с ним. Он хохотал до слез и никак не мог остановиться. А когда успокоился, то посмотрел на меня с любопытством и погрозил пальцем.

— Ох, девочка, а ты не так проста, как хочешь казаться, — с трудом переведя дух, проговорил он. — Маленькая принцесса, оказывается, интересуется такими сложными и вечными вопросами.

— Сложными, вечными? — в изумлении переспросила я. — Прости мое невежество, Акира, но я думала, что это какая-то разновидность секса, как, скажем, анальный и вагинальный. Или «бутон к бутону».

Так в Японии называется поза 69. Я, чтобы скрыть невольное смущение, налила чай и подвинула ему чашку.

— Спасибо, Аямэ, — сказал он. — Можешь налить и себе. И кушай, пожалуйста, ёкан.

Мы в молчании выпили чай. Но я видела, что у Акиры иногда начинают приподниматься уголки губ в непроизвольной улыбке. Когда мы закончили, мне даже захотелось помыть посуду и убрать со стола, словно я находилась дома. Но я сдержала этот неуместный порыв. Акира предложил перейти в гостиную.

Мы расположились на полу. Он непринужденно прилег, привалившись спиной к столику. А я села, собрала сямисэн и начала наигрывать русскую народную песню «Светит месяц».

— Ко-ута? — спросил Акира, внимательно прислушиваясь к мелодии.

— Что? — удивилась я, отложив сямисэн.

— Стиль игры, называется «короткая песня», — пояснил он.

«И мне, гейше, стыдно не знать об этом», — подумала я, опуская глаза.

— Ну вот, ты опять отдалилась от меня, прекрасная Аямэ, — немного грустно заметил Акира и придвинулся, взяв меня за руку.

Его пальцы были сухими и теплыми.

— А на кухне я почувствовал, как наши энергии начали взаимодействовать.

— Да? — с любопытством спросила я. — Что ты имеешь в виду?

— Но ведь ты совсем недавно интересовалась тантрическим сексом, — улыбнулся он и придвинулся еще ближе.

— Но ведь гейша должна постоянно учиться чему-то новому, — в тон ему ответила я.

— О! Это несомненно! — одобрил Акира. — И с удовольствием готов помочь. Итак, милая Аямэ, попробую ввести тебя в курс дела. Духовная традиция Тантры — это жизненный путь, в центре которого — стремление к единству тела, разума и души и способ его достижения. Тантра является одной из разновидностей йоги, а само слово «йога» и означает «единство». Высшая цель Тантры — единение любовников друг с другом и с божественным, со священным. В тантрической традиции сексуальность и духовность неотделимы друг от друга.

Акира проговорил все это спокойно и размеренно. Его пальцы не отрывались от моих. Он чуть поглаживал мои ладони, и я начала понемногу расслабляться. Мысли текли неторопливо, я прикрыла глаза и внимательно слушала.

— Таинство сексуальности — это форма духовной практики, в которой секс рассматривается как средство достижения высших уровней сознания, — продолжил Акира.

Он сделал паузу. Потом неожиданно предложил мне прилечь. И сам вытянулся на циновках, приняв непринужденную позу. По его жесту я поняла, что он хотел, чтобы я положила голову ему на плечо, но я чуть отстранилась и вновь напряглась. Акира улыбнулся и закинул руки за голову. При этом рукава кимоно сползли практически до плеч, и я отметила, что мышцы довольно сильно накачаны, словно Акира занимался бодибилдингом.

Я перевернулась на живот и оперлась подбородком о ладони, внимательно глядя на Акиру. Он улыбнулся и тихо проговорил:

— Твое беленькое личико в полумраке комнаты напоминает нежный цветок, а пальцы — тонкие листья у основания его бутона.

Я невольно улыбнулась.

— Есть люди, — продолжил Акира после паузы, состоящей из одних улыбок, — которые так и не научились любить, и в физическом, и в эмоциональном смысле, и есть люди, которые научились не любить. Есть также те, кто научился защищаться от любви. И ты, прости за откровенность, как раз относишься к последней категории. Мне так кажется.

— Но почему, Акира-сан? — тихо спросила я.

Непонятная тоска сжала душу, и я с трудом удержала слезы.

— Загляни в свое прошлое, — ласково сказал он. — Все ответы только там. Любовь предполагает некоторую степень беззащитности, и не все к этому готовы. Честно сказать «я люблю тебя» — возможно, одно из самых трудных в жизни решений.

«И как легко мы тогда с Петром сказали это друг другу!» — подумала я и с ужасом почувствовала, как мои глаза начинают увлажняться.

Я усилием воли постаралась не думать о моем возлюбленном и его ужасной смерти. Но воспоминания нахлынули, и я почти не слушала Акиру. Я мысленно перенеслась в осень 1994 года, в тот день, когда после выступления нашего самодеятельного театра Кабуки впервые увидела Петра. Мне было всего 18, ему 28, и наша любовь вспыхнула мгновенно и сильно. И разве я от нее защищалась? Я прыгнула в нее, как в пропасть, не задумываясь и даже не зажмурившись.

— Но, прежде чем полюбить кого-то, нужно научиться любить себя. Воистину, любовь начинается дома, — сказал Акира.

И я вышла из оцепенения.

— Но я люблю себя, — ответила я, незаметно смахнув слезу.

— Отчего же ты тогда сейчас плачешь, Аямэ? — тихо спросил он. — Ведь ты еще очень молода, но в твоих глазах, я заметил, на самом дне всегда таится грусть.

«Никогда клиент не должен видеть на вашем лице даже намека на мирские заботы», — словно услышала я голос госпожи Цутиды, наставляющей меня.

И сразу попыталась принять безмятежный вид.

— Вам это только показалось, Акира-сан, — нежно проворковала я. — Мои глаза слишком горячи, чтобы вода грусти смогла остудить их.

— Любовь к себе — это умение верить себе и слышать свой внутренний голос, — сказал Акира, — отдавать себе отчет в собственной ценности, прелести, уникальности. В терминах Тантры «любить себя» — это осознавать, что ты заслуживаешь экстатических переживаний и не должна довольствоваться меньшим.

Он замолчал. Я молчала тоже, поняв, что Тантра для меня пока сложна, и просто так, наскоком, я не смогу вникнуть во все эти понятия. К тому же через несколько дней я собиралась уезжать. И это также играло роль в моем настроении.

Акира странным образом почувствовал мой настрой. Он медленно поднялся и помог встать мне.

— Ты можешь вызывать своего шофера, Аямэ, — ласково сказал он. — Мне было необыкновенно приятно провести с тобой этот вечер, но, к сожалению, завтра рано вставать.

Я глянула на него испытующе. По моим меркам я абсолютно провалила этот вечер как гейша. Но Акира казался искренним.

— Мне бы хотелось после твоего возвращения продолжить, — добавил он. Потом засмеялся и хитро на меня посмотрел, быстро проговорив: — Если, конечно, милую Аямэ еще будет интересовать тантрический секс.

О, быстротечность!

На изголовье случайном

В дреме забывшись,

Смутною тенью блуждаю

На тропе сновидений.

Сикиси — Найсинно

Спала я после посещения Акиры ужасно. Меня мучили кошмары. Я ясно видела лицо моего заклятого врага Степана, который в моем сне был охранником, караулившим меня и Лизу в той комнате. Он вначале на моих глазах насиловал Лизу, а я не могла двинуться с места, словно парализованная. Потом он приблизился ко мне, навалился и начал душить. Я извивалась, кричала, пыталась вырваться. Но Степан только смеялся и шипел мне в ухо:

— Когда же ты сдохнешь, сучка? Когда же ты отправишься в ад вслед за своим дружком?

Он начал рвать с меня трусики, я заорала изо всех сил и… проснулась.

Быстро сев на постели, я вначале ничего не понимала, только ощущала беспредельный ужас. Сердце колотилось невыносимо сильно, и я задыхалась. Наконец, осознав, что я в своей квартире и это был всего лишь сон, я встала и побрела на кухню. Включив свет, налила себе водки, села за стол и уставилась невидяще в белую дверцу холодильника. Пальцы дрожали, я никак не могла успокоиться.

«Мать Степана, когда я позвонила ей прошлым летом, сказала, что он уехал в Токио на год, — лихорадочно думала я. — Значит, он должен вернуться примерно через месяц, если, конечно, не продлит контракт. Ужас! Я как раз приеду из отпуска».

Я залпом выпила ледяную водку. Потом налила еще и пошла с рюмкой на балкон.

Дом, в который я недавно переехала, был сталинским. Я выбрала квартиру на четвертом этаже с огромной квадратной лоджией, напоминающей террасу, прикрытую высокой полукруглой аркой. Лиза устроила здесь что-то типа зимнего сада. У меня имелся даже маленький водоем, сложенный из натурального камня. Посередине располагался каскадный фонтанчик. Это также была идея Лизы. И я полюбила сидеть возле воды на пластиковом диване, плотно заложенном гобеленовыми подушечками. Обилие цветущих растений — здесь стояли горшки с розами, геранью, какой-то разновидностью вьюнка с очень крупными фиолетовыми колокольчиками — радовало глаз, а мелодичное беспрерывное журчание воды необычайно успокаивало. Июнь в этом году был сухим и жарким, ночи баюкали мягким ласковым теплом, и я часто засиживалась здесь допоздна.

Я уселась на диван и включила фонтанчик. Лиза придумала для него красивую разноцветную подсветку. Я смотрела на переливающиеся струйки и пила водку маленькими глотками. Цветы пахли тонко и сладко. На улице было достаточно тихо. Моя квартира располагалась недалеко от метро «Аэропорт», и этот район оказался спокойным и для Москвы, в принципе, малолюдным. Потом я уже сообразила, что он застроен в основном сталинскими домами, разделенными просторными дворами и широкими улицами. И именно это обусловливает его малолюдность. В так называемых «спальных» районах, густо заставленных высотками, плотность населения была, несомненно, намного выше.

Я постепенно расслабилась. Возвращаться в спальню не хотелось, и я улеглась прямо здесь, прикрывшись вязаным шерстяным пледом. Неожиданно вспомнила мой вечер с Акирой и невольно улыбнулась. Этот молодой мужчина был мне симпатичен и вызывал любопытство.

«Нужно обязательно встретиться с ним, когда я вернусь из отпуска», — подумала я и закрыла глаза.

Его пухлые постоянно улыбающиеся губы и живые блестящие глаза появились перед моим внутренним взором. Потом я вполне явственно ощутила прикосновение его мягких теплых пальцев. Я вздохнула и вытянулась на спине, слегка разведя ноги. Моя рука, словно сама, скользнула под плед. Но когда пальцы ощутили кудрявые волоски, я непроизвольно вздрогнула и резко их отдернула.

Проснулась я рано утром от громкого чириканья воробьев и вначале удивилась, почему я на балконе. Потом быстро села и потянулась. Фонтан все так же журчал, переливаясь побледневшей подсветкой. Я посмотрела на тонкие падающие струи и отчего-то рассмеялась. Настроение стало хорошим, захотелось немедленно что-то сделать, чтобы изменить жизнь к лучшему.

По натуре я была человеком действия и старалась всегда найти выход из какой-либо напрягающей меня ситуации. И это зачастую мешало. Позже я четко усвоила, что иногда правильнее пустить все на самотек и какое-то время плыть по течению, а не идти против.

Отсутствие секса из-за невозможности для меня заниматься им в последнее время начало очень раздражать и мешать в работе. Я прекрасно знала, что в обязанности гейши секс не входит, и никто меня к этому, в принципе, и не принуждал. Но господин Ито был прав. Во мне постепенно исчезало ики, эротическое обаяние. А что такое гейша без ики? Просто эстрадный исполнитель, если можно так выразиться.

Я понимала, что после пребывания в рабстве у меня развился вагинизм. Я посмотрела в словаре, что это «ненамеренное (бессознательное), судорожное сокращение окружающих вход во влагалище мышц при попытке совершения полового акта». Но у меня был так называемый вторичный вагинизм — безболезненные половые акты в прошлом, но невозможность их в настоящем по каким-либо причинам. Я-то прекрасно знала, по каким. И даже все-таки посетила врача, чтобы проконсультироваться. Но узнала только, что вторичный лечится намного сложнее и тут главное — устранить чисто психологические причины. Предложенный мне гипноз или поход к экстрасенсу не вдохновили. А медикаментозные средства врач сам советовал не принимать. И я поняла, что с этой проблемой должна справляться только сама.

Лиза оказалась в той же ситуации, что и я, и по этим же причинам. Но ее способ жить в гармонии с этой проблемой мне абсолютно не подходил. Я уже не могла быть госпожой.

«И все-таки в Тантре что-то, несомненно, есть, — подумала я, заходя на кухню и доставая заварочный чайник. — И для начала я должна, как рекомендовал Акира, погрузиться в себя, найти внутри собственного любовника».

Выпив чаю, я села на диван и открыла наугад недавно купленную книгу, которая называлась «Ворон — Мастер Дзэн: слова и дела мудрой птицы».

«Отдыхая вместе с остальными после дзадзэна однажды вечером, Филин спросил:

— Каков дух познания?

— Вопрошание, — ответил Ворон.

Филин вскинул голову и спросил:

— О чем же мне вопрошать?

— Хорошее начало, — сказал Ворон», — прочитала я и невольно улыбнулась.

— Так о чем же мне вопрошать? — сказала я вслух и захлопнула книгу.

И решила попытаться научиться медитировать. Еще из занятий с госпожой Цутидой я знала, что медитация — это способ остановить в себе поток мыслей, прервать хотя бы на время нескончаемый внутренний монолог. Госпожа Цутида рекомендовала этот способ, если видела, что ее гейши не могут сосредоточиться на работе и думают о всевозможных повседневных проблемах.

— Лицо гейши, — не уставала повторять она, — это утонченный прекрасный лик, притягивающий взгляд мужчины неземным видом, далеким от любых низменных забот. Улыбка на этом лице — это чувственная загадка, полная эротического обаяния. А весь облик гейши — это ожившее произведение искусства, не меняющееся столетиями и постоянно прекрасное.

Я четко усвоила эти каноны и даже как-то пробовала медитировать, чтобы вызвать соответствующий настрой, но у меня ничего не получилось. «Дзэн» в переводе означает «погружение в молчаливое созерцание».

И вот сейчас я решила повторить попытку. Я помнила, что лучше всего сидеть на полу, скрестив ноги, лицом к белой стене. Этот способ назывался дзадзэн — буквально «сидячий дзэн». Но в моей квартире белых стен не было. Поэтому я села на кухне лицом к своему огромному белому холодильнику. Опустив руки на колени ладонями вверх и максимально расслабившись, я погрузила взгляд в белоснежную поверхность и попыталась углубиться в себя, в то же время ни о чем не думая. Мне это никак не удавалось. Мысли без конца перескакивали с одной на другую. Только я пробовала гасить одну, на ее месте тут же появлялась следующая и чаще всего никак с предыдущей не связанная.

«Акира довольно симпатичен, у него такой проникновенный взгляд… Я вчера не успела заплатить за коммунальные услуги, надо бы сегодня зайти… Дзюбан был у меня. Куда он подевался?.. На лазоревом кимоно случайно прожгли сигаретным пеплом крохотную дырочку…» — проносилось в голове.

Я пыталась освободиться, сосредоточившись на белизне передо мной. И на какой-то миг мне все-таки это удалось. Ощущение показалось интересным. Пустота и тишина. Я повторила, и на этот раз мне удалось задержать полное отсутствие мыслей на более длительный срок. Я ощутила странную легкость в верхней части тела. Зато нижнюю почувствовала более тяжелой. А низ живота, мне показалось, содержит какой-то неподвижный ком, который неприятно давит изнутри.

Когда я встала, то ощутила легкое головокружение. Потом мысли прояснились. И мне захотелось встретиться с господином Кобаяси. Уж и не знаю, почему. Возможно, мое подсознание таким образом искало решение мучающей меня проблемы.

Я вновь открыла книгу и прочитала:

«Однажды вечером Ежиха спросила:

— Какое место занимает честь в поисках просветления?

— Чтобы быть настоящей Ежихой, нужно старение, — ответил Ворон.

— Да ладно, достопочтенный. Неужели мне достаточно быть собой? — спросила Ежиха.

— Для всех остальных, — ответил Ворон».

Я легла на диван и закрыла глаза.

«А ведь верно, — подумала я, — зачем так истязать себя? Нужно просто всегда оставаться собой. И решение проблем придет само».

На душе стало легко, я улыбнулась и открыла глаза.

«А вот с господином Кобаяси нужно встретиться непременно! Буду доверять своим внутренним ощущениям».

Я встала, открыла книжный шкаф и нашла тетрадь с лекциями Сайюри, которые записывала, когда проходила теорию сексуальных отношений. Сайюри, молодая японка, обладающая живым умом и добродушным нравом, дала мне основные особенности, я бы сказала, национального секса. Перелистывая толстую общую тетрадь в поисках лекции о шибари, я невольно задержала взгляд на традиционных названиях и с интересом перечитала этот раздел:

«Совокупление — «умащивание птички в гнезде».

Феллатио, или оральная стимуляция мужских гениталий, — «кручение стебелька». Куннилингус, или оральная стимуляция женских гениталий, — «поиск зернышка».

Совокупление сзади — «разрезание дыни».

Взаимная мастурбация — «смешение росы».

Эрекция — «дерево плоти».

Лобковые волосы — «черный мох».

Поза 69 — «бутон к бутону».

Оргазм — «лопающийся фрукт».

Бисексуал — «обращающийся с двумя мечами».

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

Гейши часто создавали скандальные ситуации, ведь им поневоле приходилось соперничать с куртизанками. Гейши-мужчины заводили бурные романы, не дававшие проститутке полностью отдаваться своим платным клиентам. Они громко декламировали любовные стихи известных поэтов и свои собственные, постоянно напивались до скотского состояния, ругали, часто нецензурно, клиентов и своих возлюбленных. Хозяином чайных домов частенько приходилось их бить, чтобы поставить на место.

В 1779 г. было принято решение о регистрации и лицензировании гейш обоих полов. Господин Сёроку, который содержал дом Дайкоку-я, стал главным над всеми гейшами и получил титул Директора Института Гейш. Им были предприняты попытки удержать гейш от нарушения прав проституток в «веселых кварталах».

Гейши-мужчины, составлявшие отдельный класс, назывались хокан. Они постоянно забавляли гостей пением, танцами и сальными шутками типа: «У него широкое седалище». Многие были с гомосексуальными наклонностями. Они искусно пользовались веером. Танцы их часто были непристойными, они по просьбе гостей могли раздеться догола.

Хокан из Ёсивара, известные как отоко-гэйся, ценились намного ниже, чем гейши — женщины. Их обычно приглашали, когда гости были уже сильно пьяны и требовали чего-нибудь необычного. Тогда хокан позволяли им рассматривать свое «дерево плоти».

Официально правительство сёгуната регистрировало хокан как «носильщиков на набережной» (дотэ-нинсоку). В некоторых районах они числились как мойщики и ассенизаторы. Но некоторые из них были хорошо образованны и могли поддержать беседу о литературе и искусстве. После 1800 года профессия гейши стала исключительно женской, и многие хокан открыто признали себя гомосексуалистами. Их называли яро.

Хотя время от времени принимались законы против гомосексуализма, он все равно имел место, причем даже в среде высших чиновников и богатых меценатов. Мужчины надевали женский наряд и даже имитировали прически куртизанок — хёгомагэ.

Яро выпускали на лоб длинную прядь волос, называвшуюся маэгами. Это было их отличительным знаком. Они собирались в основном в театре Кабуки. Миловидные мальчики играли там все женские роли.

Когда вышло постановление, запрещавшее появление актеров в компаниях, тут же появилась петиция влиятельных заинтересованных лиц, и актеры вернулись. Но им было приказано брить волосы выше лба, поскольку длинные пряди считались излишне сексуальными. Актеры, игравшие женские роли, поневоле стали обвязывать свои обритые лбы полотенцами цвета лаванды, и на любой японской гравюре, где мы видим прелестную девушку с таким покрытием, изображен, в этом нет никакого сомнения, актер — мужчина.

Гомосексуальные публичные дома возникли в районе Нэгимати в Эдо и были известны как «детские дома» (Кодомо-я). Мальчики, работавшие там, умели петь, танцевать и читать стихи, и многие из них впоследствии стали актерами — исполнителями женских ролей.

Яро открыто демонстрировали свои наклонности. Наряду с гравюрами с изображениями знаменитых куртизанок, гейш и актеров стали появляться и портреты популярных яро. Часто эти портреты сопровождал текст об их привычках, достоинствах и истории жизни.

Когда до отъезда оставалось три дня, господин Ито пригласил меня на прием в свой загородный дом. Я с радостью согласилась.

— Хотелось бы видеть вас в полном составе, — заметил он к моему удивлению.

После его критики в адрес моих девушек слышать это было немного странно.

— Но ведь вы… — начала я и осеклась.

Господин Ито ждал продолжения с лукавой улыбкой. Видя, что я молчу, он сказал:

— Сакура и Идзуми красивы, изящны и воспитанны. Я позволил себе в прошлый раз сделать замечания, но лишь для того, чтобы подтолкнуть тебя к дальнейшему росту.

— Мы много репетировали в последнее время, — ответила я и слегка покраснела.

— Вот и оценим, — засмеялся он.

Прием был организован в обычном стиле господина Ито. Он предпочитал, чтобы все чувствовали себя удобно и комфортно. Огромная гостиная на первом этаже была обставлена по-европейски. Стол для таких приемов, как всегда, накрывали шведский, но наряду с привычными блюдами выставлялись и традиционно японские. Гости съехались в особняк к шести вечера. Мы были уже наготове, в кимоно и гриме. Я выбрала для этого вечера кимоно трех цветов: синего, красного и белого. Когда смешливая Идзуми увидела их лежащими на диване, то хихикнула и спросила:

— Мы что, будем символизировать российский флаг?

Мне такое сравнение в голову не приходило, и я рассмеялась от неожиданности ее ассоциации.

Вообще-то в Японии выбор кимоно — важное дело. И каждый рисунок подбирается в соответствии с временем года и целью мероприятия. Но мне постоянно хотелось экспериментировать. Застывшие на века японские традиции иногда раздражали. И я частенько руководствовалась собственным настроением и восприятием. Вот и сейчас мне казалось, что получилось очень удачно. Невысокая хрупкая черноволосая Идзуми была одета в кимоно красного цвета с тонким узором из мелких переплетающихся зеленых листочков. Голубоглазая, обладающая более пышными формами Сакура — в белое с нежно-розовыми цветами вишни, а я была в синем кимоно, расписанном яркими летящими бабочками. Наше появление вызвало, как всегда, всеобщее удовольствие. Нас даже стали приветствовать аплодисментами.

Я увидела среди присутствующих господина Кобаяси и решила, что сегодня же поговорю с ним. Он, когда мы появились, задержал на моем лице внимательный взгляд, но затем отвернулся и начал беседовать с одним из гостей. Но через какое-то время господин Кобаяси сам подошел ко мне.

— Ты, как всегда, восхитительно выглядишь, Аямэ, — тихо сказал он.

— Спасибо, — также тихо ответила я и опустила густо подкрашенные ресницы, прикрыв улыбку веером.

— Я слышал, ты уезжаешь, — продолжил он.

— Да, но ненадолго, — ответила я и, увидев, что его бокал практически пуст, подошла к столу и взяла керамический кувшинчик с абрикосовым вином.

Именно его пил господин Кобаяси. Он спокойно наблюдал за мной. Но его глаза блестели. Я подлила ему вина.

— Аригато, — неожиданно по-японски поблагодарил он.

— На здоровье, Кобаяси-сан, — с улыбкой ответила я.

— Ты останешься до конца? — спросил он, отходя к окну.

Я последовала за ним. Господин Кобаяси повернулся лицом к стеклу и замер, созерцая густую листву сирени с темными точками от только что начавшегося дождя. Ветер шевелил ее, дождь становился все сильнее, и скоро она блестела в падающем на нее из окон свете, целиком покрытая влагой.

— Погода испортилась, — сказала я, вставая рядом с ним.

— Да, возвращаться ночью в такой дождь неразумно, — заметил он.

Потом обернулся в зал и чуть прищурился. Через секунду господин Кобаяси вновь начал смотреть в окно.

— Странно устроен наш мир, не находишь? — неожиданно спросил он.

И, не дождавшись ответа, продолжил:

— Тонкое стекло отделяет яркий свет, шум, музыку, голоса, яркие одежды и ароматы духов от полумрака, шороха дождя, влажных запахов травы и цветов и… одиночества.

Я с легким удивлением посмотрела на его четкий профиль. Господин Кобаяси отпил вино, потом развернулся ко мне и весело улыбнулся.

— Я задержусь до завтра, — сказала я и тоже улыбнулась.

— Вот и отлично, Аямэ. Я тоже планирую уехать только завтра.

Часть гостей не побоялась непогоды и покинула прием поздно ночью. Сакура и Идзуми тоже упросили меня отпустить их. Тем более нашлось много желающих подвезти. Но в интересах бизнеса было неразумно показываться гостям вне образа, поэтому они поехали на нашей служебной машине. А я осталась. Господин Ито отвел мне знакомую комнату, в которой я обычно жила, когда приезжала сюда.

Ночью меня разбудил тихий стук в дверь. Я приподняла голову и сонно спросила:

— Кто там?

Когда увидела округлый невысокий силуэт в проеме раскрывшейся двери, то машинально натянула простыню до подбородка.

— Разреши хотя бы просто полежать с тобой, Таня, — прошептал господин Ито, забираясь ко мне в постель.

Я молча вздохнула и пододвинулась.

— Но если тебе неприятно, то я уйду, — сказал он, устраиваясь на самом краю.

Я замерла, пытаясь понять, что чувствую. Но все внутри меня спало, тело было расслабленным, мысли туманными. К тому же господин Ито всегда вызывал во мне исключительно положительные эмоции. Он молча ждал, что я отвечу. Но я только придвинулась к нему и прижалась головой к полному мягкому плечу, закрыв глаза. Он не шевелился, и я через какое-то время задремала.

Очнулась от ощущения чего-то твердого, упирающегося мне в обнаженное бедро. Я вздрогнула и открыла глаза. Господин Ито лежал на боку, плотно придвинувшись ко мне, одна его рука покоилась на моей талии, а живот прижимался к бедру. Я ощутила, как его вставшее «дерево плоти» давит на мою кожу. Скосив глаза, я увидела, что господин Ито не спит и напряженно на меня смотрит.

«Бедный возбужденный колобок, — подумала я и невольно улыбнулась. — Тяжко же ему приходится. Может, «покрутить стебелек»?»

Я скользнула вниз и, найдя губами уже влажную головку, осторожно облизала ее. Господин Ито вздохнул, шумно втянув воздух через сжатые зубы, и положил руки на мою голову, слегка прижимая ее. Я глубоко взяла в рот и начала сосать. Через какое-то время почувствовала, что его «фрукт» вот-вот «лопнет», и ускорила темп. Но господин Ито в этот момент раздвинул мои ноги и быстро «нашел зернышко». Я вздрогнула и хотела попросить, чтобы он этого не делал, но мой рот был занят. Поэтому я максимально расслабилась и продолжила сосать, сосредоточившись на своих ощущениях. Господин Ито, видимо, помня о предыдущей неудачной попытке, ограничился только клитором и старался не касаться влагалища даже носом. Тем более поза «бутон к бутону» легко позволяла избежать этого. Кончик его языка обводил кругами мое «зернышко». Потом он мягко обхватил его губами и начал очень нежно оттягивать, посасывать и покусывать. Влагалище, как только господин Ито коснулся меня, привычно сжалось. Но спазм был слабым, и возбуждение не исчезло, а странным образом сосредоточилось только на клиторе. Мне казалось, что между ногами появилась жгучая точка, своеобразный сгусток энергии, сияющий маленькой звездочкой чуть ниже моего лобка. Член, заполняющий мой рот и пульсирующий от напряжения, также невыносимо возбуждал. И в тот момент, когда «фрукт лопнул» и сперма потекла мне в горло, моя жгучая точка резко раскрылась и выплеснула энергию. Я почувствовала с невероятным облегчением, как влагалище тоже раскрылось и отдало свой сок. Но господин Ито сдержался и не стал его слизывать, видимо, все еще опасаясь негативной реакции, возникающей от прикосновения.

Я проглотила сперму, потом мягко освободилась от объятий господина Ито и пошла в ванную.

О мое сердце,

Что делать нам остается?

Горные розы

Уже, увядая, поблекли,

И подымается буря.

Минамото Санэтомо

Утром я проснулась рано и чувствовала себя прекрасно, как никогда. И это, видимо, отражалось на моем лице. За завтраком, к которому я вышла в своем обычном облике, господин Ито периодически задерживал на мне взгляд с плохо скрываемым восхищением. Кроме нас за столом присутствовал только господин Кобаяси. Остальные гости все еще спали.

После ненастной дождливой ночи небо очистилось и сияло яркое солнце. Завтрак накрыли в столовой. Я сидела лицом к огромному окну и невольно любовалась хорошо промытым, ослепительным в своих ярких чистых красках июньским утром.

— Таня сегодня просто вся светится, — заметил господин Кобаяси, когда нам принесли чай.

— О да! — радостно подхватил господин Ито. — Она напоминает отражение солнца в спокойной воде озера Окутама.

Я опустила ресницы и улыбнулась одними уголками губ. Необычайная легкость и, я бы сказала, лучезарность заполняли меня. Во мне словно ожила замершая на какое-то время энергия, она засияла внутри и принесла радостное умиротворение. Я поняла, что путь, нащупанный мной вчера, скорее всего, правильный. Не нужно полностью исключать секс из своей жизни, как я делала это раньше. Ведь и для моего нынешнего состояния существуют какие-то приемлемые способы. И, возможно, именно таким образом, шаг за шагом, я смогу избавиться от проблемы.

— Какие у вас на сегодня планы, друзья мои? — спросил после очень продолжительной паузы господин Ито.

— Я хотел бы просто погулять по окрестностям. Погода изумительная, — ответил господин Кобаяси и посмотрел на меня.

— Мне все равно, — ответила я. — Любое ваше предложение приму с радостью.

— Я планировал с оставшимися гостями совершить прогулку на катере по водохранилищу, — задумчиво произнес господин Ито. — Не желаете ли присоединиться?

Но господин Кобаяси отрицательно покачал головой. Я глянула на него и ничего не ответила.

После обеда гости во главе с господином Ито отправились на водохранилище. В последний момент я решила остаться. Не хотелось находиться в шумной пьяной компании. Господин Ито планировал высадку в подходящем месте.

— Поедем, Таня, — просящим тоном сказал он, когда зашел перед отъездом в мою комнату. — Я решил угостить вас шашлыками из осетрины и кальмаров. Это очень вкусно, тебе понравится. И потом тебе полезно поплавать и позагорать.

— Извините, Ито-сан, мне хочется просто отдохнуть, — немного капризно ответила я.

А сама думала только о господине Кобаяси.

Просыпающаяся чувственность искала новых путей. Я вновь и вновь вспоминала сеанс шибари, четкие быстрые движения Мастера, шершавое прикосновение веревки к обнаженному телу, легкое сдавливание, словно многочисленные пальцы обхватывали меня и сжимали в длительной непрекращающейся ласке. Особенно меня привлекали воспоминания о бесконтактном оргазме, который я в тот раз испытала. Я кончила просто от обвязывания меня веревкой. Мастер не касался моих «яшмовых ворот» даже ею.

«И это для меня сейчас идеально», — думала я.

Вчерашний оргазм от языка господина Ито разительно улучшил мое состояние. И я решила, что, чем больше оргазмов я буду испытывать, тем легче будет моей психике вспомнить, как это божественно прекрасно, и, наконец, прийти в норму.

Когда гости во главе с господином Ито уехали, я вздохнула с облегчением и приняла душ. Затем накинула на еще влажное тело синее шелковое платье, расписанное ярко-алыми, желтыми и белыми абстрактными узорами и сшитое в виде квадрата с отверстиями для головы и рук, и спустилась в сад.

Послеполуденное солнце ослепительно золотым светом заливало сочную зелень деревьев, пестрые цветочные клумбы, аккуратные газоны с ярко-зеленой, постоянно выравниваемой садовником короткой травой. Я сбросила деревянные сабо на высокой танкетке и пошла босиком. За особняком в глубине сада, я знала, находился застекленный павильон, и я направилась туда. Увидев прозрачную стену, густо увитую резными листьями дикого винограда, я пошла вдоль нее до входа. Оказавшись возле полукруглой арки, за которую цеплялись вьющиеся розы, заглянула внутрь. Лучи света, падающие через застекленный потолок и заполняющие павильон, казались мягкими и золотисто-туманными полосами. Там, где они проходили через плети винограда, их словно рассекали беспрерывно движущиеся тени, которые потом ложились на деревянный пол узорчатыми пятнами.

Посередине находился длинный деревянный стол, почти полностью заваленный различными цветами. Господин Ито любил украшать свои приемы композициями икебана. Но цветов на них уходило обычно немного. Кроме этого он всегда дарил при отъезде гостям маленькие изящные букеты.

Возле стола стоял господин Кобаяси в коротком хлопчатобумажном кимоно кофейного цвета и внимательно изучал ветку полностью распустившейся тигровой лилии яркого оранжевого цвета. Когда я появилась в проеме арки, он замер с широко раскрытыми глазами.

— Замри, дорогая, — быстро произнес он.

И замер сам, так и не опустив руку с зажатой в ней лилией.

Я остановилась и с улыбкой смотрела на него. Мои распущенные волосы шевелил ветерок, и, так как солнце освещало меня сзади, я видела свою тень на полу и ореол колышущихся волос.

— Никогда не видел более совершенной картины, — тихо сказал господин Кобаяси. — Прекрасная девушка, воплощение самой Юности, замершая в проеме солнечного света, очерченном аркой из зеленых листьев и выглядывающих из них еще не распустившихся бутончиков роз.

Он положил лилию на стол и зачем-то поднял голову к потолку. Я невольно проследила за его взглядом и тут только заметила, что за толстую потолочную балку закинуты скрученные жгутом веревки. К их концам была прикреплена большая плоская ваза, из которой свешивались пышные соцветия розовой герани.

— Уехали все гости? — спросил господин Кобаяси странным тоном.

И сердце мое забилось быстрее.

— Да, — ответила я, подходя к столу.

Я взяла крупную темно-бордовую розу, невольно укололась об острые шипы и вскрикнула, но розу не выпустила.

— Больно? — спросил господин Кобаяси, подходя ко мне.

Я промолчала, опустив ресницы. Он осторожно взял розу из моих пальцев, вернул ее на стол и слизнул капельку крови, выступившую на подушечке моего мизинца. Прикосновение его влажного языка заставило меня вздрогнуть. Господин Кобаяси заглянул мне в глаза и задержал взгляд, не выпуская моей дрожащей руки.

— Ты наблюдала когда-нибудь, как стрекоза раскачивается на колеблемой ветром травинке, пытаясь удержаться? — неожиданно спросил он.

Я задумалась и улыбнулась. Конечно, особенно в детстве в деревне я наблюдала такую картину не раз.

— Хотела бы почувствовать, что чувствует в этот момент стрекоза? — продолжил он.

— А она разве этим наделена? — засомневалась я.

— Все живое наделено, — спокойно ответил господин Кобаяси. — Чувствует даже эта роза, о которую ты сейчас укололась. Или это роза уколола тебя? — задумчиво спросил он.

Я отодвинула цветы и села на стол, свесив ноги и побалтывая ими. Потом опустила взгляд, чтобы скрыть волнение, неожиданно охватившее меня.

— Знаешь, мне иногда приходит на ум сравнение шибари с икебана, — тихо проговорил господин Кобаяси.

И я подняла голову, прямо посмотрев ему в лицо.

— На это сравнение, — продолжил он, — меня наталкивает сам процесс создания обвязки. Руки и ноги, словно лишние стебли и листья, «заламываются», заводятся, создавая определенную линию. И тем самым тело модели, словно цветочная композиция, приобретает нужную форму. При помощи различной степени натяжения, узлов, расположенных в нужных местах, прорабатываются детали композиции, делая ее законченной и совершенной.

— Наверное, интересно почувствовать себя прекрасной композицией, включающей в себя несколько разных цветов, — тихо сказала я.

— А мне интересно создать ее, — в тон мне проговорил господин Кобаяси и, легко подхватив меня за талию, снял со стола. — В японской культуре группа всегда более ценна, чем индивидуумы, ее составляющие, — серьезно сказал он.

— Я знаю, — ответила я и ясно ему улыбнулась. — Вы хотите сказать, что мы с вами — группа?

— Именно, — ответил он и, к моему удивлению, вспрыгнул на стол. — И не важно, что нас всего двое. Рост взаимного уважения партнеров, согласно Дзэн, и составляет ценность, превращающую группу в нечто большее, чем все ее члены по отдельности, — продолжил он.

Я увидела, как господин Кобаяси пошел по столу, осторожно переступая цветы, и остановился возле свисающей вазы с розовой геранью. Он медленно раскачал ее, внимательно наблюдая за амплитудой. Потом снял и поставил на стол. Герань при этом запахла настолько сильно, что даже до меня донесся ее острый специфический аромат.

— А ты сомневаешься, что они чувствуют, — заметил господин Кобаяси. — Ведь я не коснулся цветов руками. Но они усилили свой запах во много раз.

— Да, я тоже обратила на это внимание, — сказала я и подошла к вазе.

— Сейчас я сниму ее на пол, — быстро проговорил он. — Посмотри, какое отличное кольцо!

Я подняла голову. Господин Кобаяси держался руками за довольно толстое металлическое кольцо, покрашенное в темно-зеленый цвет, которое висело на веревках, подвешенных к потолочной балке. Именно оно и держало раньше вазу. Он вдруг лег животом на это кольцо и начал медленно раскачиваться, чему-то улыбаясь.

— Стрекоза примерно чувствует это же самое, — пробормотал он и рассмеялся.

Его вид в кимоно с развевающимися краями был забавным, и я тоже начала смеяться. Но вот край одной полы при резком движении отлетел в сторону, и я неожиданно увидела, что член эрегирован. Жар охватил меня, и проснулись вполне определенные желания. Я опустила глаза и замерла.

Господин Кобаяси спустился со стола, снял вазу и отнес ее в угол. Я с удивлением наблюдала, как он легко справился с этим. Ваза была большой и, судя по виду, тяжелой. Он подошел ко мне и встал напротив. Я подняла ресницы. Желание нарастало.

«А ведь он в отличие от господина Ито не в курсе моей проблемы», — подумала я и отчего-то испугалась.

— Цветок особенно красив в пустом пространстве, — медленно проговорил господин Кобаяси. — Подвешивание — важная часть шибари, потому что позволяет поместить модель в пустое пространство, подобно цветку. И этим открыть новые грани ее красоты. Ты хотела бы? — тихо спросил он.

«А почему бы и не попробовать?» — подумала я.

И молча кивнула. Господин Кобаяси улыбнулся и пошел в угол павильона. Там стояли шкафчики с различными садовыми инструментами, лейками и прочим. Я увидела, что он несет моток обычной пеньковой веревки.

— Отлично, — пробормотал он, поглаживая ее пальцами. — Натуральная и шершавая. Ты разденешься?

Я молча скинула платье и осталась обнаженной.

— О! — воскликнул он, и его глаза загорелись. — Ты стала еще прекраснее! Короткий совет, — добавил он и медленно обошел вокруг меня, не спуская глаз, — воспользуйся одним из правил Йоги: в любых положениях шея и лицо должны оставаться полностью расслабленными, чтобы ум не участвовал в работе тела, а наблюдал за ним со стороны.

— Хорошо, я постараюсь, — тихо сказала я и добавила после небольшой паузы: — Мастер.

Даже оставаясь обнаженной, я чувствовала себя в этом пространстве, залитом мягким светом и заполненном цветами, совершенно естественно и комфортно. Я доверяла Мастеру и стремилась к новым ощущениям. Он взял пояс от своего кимоно и провел им по моим плечам. Я замерла под этой ненавязчивой лаской. И приготовилась к дальнейшему. Но Мастер запрыгнул на стол и протянул мне руку. Я последовала за ним.

Остановившись возле кольца, я огляделась. Оказавшись на более высоком уровне, я заметила, что все вокруг выглядит несколько иначе. Мой взгляд скользнул по поверхности стола, усыпанной цветами, которые теперь оказались у меня под ногами, по проему арки, который стал теперь ниже и как будто меньше, по прозрачному потолку, приблизившемуся и словно опустившему ниже голубое безоблачное небо. Потом я посмотрела на Мастера, стоявшего рядом, и поняла, что он остался неизменным. И это как-то сблизило с ним, словно в изменившемся мире я встретила что-то привычное и от этого родное. Я сделала шаг к нему, и он нежно обхватил меня за талию. Мои мгновенно вставшие соски уперлись в хлопковую ткань кимоно, я почувствовала, как его пальцы скользят вниз по моему ждущему телу и вместе с их теплом скользит шершавая поверхность веревки.

— Я не буду сегодня связывать твои руки, — прошептал Мастер, обхватывая веревкой мою талию. — Пусть они свисают свободно, словно длинные листья.

Он сделал корсет. Веревка обхватывала грудь, проходила между ног и ягодиц, сжимала талию. Я была уже мокрая и изнывала от вполне отчетливого и сильного желания. Правда, когда Мастер натянул веревку между, моих нижних губок, влагалище на миг непроизвольно сжалось. Я слегка вздрогнула, и он тут же, почувствовав, ослабил натяжение в этом месте. Закончив обвязку, Мастер отошел на шаг назад и окинул меня горящим взглядом. Я стояла спокойно, с наслаждением ощущая мягкие обхваты веревки, казавшейся сейчас теплой. Мастер смотрел на меня, находясь чуть в отдалении, а мне казалось, что веревка на моем теле — его материализовавшаяся ласка, которая длится и длится. И это сводило меня с ума. Я с трудом сдерживала шумное дыхание. Мне безумно хотелось активного физического контакта. Процесс обвязки, как и в прошлый раз, оказался самой лучшей любовной прелюдией.

Мастер подошел к колесу и перевязал его, создав внутри звезду. Потом легко подхватил меня и положил спиной на эту звезду.

— Я не хочу подвешивать тебя в традиционном стиле, — прошептал он, — так как ты не готова. Но и так тоже хорошо.

Я лежала спиной на веревочной звезде, моя голова свешивалась за край кольца, распущенные волосы свободно свисали. Я почувствовала, как Мастер разводит мои колени, веревка чуть сдвинулась и придавила шершавой поверхностью клитор. Я застонала и развела ноги шире. Кольцо при этом движении начало раскачиваться, но Мастер остановил его. Я почувствовала, как он поднимает мою левую ногу и привязывает ее за щиколотку к одной из веревок, на которых висело кольцо. Правую ногу он опустил вниз, оставив ее свободной. Но все равно мое влагалище из-за поднятой и зафиксированной ноги оказалось открытым, и это вызвало новый прилив возбуждения.

Когда я решилась на этот сеанс, то очень боялась именно момента связывания. После пребывания в рабстве малейшее ограничение свободы вызывало шок. Но пока все шло превосходно. Мастер непостижимым образом чувствовал тончайшие нюансы моего настроения и следовал им. Никакого давления, никакого навязывания своей воли не было с его стороны. Мне казалось, что чьи-то руки просто исполняют мои невысказанные и порою даже не осознанные желания.

Я почувствовала, как что-то прохладное коснулось моей связанной щиколотки, но смотреть не хотелось. Мастер явно привязал это к моей ноге, и оно слегка задевало кожу в нескольких местах.

«Это же длинная плеть вьюнка», — осенило меня, и я тихо засмеялась.

— Ты превращаешься в настоящее произведение искусства, — мягко произнес Мастер. — Осталось добавить несколько штрихов.

Я увидела, как мимо моего лица проплывают стебли вьюнков, которые Мастер берет со стола. И скоро вьюнки мягко обвили мое тело не хуже веревки. На мою грудь и живот Мастер положил, судя по запаху, соцветия герани. Потом он оставил меня.

Я лежала, слегка раскачиваясь и упиваясь странными ощущениями. Мое подвешенное в пространстве тело я четко чувствовала благодаря шершавому обхвату веревок и нежному касанию вьюнков. Моя грудь и живот были словно одеты в плотные соцветия герани, и из-за этого ничем не прикрытое раздвинутое влагалище, пересеченное только узкой веревкой, казалось преувеличенно большим и выпирающим в пространство. И этот акцент на него невыносимо будоражил.

И вот я почувствовала, как пальцы касаются его, и застыла в ожидании. Но Мастер только завел веревку за одну из губок и этим полностью обнажил вход. Я уловила резкий запах герани, затем короткий и тонкий стебелек вошел во влагалище, и прохладные нежные лепестки коснулись моих горячих набухших губок. Видимо, Мастер, украсил мои «яшмовые ворота» соцветием розовой герани.

И этого оказалось достаточно. Судорога побежала волной по животу, за ней еще одна и еще. Мастер придержал качнувшееся кольцо, потому что мое тело изогнулось в немыслимо остром оргазме. Потом судорога пробежала снова и снова. Словно что-то взорвалось внутри моего живота, и тяжесть, постоянно давившая меня изнутри, исчезла. Я вскрикнула и на миг потеряла сознание. Очнулась от быстрых касаний прохладных пальцев. Мастер перерезал веревку, держащую мою ногу за щиколотку, и, осторожно взяв меня на руки, снял с кольца. Я дышала тяжело, возбуждение от его объятия накатило с новой силой. Он глубоко заглянул в мои затуманенные глаза и бережно опустил на стол, прямо на смятые, остро пахнущие цветы. Я застонала и закрыла глаза. Веревка между моих ног отодвинулась, и я ощутила, как твердый и длинный член входит в меня до отказа…

Из тетради лекций Сайюри:

В Средние века существовало боевое искусство ходзёдзюцу — особая техника связывания противника. Кроме того, были распространены пытки с использованием верёвки. В мирную эпоху Эдо приемы ходзёдзюцу применялись к заключенным. Но к концу XIX века во времена реставрации Мэйдзи эти навыки постепенно отмерли. При этом важно отметить, что никаких свидетельств о применении ходзёдзюцу в эротических целях не имеется.

Как и любая школа боевого искусства, ходзёдзюцу имело разные направления и стили. Каждый мастер разрабатывал свои особые отличительные методы вязания узлов, рисунок наложения витков на тело, положение конечностей при фиксации, по которым его можно было опознать, а также понять, кем является связанный: вельможей, воином, крестьянином или разбойником.

В Японии в настоящее время существуют две различные школы шибари. Последователи традиционной школы полагают, что основной целью является путь (как процесс и как стиль жизни) преодоления женщиной боли, дискомфорта, унижения и эротического возбуждения. При этом эротическое возбуждение не выделяется из множества ощущений. Последователи авангардной — выносят эротический эффект на первый план и рассматривают другие аспекты как вспомогательные.

Одним из первых, кто, не стесняясь, заявил о шибари миру, был художник по гравюрам (а одними из классических сюжетов гравюр укиё-э были изображения преступников) Сеию Иго. Он решил заменить в своих произведениях воров и убийц на связанных женщин. Этим он и занялся вскоре после Первой мировой войны. Правда, он свои модели не рисовал, а фотографировал. Стилистика Сеию Ито (связанная страдающая женщина) получила известность в первой половине 50-х благодаря эротическим журналам Kitan Club и Uramado. В 1961 году Ито умер, примерно тогда же журнал Uramado был закрыт цензурой.

В 1965 году в Токио в помещении танцкласса сорокалетний Осада Эикити провел первое публичное шибари-шоу. Известно, что Осада родился в префектуре Тотиги, это недалеко от Токио, а учился в университете Хосеи в Токио. Учеником или последователем Сеию Ито он не был — не известно вообще, были ли у того ученики. Но именно Осаде мы обязаны тем, что искусство шибари вышло за пределы Японии. Он на протяжении многих лет показывал шибари со сцены частных клубов и стрип-театров. Отработав дней десять на одной площадке, перебирался на следующую. Собственно, этими выступлениями Осада-сэнсэй и стяжал себе славу. Коронным номером Осады была одновременная работа с двумя моделями, которых он связывал с такой скоростью и изяществом, что движения его напоминали полет, чем, разумеется, не преминули воспользоваться составители рекламных буклетов, окрестившие Осаду «Мастером летающей веревки». А веревки были яркими, разноцветными: Осада отказался от традиционной пеньки в пользу более броских синтетических веревок. В промежутках между шоу Осада проводил съемки, писал в садомазохистских изданиях, проводил семинары. Осада-сэнсэй ушел со сцены в 1989 году. Через два года его разбил инсульт, и он на несколько месяцев оказался прикован к постели. Для реабилитации он решил вернуться к любимому занятию. У него это получилось. Осада встал с постели, набрал необходимую физическую форму и даже вновь начал выступать на сцене. Правда, конечно, не с такой интенсивностью, как в лучшие годы.

Свиток третий

Колокольчик, раскрывшийся к солнцу

У самой дороги

Чистый бежит ручей.

Тенистая ива.

Я думал, всего на миг, —

И вот — стою долго-долго…

Сайгё

Мы чуть не опоздали на поезд. И все из-за этого оболтуса Тимура. У меня с утра были дела в агентстве. И я решила, что возьму сумку с вещами, чтобы поехать на вокзал, не заезжая домой. Тим сказал по телефону, что тоже придет в агентство, потому что квартира его новой мадам находилась неподалеку. Поезд отправлялся в пять вечера, и я наказала Тиму быть не позже четырех.

К трем я проверила все дела, оставила план работы для Сакуры и Идзуми и еще раз поговорила с Лизой насчет организации чайной церемонии.

— Посмотри нужную литературу, — советовала я, идя в репетиционную, — подбери соответствующую посуду, продумай интерьер. И вообще, — я остановилась в дверях и посмотрела на нее немного беспомощно, — ты остаешься за меня, так что будь на высоте.

— Ну, чего ты так переживаешь? — улыбнулась Лиза. — Идем лучше чаю выпьем. А то на тебе лица нет.

— Но я хотела еще раз прикинуть, что где расставлять, — сказала я.

— Идем! — потянула она меня за рукав. — Сама справлюсь!

Мы устроились в моем кабинете. Лиза купила вкусные слоеные пирожки.

— А как Павел Николаевич? — поинтересовалась я, наливая чай.

— Скоро выпишут, — усмехнулась она. — Я ему сказала: «Попробуй не выздоровей, узнаешь, что будет!». Он тут же испугался и быстро пошел на поправку.

— Ох, Лиза! Чем же все это закончится?

— Прекрати, Танюшка! Есть чудный анекдот. «Доктор: — Вы страдаете половыми извращениями. Пациент: — Что вы, доктор! Я ими наслаждаюсь!»

Лиза задорно засмеялась.

— О чем я и говорю! — грустно сказала я.

— Что-то Тим задерживается, — перевела она разговор на другую тему.

— Да? — тут же заволновалась я.

— Ага, уже пятый час, — сообщила Лиза.

Я вскочила, подхватила сумку и пошла к выходу.

— Да подожди ты! — рассердилась Лиза. — У него ведь сотовый есть. Позвони!

— Позвони сама, — на ходу проговорила я.

Выйдя из офиса, я увидела, что наш шофер уже стоит возле машины и вопросительно на меня смотрит.

— Двадцать минут пятого, Татьяна Андреевна, — спокойно проговорил он. — А вдруг пробки?

— Да-да, Николай, — пробормотала я, вглядываясь в даль улицы. — Сейчас должен подойти еще один человек.

— Он «отключен или вне зоны действия», — сказала появившаяся в дверях Лиза.

— Черт бы побрал! — громко сказала я, подходя к машине.

Шофер открыл багажник и закинул мою сумку.

— Ну что, едем? — спросил он. — До Казанского, конечно, не так и далеко, но сами понимаете…

И в этот момент я увидела быстро идущего, улыбающегося Тимура. Следом за ним семенила на высоких каблуках какая-то явно рассерженная женщина, на вид лет под шестьдесят. Мы замерли. Когда они приблизились, я сурово глянула на Тима.

— Знаю, знаю, — весело сказал он и улыбнулся еще шире. — Я готов!

Тут только я обратила внимание, что из блондина он превратился в шатена. Его васильково-синие глаза сияли, лукаво поглядывая на нас.

— Рыжик, милый, может, ты нас все-таки представишь, — пролепетала, чуть задыхаясь, его спутница.

— Рыжик?! — прошептала мне на ухо Лиза и тихо прыснула.

— Отстань ты от меня! — неожиданно злобно зашипел он и выдернул руку из ее цепких пальцев. — Мы и так из-за тебя опаздываем!

Я увидела, как губы женщины задрожали, а большие светло-голубые глаза наполнились слезами.

— Извините, — быстро проговорила я, — но мы действительно опаздываем. А поезд, сами понимаете, ждать не будет!

Я расцеловалась с Лизой и села на переднее сиденье. Через секунду Тим забрался на заднее. Когда мы поехали, я обернулась и увидела Лизу, машущую нам рукой, и спутницу Тима, которая прильнула к ней и что-то быстро говорила, нервно жестикулируя.

Мы с трудом успели. И забежали в вагон под ворчливые замечания проводницы буквально за минуту до отправления. Плюхнувшись на сиденья, перевели дух, одновременно посмотрев в окно. И увидели, что поезд тронулся. В купе, кроме нас, никого не оказалось.

— Зайдут еще, — сказал Тим, когда я выразила радость по этому поводу. — Следующая остановка через два часа.

Он убрал наши сумки под сиденья и предложил сразу переодеться.

— Думаешь? — нерешительно сказала я, снимая льняной пиджак и аккуратно вешая его на плечики.

— А чего? — удивился он. — Зато будем чувствовать себя свободно. А то жара немыслимая. И ты еще так официально вырядилась! Могла бы просто сарафанчик какой-нибудь надеть, а то деловой костю-ю-юм! — протянул он и скривил губы.

— Только стриптизеры и геи обращают такое внимание на одежду! — заметила я и усмехнулась, начиная раздражаться.

Я давно не общалась с ребятами, подобными Тиму, и его манера разговора показалась чрезмерно свободной. Мои друзья и знакомые были в основном людьми успешными, состоятельными и солидными и обращались ко мне исключительно вежливо и уважительно. И тут вдруг такой тон!

— Танька! — обернулся ко мне Тим. — А ты становишься занудой! Переодевайся, кому говорю!

И он задорно рассмеялся. Я, глядя в его синие искристые глаза и на яркие смеющиеся губы, невольно улыбнулась в ответ.

— Забудь ты, что большая начальница, — продолжил он, спокойно скидывая голубую футболку и бросая ее на сиденье. — Тебе всего двадцать лет! Расслабься! Ты едешь отдыхать!

«А и правда, — подумала я, — я еду домой. И на время полезно забыть о гейше Аямэ».

Тим тем временем расстегнул белые джинсы, стянул их и, не торопясь, повесил на плечики. Его стройные ноги и узкие бедра, обтянутые тонкими белыми трусиками, находились прямо перед моими глазами.

Член, плотно обтянутый трикотажной тканью, выпирал округлым бугорком. Я невольно задержала на нем взгляд.

— И что у тебя за новая подружка? — невпопад спросила я.

— Обычная богатая телка. Хуже всего, что она ничем не занимается, — ответил Тим, расстилая покрывало и усаживаясь на него. — Она дважды вдова, и ее мужья оставили ей немалые состояния. Она просто от безделья бесится. У ее предшественницы по крайней мере свой бизнес был. А тут вся энергия на меня, на разнесчастного, — притворно вздохнул он и рассмеялся.

Я, видя, что одеваться он не собирается, встала.

— Может, накинешь что-нибудь на себя и выйдешь? — спросила я. — Хочу переодеться.

— Надеюсь, в сарафанчик? — улыбнулся Тим и не сдвинулся с места.

— Дался тебе этот сарафанчик! Так выйдешь или нет?

— А зачем? Ты что, стесняешься? Вот уж не ожидал такого от выпускницы нашего «кулька». Вы разве не ездили на концерты по селам? И в одном маленьком автобусе вместе с парнями не переодевались между номерами? Мы своим сокурсницам даже костюмы помогали застегивать, — спокойно проговорил он.

В дверь раздался стук, и тут же заглянула проводница.

— Билетики, пожалуйста, — начала она и замолчала, уставившись на Тима. — Ой, извините, — пробормотала она, сильно покраснев. — Мне выйти?

— Что вы, мадам! — галантно произнес Тим, тряхнув длинными темно-рыжими волосами и закинув ногу на ногу. — Проходите!

Проводница беспомощно глянула на меня, но я только пожала плечами. Она протиснулась бочком и встала у двери.

— Да вы присаживайтесь, — не переставая улыбаться, предложил Тим.

— Я уж постою, — сказала проводница и чуть кашлянула.

Я достала билеты и протянула, заметив, что ее взгляд направлен на грудь Тима, вернее, на его левый сосок, со вставленным в него золотым колечком.

— Да-да, — сказала она, беря билеты и, наконец, подняв глаза на меня. — Чай будете? — спросила она уже другим тоном.

— Потом, — ответила я. — Белье?

— Скоро принесу, — заверила она.

Когда дверь за ней закрылась, мы оба прыснули.

— Говорила тебе, оденься, — сказала я, раскрывая сумку и доставая короткое трикотажное платье. — Любишь шокировать.

— Танечка! — улыбнулся Тим. — Да это воспоминание она унесет с собой в могилу! Увидеть такого красавца, как я! К тому же бесплатно обнаженным, это дорогого стоит!

— Да? — ядовито спросил а я. — А ты в этом уверен?

— Уверили, — ответил он. — Тетеньки, посещающие наш клуб, визжат от меня. Я даже взял новый псевдоним.

— А какой у тебя был? Я что-то забыла.

— Лель. Но тогда, если помнишь, я был блондином. А сейчас я — Напалм.

— О господи, — вздохнула я. — Что, выжигаешь все вокруг?

— Нет, только женские сердца, — гордо произнес Тим.

— И что мне с вами делать? — задумчиво проговорила я, снимая топик и брюки и натягивая платье.

— А у тебя по-прежнему классная фигурка, — заметил он, окинув меня быстрым взглядом. — И с кем это — с вами?

— Лиза становится настоящей госпожой, понимаешь?

— Наша тихоня Лизка? — громко спросил Тим и даже подскочил. — Шутишь?

— Если бы! Настоящей, понимаешь? По сути. И это ей доставляет удовольствие.

— А я тебе говорил, что у нее с головой не все в порядке, — улыбнулся Тим, но глаза его стали грустными.

— Да дело тут не в этом, — начала я и осеклась.

Тимур не знал причину, и открывать ее я, естественно, не собиралась.

— Смотри, как знаешь, — видя, что я молчу, сказал Тим. — Но я с трудом представляю Лизу в образе госпожи. У нас есть номер в шоу, когда госпожа выводит на цепи раба и заставляет его медленно раздеваться. При этом слегка оглаживает его плеткой.

— Слегка! — не удержалась я и хмыкнула. — Видел бы ты, как Лиза отделала одного товарища!

— А ведь это не лечится, Таня! Но у каждого свой путь.

— Может, влюбится в кого-нибудь? — пробормотала я. — И сразу вылечится.

— Влюбится? — звонко рассмеялся Тим. — Ты меня удивляешь! Да разве есть любовь? Есть только сделки между двумя особями разного или одного пола. Так что живи в свое удовольствие и не забивай себе голову иллюзиями!

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

То, что зовут духом Пустоты, находится там, где нет ничего. Этот тезис не укладывается в человеческое понимание.

Пустота — это ничто. Только познав то, что существует, ты сможешь узнать то, что не существует. Это Пустота.

Люди в нашем мире ошибочно смотрят на вещи, полагая, что все, чего они не понимают, должно быть пустотой. Это неистинная пустота.

В Пустоте — достоинство, и никакого зла.

Мудрость обладает существованием, принцип имеет существование.

Путь обладает существованием, дух есть ничто.

Мусаси Миямото

«Это «ничто» не есть небытие, как его понимают на Западе, скорее наоборот, это пустота, через которую свободно проходит все сущее, — это беспредельность и бесконечность, это Вселенная, душа которой содержит неиссякаемые богатства».

Кавабата Ясунари

«Если у Вселенной одно сердце, то, значит, каждое сердце — Вселенная».

Махаяма

Мы приехали в пять утра. Я не стала облачаться в льняной костюм, а надела джинсы и футболку. Но Тим, к моему удивлению, оделся в брюки и шелковую рубашку с яркими абстрактными узорами. Тщательно расчесав волосы, он нацепил мягкое красное кепи с округлым козырьком и попросил меня застегнуть браслет на запястье, в виде толстенной золотой цепи. Я знала, что Тим — воспитанник детдома, поэтому удивленно спросила:

— Тебя что, кто-нибудь будет встречать? Чего это ты так вырядился?

— Нет, я просто, — ответил он и отвернулся в окно с видом скучающего столичного денди.

Поезд остановился, и я увидела спешащих к вагону родителей. В руках у матери трепетали помятые ромашки.

— Это твои вроде? — спросил Тим вставая и закидывая сумку на плечо. — Знаешь, Танюх, неохота мне знакомиться, что-то говорить, объяснять. Ты иди сейчас, а я позже спущусь. О’кей?

— А может, к нам? — предложила я.

— Нет, что ты! Обратно вместе едем, ты дай мой билет.

— Ах, да! — спохватилась я.

Открыв сумку, протянула ему билет.

— Приехали, чего не выходите? — сказала проводница, заглядывая к нам.

— Уже, — ослепительно улыбнулся ей Тим. — Спасибо за приятную поездку!

Проводница смущенно улыбнулась в ответ и ушла.

— Ты вот что, Тимур, если захочешь пересечься до нашего отъезда, звони. Телефон мой у тебя есть, — быстро проговорила я, беря сумку и выходя из купе.

— Пока! — сказал он мне вслед.

Я не была в родном городе больше двух лет и, выйдя из вагона, увидела все то же обшарпанное здание вокзала, чахлые деревья и дворника в грязном фартуке, меланхолично сметающего мусор с перрона. Картинка осталась неизменной, словно я и не уезжала. Родители, увидев меня, ринулись к вагону, и я со сжавшимся сердцем поняла, что они постарели. Впереди шла мама, прижимая ромашки к объемной груди, обтянутой дешевой синтетической кофточкой, за ней вышагивал отец все в том же давно вышедшем из моды парадном костюме.

— Здравствуй, доченька! — всхлипнула мама, прижимаясь ко мне вместе с ромашками. — Наконец-то! Как долго ты не приезжала!

— Отпусти ты ее! — смущенно сказал отец. — Задушишь!

Мы расцеловались и пошли к выходу в город. Я оглянулась и заметила, что Тим стоит у вагона и смотрит нам вслед. Встретившись со мной взглядом, он улыбнулся, как голливудская кинозвезда, и поднял руку. Его яркий силуэт сильно выбивался из общего спокойного фона, словно в типично русский березняк залетел тропический попугай.

Первые два дня я пыталась адаптироваться. И за бесконечными разговорами, застольями, посещениями родственников они пролетели, как одна минута. Утром третьего дня я проснулась очень рано и, лежа неподвижно, долго смотрела в потолок, слушая громкий беспрерывный щебет птиц, залетающий в комнату через раскрытое настежь окно. Погода установилась очень жаркая, и даже рано утром я чувствовала духоту. Мои родители много лет жили в пятиэтажной панельной хрущевке. К тому же квартира находилась на последнем этаже, и разогретая за день крыша не успевала остывать за ночь.

«В принципе, можно уже уезжать в Москву», — неожиданно подумала я.

Я, конечно, соскучилась по родным, но чувствовала себя несколько странно. Все осталось без изменений: и зеленые улочки моего города, по которым я так любила гулять; и эта квартира; и моя комната все с теми же книжными полками, густо заставленными любимыми книжками, со старым письменным столом, исчерканным кое-где шариковой ручкой; с продавленной скрипучей тахтой и маленьким поблекшим ковриком возле нее. Даже старушки, сидящие у подъезда, были все те же и оживленно здоровались со мной, выясняя, как «здоровьице» близких. Но этот привычный мир казался застывшим. И в то время, как я стремительно жила и развивалась вне его, он по-прежнему оставался все тем же. Город, правда, понемногу ветшал, и я ни разу не увидела во время своих прогулок, что здания ремонтируются. Я, конечно, замечала на улицах, что молодежь одета несколько иначе, но, на мой взгляд, все это выглядело, по большей части, карикатурой на столичную моду.

«Я стала чужой, — поняла я и села на тахте. — И никогда прежней Таня Кадзи уже не будет. Поэтому так хочется вернуться в Москву, к самой себе».

Я вспомнила наши выступления в образе гейш и улыбнулась.

В этот момент в дверь робко заглянула мама. Увидев, что я сижу, она заулыбалась, и от этого многочисленные морщинки разбежались по ее лицу.

«А ведь маме — всего сорок, — подумала я. — Но почему-то женщины в провинции выглядят всегда старше своего возраста».

— Рано ты проснулась, доченька, — сказала она, заходя в комнату.

— Привычка, — ответила я, вставая.

— А я уже оладушков напекла. Решила пораньше, пока не так жарко, — сказала мама. — Сметанка свежая с рынка есть.

«Еще неделя, — подумала я со странным раздражением. — А потом — домой!»

— Вчера, ты уже спать легла, дедушка Митя звонил из деревни.

— Да? — заинтересовалась я. — Давненько я к ним не ездила.

Я накинула халатик и потянулась. Потом пошла умываться. Из кухни пахло оладьями, мама накрывала на стол. Отец тоже встал. Мы поздоровались в дверях ванной.

Когда мы пили чай, он внимательно посмотрел на меня и неожиданно предложил:

— А может, съездить в деревню?

— Когда? — испугалась мама. — Да и зачем?

— Таня давно не была у деда с бабкой. И они хотят ее увидеть, — ответил он.

«А ведь деда Митя — японец, — почему-то подумала я. — Интересно было бы с ним поговорить».

Раньше, когда я приезжала к ним на летние каникулы, меня особо не интересовало, японец он или русский. Он, правда, рассказывал мне сказки со странными сложными именами и не вполне понятными образами. Особенно часто про солнечную богиню Аматэрасу. В детстве я не могла запомнить такое сложное имя и сократила его на свой лад. И частенько перед сном просила деда рассказать мне про «Масу». Я вспомнила его лицо с такими же большими и темно-карими, как у меня, глазами и решила, что должна непременно съездить.

— А что? Отличная идея, — радостно сказала я. — Я действительно давно их не видела. К тому же в деревне легче переносить жару.

Жаворонок парит

Над густым тростником равнины,

Жаркое лето пришло.

Где бы дерево мне найти,

В тени подышать прохладой?

Сайгё

Мы выехали вечером на стареньком «Москвиче», который безотказно служил отцу около пятнадцати лет, и уже через полчаса были в деревне. По московским меркам это было очень близко, и я про себя удивилась, какой далекой мне казалась эта деревня в детстве.

Бабушка с дедушкой ждали нас на завалинке возле дома. Я заметила, что и соседи напротив тоже сидят на скамье возле ворот со скучающим видом. Но как только наша машина подъехала, они дружно повернули головы в нашу сторону.

Бабушка с дедушкой сразу встали. У меня сжалось сердце, когда я увидела, насколько бабушка постарела. Ее сильно загорелое лицо напоминало сморщенное печеное яблоко, на котором ярко выделялись голубые глаза. Зато дед совершенно не изменился. Его короткие седые волосы по-прежнему были густыми, фигура сухощавой и подтянутой, спина прямой. На узком, как у меня, лице блестели живые карие глаза.

«Наверное, по сей день занимается йогой», — подумала я, наблюдая за его упругой походкой.

Дед пошел открывать ворота, а бабушка вытянула шею и внимательно вглядывалась в окна машины.

— Баба Шура! — закричала я, помахав ей рукой из открытого окна, когда мы остановились.

Она сощурилась, закрывая глаза крупной ладонью от закатного, но все равно яркого солнца, и шустро ринулась ко мне. Выйдя из машины, я тут же попала в ее объятия.

— Внученька! — быстро заговорила она. — Ну, наконец-то ты нас порадовала!

Она оторвалась от меня и оглядела с ног до головы откровенно восхищенным взглядом. Потом сложила короткие полные руки на животе и довольно сказала:

— И какая же ты стала красавица!

Мы зашли с ней в ворота вслед за заехавшим «Москвичом». Я увидела, что отец достает из багажника сумки, а дед спешит ко мне.

— Ты только посмотри, Митя, — радостно заговорила бабушка. — Таня — просто красавица! Ее и не узнать!

— Что ты, Шура! — улыбнулся дед. — Она всегда у нас такой была! Ты просто забыла!

Он подошел ко мне и осторожно поцеловал в щеку, едва коснувшись губами.

— Комбанва, — неожиданно для себя поздоровалась я по-японски.

Это означало «добрый вечер».

— Добрый, добрый, — машинально сказал дед и вдруг замер, глядя на меня широко открытыми глазами.

— Таня! — не менее его изумилась бабушка. — Ах, да, мама говорила, что ты жила в Токио.

— Ты мне все подробно расскажешь, — улыбнулся дед.

И я заметила, что его желтоватые щеки покраснели.

«Интересно, а как на самом деле его зовут? — отчего-то подумала я. — Может, Митихиро?»

Так звали одного моего японского друга, с которым я познакомилась в Токио.

— Ну, вы так и будете во дворе стоять? — спросил отец.

Он закрыл гараж и шел к нам.

— Ох, чего это я! — тут же захлопотала бабушка. — Милости просим!

В доме ничего не изменилось. Из маленькой веранды, густо оплетенной плющом, заставленной внутри какими-то сундуками, корзинами, мешками, я вошла в довольно большую комнату, которую бабушка использовала как столовую, когда собиралось много гостей. Слева от входа была дверь в гостиную, а из нее можно было попасть в маленькую спальню. Справа в углу столовой находилась большая русская печь, и за ней располагалась кухня. По другую сторону в закутке возле печи всегда стоял топчан, и я очень любила на нем спать. Это было мое законное место. Я, увидев, что все осталось без изменений, тут же направилась к топчану и поставила свою сумку сбоку в узкое пространство между ним и небольшим книжным шкафом. Маленькое бра с матовым стеклянным плафоном, треснувшим с краю, все так же висело на стене возле шкафа. Я вспомнила, как любила читать по ночам под этим бра, когда все уже давно спали.

— Ага! — рассмеялась бабушка. — Танюшка, как кошка, сразу на свое место. Только оно Тимофеем занято, так что сами договаривайтесь.

Я погладила незнакомого мне огромного рыжего и невозмутимого кота, важно лежащего на одной из подушечек, заполняющих топчан. Он глянул на меня круглыми зелеными глазами и не шевельнулся. Только кончик пушистого хвоста слегка дрогнул, но Тимофею было, видимо, лень шевелить даже хвостом. Он положил крупную голову на вытянутые лапы и, вздохнув, прикрыл глаза.

— Ничего, нам тут места и двоим хватит, — улыбнулась я, почесывая его за ушами.

— Баня готова, — сказал дед, заглянувший в этот момент в столовую.

— Я — первая! — тут же обрадовалась я.

Мне нравилось париться в самый жар.

Когда я, закутанная в махровый халат, влажная и разморенная, зашла в кухню, бабушка сразу подала мне горячий чай. Я, не торопясь, выпила чашку и пошла в гостиную. Дед сидел на диване.

— Деда, а ты не пойдешь в баню? — спросила я, усаживаясь рядом.

— Попозже ополоснусь. Мы с бабкой вчера мылись, — сказал он, улыбнувшись. — Не думали, что вы решите так быстро приехать. Как поживаешь, Танечка? — спросил он, заглядывая мне в глаза.

— Замечательно, — ответила я, улыбаясь в ответ и не сводя глаз с маленькой длинноносой фигурки, стоящей в шкафчике между чайными чашками из парадного сервиза.

Сколько я себя помнила, эта керамическая фигурка всегда здесь стояла. И я в детстве часто брала ее и играла, как с куклой. Меня забавляла хитро улыбающаяся физиономия и длинный, как у Буратино, но довольно толстый нос. И вдруг я поняла, что фигурка имеет раскосые глаза и испещрена узорами, похожими на иероглифы. Я встала и взяла ее.

— Вспомнила свою любимую игрушку? — спросил дед и улыбнулся одними глазами.

— Дед, а это вообще кто? — с легким удивлением поинтересовалась я.

— Твоя любимая игрушка, — спокойно ответил он.

Я промолчала. Дед после паузы сказал:

— Это тэнгу, один из низших духов, типа русского лешего.

— Вот как? — еще больше удивилась я.

— Точное название — коноха-тэнгу. А есть еще карасу-тэнгу. Они изображаются в виде человека-ворона. У них голова ворона, тело покрыто перьями, а вместо пальцев рук и ног — когти. В Японии тэнгу считаются проказливыми и часто вмешивающимися в дела людей. И они непременные персонажи многих легенд и преданий.

— Кто бы мог подумать! — пробормотала я, с интересом изучая такую привычную на вид фигурку. — А откуда она у тебя?

— Она всегда была при мне. Привез из дома, — нехотя сказал дед.

— А как тебя зовут? — продолжила я расспросы.

— Таня! — засмеялся он. — Ты что, забыла?

— По-настоящему, — серьезно сказала я. — Ты ведь японец! Да, кстати, я тебе кимоно привезла!

Я вскочила и быстро пошла в столовую. Достав пакеты, вначале отправилась на кухню. Бабушка резала помидоры для салата и, увидев меня, заулыбалась.

— Помогать пришла? Да ты еще не остыла, Танюша! Вон, волосы мокрые.

— Это тебе, бабуля, — сказала я, доставая из упаковки бусы из бирюзы.

— Боже мой! — восхитилась она, быстро вытирая руки фартуком. — Да куда же я такую красоту смогу надеть?

— Да куда захочешь! — рассмеялась я. — Пойду деду отдам подарок.

Я вернулась в гостиную и протянула деду кимоно. Он встал и осторожно развернул его.

Я купила его, когда жила в Токио, просто так, потому что оно мне понравилось. Оно показалось мне воплощением стиля ваби — безыскусной простоты. Кимоно было из тончайшего хлопка черного цвета. И только на спине и полочках был вышит иероглиф «Дзэн». Как объяснили мне в магазине, этот иероглиф был выполнен мастером каллиграфии Сёдо. Когда я вернулась, то решила подарить его отцу, но он только посмеялся, сказав, что халаты никогда в жизни не носил, даже банные. Помню, я внимательно посмотрела на его круглое простоватое лицо с серыми глазами и широким немного вздернутым носом и поняла, что в кимоно он будет выглядеть нелепо. Отец разительно походил на свою мать, бабушку Шуру, полную светлоглазую и русоволосую русскую женщину. Видимо, все японские черты, перескочив через поколение, передались исключительно мне.

Я увидела, как дед надевает кимоно и ловко завязывает пояс. Его глаза светились радостью, словно я доставила ему необычайное удовольствие. И оно выглядело на нем изумительно и гармонично, словно вторая кожа.

— Ох, ох! — громко сказала бабушка, входя в гостиную уже в бирюзовых бусах. — Дед у нас всегда франтом был, сколько его помню!

— Но ведь, правда, красиво, — улыбнулась я.

— Да, этот халат, Митя, тебе к лицу, — засмеялась бабушка. — Только где ты его носить будешь?

— Была бы красота, а место ей всегда найдется, — ответил он, снимая кимоно.

— Сыну-то не покажешься? — поинтересовалась бабушка.

— Это для меня, а не для демонстрации, — спокойно ответил дед, аккуратно сворачивая кимоно и подавая его бабушке. — Убери в шкаф.

Она молча взяла и пошла в спальню. Я видела, что дед с трудом скрывает радость. Его красиво изогнутые губы беспрестанно улыбались.

— Знаешь, — заметила я после паузы, — в этом кимоно как-то странно называть тебя Митей.

— Митя — мое второе имя, которое я взял, когда оказался в этой стране, — спокойно проговорил дед. — Родители назвали меня Такидзи. Таки — «много радости», а дзи — приставка, обозначающая в именах «второй сын». — Он замолчал, потом еле слышно сказал: — Я был матросом на корабле в эскадре адмирала Ямамоти. Наш корабль подбили, я попал на остров Итуруп в ужасном состоянии. Сколько же там было крыс! Все еще помню, что они шныряли повсюду, а в бараке, в котором я лежал, они бегали среди бела дня. И я помню только крыс.

— Да, их там было невозможно много, — задумчиво добавила бабушка, вошедшая в этот момент в комнату.

Они замолчали.

Я знала из рассказов родителей, что дед и бабушка познакомились после Второй мировой. Япония капитулировала, часть островов перешла России, и Итуруп в их числе. Дед был в беспомощном состоянии и остался. А потом по призыву компартии на эти острова приехала молодежь со всей страны. Дед к этому времени перебрался в Курильск. Там они и познакомились. Но подробности никогда не рассказывались, потому что ни дед, ни бабушка не любили вспоминать эти тяжелые времена.

— Но почему ты не вернулся на родину? — неожиданно спросила я, нарушая табу.

Бабушка глянула на меня немного укоризненно.

— Я взял себе имя Митя, — тихо проговорил дедушка, словно не слыша моего вопроса. — В Японии каждый взрослый может взять себе псевдоним, это в порядке вещей. А после смерти почти все получают новые посмертные имена. Они называются «кайме». Имя записывают на особой табличке «ихай». И она как бы воплощает дух умершего. Митя, конечно, не мое посмертное имя. Но ведь меня похоронят на местном кладбище именно под этим именем.

Дед замолчал, о чем-то глубоко задумавшись. Я подошла к нему и потянула за рукав.

— Деда, но почему ты не вернулся обратно?

Он глянул как бы сквозь меня, потом встал и вышел из гостиной, пробормотав, что ему нужно кое-что взять во дворе.

— Таня! — сказала бабушка. — Не приставай ты со своими вопросами! Захочет Митя — сам тебе расскажет, что сочтет нужным. Такой ухе у него характер. А не вернулся он потому, что родом из Нагасаки и все его родные погибли 9 августа 1945 года во время атомной бомбежки.

— Понятно, — тихо ответила я. — Ужас какой!

— И потом, удивляюсь я твоим расспросам, внученька! — добавила она, улыбнувшись. — Никогда тебя семейная история не интересовала.

— Просто в Токио я почувствовала себя японкой, — ответила я. — Меня многие за нее и принимали.

— Да, я заметила, что ты неуловимо изменилась. Но деда не доставай, а то знаю я твой настырный характер!

Легли мы поздно, но я долго не могла уснуть и лежала в темноте, прислушиваясь к шорохам старого дома. Тимофей, не желая уступать свое место, свернулся у меня под боком и периодически начинал громко мурлыкать. Вдруг раздался какой-то тихий стук, и из гостиной появился дед. Он осторожно пробрался к двери и вышел на улицу. Я подождала какое-то время и, накинув махровый халат, отправилась за ним.

Дед сидел на крыльце и курил, по своему обыкновению, трубку. Полная луна, висящая над крышей сарая, заливала окрестности мягким серебристым светом. Дым от трубки плыл белыми тающими завитками. Его тонкий аромат смешивался с сильным сладким запахом раскрытых в темноту, словно белые звезды, цветов табака, росших под окнами. Я села рядом и с трудом сдержала зевок. Дед оторвался от созерцания луны и повернул ко мне голову.

— Я тоже в лунные ночи плохо сплю, — сказал он. — Эта крыша сарая похожа на вершину горы, и луна над ней дополняет картину.

«И правда похожа, — подумала я, посмотрев на сарай, — практически, вершина Фудзи».

— Есть красивая легенда о названии горы Фудзи, — словно читая мои мысли, сказал дед.

— Расскажи!

— О, она очень длинная! — улыбнулся дед. — Не думал, что и сейчас ты будешь приставать ко мне с просьбами рассказывать сказки.

— Буду! Хотя бы вкратце.

— Хорошо, слушай. В полнолуние гуляла дочь Лунного царя по лунному саду, оступилась и упала на Землю, в густые заросли молодого бамбука. Лунная царевна была ростом меньше рисового зернышка. Она попала в полый бамбуковый стебель и осталась там до утра. Ее нашел бедный старик по прозвищу Такэтори — «тот, кто добывает бамбук». И вырастил в своей лачуге. Она превратилась в девушку необычайной красоты. Прозвали ее Лунная дева — Кагуя-химэ.

Дед замолчал, я ждала с нетерпением. Мне казалось, что я вновь маленькая девочка и дед ведет меня за руку в мир удивительных японских сказок.

— А дальше все, как обычно, — усмехнулся дед. — Сватались женихи, Кагуя-химэ давала невыполнимые задания. И в конце концов в нее влюбился микадо, государь. И она тоже. Но ведь она была из другого мира и разве могла ответить ему взаимностью? Существа из разных миров никогда не смогут соединиться.

— А дальше что? — встряла я.

— В назначенную ночь в час Мыши, то есть в полночь, за Кагуя-химэ прилетели небесные посланцы. Все войска микадо не смогли остановить их. Лунная дева вернулась в свой мир. Но оставила ему письмо с признанием в любви и сосуд с напитком бессмертия. Микадо в безутешном горе выбрал самую высокую гору и отправил туда человека по имени Цуки-но Ивакаса, что значит «Скала в сиянии луны». Он в сопровождении множества воинов поднялся на указанную гору и там, выполняя волю микадо, открыл сосуд и зажег напиток бессмертия. Чудесный напиток вспыхнул ярким пламенем, и оно не угасает до сих пор. Оттого и прозвали эту вершину «Горой бессмертия» — Фудзи. Так говорит старинное предание.

Дед замолчал и вновь раскурил трубку. Я сидела, нахохлившись, закутавшись в халат, и так и видела прекрасную лунную деву, улетающую в небо.

— Но ведь она, существо иного мира, жила какое-то время на Земле, — сказала я.

— И что? — удивился дед. — По легенде, ее наказали за какие-то грехи прошлой жизни и отправили на Землю в семью нищего старика.

— Значит, возможны встречи с обитателями иных миров? — предположила я и посмотрела в небо, усыпанное искрами звезд, тонущих в лунном сиянии.

Я подумала в тот миг об НЛО, но дед решил, что я говорю о других вещах.

— Таня, извини, если я лезу не в свое дело, но ты к какой принадлежишь религии?

— Ни к какой, — ответила я с недоумением и глянула в ставшее серьезным лицо деда.

— Я так и думал, — проговорил он. — Моя семья всегда исповедовала синто, как и многие японцы, твоя бабушка — православная, как и многие русские, а твои родители — атеисты, как и многие люди, выросшие в Советском Союзе, — добавил он.

— Я слышала о синто, — после паузы сказала я, не понимая, почему дед затронул эту тему. — Многие мои друзья — японцы. Это религия, основанная на почитании божеств природы и духов предков, да? Эти духи вроде называются «ками».

— Так. «Ками» в точном переводе означает «верхний», — ответил, улыбнувшись, дед. — Удивляюсь, что современная молодежь интересуется такими вещами. Я начал этот разговор потому, что в древности культовые действия отправляли жрецы — шаманы. А так как в основе действий мистическое бракосочетание с Духом природы, то шаманами со временем стали только женщины. Не думаю, чтобы что-то изменилось и в наше время. Наш народ всегда свято соблюдал традиции. Ты, живя в Токио, наверное, сама смогла в этом убедиться.

— Да, я обратила на это внимание, — ответила я, вставая и срывая цветок табака.

— А ведь он живой, — заметил дед.

Я немного смутилась и воткнула цветок в волосы.

— О да! Так очень красиво, — сказал он, глядя на меня с восхищением.

И я увидела, что эта красота мгновенно примирила его с гибелью цветка.

— Чтобы стать шаманкой, — продолжил после паузы дед, — нужно было быть от рождения слепой. Обучались они около семи лет. Затем девушка после ритуальной смерти воскресала и надевала свадебный наряд. Затем происходил мистический обряд ее бракосочетания с духом-покровителем. И она становилась проводником высшей воли Неба и осуществляла связь с людьми. Это к твоему вопросу о возможности контакта с иными мирами.

— Но я думала немного о другом, — тихо заметила я, и отчего-то грусть сжала сердце.

Я ясно увидела светлые глаза моего мертвого любимого, его ясную улыбку и даже почувствовала, как его руки обнимают меня. Я невольно поежилась и закрыла глаза.

— Шаманки умеют разговаривать с духами не только природы, но и людей, — сказал дед, и я вздрогнула.

Повернувшись к нему, внимательно вгляделась в его точеный профиль. Лицо деда было серьезным и сосредоточенным.

— Умерших? — уточнила я.

— Обряд называется синикути, в переводе «уста умершего», — сказал он. — Душа умершего приходит с того света и отвечает на вопросы. А есть еще икикути, уста живого, когда вызывается дух отсутствующего человека.

— Это и вправду возможно, деда? — немного испуганно спросила я.

— В префектуре Аомори, на конце полуострова Симокита есть гора Осорэ, — сообщил после очень продолжительной паузы он. — Все туристы знают Фудзи, это своего рода фирменный знак страны, символ. Но кроме Фудзи в Японии много других легендарных гор. И все японцы знают Осорэ. Там возможно встретиться в определенные дни с духами умерших.

— Осорэ? — переспросила я, стараясь запомнить это название.

— Да, — ответил дед. — В переводе — Страх.

Я вздрогнула всем телом. Дед глянул на меня и улыбнулся.

— Пойдем-ка спать, — сказал он, вставая. — Совсем я тебя сегодня запугал.

— Нет, очень интересно, — ответила я, невольно проследив за какой-то быстрой тенью, исчезнувшей в темной глубине сарая.

И тут же раздалось такое громкое и угрожающее завывание, что я вскрикнула и прижалась к деду.

— Опять коты дерутся из-за территории, — спокойно сказал он.

И я сразу облегченно рассмеялась и расслабилась.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

Как писал один древний японский автор, «Богиня Солнца оставила своих потомков править нами вечно, как в этой, так и в загробной жизни. Это действенно лишь для нашей страны, и нигде в зарубежье мы не найдем ничего подобного. Вот почему наша страна именуется Божественной».

Идеи дзэн воспринимались проститутками и гейшами как образ жизни. Они окружали себя неким искусственным дзэном в музыке, пении, исполнении чайной церемонии, принятии пищи, походке и одежде. И кажется, что даже их костюмы и стили причесок возникли из дзэнских идей.

Любая проститутка и гейша в то или иное время держала сверчка в клетке, птицу или собаку на счастье. Великие куртизанки и знаменитые гейши обычно имели по нескольку японских спаниелей. Они были горячо привязаны к своим питомцам. Но, по поверью, маленькое животное, птица, кошка или собака, не должно перебегать комнату; их следовало немедленно поймать и отправить обратно по их же следам, приговаривая «гомэн кудасай» («Прошу прощения»),

И гейши и проститутки находились в плену всевозможных предрассудков, суеверий, верили в предсказания и в разные приметы.

Слово тя («чай») лучше было не произносить вслух; предполагалось, что можно самой быть растертой в чайный порошок или потерять работу.

Сидеть на ступенях не рекомендовалось: это приводило к уходу всех клиентов.

Чихание имело свое значение: один раз — кто-то говорит о тебе хорошо; два раза — говорит плохо; три раза — кто-то в тебя влюбился; четыре раза — ты простудилась.

Если наступаешь случайно на свежий лошадиный навоз — ждет несомненная удача.

Существовало устойчивое поверье, что кудрявые женщины развратны сверх всякой меры.

Несчастье приносит число 4, по случайному совпадению оно произносится как «си», точно также, как слово «смерть». И при счете вслух это слово по сей день стараются заменить словом «ён».

Нельзя спать головой на север — так хоронят покойников в Японии.

Нельзя втыкать хаси, палочки для еды, вертикально в рис — так ставится пиала с рисом перед домашним алтарем в доме умершего.

Нельзя брать сасими палочками для еды с палочек другого, так как после кремации родственники покойного собирают палочками прах и кладут его в специальную фарфоровую урну.

Если мимо проезжает похоронная процессия, то большой палец закрывают другими пальцами: этот палец называется «ояиби» — родительский. Таким образом оберегают родителей от несчастья.

Несмотря на то что все услуги предоставлялись за деньги, все-таки были клиенты, которые казались крайне нежелательными. Тогда шли на крайние меры и прибегали к колдовству.

Брали коёри (скрученную бумагу, использовавшуюся в качестве лучины) и из нее сворачивали фигурку собаки. Клали ее на подставку для зеркала в комнате, смежной с той, где находится посетитель, повернув к нему морду животного. Шепотом несколько раз спрашивали животное: уйдет гость или останется?

Заворачивали горстку теплого пепла в кусок бумаги и подкладывали пакетик под ночные одежды гостя ближе к его ногам. Он уходил немедленно.

Прислоняли веник к перегородке в конце комнаты рядом с комнатой гостя и, положив рядом с ним сандалии, говорили шепотом: «Вот, пожалуйста, уходите быстрее». Он тут же должен уйти.

Проснулась я рано, почувствовав запах булочек с ванилью, доносящийся из кухни. Я спихнула тяжелого сонного Тимофея с живота и быстро вскочила, чувствуя необычайную бодрость. Выйдя во двор, потянулась и с наслаждением вдохнула полной грудью прохладный, кристально чистый воздух. Поднимающееся солнце подсвечивало резные листья хмеля, увивающего веранду до самой крыши, и они казались золотисто-салатовыми. Семенные коробочки, свисающие между ними, напоминали смешных зеленых ежиков. Я потрогала одну из них и рассмеялась, ощутив мягкие иголочки. Почему-то вспомнила последний сеанс шибари и себя, увитую вьюнками и висящую в центре пустого пространства, залитого солнечным светом. Воспоминание о том, что последовало дальше, вызвало прилив вполне отчетливого возбуждения. Я быстро спустилась во двор и пошла к умывальнику, висящему на заборе. Вода была холодной, и я с удовольствием набрала ее в ладони. Но умывальник уже оказался пуст, и я пошла в огород, чтобы набрать воды из колодца. Открыв калитку, я замерла, увидев деда. Он стоял на широко раздвинутых полусогнутых ногах, лицом к солнцу и спиной ко мне. Его тело было литым и словно подсушенным. Я не заметила ни лишнего жира, ни дряблых складок. Короткие спортивные трусы позволяли увидеть мускулистые стройные ноги. А ведь деду было далеко за семьдесят. Он медленно повернулся вправо всем корпусом и плавно развел руки. Я не стала мешать и ушла в дом.

После завтрака родители сказали, что хотят помочь в прополке картошки.

— Да и колорадских жуков много, — вздохнула бабушка. — Может, Танюша обберет их?

Я поморщилась, так как с детства не очень любила это занятие. Жуки казались мне противными на ощупь, а их личинки были мягкими и пухлыми. Я надела тряпичные перчатки, взяла пластиковое ведерко и пошла на огород. Дед уже был там. Он тяпал между рядами картофельных кустов. Его вид в застиранной рубашке и мятых старых брюках был обычным для деревни. На голове белела полотняная кепка.

«Странно все-таки распоряжается судьба», — подумала я, подходя к нему.

— Ага! — усмехнулся он. — И тебя заставили!

— Обычная и непременная обязанность, — вздохнула я и сняла с куста жирного полосатого жука.

— Сегодня будет очень жарко, — сказал дед. — Так что долго не работаем. И сходи на речку.

— Обязательно! — обрадовалась я.

После обеда все отправились отдыхать, а я, надев купальник и сверху накинув сарафан, отправилась босиком на речку. Деревня располагалась на вершине длинного холма. Я прошла между домами, периодически морщась и подпрыгивая от невозможно раскаленного песка.

«Черт! Надо было напеть шлепанцы!» — подумала я, ускоряя шаг.

Дорога вывела меня на начало спуска, и я на миг замерла, привычно любуясь открывающимся простором. Склон холма порос высокой травой, в основном коноплей. Узкая тропинка, ведущая к реке, терялась в этих, выше моего роста, зарослях. За блестевшей лентой реки виднелись поля, за ними возвышался темно-зеленый сосновый бор.

— Чего застряла? — услышала я сзади насмешливый голос и обернулась. — Может, подтолкнуть?

Ко мне приближались два парня типично деревенского вида. Один, сильно загорелый со светлыми кудрявыми волосами и ярко-голубыми глазами, смотрел на меня, улыбаясь.

— А вам что, места мало? — в тон ему спросила я.

Его спутник, сын наших соседей Лешка, с которым я часто играла в детстве, небрежно, но явно смущаясь, проговори:

— Да это Танька, внучка деда Митяя, нашего соседа. Привет, Танька! Давно приехала?

— Привет, Леш! Вчера.

— Познакомься, это Стас, — сказал Леша и отчего-то смутился еще больше.

— Здравствуйте, — официальным тоном поздоровалась я и отвернулась, спускаясь по тропинке.

Ребята двинулись за мной. Только мы вошли в заросли конопли, многочисленные комары тут же с противным тонким писком кинулись на нас. Я максимально ускорила шаг и через несколько минут вылетела на открытое пространство. Не оглядываясь, припустила к речке. На небольшом песчаном пляже народу, к моему удивлению, оказалось мало. В основном деревенские ребятишки, прыгающие и визжащие возле самого берега на мелководье. Чуть в стороне на полотенцах лежали две незнакомые мне девушки и подбадривали громкими криками двух парней, переплывающих речку наперегонки.

Я сбросила сарафан и устремилась в воду. Она оказалась такой холодной, что я невольно вскрикнула и быстро поплыла вперед.

— Помочь? — услышала я и резко обернулась.

Стас плыл рядом.

— Интересно, как? — спросила я, шумно отфыркиваясь.

— Ну, ты так жалобно вскрикнула, что я подумал об оказании необходимой помощи, — усмехнулся он.

— А ты что, доктор? Или спасатель? — спросила я, поворачивая обратно.

— Первое, — ответил он и стремительно поплыл вперед.

Я увидела, что Леша все еще стоит на берегу и медленно расшнуровывает кроссовки.

— Как вода? — спросил он, когда мы вышли на берег.

— Супер! — ответил Стас и искоса на меня глянул.

— Не верь ему, — засмеялась я, — вода холоднющая.

Стас ничего не сказал и вновь пошел в воду.

— Он что, действительно, доктор? — спросила я нарочито безразличным тоном.

— Да, ветеринар, — серьезно ответил Леша. — Пойдешь еще? — спросил он, направляясь к воде.

— Попозже, — ответила я и, расстелив сарафан, улеглась на него, устремив взгляд на серебристую поверхность воды.

Белокурая голова Стаса была уже довольно далеко от берега. Леша стремительно двигался за ним, размашисто загребая руками.

«Ветеринар! — усмехнулась я. — Коровий доктор. Что-то я такого среди друзей Лешки и не помню».

Я перевернулась на спину и погрузила взгляд в бездонное небо. Но солнце было настолько ярким, что эта чистая синева ослепляла, и я невольно прикрыла глаза.

«Хотя, — лениво думала я, — какое мне дело до этого парня? Ну, ветеринар и что из этого? Чего я о нем думаю? Все равно через три дня уезжаем, и не известно, когда я еще сюда вернусь».

— Не спать! Сгоришь заживо! — раздался надо мной смех, и ледяная вода пролилась на мое уже обсохшее тело.

Я тут же невольно взвизгнула и вскочила.

— Дурак! Лечиться давно пора! — закричала я, глядя на смеющееся лукавое лицо Стаса.

— О тебе же забочусь, — быстро проговорил он. — Остудил немного.

Я, не отвечая, пошла в воду. Стас поплелся за мной. Мы нырнули практически одновременно и поплыли к кувыркающемуся в воде Лешке. Он встретил нас веселым смехом и предложил поднимать друг друга на скрещенные руки и кидать в воду. Вдоволь напрыгавшись и нахохотавшись, я вышла на берег. Ребята остались в воде. Я накинула сарафан на холодное влажное тело и побрела, не оглядываясь, к дому.

Вечером я вышла за ворота и присела рядом с бабушкой на скамеечку ждать прихода коровы из стада. Скоро к нам присоединилась мама. Мы щелкали семечки и болтали ни о чем. И вот в конце улицы начали появляться медленно бредущие коровы. Возле некоторых шли хозяйки, подбадривая их легкими шлепками по бокам. Неожиданно из-за угла показалась чрезмерно резвая телка. Она взбрыкивала ногами, потом галопом неслась по улице. Сзади нее я, невольно прыснув, увидела разъяренного покрасневшего Стаса. Он бежал за телкой с хворостиной в руке и что-то угрожающе выкрикивал. Промчавшись мимо нас, он скрылся за поворотом улицы, а я повернулась к бабушке.

— А кто этот парень? — спросила я. — Местный ветеринар?

— Да вроде нет, — ответила она безразлично. — Что-то я такого не помню. В гостях тут, наверное. Дачников много понаехало. В городе-то никому неохота париться.

Когда появилась наша, как всегда, невозмутимая корова, бабушка и мама загнали ее и начали доить. Я в этом процессе участия никогда не принимала и вновь вышла за ограду. Зайдя в палисадник, где у бабушки между кустами сирени были высажены различные цветы, я забралась под старое дерево черемухи и начала пощипывать еще недозревшие ягоды.

— Пойдем, погуляем, — раздался звонкий голос, и разлохмаченная голова Стаса просунулась меж густых ветвей.

«И чего пристал?» — подумала я и не ответила, старательно вытирая губы после ягод.

— Выбирайся из своих зарослей, принцесса, — сказал он и скрылся.

Я постояла в задумчивости под черемухой, потом покинула палисадник. Стас сидел на нашей скамейке со скучающим видом и крутил в руке стебелек чистотела.

— Руки соком испачкаешь, — заметила я, подходя к нему.

— Подумаешь! — пожал он плечами и встал. — Ну? — спросил он и заглянул мне в глаза.

«Надо же, какие ярко-голубые! — подумала я, не отводя взгляда. — Или это от сильно загорелой физиономии?»

— А Лешка где? — спросила я.

— С велосипедом возится, — ответил Стас. — Что-то там со сцеплением.

— Хорошо, — решилась я. — Только переоденусь.

— Да уж будь добра, — неожиданно усмехнулся он. — И не забудь к вечернему платью надеть бриллиантовое колье.

«Ишь ты, деревенские как изъясняться научились», — подумала я и в тон ему ответила:

— Принцессе негоже гулять с ветеринаром. Так что учтите оказываемую вам милость.

Я надела красный спортивный костюм из тонкого трикотажа и, сказав маме, что пойду погуляю, быстро покинула двор. Стас тут же встал, и мы отправились по улице под пристальными взглядами деревенских, сидящих на лавочках возле домов.

— Пошли к роднику, — предложила я.

— Пошли, — легко согласился он. — Только нужно было взять бутылки под воду.

— А мы так попьем, — улыбнулась я и повернула к нему голову.

Стас смотрел на меня со странным выражением. Я заметила, что его ресницы немного темнее волос, сильно выгоревших на солнце неровными прядями. И глаза от этого кажутся глубже и ярче.

«Интересный пацан, — решила я. — И говорит не по-деревенски».

— Леха сказал мне, что ты — столичная штучка, — тихо проговорил Стас. — И чем занимаешься?

«Ага, так я тебе и сказала», — ехидно подумала я и ответила после паузы:

— Преподаю в танцевальной студии в русско-японской школе.

— Японской? — тут же оживился он. — То-то я думаю, что ты очень похожа на японку. Кстати, как и твой дед.

«Можно подумать, он их когда-нибудь видел!» — подумала я, улыбнувшись, но промолчала.

— Ну, просто японская принцесса из сказки! — добавил он.

— А ты чем занимаешься? — перевела я разговор и невольно пошла быстрее по пологому спуску, ведущему в овраг.

На дне протекал ручеек, и росла все та же огромная конопля.

— Я же говорил — ветеринар, — сказал Стас, перепрыгивая через ручеек и подавая мне руку.

Но я отрицательно покачала головой и легким летящим движением перепорхнула на другую сторону.

— Ух ты! — непритворно восхитился Стас. — Прямо мотылек! Ах да, — добавил он, — ты же танцовщица!

— Руководитель танцевального коллектива, — поправила я. — Не путай!

Я и правда отчего-то почувствовала себя легко и свободно, словно только еще училась в культпросвет-училище и приехала на летние каникулы. И ни Петра, ни нашей безумной любви, ни всего, что за этим последовало, в моей жизни еще не было. Впервые за последнее время я поймала себя на этом ощущении и улыбнулась от легкой радости, заполнившей душу.

Скоро мы вышли на край деревни. Вид с холма здесь открывался необычайно красивый. Солнце уже садилось, и яркие розовато-красные краски заката придали небосводу необычайно чистые и сочные тона. Мы стояли на дороге, круто спускающейся вниз. Справа от нас в густой высокой траве тихо журчал родник. Тонким ручейком он стекал в небольшое озерко. Вода, отражая небо, казалась красной. Слева поверхность холма заросла различными цветущими травами. Розовые шишечки клевера, белые соцветья ромашки, сиреневые низкие кустики чабреца, сероватые зонтики тысячелистника издавали сильный и терпкий аромат, и я вдохнула его полной грудью. Потом спустилась к роднику и присела возле тонкой беспрерывно текущей струйки. Кто-то воткнул в землю узкий кусок шифера, струя стекала по его углублению и звонко падала в небольшую ямку, полную прозрачной воды. Я наклонилась и, отмахиваясь от комаров, набрала в ладони ледяной воды. Ее вкус был по-прежнему изумительным. Никогда и нигде я не пила такой чистой и вкусной воды.

— Хотят пригласить священника из соседнего села, — сказал Стас, подошедший в этот момент ко мне, — и освятить этот родник.

— Зачем? — удивилась я.

— А бог его знает, — пожал он плечами и подставил руки под беспрерывно текущую струйку.

Напившись, мы вернулись на дорогу. Стас зачем-то взял меня за руку. И от прикосновения его теплых пальцев я почувствовала странное томление.

— Пойдем, искупаемся? — неожиданно предложил он. — Смотри, луна уже встала.

— Комары заедят, — недовольно сказала я, но сердце екнуло.

Меня отчего-то начало неудержимо тянуть к этому парню, и такое развитие событий немного пугало.

«Хотя, чему удивляться? — подумала я, глядя на его красные улыбающиеся губы. — Столько сидела на «сухом пайке», природа требует свое».

— А у меня мазь есть, — сказал он и достал из заднего кармашка джинсов какой-то тюбик. — Не бойся, гипоаллергенная и без запаха.

«И к тому же, — продолжала я рассуждать, — я вижу этого парня первый и последний раз».

— Но у меня нет купальника, — вслух сказала я и невольно на него посмотрела, ожидая, что из кармана его джинсов появится купальник.

Стас сморщился, но потом засмеялся:

— А мы просто окунемся, не глядя друг на друга, только и всего. Знаешь, принцесса, я всегда мечтал поплавать в лунной дорожке.

Я не ответила и быстро спустилась по дороге, направляясь к поблескивающей невдалеке воде. Речка здесь делала крутой поворот, и в излучине образовался довольно большой песчаный нанос. Мы забежали па него, утопая по щиколотку в песке и скидывая одежду. Несмотря на поздний вечер, было по-прежнему жарко. Я без стеснения осталась в одних трусиках и повернулась к явно смущенному Стасу. Он замер, глядя на меня. Его футболка валялась на берегу. Джинсы были расстегнуты. Я с изумлением заметила, что он без трусов. Вставший член беспрепятственно выпирал из ширинки. И это зрелище невыносимо меня возбудило.

Я приблизилась и тихо спросила:

— И где твоя чудодейственная мазь? А то комары сейчас съедят принцессу.

Стас торопливо открыл тюбик и осторожно начал намазывать мои плечи, потом спустился ниже. Когда его пальцы коснулись моих сосков, я не выдержала и тихо застонала, закрыв глаза. Пальцы сжали мою грудь и начали медленно ласкать. И вот горячие губы припали к одному соску, затем к другому. Я обхватила Стаса за талию и прижалась к нему, чувствуя прилив желания и необычайную и странную для меня нежность.

Когда он опустил меня на все еще теплый песок и развел ноги, я с изумлением увидела, что он достает презерватив, и отвернулась.

«Надо же, заранее подготовился, — подумала я, и на душе стало немного неприятно. — А может, они у него всегда при себе? Все-таки врач, хоть и ветеринар».

Но когда довольно длинный и толстый член с размаху вошел в меня, я забыла обо всем и просто отдалась ощущениям, наслаждаясь жарким ясным вечером; мириадами зажегшихся звезд, льющих свой свет на мое запрокинутое лицо; теплым шершавым песком под голой спиной; горячей тяжестью тела, навалившегося на меня; и беспрепятственно входящим и быстро движущимся во мне членом.

Потом мы долго плавали, разбивая телами лунную дорожку и беспричинно смеясь. Я вернулась домой за полночь, прошла через огород и осторожно открыла дверь незапертой калитки во двор. Затем проскользнула в дом. Судя по тишине и темноте, все давно спали, и это меня немного успокоило. Я забралась на свой топчан, спихнув Тимофея, и закрыла глаза, счастливо улыбаясь.

Плачете ка лугу.

Словно вам тоже знакома,

Цикады, тоска любви?

Если б могли ответить,

Я бы спросил у них.

Сайгё

На следующее утро все встали, как обычно. И никто мне ничего не сказал, словно и не заметили, что я отсутствовала допоздна.

«А может, и правда не заметили? — предположила я. — Хотя дом был открыт».

Я не стала сама затрагивать эту тему и вела себя как ни в чем не бывало. После завтрака мы, кроме отца и деда, пошли в лес за ягодами. В сосновом бору находились огромные земляничные поляны, и мы долго собирали красные крупные ягоды, передвигаясь на корточках. Я наелась до оскомины и села на землю, привалившись спиной к толстому стволу огромной сосны. Чувствуя приятную усталость, закрыла глаза, и в памяти мгновенно всплыло лицо Стаса.

«Он все-таки очень симпатичный парень, — лениво подумала я и улыбнулась. — Приеду в Москву и буду вспоминать его как приятное летнее приключение. К тому же он мне помог осознать, что я абсолютно здорова. А это — главное! Тень сомнения, что я могу заниматься сексом только с господином Кобаяси, омрачала мое выздоровление», — попыталась я оправдать себя.

— Устала, Танюша? — услышала я голос мамы и открыла глаза.

— Немного с непривычки, — ответила я и встала, поправляя сползший на лоб платок.

— И не выспалась, — лукаво добавила она, и я невольно покраснела.

— С ребятами загулялась, — ответила я.

— До трех ночи, — заметила мама.

— Ага, — легко подтвердила я, подхватывая ведерко, почти доверху заполненное земляникой.

После обеда бабушка и мама взялись перебирать ягоды, чтобы подготовить их для варки, а я вышла во двор, не зная, чем заняться. Купаться почему-то не хотелось. А может, я просто боялась нечаянной встречи со Стасом. Я вышла в огород, чтобы вырвать пару морковок, и увидела деда, сидящего на скамейке у колодца со своей неизменной трубкой.

Я обрадовалась и тут же подсела к нему.

— Что, стрекоза, — сказал он и улыбнулся, — устала ягоды собирать?

— Ага, — ответила я и прижалась к его плечу, как в детстве.

Потом улыбнулась и тихо попросила:

— Деда, расскажи про «Масу».

Он развернулся ко мне и рассмеялся, выпустив трубку изо рта.

— Что, все еще не забыла сказку про Аматэрасу?

— Конечно, нет!

— Хорошо! Только вкратце. У Аматэрасу, богини Солнца, был брат Сусанно-о, бог Урагана, — начал рассказывать дед. — И вот отец разгневался на него за плохое поведение и решил изгнать с неба. Сусанно-о захотел попрощаться с сестрой и сообщить ей, что уходит в Страну мертвых. Но поднимался он к ней на гору с таким грохотом, тряской земли и разрушением людских жилищ, что Аматэрасу испугалась и спряталась в грот на своей горе. Сразу наступила тьма на земле, и злые духи повыползали из своих убежищ. Собрались боги и стали решать, как им выманить Аматэрасу и вернуть свет на землю…

Из голубой тетради с изображением розовых цветов сакуры на обложке:

…Густоветвистые деревья Масакаки с небесной горы Кагуяма, выкопав с корнями, к верхним веткам прикрепили длинные нити со множеством магатама, на средние ветки навесили большущее зеркало, к нижним веткам подвесили белые, голубые лоскуты нигитэ, и все эти различные вещи бог Футодама-но микото благоговейно, для преподношения, держал, а бог Амэ-но коянэ-но микото сильное молитвословие благоговейно вознес, а Амэ-но-тадзикара-о-но микото — Небесный Бог-Муж Могучих Рук — у двери притаился, а Амэ-но-удзумэ-но микото — Небесная Богиня Отважная, рукава подвязав лозой, с небесной горы Кагуяма, из небесной лозы Сасаки сетку кадзура сделав, листья Саса с небесной горы Кагуяма пучками связав, пустой котел у двери Небесного Скалистого Грота опрокинув, ногами с грохотом колотя, в священную одержимость пришла и, груди вывалив, шнурки юбки до тайного места распустила. Тут Равнина Высокого Неба ходуном заходила — все восемьсот мириад богов разразились хохотом. Тогда Великая Священная Богиня Аматэрасу-но оо-ми-ками, странным это сочтя, дверь Небесного Скалистого Грота чуть приоткрыла и молвила изнутри: «Я сокрыться изволила, из-за этого Равнина Высокого Неба вся погрузилась во тьму, да, я думаю, и Тростниковая Равнина — Серединная Страна тоже вся во тьме. С какой же стати Амэ-но-удзумэ потешает, да и все восемьсот мириад богов хохочут?» — так молвила. Тогда Амэ-но-удзумэ сказала: «Есть высокое божество, превосходит тебя — богиню. Вот и веселимся-потешаемся» — так сказала. А пока так говорила, боги Амэ-но коянэ-но микото и Футода-ма-но микото, то зеркало принеся, Великой Священной Богине Аматэрасу-но оо-ми-ками показали, и тогда Великая Священная Богиня Аматэрасу-но оо-ми-ками еще больше в удивление пришла, постепенно из двери вышла-выглянула, и тут тот бог Амэ-но-тадзикара-о-но микото, что у двери притаился, взял ее за священные руки и вытащил, а бог Футодама-но микото тут-то веревку-заграждение позади нее и протянул и сказал: «Отныне возвращаться туда не изволь» — так сказал. И вот, когда Великая Священная Богиня Аматэрасу-но оо-ми-ками выйти изволила, тут и Равнина Высокого Неба, и Тростниковая Равнина — Серединная Страна сами собой озарились светом…

«Кодзики»

Закончив рассказывать, дед неожиданно усмехнулся:

— А ведь танцующая богиня Удзумэ разделась практически донага. Я это никогда не акцентировал, ведь ты была мала. Но знаешь, Таня, я часто думал, когда читал «Кодзики» в школе, именно об этом моменте. Представляешь, как давно существовал «тёнкина»?

Я с нескрываемым изумлением воззрилась на него.

— А что это? — спросила я после паузы.

— Тёнкина — это танец с раздеванием в «веселых» домах старого Эдо, — ответил, улыбнувшись, дед. — Сейчас это называется стриптиз, — добавил он.

— А я, возможно, вновь поеду в Токио ненадолго, — неожиданно призналась я. — Только нашим не говори.

Глаза деда на миг расширились и словно заглянули в невидимую даль.

— Это было так давно, Таня, словно не со мной и в другой жизни. Странно все это вспоминать, сидя здесь. Я ездил в Токио, и не раз. Знаешь, — он усмехнулся и повернулся ко мне, — и в Ёсивара побывал. Это такой район, где были собраны «веселые» дома.

— После войны американцы уничтожили его, — тихо сообщила я.

— Что ж, всему свое время, — вздохнул дед. — Я, конечно, помню многое, но внутренне я уже успокоился, прижился на этой земле. До войны я был совсем молод, всего двадцать! И очень горяч, — после паузы проговорил дед.

Я увидела, что его глаза затуманились. Бабочка-крапивница села на конец мундштука его погасшей трубки, которую он держал в опущенной руке. Но дед этого даже не заметил.

— А я ведь был влюблен сразу в двух девушек, — неожиданно засмеялся он.

И бабочка вспорхнула и перелетела на цветок ромашки, росший возле колодца.

— И обе абсолютно не подходили такому парню, как я, — добавил он после паузы, не переставая улыбаться.

— Расскажи, деда! — не выдержала я. — А то сейчас кто-нибудь придет и нам помешает.

— Танюша! — раздался голос бабушки. — Ты где? Там тебя соседский паренек спрашивает.

— Ну вот! Я же говорила! — рассердилась я.

— Иди, внучка, — сказал дед, — а то невежливо. Я потом расскажу, если тебе интересно.

— Обещаешь? — спросила я, вставая и одергивая короткий сарафан.

— Обязательно, — ответил он и вновь раскурил трубку.

Я вышла за ограду и увидела сидящего на скамейке Стаса. Он сильно покраснел и поздоровался тихо и робко. Желание мгновенно захлестнуло меня, но я постаралась принять невозмутимый вид.

— Привет! — спокойно сказала я.

— Я соскучился, — откровенно заявил Стас и заглянул мне в глаза.

— Погуляем? — предложила я.

Тут до меня дошло, что мы оба четко знаем, чего хотим. Я вдруг поняла, что Стас изнемогает от желания, также как и я.

Я схватила его за руку и быстро пошла по улице. Днем она была пустынна, так как население занималось многочисленными хозяйственными делами. И даже собакам лень было в такую жару выбираться из дворов и облаивать нас. Только гуси, если мы проходили близко от них, начинали шипеть, вытягивая шею и хлопая крыльями.

Мы вышли на окраину деревни, перебрались через шоссе, пересекли поле, засеянное кукурузой, и зашли в тенистый прохладный березняк. Все это время мы молчали. Сильный ветер, дующий сегодня с утра, делал жару не такой нестерпимой. Я заметила, как он ворошит сено в недавно сметанной, рыхлой копне, которая возвышалась на небольшой круглой поляне. Мы, не сговариваясь, направились туда и упали на сено практически одновременно. Оно спружинило под нами, обдавая ароматом разогретой на солнце высыхающей травы. Я закинула руки за голову и посмотрела в небо, на котором белели тоненькие облачка, напоминающие разметанные перья. И тут же перед моими глазами появилось раскрасневшееся лицо Стаса. Он навалился на меня и начал лихорадочно целовать лицо, потом шею, потом опустился ниже. Я перебирала его крупные спутанные кудри, закрыв глаза и изнемогая от желания. Он поднял подол моего короткого сарафана, отодвинул уже влажную серединку трусиков, и я почувствовала с легким изумлением умелый ласкающий язычок. Он нашел мое «зернышко», и я быстро кончила, извиваясь на сене и с трудом сдерживая крик. Но Стас не остановился. Переместившись, его язык проник в «яшмовые ворота». Но когда я почувствовала приближение оргазма, Стас отстранился и быстро перевернул меня. Он стремительно вошел сзади, но так резко и глубоко, что достиг моей точки боли. Я невольно вскрикнула. Привычный спазм, правда, не такой сильный, закрыл «яшмовые ворота». Стас замер, потом начал мягко массировать мои бедра и живот. Когда я расслабилась, он аккуратно вынул член и лег на сено. Я ощутила страх.

«Неужели все вернулось?» — думала я, стараясь не расплакаться.

— У тебя спазматические явления, — тихо заметил Стас. — Раньше такое бывало?

«Ах, да, он же доктор, — вспомнила я, вначале удивившись его словам, — хоть и ветеринар. Основа-то одна».

— Нет, — соврала я.

— Это довольно опасно, — сказал он. — Тебе стоит по приезде в Москву обратиться к соответствующему специалисту. Возможно, это произошло от чрезмерного перевозбуждения. Ты необычайно страстная девушка. Но учти, что бывают случаи, когда любовников увозят на «Скорой» после такого вот «склещивания». Хорошо, что спазм был довольно слабый и я вовремя его почувствовал.

Стас встал. Я сползла с копны вслед за ним. Вернулись мы в деревню, болтая ни о чем. Но я чувствовала себя крайне неуютно и старалась не встречаться с ним взглядом.

— Вы когда уезжаете? — спросил он, когда мы подходили к моему дому.

— Через день, — ответила я, не поднимая глаз.

Его присутствие становилось отчего-то все более неприятным, и я хотела поскорей уйти.

— Может, телефон оставишь? — неожиданно попросил он.

— Зачем? — удивилась я. — Будешь из деревни мне позванивать?

Я глянула в его смущенные глаза и отрицательно покачала головой.

Вечером, когда все угомонились, я вышла во двор с чашкой чая и устроилась за маленьким деревянным столом, вкопанным под раскидистым кленом в углу огорода. Я отодвинула банки с малосольными огурцами, поставила чашку и задумалась. Настроение оставляло желать лучшего. Я все думала о Стасе, вернее, о том, что сегодня произошло.

В этот момент между грядами с луком появился Тимофей. Он припал к земле и затаился, явно охотясь за мышью. Его уши прижались, кончик пушистого рыжего хвоста подрагивал. Я невольно улыбнулась, наблюдая за ним. В огород зашел дед и, видимо, спугнул мышь. Тимофей сел и глянул на него, как мне показалось, укоризненно.

— Деда, иди сюда! — позвала я.

— А я подумал, что ты опять гулять с мальчишками отправилась, — сказал он, подходя и усаживаясь рядом.

— Нет желания, — ответила я. — Ты мне лучше расскажи про свои два увлечения. Помнишь, ты обещал? — перевела я разговор на другую тему.

Дед прищурился и достал из кармана неизменную трубку и старый, вытертый кисет. Я знала, что его сшила когда-то давно бабушка, и дед так и таскал его с собой.

— Ну, если тебе так интересно, — начал он, раскурив трубку, — то слушай. Я жил в городе и учился в университете, как все обычные ребята из хороших семей. Мой отец был уважаемым человеком, бухгалтером на одной крупной фирме. И я учился на бухгалтера. Мама занималась домашним хозяйством. Мой старший брат был уже женат и жил отдельно. У нас была хорошая квартира в новом доме. До университета я добирался пешком, так как он располагался в получасе ходьбы от нашего жилья. Мне было девятнадцать. Знаешь, Таня, мне все говорили, что я очень симпатичный юноша.

— Неудивительно, — сказала я, улыбнувшись. — Ты и сейчас очень симпатичный.

Дед глянул на меня, улыбнулся кончиками губ, потом продолжил:

— Понимая, какой я красавчик, я считал, что могу вскружить голову любой девушке. Но получилось так, что я влюбился сам и сразу в двух. И при этом ужасно мучился.

— Деда! — расхохоталась я. — Но как это могло быть?

— Они обе были для меня абсолютно недоступны, поэтому я и любил их с такой страстью.

— И ни одна не ответила взаимностью? — спросила я, погладив Тимофея, который подошел и прижался к моим ногам.

— Юко была дочкой мусорщика. На вид казалось, что ей не больше 14 лет, такая она была худенькая и низкорослая. Я иногда видел ее по утрам на улице, сжигающей небольшие кучки мусора. Ее жалкий вид при довольно красивых чертах лица и изящной фигурке вызывал во мне нежность и желание защищать. Она нигде не училась, потому что ее семья были «эта», и часто помогала отцу.

— Эта? — переспросила я. — В смысле?

— Переводится как «отбросы», — ответил дед и вновь раскурил погасшую трубку. — Ты мало жила в Японии и не знаешь всех тонкостей. Издревле «эта», или официально «буракумин», были как бы вне приличного общества. Они выполняли работу могильщиков, убойщиков скота, они обмывали трупы, убирали мусор, то есть делали работу, «оскверненную смертью» по буддийским понятиям. И селились они за пределами городов в специальных поселках «бураку». Во времена Токугавы почти все они служили доносчиками для господ из сёгуната. В наше время они живут на окраинах городов. И молодой человек из приличной семьи никогда не сможет породниться с девушкой из «бураку». Они и на хорошую работу не могли устроиться. Не думаю, что и сейчас что-то изменилось. Древнее название Японии — Ямато, или Великая гармония, — после паузы задумчиво добавил дед. — Возможно, буракумин никак не укладывались в гармонию и даже разрушали ее, поэтому их как бы вынесли за пределы общества.

— Кошмар какой-то, — заметила я. — А у нас, по-моему, все равно, мясник ты или инженер, лишь бы хорошо свою работу выполнял.

— В этом преимущество русского характера, — улыбнулся дед.

— А вторая девушка? — с нетерпением спросила я.

— Я увидел ее, когда гулял в южной части города после сдачи трудного экзамена. Помню этот ясный летний день и мое прекрасное настроение. Я забрался на склон, называемый Голландским, потому что там располагалась знаменитая вилла Гловера. Она очень красива. Ее еще называют домом мадам Баттерфляй. В саду есть статуя японки. Я увидел Итисудзу возле этой статуи. Она внимательно ее разглядывала, я подошел и завязал разговор. «Говорят, что это статуя знаменитой гейши Чио-Чио-сан», — сказала она. И повернулась ко мне. Ее тонкое одухотворенное личико с большими светло-карими глазами поразило меня выражением непритворной печали. И я мгновенно влюбился. Мы познакомились. Итисудзу было всего шестнадцать, и она училась на гейшу. Ее имя значит «колокольчик». И она действительно оказалась веселой, живой, со звонким голоском, напоминающим колокольчик. Мы потом периодически общались, и это всегда доставляло мне много радости.

Я с замиранием слушала этот рассказ. Меня так и подмывало сообщить деду, что я тоже своего рода гейша. Но я понимала, что ему лучше этого не знать. Он, конечно, благодаря постоянным занятиям йогой сохранял ясный живой ум и острую память, но кто мог знать, как он отреагирует на такое сообщение.

— А потом? — спросила я с нетерпением.

— Потом война началась, — сказал дед и замолчал.

— А ты говорил про «веселые» кварталы, — решила я изменить направление разговора.

Дед повернулся ко мне и лукаво улыбнулся.

— А ты бабушке не расскажешь? — тихо спросил он.

И я рассмеялась. Тимофей, лежащий у меня на коленях, поднял голову и недоуменно посмотрел на нас сонными глазами.

— Конечно, и у себя в Нагасаки, и когда выезжал куда-нибудь. Я уже тебе говорил про Ёсивара, — сказал дед, глядя на мою улыбку. — Все молодые люди посещали такие заведения. Общаться с гейшами, артистками и с… — он замялся, подбирая слово.

— Путанами, — пришла я на помощь.

— Да, — улыбнулся он, — входило в традиционное воспитание молодого человека.

— Интересно, — заметила я.

— И правильно, — сказал он. — Тогда каждый мог выбрать, что ему больше нравится, какие женщины, какие способы. Ведь предпочтений в сексе великое множество. Ты стала совсем взрослой, раз мы говорим на такие темы, — заметил он.

Я посмотрела на его лицо, освещенное заходящими лучами солнца. Оно казалось высеченным из красновато-коричневого камня и поражало живым блеском глаз.

— Но это была другая жизнь, — после паузы добавил он. — И трудно сказать, что было лучше. Я и не сравниваю никогда. Ведь здесь, рядом с твоей бабушкой, поверь, удивительной женщиной, я тоже на своем месте. И, возможно, это лучшее место для меня.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

Итальянец Джакомо Пуччини внес едва ли не самый значительный вклад в создание романтических представлений о гейшах, написав оперу «Мадам Баттерфляй» по повести «Гейша» американского писателя Лонга. Но в основе этой красивой истории подлинная судьба гейши Kara Маки родам из Нагасаки.

В семидесятые годы XIX века в Нагасаки жили три брата-шотландца по фамилии Гловер. Алекс, один из братьев, познакомился в чайном домике с пятнадцатилетней японкой по имени Kara Маки. Она была гейшей и носила псевдоним Чио-сан, или Бабочка. Молодые люди влюбились, но такой брак в то время был невозможен, и они заключили так называемый «временный брак», то есть Алекс заплатил сто иен семье гейши. Такой союз мог быть расторгнут по воле мужа в любое время. Kara Маки родила сына, назвав его Синсабуро. Но Алекс оставил их и уехал.

По законам гейше не разрешалось воспитывать детей. Брат Алекса Томас, который жил гражданским браком с японкой Авайа Цуру, усыновил племянника. Он поменял его имя на Томисабуро, сокращенно Том. Kara Маки запретили общаться с сыном. Когда Том Гловер вырос, его отправили учиться в Америку. Все, кто знал, что Том — сын гейши, хранили молчание. Но когда была написана повесть «Гейша», основанная на подлинных событиях, а потом и опера «Мадам Баттерфляй» стала иметь оглушительный успех по всему миру, Том Гловер рассказал в интервью, что он действительно сын гейши Чио-Чио-сан. Исследования учетных записей регистрационных служб подтвердили это.

Kara Маки, после того как ее покинул горячо любимый муж, а сына отдали в приемную семью, еще какое-то время работала в качестве гейши. И вот она узнает, что Алекс женился в Америке. В опере мы видим эффектный конец — Чио-Чио-сан после этого известия кончает жизнь самоубийством, пронзив горло кинжалом. Но на самом деле Kara Маки приняла ухаживания давнего поклонника, своего соотечественника, и вышла за него замуж. Они переехали в другой город. Но брак оказался неудачным. Когда они развелись, Kara Маки вернулась в Нагасаки, где и умерла в 1906 году.

Ее сын, которого она так больше никогда и не увидела, вернувшись из Америки, поселился в Нагасаки. Он женился на Накано Вака, дочери английского коммерсанта. Их брак был бездетным. Накано Вака погибла во время Второй мировой войны. А после атомной бомбежки в августе 1945 года сын Баттерфляй покончил с собой.

После успеха оперы многие захотели посмотреть на дом Тома Гловера. В южной части Нагасаки, в районе Оура-Тэнсюдо, неподалеку от Дэдзимы, располагается своеобразный заповедник западной архитектуры — Оранда-дзака (Голландский склон). Вот там и располагалась резиденция Гловера. Дом был построен в 60-х годах прошлого века японскими мастерами по проекту английского архитектора и стал одним из первых сооружений европейского стиля в стране. Это прекрасная вилла, построенная в форме цветка клевера. Ее окружает великолепный сад, где стоит отлитая в бронзе фигура японки в кимоно, которая указывает прижавшемуся к ней мальчику на морские просторы. Ее поза передает глубокую тоску. Большинство туристов считают, что это памятник Чио-Чио-сан, хотя на самом деле изображена японская певица Гамаки Миура, прославившаяся исполнением главной партии в опере Пуччини. Внутри дома сохранены обстановка, документы и фотографии той эпохи.

Свиток четвертый

Солнечный корень

Гнети ломает,

Вихрем гудит в полях.

Ливнем промчится…

И только вы над ветром,

Облака! Листья деревьев!

Сётэцу

На вокзал мы приехали за полчаса до отправления. Я прощалась с родными, а сама оглядывалась по сторонам. Но Тима все еще не было.

«Опять этот оболтус опаздывает», — с невольным раздражением подумала я, не слушая, что мне сбивчиво говорила мама.

— Обязательно звони, — услышала я голос отца и повернулась к ним.

— Хорошо, — ласково ответила я, глядя в повлажневшие глаза мамы.

Когда до отправления оставалось десять минут, я решила идти в вагон. Расцеловавшись с родителями, протянула билет проводнице, и в этот момент увидела идущего от здания вокзала Тимура. Его сопровождала какая-то дама лет пятидесяти. Ее лицо показалось мне знакомым.

Тим подошел к нам, беззаботно улыбаясь.

— Привет! — как ни в чем не бывало произнес он.

— Здравствуйте, — удивленно ответила моя мама, перестав всхлипывать и быстро вытирая глаза.

Я увидела, как спутница Тима окидывает ее пренебрежительным взглядом. Затем она довольно враждебно посмотрела на меня.

— Это Инга, — сообщил он, небрежно кивнув головой в сторону спутницы.

— Мои родители, — торопливо сказала я. — А это мой друг Тимур.

Отец хмыкнул и потащил маму за руку.

— Пора, пора, — бормотал он. — Пусть спокойно усаживаются. Попрощались уже на сто раз.

— Как приеду, позвоню, — крикнула я.

Мама обернулась и махнула рукой. Ее глаза были полны слез.

Когда я зашла в купе, Тим и Инга сидели на нижней полке и что-то оживленно обсуждали. Я посмотрела на ее холеное лицо с большими глазами и крупным чувственным ртом и внезапно вспомнила, где я ее видела. Тим какое-то время жил в моей квартире, а потом переехал к богатой дамочке. Мы с Лизой наблюдали с балкона, как он садится в ее машину. И это была именно Инга, сейчас я в этом не сомневалась.

«Но какого черта она здесь делает? — недовольно подумала я. — Ведь, как говорила Лиза, они расстались. И он сейчас с другой. Хотя, — припомнила я, — речь шла о каком-то соревновании между ними за Тима. Ну и дела!»

— Ну, как отдохнула, Танечка? — поинтересовался Тим, как только я села напротив них.

— Отлично, — сказала я, глядя в его синие глаза.

Тим выглядел, как всегда, прекрасно. Но с его губ не сходила какая-то затаенная и хитрая улыбка.

Когда проводница взяла наши билеты и выдала белье, Тим, нисколько не смущаясь, начал переодеваться при нас. Он скинул майку и бриджи и остался в трусиках-стрингах. Я усмехнулась, видя, как побелело от злости лицо Инги.

— Может, прикроешь чем-нибудь свой срам? — прошипела она. — Мы все-таки не одни.

— Срам? — переспросил Тим и громко расхохотался. — Вообще-то достоинство. К тому же Таня мне словно сестра. Я даже не переспал с ней ни разу, хоть и жил в одной квартире. Правда, Танюша?

Я с трудом удержала улыбку, но промолчала.

— Это правда? — более дружелюбно спросила Инга, сверля меня испытующим взглядом.

Я хотела возмутиться, но вдруг поняла, что она безумно волнуется, и спокойно ответила:

— Правда. У нас чисто дружеские отношения.

— Но как это может быть? — никак не могла она успокоиться. — Вы такая красивая и сексуальная девушка.

— Я люблю другого, — ответила я.

И увидела, как Тим удивленно приподнял брови.

— Ах, тогда все ясно, — тут же заулыбалась Инга. — Я вас понимаю.

— А я нет, — встрял Тим.

— Где тебе? — усмехнулась она. — Самцы вообще не в состоянии понять нас, женщин. Может, перейдем на «ты»? — неожиданно предложила Инга, пересаживаясь ко мне.

— Хорошо, — после паузы согласилась я.

Инга начала мне нравиться. Я почувствовала в ней сильную и неординарную личность.

— Шампанское будешь? — предложила она.

— Буду, — тут же оживился Тим, пододвигаясь к столику.

— Ну, куда мы без тебя! — усмехнулась Инга. — Достань вон из той сумки.

Она показала на большой пакет, стоящий в углу полки, и повернулась ко мне.

— А каким образом ты в наших краях? — спросила я.

— Так, решила прокатиться, — нехотя ответила она. — Перерыв в работе тоже нужен.

— Ага, — ехидно заметил Тим, ставя шампанское на стол. — Только раньше ты куда-нибудь к морю каталась. И вдруг — российская глубинка! Скажи уж лучше правду, что приехала из-за меня!

— Из-за тебя, — согласилась Инга и замолчала.

Тим украдкой показал мне язык, а я в ответ покрутила пальцем у виска.

— Открывай шампанское, — предложила Инга. — А то скоро от этой тряски взболтается, и устроим тут фейерверк.

Она, к моему удивлению, достала из пакета узкие хрустальные фужеры и поставила их на столик.

— Неудачная идея, — заметил Тим. — Наливать будет неудобно при такой тряске.

— Зато красиво, — улыбнулась Инга.

Она выложила коробку конфет и отправила Тима сполоснуть груши и персики. Потом повернулась ко мне и мягко улыбнулась.

— Я рада, что ты ничему не удивляешься, — сказала она.

— Просто я в курсе, — ответила я. — Мы ведь действительно с Тимом друзья. Правда, я видела его перед отъездом с другой.

Сказав это, я сама себе удивилась. Не в моих правилах было обсуждать чью-либо личную жизнь с посторонним человеком. Но Инга странно притягивала неуловимым обаянием. Я видела, что она умна, воспитана и красива. Выглядела она для своих лет превосходно и, несомненно, сексуально. Но в ее больших светло-карих глазах постоянно пряталось какое-то легкое недоумение.

— Да, я знаю, — спокойно ответила Инга, открывая коробку конфет. — Такие отношения крайне сложны, — добавила она после паузы.

— Не вижу особой сложности, — не выдержала я. — Обычная сделка.

— Ох, Танечка, если было бы все так, как ты говоришь! Но мне 56, а Тиму — 23. И я люблю его, а он пользуется ситуацией.

Такая откровенность показалась мне немного шокирующей. Но Инга сказала это так просто и грустно, что я мгновенно ей поверила.

«Вот, значит, как, — подумала я, наблюдая за ее неторопливыми движениями. — Любит! В таком возрасте женщина, наверное, прекрасно отдает себе отчет в своих чувствах. Но как можно любить такого шалопая?»

— Иногда, правда, — продолжила она после паузы, — я думаю, что люблю не конкретно Тима, а его юность. Просто он воплощение юности и задорной сексуальности.

— Но тогда чего же проще? — сказала я. — Ведь можно найти другого, не менее юного и сексуального.

— Я попробовала, но через какое-то время с ужасом обнаружила, что мне нужен только он.

— Обо мне сплетничаете? — спросил зашедший в этот момент Тим.

Он улыбнулся и поставил тарелку с вымытыми фруктами на стол.

— О тебе, солнце, о ком же еще? — сказала Инга и подмигнула мне.

Через какое-то время мы выпили шампанское и полностью расслабились. Тим без конца рассказывал анекдоты, зачастую крайне неприличные, и случаи из жизни коллег-стриптизеров. Увидев, что Инга смотрит на него весьма недвусмысленно и он периодически тоже посматривает на нее с аналогичным выражением, я решила выйти в тамбур.

— Пойду, подышу с часок, — сказала я и покинула купе.

И тут же услышала, как щелкнул замок.

«Н-да, — скептически подумала я, но на душе стало грустно. — Хорошо, что утром уже приедем. К тому же одно место свободно. Может, кто-нибудь еще подсядет».

Но до Москвы мы ехали в одиночестве. Как потом выяснилось, Инга выкупила свободное место, чтобы нам никто не мешал.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

Внутри вас нет ни радости, ни печали. Они приходят извне. Когда радость или печаль заканчиваются, улыбка или скорбь сходят с вашего лица, и оно становится совершенно обычным. Люди склонны видеть лишь различия и не видят за ними постоянства. Человек, который знает постоянство невозмутимости, легко следует изменениям. Если бы радость и печаль проникали глубоко, они были бы неизменными. Однако они приходят и уходят неожиданно. Все эмоции мимолетны. Однако наш подлинный ум отражает их, как зеркало. Если в сознании преобладают отражения, вы имеете дело с мимолетным. Если же сознание становится чистым, подобно зеркалу, вы прикасаетесь к неизменному.

Такуан Сохо

Прошла неделя после моего возвращения, и мне уже казалось, что я никуда не уезжала. Начало июля в Москве было дождливым и прохладным. Я почти все время проводила в агентстве. Сакура поехала в отпуск в свой родной Питер, и мы активно занимались с Идзуми. К тому же, к моему удивлению, заказы на присутствие гейш на вечеринках продолжали поступать. Интенсивность наших выступлений была почти такой же, как и в сезон с осени до лета.

Лиза вела дела аккуратно и со всем прекрасно справлялась. Мы отпустили и Злату на две недели.

— Как там поживает Павел Николаевич? — как-то вечером спросила я Лизу. — Что-то он к нам и не заглядывает.

Она оторвалась от монитора и вскинула на меня глаза с лукавым выражением.

— Отпуск взял после больничного, — ответила она. — В загородном особняке отлеживается.

— Замечательно, — сказала я. — Расстаться еще не надумали?

— Упертая ты, Танюха! — рассмеялась Лиза. — Мы сейчас вообще никогда не расстанемся, — серьезно добавила она после паузы. — И только смерть разлучит нас!

— Это еще почему? — испугалась я.

— Он же стал рабом Григорием!

— Это еще кто? — спросила я, недовольно глядя на раскрасневшееся лицо Лизы.

— Игра такая у нас новая, — объяснила она и зачем-то вновь посмотрела в монитор. — Иди сюда, прочитай, — предложила Лиза.

Я, недоумевая, подошла и увидела на мониторе открывшийся текст. Вот что он гласил:

«Договор между г-жой Вандой фон Дунаевой и г-ном Северином фон Кузимским.

От сего числа г-н Северин фон Кузимский перестает считаться женихом г-жи Ванды фон Дунаевой и отказывается от своих прав в качестве возлюбленного — отныне он обязывается, напротив, честным словом человека и дворянина быть рабом ее до тех пор, пока она сама не возвратит ему свободу.

В качестве раба г-жи Дунаевой он должен носить имя Григорий, беспрекословно исполнять всякое ее желание, повиноваться всякому ее приказанию, держаться со своей госпожой как подчиненный, смотреть на всякий знак ее благосклонности, как на чрезвычайную милость.

Г-жа Дунаева не только вправе наказывать своего раба за малейшее упущение или проступок по собственному усмотрению, но и мучить его по первой своей прихоти или просто для развлечения, как только ей вздумается, — словом, он ее неограниченная собственность…»

— Что это такое, Лизавета?! — сурово спросила я, когда закончила читать.

— Это литературный шедевр, повесть «Венера в мехах» Леопольда фон Захер-Мазоха, — сказала Лиза, сделав невинные глаза.

И тут же прыснула.

— Только мой раб решил претворить эту историю в жизнь. Тем более он уверяет, что Захер-Мазох составил такой договор на самом деле, и его жена подписала. И по их примеру Павел Николаевич тоже составил аналогичную бумагу, только проставил наши имена. Его хороший знакомый, нотариус, оформил и узаконил печатью. Так что все серьезно!

— Кошмар! — не выдержала я.

— Он сказал, что если вдруг я его забью до смерти, то эта бумага послужит мне оправданием, — добавила Лиза и звонко расхохоталась. Но, увидев мое взволнованное лицо, тут же быстро проговорила: — Успокойся, не собираюсь я никого убивать. Но если ему нравится думать, что я на это способна, то пусть тешится!

Лиза вышла из-за стола и подошла ко мне.

— Чайку? — спросила она, ласково заглядывая мне в глаза. — Я тут по твоему настоянию изучала основы чайной церемонии. Ох, и сложная штука оказалась! Просто так не сотворишь!

— Еще бы! — усмехнулась я, покидая приемную и направляясь в комнату для репетиций.

Я решила успокоиться и пока не обсуждать ее взаимоотношения с Павлом Николаевичем.

Лиза шла за мной.

— К тому же необходим хотя бы маленький садик. В репетиционную есть вход со двора, помнишь? — быстро говорила она.

— Но ведь там тупик и настоящая свалка, — повернулась я к ней. — Мы той дверью никогда и не пользуемся!

— Можно все расчистить и огородить какой-нибудь красивой решеткой.

— Надо подумать, — ответила я, заходя в комнату и обозревая ее пустое пространство.

Потом подошла к запасному выходу и с трудом открыла замок. Толкнув дверь, раскрыла ее и выглянула на улицу. Густые развесистые кусты сирени порадовали меня, но кучи мусора возле них и запах явного общественного туалета заставили поморщиться. Облезлый худой кот выбрался из-под кучи старых обломанных досок, наваленных возле высокой каменной ограды, и с опасливым любопытством посмотрел на меня.

— У нас есть колбаса? — спросила я, поворачиваясь к Лизе, выглядывающей из-за моего плеча.

— Сейчас посмотрю, — ответила она и быстро ушла.

Я вновь посмотрела во двор, и мое сердце на миг перестало биться от сильнейшего ужаса, мгновенно охватившего меня.

Из-за куста сирени выглянул Степан, мой смертельный враг. Он пристально посмотрел на меня, и я инстинктивно отшатнулась, прикрыв дверь. Мои руки затряслись, сердце забилось мучительно сильно.

«Спокойно», — сказала я сама себе.

Но ноги были ватными. Мне казалось, что я сейчас потеряю сознание. В этот момент появилась Лиза с сырой сарделькой в руке. Она замерла, испуганно на меня глядя.

— Что случилось? — спросила она и побледнела.

— Ничего, дорогая, — сказала я, с трудом вдохнув. — Просто голова закружилась.

Лиза подхватила меня под локоть, но я высвободилась и, через силу улыбнувшись, сказала:

— Давай кота покормим.

Я взяла сардельку и медленно открыла дверь.

Возле кустов никого не было, только кот сидел на месте и терпеливо ждал. Я положила сардельку на землю. Потом медленно пошла к кустам, осторожно переступая через пустые пластиковые бутылки. За сиренью оказалось свободное пространство, и у самой стены стоял заржавевший помойный бак, доверху заполненный полусгнившим мусором.

«Неужели показалось? — подумала я, идя обратно и наблюдая за котом, который жадно доедал сардельку. — Но я видела его так ясно! А может, это был какой-нибудь прохожий, зашедший в кустики справить «малую нужду»? — пришла в голову успокоительная мысль. — Просто он очень сильно похож на Степана, только и всего».

Я зашла в помещение и тщательно закрыла замок.

После работы я предложила Лизе где-нибудь поужинать, так как очень не хотела ехать домой. Мне было не по себе. Я все еще не могла с точностью сказать, кого сегодня видела за кустами сирени.

«По времени Степан как раз должен вернуться. И даже если он продлил контракт и остался работать в Токио, то он мог приехать в отпуск», — думала я, закрывая свой кабинет.

Услышав, что за дверью зазвонил телефон, я не стала вновь ее открывать и пошла в приемную. Лиза расчесывала волосы возле большого зеркала у дверей.

«Но если он приехал, то, конечно, первым делом захотел выяснить, что стало со мной», — думала я, наблюдая за плавными движениями Лизы.

Невольно я вспомнила, как Степан схватил меня, беспомощную и слабую, возле дверей клиники и впихнул в машину, какой ужас я тогда почувствовала и что за этим последовало. Я ясно увидела обшарпанную комнатушку и измученную Лизу со спутанными волосами, в изорванном халате, сидящую на полу, на цепи возле миски с водой. И вот ночной мрак, открывающаяся дверь, сладкий запах ванильного табака, который всегда курил Степан, и его навалившееся на меня грузное тело. Я почувствовала его шумное дыхание, его пальцы, задирающие мне платье, натяжение цепи, за которую я была прикована, резь в запястье от наручника и вскрикнула, закрыв глаза ладонями.

— Таня?! — раздался испуганный голосок. — Что с тобой сегодня?

Я открыла глаза и увидела Лизу, стоящую передо мной. Из входной двери за ее спиной выглядывал наш охранник.

— Все в порядке, Слава, — сказала я и улыбнулась через силу.

Он кивнул и исчез.

— Голова болит, — ответила я на немой вопрос неподвижно стоящей Лизы.

Никто, и даже она, не знал об участии Степана во всей этой истории. После нашего освобождения он сразу же улетел в Токио, справедливо опасаясь, что я укажу на него. Тем более Степан состоял в запрещенной у нас в 1995 году, после газовой атаки в Токио, секте «Аум Синрикё». Перед смертью Петр, мой любимый, оставил крупную сумму денег, как потом оказалось, принадлежащую секте, в которую он также входил. Кроме этого он завещал мне свою квартиру. Степан решил, что все это — достояние «Аум», вернее, его собственное, и поэтому хотел избавиться от меня любым путем. И после того, как я освободилась из рабства, чего он никак предположить не мог, я стала для него крайне опасным свидетелем. Год я жила спокойно, зная, что он работает в Токио. Но с сегодняшнего дня моему спокойствию, видимо, пришел конец.

«Может, попросить узнать Павла Николаевича, — в смятении думала я. — Он для Лизы все сделает. Раб Григорий! — невольно усмехнулась я. — Ведь есть же какие-нибудь списки тех, кто работает за границей».

— Танюша, мы идем? — осторожно спросила Лиза, прервав ход моих размышлений.

— Да-да, — тихо ответила я, направляясь к выходу.

«Но зачем же усложнять? Можно просто позвонить его матери», — пришла в голову здравая мысль.

Мы вышли на улицу. Недавно прошел дождь, и было довольно прохладно. Я поежилась в тонком полотняном пиджаке, под которым был только шелковый открытый топ. К тому же туфли у меня были бежевые и открытые, а асфальт покрывали лужи. Я остановилась в нерешительности. В этот момент из-за угла вывернул серебристый «Пежо» и притормозил возле нас. Я сильно вздрогнула, так как все еще думала о Степане. Но из машины выскочил улыбающийся Тим и весело замахал нам руками. Я глянула на его кожаный костюм белого цвета, на красную футболку и рыжие волосы и невольно улыбнулась.

— Девоньки-красавицы, — возбужденно заговорил он. — Хорошо, что вы еще не исчезли в полумгле этого сырого вечера! А я звоню, звоню! Татьяна Андреевна, вам давно пора приобрести сотовый.

— Такая роскошь по карману только олигархам, — засмеялась Лиза.

— Или стриптизерам, — добавила я. — Привет, Тим! Какими судьбами?

— Подружка зазвала на женский стриптиз, — засмеялся он. — Считает, что для моей психики полезно отрываться подобным образом. А я решил и вас для компании пригласить.

— Это та старая клюшка, из-за которой ты чуть не опоздал на поезд? — мгновенно нахмурилась Лиза. — Я тогда два часа от нее отделаться не могла. Впилась в меня, как клещ, и все про тебя выспрашивала. Ира, кажется?

— Нет, это вторая, Инга, — усмехнулся Тим. — Да Таня ее знает. Мы вместе возвращались. Так вы едете? — повернулся он ко мне. — На самом деле Инга просто хотела с тобой повидаться. Понравилась ты ей, видишь ли, — тихо добавил он.

— От тебя можно сойти с ума! — сказала Лиза и вопросительно на меня глянула.

— Что ж, посмотрим стриптиз, — улыбнулась я и пошла к машине.

Открыв переднюю дверь, увидела сидевшую за рулем Ингу. Она внимательно наблюдала за Тимом сквозь тонированное стекло.

— Добрый вечер, — сказала я и улыбнулась.

Инга мне явно нравилась. Выглядела она еще лучше, чем при первой нашей встрече.

«Сколько она сказала? 56? Ей больше сорока не дашь!» — невольно подумала я, скользнув взглядом по ее холеному гладкому лицу, аккуратно подкрашенным глазам и золотистым подвитым волосам.

Она была в обтягивающей черной кофточке с едва заметной вышивкой поблескивающей ниткой люрекса. Глубокий вырез декольте позволял увидеть большую и упругую грудь. Крупные холеные пальцы, спокойно лежащие на руле, поблескивали золотистым лаком ногтей и узеньким, простым на вид золотым колечком с маленьким прозрачным камушком. Но когда Инга шевельнула пальцами, я увидела, как камушек резко заискрился разноцветными гранями, и поняла, что это бриллиант.

— Здравствуй, Танюша, — радушно сказала она. — Приятно тебя вновь увидеть. Садись.

Я устроилась рядом с ней, а Тим и Лиза — на заднем сиденье. Тим кратко представил Лизу, и я заметила, как Инга скользнула по ее лицу настороженным взглядом.

Мы приехали в какой-то неизвестный мне клуб. Вначале медленно двигались по улице Кузнецкий Мост, затем свернули в переулок и остановились. Тим выпорхнул первым и помог нам выйти. Вновь начался дождь, и мы быстро юркнули в распахнувшиеся перед нами двери. Администратор встретил Ингу, как давнего и почетного гостя, и усадил нас за столик недалеко от сцены.

Тим крайне оживился, когда мы вошли в клуб. Развалившись на стуле, он вытянул ноги под стол и с интересом оглядывал сцену. Она была разделена на три площадки. Средняя, более большая, находилась по центру. От нее отходил почти до середины зала узкий подиум. Мы сидели возле его окончания. По бокам две круглые площадки меньших размеров находились на разных уровнях. Они напоминали два прозрачных диска, нанизанных на металлические шесты. Причем та, что была с нашей стороны, находилась довольно высоко.

— Интересное сооружение, — заметил Тим, наклоняясь ко мне. — Под высокую площадку можно даже встать и увидеть танцовщицу снизу.

— Все какой-то полезный опыт, — усмехнулась Инга, услышав его слова. — Может, и пригодится! Я ему предлагаю открыть свое дело, — добавила она, повернувшись ко мне.

— Свое дело? — неожиданно встряла Лиза. — Инга! Вы, наверное, плохо знаете этого шалопая!

И Тим и Инга одновременно повернулись к ней. Но в этот момент началось представление, и Тим тут же сосредоточил свое внимание на сцене. Вначале вышли две девушки, стандартные блондинка и брюнетка, и у обеих были явно силиконовые груди.

— А вот и две наши очаровательные зверушки! — объявил голос в микрофон. — Соболь и Чернобурка.

— Офигеть! — громко сказал Тим. — Получше псевдонимов не нашлось, что ли?

Они начали танцевать, в принципе, без какого-либо сюжета. Медленно раздевшись и оставшись «топлес», девушки сплелись в объятиях, потом разошлись. Потом снова сблизились. Они извивались блестящими телами под крики и свистки мужчин из зала, изображая лесбиянок. Голубоглазая блондинка периодически прижималась к черноглазой брюнетке, и этот контраст выглядел довольно красиво и возбуждающе.

Тим ерзал на стуле, и я видела, что он с трудом сидит на месте. Лиза не выдержала и толкнула его локтем. Я заметила, как Инга остро на нее глянула.

«Только сцен ревности мне тут не хватало», — недовольно подумала я и громко спросила:

— А не выпить ли нам чего-нибудь покрепче?

Инга улыбнулась и подозвала официанта.

— Слушаю, Инга Витальевна, — подобострастно склонился он.

И мы изумленно на них глянули. Инга сделала заказ.

— Она тут известная личность, — прошептала мне на ухо Лиза. — Зря Тим с ней вновь начал. По-моему, опасная дамочка.

— Опять обо мне сплетничают, — засмеялся Тим и положил Инге руку на плечо.

— Господи! — вздохнула я. — До чего же ты самонадеян! Думаешь, весь мир вокруг тебя вертится?

— А то? — усмехнулся Тим. — Хотя, — после паузы добавил он и вздохнул, — вы обе единственные на этой земле девушки, которые видят во мне только друга, а не самца. И это приятно!

Он отпил коктейль и вновь начал смотреть на сцену. А я заметила, что Инга после этого заявления мгновенно успокоилась насчет Лизы.

Девушки на сцене в этот момент разошлись в разные стороны. Блондинка поднялась на круглую площадку слева от основной сцены, а брюнетка забралась на высокую справа. Они начали медленно кружиться под музыку вокруг шестов. А на их место под восторженный рев мужчин вышла крупная и сильно накачанная девица. Ее загорелое мускулистое тело блестело и выглядело неестественно.

— Встречайте любимицу худых коротышек, бесподобную Боеголовку! — возвестил голос.

— Тебя возбуждают такие тела? — спросила Инга, придвинувшись к Тиму.

— Что я, по-твоему, извращенец? — рассмеялся он, внимательно наблюдая за статичными позами, которые принимала танцовщица. — Но здесь на самом деле тонкий режиссерский ход. Силачка составляет чудный контраст с изящными и женственными блондинкой и брюнеткой. Поэтому они задействованы одновременно в спектакле.

— Умный мальчик, — одобрительно сказала Инга.

— Просто он по образованию хореограф, — заметила я.

И увидела, как Тим мне подмигнул.

Из голубой тетради с изображением розовых цветов сакуры на обложке:

Кто танцует тёнкина? Низкосортные девки и гейши. Они рассуждают, как и все публичные женщины — высокого ли, низкого ли ранга: сделать вас счастливым, чтобы получить вознаграждение. Вечеринка была организована во второразрядном чайном домике женщиной, звавшейся О-Кома («госпожа Лошадка»), Эго был обычный чайный домик с кланяющимися служанками, ритуалом снятия обуви, чистыми комнатами и раздвижными окнами, запахом пудры для тела, частной женской жизни и видом сырого садика за окнами.

Десять гостей были с поклонами препровождены в комнату и усажены за низким столом. Появилась еда, разлили чай, откупорили белые сосуды с сакэ. Гости предлагали тосты и громко разговаривали.

В комнате было жарко, но никто не открывал окон. За занавесом застучал барабан; гости принялись ритмично выкрикивать: «Тёнкина, тёнкина, хай!» Занавес распахнулся — за ним находилась госпожа Лошадка, стучащая в небольшой барабан. Одна из девушек пощипывала струны сямисэна. Музыка была пронзительная и пронизанная чувственностью.

Появились десять девушек, почти вкатившись в комнату своей семенящей походкой. Они были полностью облачены в церемониальные одежды, а их лица и шеи фарфорово отблескивали пудрой — спутником их профессии. Некоторым из гостей они вообще из показались женщинами; несопротивлявшаяся служанка игриво взвизгнула, когда один из гостей схватил ее.

Танцующие девушки двигались медленными, покачивающимися движениями, в которых, казалось, было больше усилий, чем страсти. Внезапно музыка прекратилась. Все девушки замерли, и лишь одна, замешкавшись, сделала небольшое движение. Все засмеялись; гости закричали. Не сумевшая вовремя остановиться девушка принялась развязывать пояс. Без малейшего выражения на лице она бросила его на пол. Музыка возобновилась; все ждали; она прекратилась вновь. Теперь другая замешкавшаяся сняла пояс. Одна из девушек лишилась кимоно, затем нижней накидки и стояла полуголой, глядя на мужчин. Комнату заполнило возбужденное дыхание, запах от пролитого сакэ и разгоряченных танцующих тел. Кто-то немного приоткрыл раздвижное окно. Низкорослая девушка стягивала с себя нижние штаны, демонстрируя бедра, розовую плоть…

Танцовщицы уже не выглядели одинаковыми. Их тела, не покрытые пудрой, были желтыми и коричневыми, в родинках и со странно подбритыми лобковыми волосами. Между их грудей струился пот. Некоторые из них были еще молодые — лет десяти-двенадцати — и имели маленькие, твердые груди. Другие были постарше, и их груди непристойно болтались. Игра продолжалась; гости хлопали друг друга через стол, били чашки из-под сакэ и кричали, подобно животным в гоне, обнажая зубы. Они отгребали падающие на глаза волосы жирными пальцами и издавали храпящие звуки.

Самая высокая девушка теперь была совершенно нагая. У нее были красивые ноги и тонкие руки; дышала она несколько с трудом. Девушка ростом поменьше становилась все возбужденнее, цепляясь за последний прикрывавший ее предмет одежды, но вскоре и он упал на пол. Женщины более не выглядели, как куклы: кто-то был спокоен, кто-то забавлялся. Одну, казалось, опьянила музыка: она делала странные жесты и прыгала туда-сюда, широко раздвинув ноги, с большими бедрами и хлопающими по туловищу грудями, все ближе и ближе приближаясь к гостям.

Их жесты больше нельзя было назвать ни танцем, ни даже игрой; это было сумасшествие — соблазнительное сексуальное, и все же грациозное.

Гости, пошатываясь, вскакивали на ноги, присоединялись к танцующим, начинали освобождаться от своих мечей, сбрасывая с себя одежду. Широкогрудые, коротконогие, с мощными руками; лица ярко-красные, они терзали вскрикивавших возбужденных девушек. Барабан продолжал стучать не переставая. Некоторые лампы погасли…

Неизвестный автор XVIII века

Мы вышли из клуба около полуночи. Дождь прекратился, но на улице сильно похолодало. После жаркой атмосферы клуба воздух показался ледяным. Мы одновременно бросились к машине Инги. Забравшись внутрь, рассмеялись.

— Ну и холодина! — громко сказал Тим.

— Мало выпили, — ответила Инга.

— Так ты в рот не брала! — возмущенно заметил Тим.

И мы дружно расхохотались над двусмысленностью этого замечания.

— Я, вообще-то, за рулем, — улыбнулась Инга, заводя мотор. — Но в рот я сегодня действительно пока не брала.

Она остро глянула на пьяного возбужденного Тима, сидящего рядом с ней.

— Мы, в принципе, можем воспользоваться такси, — пробормотала я.

— Вот именно, — добавила Лиза.

Инга развернулась к нам.

— Еще чего! — строго сказала она. — Я вас развезу. А потом Тима доставлю.

— Куда? — тут же испугался он. — Я к Ирке не поеду! Надоели эти сцены!

— Но ведь ты пока живешь у нее, — заметила Инга и сурово на него посмотрела, включая зажигание.

— Да?! — взвился он. — А где я должен жить? Она пообещала, если я перееду к тебе, нанять киллера и пристрелить нас обоих. Забыла?

— А ты больше слушай бредни сумасшедшей бабенки, — язвительно сказала Инга.

Машина тронулась с места. Но Тим продолжал бесноваться в узком пространстве салона. Он ерзал на сиденье и размахивал руками, быстро говоря:

— Ты ее плохо знаешь! Она на мне помешалась! Я — ее идея фикс, ее пунктик. Ирка уверена, что я должен принадлежать только ей или никому.

— Вот до чего доводит полное безделье и хорошая жрачка, — холодно заметила Инга. — Послать бы ее канавы рыть или кирпичи на стройке укладывать, сразу бы мозги на место встали.

— Да замолчите вы оба! — неожиданно взвизгнула Лиза.

И мы все с изумлением на нее посмотрели. Она сидела с широко раскрытыми глазами, полными слез.

— Извини, — тут же успокоилась Инга и стала смотреть на дорогу в лобовое стекло.

— Лизонька, деточка, — залепетал Тим. — Что с тобой?

— Надоели вы оба со своими разборками! Совсем с ума посходили. Перечитали бы лучше «Ромео и Джульетту», — после паузы тихо сказала Лиза и отвернулась к окну.

— И кто бы говорил? — озадаченно начал Тим, но я больно ущипнула его за плечо.

И он тут же замолчал.

Когда мы подъехали к моему дому, я, почувствовав внезапную усталость, быстро со всеми попрощалась и открыла дверь машины.

— Хочешь, я останусь сегодня у тебя? — предложила Лиза, но я отрицательно покачала головой.

Тим вышел раньше меня и галантно протянул руку. Когда я подошла к подъезду, достала из сумочки ключи и обернулась, он почему-то все еще стоял у открытой дверцы машины. Я махнула ему и вошла в подъезд. Тут же меня кто-то сильно схватил за руку, и, обмирая, я увидела перекошенное злобой лицо Степана и расширенные черные зрачки его светло-карих глаз. Я закричала что есть силы и попыталась вырваться. Дверь подъезда резко распахнулась, и влетел Тим.

Степан тут же меня выпустил и ошарашенно на него уставился.

— Ага, — угрожающе сказал он, — у тебя все тот же сладенький дружок!

— А ты, ублюдок, снова возник на моем пути? — спокойно спросил Тим, но я увидела, как все его тело подобралось, а глаза глядят холодно и оценивающе.

Тим занимался шуайцзяо, китайской борьбой, и Степан уже один раз убедился, что его голыми руками не возьмешь.

— Воркуйте, голубки, — неожиданно миролюбиво сказал он и, стремительно обогнув Тима, выскочил из подъезда.

— Таня! Я думал, что ваши отношения давно закончились!

— Я тоже так думала, — нехотя ответила я. — Он работал в Токио год, вот мы с ним и не сталкивались.

Я сдержала невольный порыв все рассказать Тиму и замолчала. Пусть продолжает думать, что все дело только в ревности моего бывшего любовника.

— Надо же какой Отелло, — заметил он. И после небольшого раздумья решительно проговорил: — Вот что, подруга, я у тебя останусь. Придется вновь тебя защищать, если что. Сейчас я Инге скажу.

— Только Лизе ничего не рассказывай, — быстро предупредила я. — Она не в курсе. Зачем ее зря травмировать?

Тим вернулся буквально через минуту. Мы поднялись ко мне в квартиру, и я сразу отправилась в ванную. Когда вышла, Тим сидел на кухне. Он уже снял одежду и вольготно развалился на стуле. Кроме трусиков-стрингов, на нем ничего не было. На столе возле раскрытой коробки с шоколадными конфетами дымились две чашки свежесваренного кофе.

— Как в старые добрые времена, — довольно ухмыльнулся он, беря конфету и отправляя ее в рот.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

Асахара (япон.) — сияющий свет в долине конопли. «Новый мир обещан.

Однако перед этим потребуется много жертв.

Пришел с Небес Света и Звука,

Пришел с Небес Ахура Махатама Истины».

Медитативная песня Асахара Сёко

Адептам приходилось за все платить, платить за участие во всех видах ритуальных действ, если денег не было, то адепты должны были отрабатывать «ступени посвящения». Имелся специальный прейскурант: чудотворный «пруд» — 200-граммовая бутылочка грязной воды из ванны, где изволил искупаться Асахара, — 200 долларов; «шактипат» — ритуал, в основе которого лежит следующее действо: один член секты дотрагивается до лба другого, с более высоким запасом «духа», — идет «перекачка духа». Стоило это 500 долларов. «Пуруша» — маленькая булавка со знаком секты — стоила уже 1000 долларов. «Озарение Бардо» — внутривенная инъекция неизвестного снадобья — 5 тысяч долларов. Сеанс телепатической связи, когда адепт «подключается» к одной из «волн, испускаемых мозгом самого учителя», стоил 10 тысяч долларов. И, наконец, посвящение, «кровавый ритуал», при котором пили кровь якобы самого Асахары. За «кровопийство» следовало заплатить опять же 10 тысяч долларов.

Уже после запрета «Аум Синрикё», по сообщению Комитета по спасению молодежи от псевдорелигий, среди ее адептов прокатилась волна непонятных смертей, когда скоропостижно умирали мужчины 28–36 лет, и самоубийств, например, с балкона выбросился 12-летний мальчик, вовлеченный в «Аум Синрикё» своей матерью.

Через два дня, которые я провела в компании Тима, почти безвылазно сидящего в квартире, я улетела в Токио вместе с господином Кобаяси, его супругой и дочерью. Тим с удовольствием согласился пока пожить у меня.

Где боги живут?

Где обитают будды?

Ищите их

Только в глубинах сердца

Любого из смертных людей.

Минамото Санэтома

После дождливой прохладной погоды московского июля в Токио мне показалось невыносимо жарко. Сезон дождей окончился недавно. И богиня Аматэрасу заливала свою страну слепящими жаркими лучами. В первый день мне показалось, что я попала в огромную парилку. Директор нашей школы, преподаватель японского и большой знаток культуры, однажды сказал мне, что более точный смысл иероглифов, обозначающих Японию, не Страна восходящего солнца, а Страна солнечного корня. Если учесть, что по преданию все императоры, включая нынешнего Акихито, 125-го по счету, — потомки богини Аматэрасу, то это название содержит вполне определенный намек.

Поселилась я в небольшой квартире приятеля господина Ито, который жил и работал в Штатах и по полгода не бывал дома. Квартира находилась в южной части города в районе Минато. Семья Кобаяси жила в восточной части, в районе Кото, довольно далеко от меня. И это даже радовало, хотя господин Кобаяси настаивал, чтобы я хотя бы часть времени проводила с ними. Также он попросил ежедневно ему звонить.

— Ты гость моего города, — сказал он, когда мы приехали из аэропорта на поезде Нарита-экспресс на вокзал «Токио». — И я не могу оставить тебя в одиночестве.

От вокзала я решила добраться до квартиры на такси. Увидев машину с зеленым огоньком, по привычке двинула к ней под изумленный взгляд госпожи Кобаяси. И тут же остановилась, вспомнив, что в Токио зеленый огонек говорит о том, что такси занято. Когда я, наконец, села в свободную машину, господин Кобаяси наклонился и что-то быстро сказал шоферу. Тот внимательно слушал, периодически на меня поглядывая и улыбаясь. Потом кивнул и сказал:

— О’кей!

— До встречи, Таня, — ласково проговорил господин Кобаяси.

Я с легким удивлением заметила, что он с трудом сдерживает волнение.

— Не беспокойтесь, Кобаяси-сан, — сказала я и улыбнулась. — Если что, обязательно позвоню.

— И обязательно приезжай в мой дом погостить, — закивал он в ответ.

Я мельком глянула на улыбающееся личико Кихару и на недовольное лицо госпожи Кобаяси и молча кивнула, закрыв дверцу такси.

Квартира, в которой мне предстояло прожить почти месяц, понравилась с первого взгляда. Сразу же обрадовало то, что в ней кондиционер. Как только я вошла, то с невероятным облегчением почувствовала живительную прохладу. После парилки на улице мне показалось, что я попала в настоящий рай. Я бросила сумку на пол и у двери по привычке сняла обувь. Квартира состояла из гостиной, спальни и кухни. Она выглядела как невообразимое смешение стилей. Сразу было видно, что хозяин много путешествует по свету. В углу сияла лаком японская деревянная двухпанельная ширма, на которой на золотистом фоне цвели светло-фиолетовые глицинии и порхали бабочки. Рядом стояло обычное европейское кресло, покрытое шелковой накидкой, с вышитыми на ней пионами и бабочками, очень похожими на тех, что были на ширме. Так и казалось, что бабочки сели одновременно и на ширму и на кресло. Возле кресла высился торшер, что тоже было нехарактерно для японского жилища. Я невольно посмотрела на его плафон в виде розового стеклянного бутона, ожидая увидеть бабочку и там. И когда мой взгляд, скользнув выше, уперся в плоскую люстру, распластанную по потолку в виде цветных крыльев махаона, я улыбнулась. На полу лежали две циновки, сплетенные в форме бабочки и цветка. В стене, в непременной для японского жилища нише токонома, висел старинный на вид рисунок на свитке. Над пионовым кустом зависла неизменная для этой квартиры бабочка. На полу стояла фарфоровая ваза с крышкой. На ярко-синем кобальтовом покрытии сияли золотые бабочки.

«Здесь, видимо, обитает мужчина-бабочка, — подумала я, изучая огромный телевизор с плоским экраном, стоящий на ультрасовременной на вид подставке из стекла и серебристого металла, и аппаратуру под ним. — Странно, что телевизор не имеет форму крыльев!»

Но среди этого обилия бабочек я увидела две интерьерные куклы. И они обе явно изображали гейш.

Я заглянула в спальню, которую от гостиной отделяла традиционная раздвижная перегородка фусума. По сравнению с яркой цветной гостиной спальня выглядела просто и строго. Обычное татами и валик для головы вместо подушки. На всю стену раздвижной шкаф.

Кухня и ванная тоже оказались вполне привычными. Но традиционный чан фуро оказался на месте, и я первым делом наполнила его горячей водой. Скинув одежду, я забралась в чан, сев на корточки, погрузилась в воду до плеч и, закрыв глаза, полностью расслабилась.

«Так, с чего начну? — подумала я, когда вышла из ванной и упала на татами. — Необходимо позвонить госпоже Цутиде и договориться об уроках. Прежде всего, я здесь за этим. Пусть времени у меня немного, но за месяц можно кое-что успеть. И господин Ито настаивал. Во-вторых, неплохо бы встретиться с Митихиро».

Хаттори Митихиро, молодой японец, работавший адвокатом, был моим поклонником. Я с ним познакомилась в прошлый мой приезд в Токио. Он посетил потом Москву. И мы вновь встретились.

«И, конечно, я должна разыскать Антона, если он еще здесь», — улыбнулась я.

Когда я оказалась в Токио два года назад, то поселилась в небольшой гостинице в Мегуро. Антон, мой соотечественник, работал неподалеку в русском ресторане. Там мы и познакомились. И у меня о нем остались самые хорошие воспоминания.

«Хотя, возможно, он уже уехал и давно живет в своей Костроме, — подумала я и вытянулась на спине, неожиданно вспомнив, как Антон однажды засыпал мое обнаженное тело лепестками роз, когда я вот так же лежала перед ним. — Какой он все-таки был милый!» — улыбнулась я и почувствовала невольное возбуждение.

В этот момент зазвонил телефон, и я нехотя встала и подошла.

— Хай? — осторожно спросила я почему-то по-японски.

— Все в порядке, Таня? — услышала я бодрый голос господина Ито и невольно улыбнулась.

— Да, все отлично. Долетели хорошо. Я уже в квартире.

— Тебе там нравится? — заботливо поинтересовался господин Ито.

— Очень! Главное, кондиционер, — рассмеялась я. — А то в Токио жара немыслимая.

— А в Москве по-прежнему холодно и дожди, — вздохнул он.

— Здесь обитает мужчина-бабочка? — не удержалась я от вопроса.

— Что? — удивился господин Ито, а потом звонко рассмеялся. — Нет, Таня, мой друг программист и очень высокого уровня. Просто он помешан на известной гейше Чио-сан. Увидишь, сколько у него дисков с записями этой оперы. Он, когда узнал, что ты гейша, сам предложил эту квартиру для тебя. Ладно, девочка, отдыхай! Если что, звони.

Он отключился, а я еще раз внимательно огляделась по сторонам.

«Японцы верны себе, — подумала я и улыбнулась. — На работе он наверняка деловой и серьезный. А когда возвращается сюда, то грезит о прекрасной мадам Баттерфляй. Надо бы попросить госпожу Цутиду, чтобы рассказала мне об известных гейшах. Чио-сан, кажется, покончила с собой?»

Я вернулась в спальню и накинула халат. Потом занялась разборкой вещей. Настроение отчего-то резко упало. Я вновь вспомнила моего любимого. Перед внутренним взором появлялись картины нашей жизни с Петром здесь, в Японии. Только мы тогда поселились в городе Наха, столице префектуры Окинава. Как же я была тогда счастлива! Дни казались сияющими и беззаботными. Мой любимый был рядом, и я жила, окутанная его нежностью и страстью, и ничего не замечала вокруг. И как же нереально страшен был конец! Я вновь увидела перекошенное мукой лицо Петра и побелевшую руку, судорожно вцепившуюся в рукоятку кинжала, лезвие которого входило в его живот. И это резкое движение наискосок.

Я закрыла глаза и неожиданно расплакалась. Воспоминания нахлынули и были такими яркими, словно это произошло вчера. А ведь прошло уже два года с того горестного дня. Но моя любовь не умерла. Она постоянно пряталась на самом дне души, словно бесценное сокровище, о котором знала я одна. «Ты сильная и помни, что любовь есть и на небе», — написал мне Петр перед смертью. И я чувствовала, что, где бы он ни находился сейчас, он любит меня и знает о моем чувстве. Это было выше моего понимания. Это было на уровне интуиции. Но связь между нами продолжала существовать.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«Сердце должно быть абсолютно чистым, без пыли, и пейзаж тогда возникает из самых глубин его».

Вон Ю

«Никто еще не представал передо мной в своем одиночестве, свободе и неповторимости. Уже лет десять я тщетно жду такого человека. Я говорю вам: нет будд, нет священных книг. Что вы ищете в доме своего соседа? Слепцы! Вы пытаетесь пришить себе вторую голову. Чего вам не хватает в себе?.. Существует некий истинный человек без титула, что скрывается за вашей бледной плотью. Он все время входит и выходит через ваши органы чувств, те, кто не нашел его в себе, смотрите лучше!»

Линь Цзы

«Когда ты встал на Путь, ты уже достиг Цели».

Буддийская мудрость

На следующее утро я первым делом позвонила госпоже Цутиде, и она непритворно обрадовалась моему звонку.

— Татиана! Ты в Токио? Когда приехала? — засыпала она меня вопросами, явно забыв о пресловутой японской сдержанности.

— Вчера, — ответила я, невольно улыбаясь ее бурной реакции. — Как ваши дела?

— Все отлично. Дела идут, мой чайный домик процветает, — быстро рассказывала она.

Ее и до этого отличный английский стал словно еще лучше. Она говорила гладко, без запинок и точно подбирала слова.

— А как поживают девушки?

В прошлый мой приезд я несколько раз принимала участие в вечеринках вместе с ее гейшами Аямэ и Юрико.

— Все прекрасно, — довольно ответила она. — Но Аямэ вышла замуж за директора одного крупного банка и оставила профессию. У нее уже малыш.

— Как хорошо! Передавайте ей от меня привет!

— Обязательно! А твои дела как? Открыла свое дело? — спросила госпожа Цутида.

— О, да! И в связи с этим мне хотелось бы с вами увидеться, — ответила я.

— Хорошо, — сказала она более деловым тоном. — Когда тебе удобно?

— Это когда вам удобно, Цутида-сан, — тут же поправила я ее.

— Сегодня, вторая половина дня, — ответила она.

Мы договорились, что я буду ждать ее в Гиндзе, возле универмага «Мицукоси», у большой статуи бронзового льва в три часа. А около семи со мной хотел встретиться господин Кобаяси. И решила, что приглашу его туда же.

— Место встречи изменить нельзя, — рассмеялась я и после разговора с госпожой Цутидой набрала его номер.

Бронзовый лев возле «Мицукоси» был для Гиндзы таким же традиционном местом встреч, как, скажем, для москвичей памятник А.С. Пушкину на Тверской.

Вначале трубку взяла Кихару.

— Татьяна Андреевна? — спросила она на русском.

— Привет, Кихару! — ответила я. — Папа дома?

— Момент, — сказала она, и я услышала, как она что-то крикнула на японском.

— Таня, что случилось? — почти тут же раздался немного испуганный голос господина Кобаяси.

— Здравствуйте, Кобаяси-сан! Все в порядке. Я сегодня встречаюсь с одной знакомой в Гиндзе.

— Значит, ты не сможешь составить мне компанию на вечер? — грустно спросил он.

— Вы же хотели около семи?

— Успеешь? — обрадовался он.

Я объяснила, где хочу встретиться, если это его устроит. Его все устраивало, и мы распрощались до вечера.

«До трех у меня масса времени, — подумала я. — Может, попытаться найти Антона?»

Он работал в районе Мегуро, где я раньше жила.

Надев тонкое льняное платье с кружевными вставками и удобные босоножки, я зачесала волосы в высокий хвост и вышла на улицу. Несмотря на довольно раннее время, солнце уже жарило вовсю. Я подняла лицо и, прищурившись, глянула в чистое небо без единого облачка.

«Надо бы шляпку купить или бумажный зонтик, а то так и солнечный удар недолго получить», — подумала я, медленно идя по улице между спешащих людей.

Вначале я решила дойти пешком до метро «Камия-со», но свернула не туда и запуталась в переплетении улиц. К тому же мне не нравилось токийское метро. Народу в нем было всегда много. Специальные служащие помогали активными толчками занять местечко в переполненном вагоне. И мне это тоже не правилось. Но такси в Токио было очень дорогим видом транспорта. Увидев свободную машину, я вздохнула и подняла руку. До района Мегуро было ехать прилично, но я решительно заняла место и назвала адрес. Водитель повернулся ко мне и осклабился, кивая.

Приехав, мы какое-то время кружили по улицам, потому что я забыла название ресторана. Водитель периодически притормаживал и сам выяснял у прохожих, где тут поблизости русский ресторан. Наконец меня осенило, и я попросила его спрашивать европейский отель «Шервуд». Его мы нашли довольно быстро. Расплатившись, я вышла из такси, решив, что дальше дойду пешком. Ресторан находился совсем недалеко.

Когда такси отъехало, я мельком глянула на отель, который совершенно не изменился за прошедшие два года, и быстро пошла прочь. Тяжелые воспоминания нахлынули с прежней силой, и я старалась заглушить их, чтобы не расплакаться. Именно в этом отеле я жила, когда после смерти Петра спешно покинула Наху. И именно тогда я решила стать гейшей. Я постаралась успокоиться, потому что не хотела, чтобы Антон, если он еще работал в ресторане, увидел меня в таком состоянии. Он всегда прекрасно ко мне относился, и нам было хорошо вдвоем. Я вспомнила наши походы по злачным местам и невольно улыбнулась. Антон был, что называется, парень без тормозов и отрывался по полной.

Я узнала поворот, зашла за угол высотного дома и увидела вывеску ресторана. Светловолосый парень в алой косоворотке и синих штанах, похожих на украинские шаровары, стоял у входа, красный от жары, и раздавал прохожим приглашения.

— Привет! — поздоровалась я по-русски, когда он протянул мне красно-белый квадратик бумаги с рекламой ресторана.

— Здорово, — удивленно ответил он. — Покушать захотели родной кухни?

— Типа того, — рассмеялась я, изучая листочек. — А меню все то же! Борщ и шашлык неизменны.

— Бывали у нас? — спросил он.

— Давненько, два года назад. А ты давно тут работаешь?

— Нет, с полгода где-то, — ответил парень и начал обмахиваться приглашениями. — Жара замучила!

— Я хотела узнать об одном человеке. У вас тут Антон еще работает? Он был официантом.

— Антон? — задумчиво повторил парень. — Нет, Антонов я что-то не припоминаю. А вы спросите у посудомойщика Жени, он лет пять здесь работает. Вы зайдите с торца, там выход из подсобки прямо на улицу.

— Спасибо, — сказала я и быстро пошла за угол здания.

Обогнув аккуратно сложенные пустые ящики, я увидела открытую настежь дверь и какого-то парнишку, сидящего возле нее на маленькой скамейке. Он курил и периодически смачно сплевывал в большую кадку с высоким пышным кипарисом, которая стояла возле скамьи. Увидев с другой стороны урну, я укоризненно заметила:

— Зачем дерево оплевываешь?

Парень поднял голову и недоуменно посмотрел на меня узкими черными глазами.

— А я что? — по-русски сказал он. — Я — ничего! А тебе-то какое дело? Ты что, «гринписовка»? — немного агрессивно поинтересовался он.

— Просто некрасиво, — ответила я. — Слушай, позови мне Женю!

Парень молча кивнул и исчез в проеме двери. Я села на скамью и вытерла лицо носовым платком. Все тело от жары было липким и хотелось немедленно принять душ. Я посмотрела на кипарис в кадке, потом перевела взгляд на крошечную, но ухоженную клумбу, засаженную какими-то белыми и желтыми цветочками, и усмехнулась. Японцы и здесь были верны традиции. У нас на задворках такого заведения можно было увидеть разве что помойные баки и разломанные ящики.

— Это вы меня спрашивали? — раздался рядом хрипловатый голос, и я повернула голову.

В проеме двери стоял высокий полный парень.

— Если вы Женя, то да, — ответила я.

— Здравствуйте, — сказал он и присел рядом. — Я вас слушаю.

— Здравствуйте, — ответила я, глядя на его круглое добродушное лицо. — Я бывала в вашем заведении два года назад, и тогда здесь работал официантом Антон.

— Да, я его хорошо знаю, — улыбнулся Женя.

— И что с ним сталось? — в нетерпении спросила я. — Мы с ним были друзьями, я жила тут неподалеку в «Шервуде».

— Ах, да! Припоминаю! — мгновенно оживился он и внимательно на меня глянул. — Вы — Таня? Он про вас рассказывал. Нет, не подумайте! Ничего такого!

— Я приехала ненадолго и вот решила навестить старых знакомых, — сказала я после паузы. — Что с ним?

— Антон сейчас в Китае, — ответил Женя и достал мятую пачку сигарет из кармана брюк.

— Где? — невольно рассмеялась я. — Каким ветром его туда занесло?

— Он наконец развелся со своей сучкой-женой, — сказал Женя, — и вступил в законный брак с девушкой, с которой познакомился в нашем ресторане. Абсолютно случайно. Зашла покушать, почему-то сразу запала на Антона. Она по-русски неплохо кумекает. И пошло-поехало.

— Она что, китаянка? — поинтересовалась я.

— Живет в Китае, в городе Шеньжень, а по национальности уйгурка. Есть там такая народность. Она и выглядит, как обычная. Волосы обесцвеченные, типа «бляндинка», глаза карие, но совсем не узкие, а обычные. Хорошая девка, по-моему. У ее папаши винный бизнес. И она в деле. И Антона пристроят, ясно как день. Так что с ним все в порядке, Таня. Могу телефон дать. Он оставил, когда уезжал. Ох, и проводы мы ему устроили! Все тут заблевали потом.

Я поблагодарила, записала номер телефона, быстро попрощалась и пошла прочь. На душе стало грустно. А что я, собственно говоря, хотела? У каждого своя жизнь. Но у кого-то она стоячая вода, а у кого-то быстрая горная речка.

Ровно в три я стояла возле универмага «Мицукоси» и внимательно смотрела в спешащую мимо толпу. Даже жара не могла остановить бурной жизни Гиндзы. Выставочный, торговый и развлекательный квартал кишел разношерстной публикой. Люди сновали мимо меня, и мне казалось, что я нахожусь внутри течения стремительной полноводной реки. Рядом маялись еще несколько человек, явно ожидающих встречи возле бронзового льва. Госпожа Цутида опоздала на полчаса. Я успела съесть конняку, что-то типа желе на палочке, продающееся на улице, и выпить пепси из банки, купленной мной в автомате. Наконец я увидела ее, быстро идущую в мою сторону. Я подняла руку, но тут же опустила ее, вспомнив, что у японцев очень часто жесты совершенно не совпадают с нашими по смыслу. И просто стояла и смотрела, как она крутит головой. И вот она меня увидела и расцвела улыбкой.

— Татиана, сумимасэн, — быстро заговорила она, подойдя и торопливо кланяясь. — Сори! — тут же перешла она на английский.

Я поклонилась ей в ответ и улыбнулась. Госпожа Цутида выглядела, как всегда, отлично. Подтянутая, элегантная японка, около сорока лет, одетая по-европейски. Я почему-то подумала, что ни разу не видела ее в кимоно.

— Плохо, что у тебя нет сотового, — сказала она, начиная успокаиваться. — Я задерживалась из-за неотложных дел и даже не могла тебя предупредить. Еще раз прошу прощения. Тебе лучше взять сотовый напрокат.

— Хорошо, я подумаю, — ответила я, не переставая улыбаться.

— Позволь пригласить тебя в кафе, — сказала госпожа Цутида и окинула меня внимательным взглядом. — Ты отлично выглядишь! — добавила она. — Сакура в полном цвету.

— Спасибо, вы тоже! — ответила я, с удовольствием на нее глядя.

Пока мы шли по улице, говорили о всевозможных пустяках, но, как только заняли столик в небольшом уютном кафе, стены которого были отделаны темными деревянными панелями, госпожа Цутида сразу замолчала и внимательно на меня поглядела.

— Я привезла вам из Москвы небольшой сувенир, — сказала я и протянула ей красиво упакованную коробочку.

— Спасибо, — немного удивилась она, принимая подарок и осторожно раскрывая его.

Я видела, что ей очень приятно, но она немного смущена. Достав изящные женские часики фирмы «Чайка», госпожа Цутида не смогла сдержать восхищенного вздоха. Они были оформлены, как браслет из пластинок с расписной эмалью. И вначале она подумала, что это просто украшение. Она надела его на руку и полюбовалась, Я улыбнулась и объяснила, что это часы. Госпожа Цутида подняла эмалевую крышечку на циферблате, потом глянула на меня.

— Носите на здоровье, — с чего-то сказала я.

— Мне очень приятно, — ответила она. — Они необычайно красивы.

— Это не на батарейках, — поспешила я объяснить. — Ручной завод.

— О! Механические! — округлила она глаза. — Это ценно.

— У нас не очень, — сказала я.

Госпожа Цутида завела часы и выставила время. Она их так и не сняла. К тому же цвет нежно-лазоревой эмали с мелкими розовыми цветочками удивительно подходил к ее светло-бирюзовому костюму.

— Здесь самые вкусные пирожные, — после паузы сказала она. — К тому же большой выбор. Есть и наши национальные, есть и европейские.

— Возьму-ка я себе нэрикири, — решила я. — И красный чай с лепестками гибискуса.

— А я, — улыбнулась госпожа Цутида подошедшему официанту, — пирожное «безе» и кофе с молоком.

Когда принесли наш заказ, я с удовольствием отправила в рот крошечную фигурку нэрикири в виде цветка сливы. Ощутив забытый вкус сладкого уваренного джема из белых бобов, улыбнулась и взяла с тарелочки следующую. Красный кисловатый чай прекрасно оттенял вкус нэрикири. Госпожа Цутида доела пирожное и откинулась на спинку стула. Я отпила чай и глянула ей в глаза.

— Я открыла агентство и назвала его «Аямэ», — проговорила я. — И знаете, оно пользуется популярностью. В Москве мы пока единственные гейши. У меня две ученицы.

— Я очень рада, — сказала госпожа Цутида. — У тебя талант.

— Но на одном таланте, как у нас говорят, далеко не уедешь, — ответила я. — Считайте, что я приехала на стажировку. Цутида-сан, мне очень бы хотелось получить еще несколько уроков. Об оплате договоримся. Я пробуду здесь чуть меньше месяца и хочу максимально использовать это время для учебы. Не вы ли утверждали, что гейша должна совершенствовать свое мастерство ежедневно и ежечасно?

— О, да! — сказала она после паузы и кивнула. — Именно ежечасно! И я согласна поучить тебя еще.

— Как хорошо! — непритворно обрадовалась я. — И хотелось бы, чтобы мои занятия были индивидуальными, как в прошлый раз.

— О’кей, — сказала госпожа Цутида. Потом спросила, глядя немного лукаво: — А со старыми друзьями не хочешь встретиться? Митихиро сейчас в городе. Я знаю, что он собирался на остров Хоккайдо по делам, но, кажется, через неделю.

Я невольно покраснела и, чтобы скрыть смущение, опустила глаза в чашку с чаем. Госпожа Цутида положила на стол возле тарелочки с недоеденными нэрикири листочек с номером телефона.

— Я обязательно позвоню ему, — тихо проговорила я и убрала листочек в сумочку.

Из тетради с лекциями госпожи Цутиды:

Родина профессии гейши — Киото. Еще в середине XVII века там появились девушки, приглашавшиеся на один вечер для развлечения гостей. Их называли «майко», и их облик сильно отличался от внешнего вида проституток. Слово же «гейко», как в Киото и по сей день часто называют гейш, появилось позже, в 1751 году. И этот год считается в Японии началом появления профессии. А «майко» сейчас называют учениц гейш из Киото. Последний мужчина оставил эту профессию в 1800 году, и с того времени гейши становятся олицетворением женственности, сексуальности и утонченной красоты. Но особый шарм им придавали определенные умения — танцы, пение, игра на музыкальных инструментах, шутки и остроты с явно выраженным эротическим подтекстом. И этот подчеркнутый и выявленный эротизм вкупе с косвенной принадлежностью к «веселым» кварталам и статусом «вечной невесты» неудержимо притягивал мужчин.

В Киото долгое время находилось самое большое количество гейш. Еще в начале XIX века там было пять районов увеселений, где они работали. Сейчас их шесть: элитарный и знаменитый Гион, менее престижный Понто-тё и малоизвестные Хигаси-синти, Миягава-тё и Камиситикэн. А также практически забытый район Симабара, где они впервые появились.

Но когда перенесли столицу из Киото в Токио, «цветочные кварталы» (ханамати) попали в тяжелое положение. Вместе с основными клиентами: членами правительства, чиновниками и высшим офицерством — туда утекли и основные доходы. Мэр Киото, лишившись такого источника пополнения бюджета, решил пойти на крайность и предложил провести в 1875 году фестиваль гейш. Идея оказалась удачной, и с тех пор фестивали проходят постоянно в мае и стали своего рода визитной карточкой Киото.

Период на стыке XIX и XX веков называют «золотым веком» гейш. Их в стране к этому времени насчитывалось более 25 тысяч. Они были объявлены символом ушедшей эпохи, носителями рыцарского духа великой Японии. Иметь гейшу в любовницах стало необычайно престижным. Во время Русско-японской войны 1904–1905 годов была создана Национальная конфедерация домов гейш. И они, чем могли, помогали солдатам на фронте. Но создание этой организации не уберегло их от чрезвычайно трудного периода 20—30-х годов. Япония все активнее открывалась миру, появилась повальная мода на все западное, и гейши на этом фоне казались пережитком прошлого.

Именно тогда Карюкаи — Мир цветов и ив — раскололся надвое. Наряду с традиционными гейшами, все с теми же набеленными личиками, в кимоно и с сямисэном в руках, появились гейши-модерн. Они одевались в европейское платье и умели танцевать чарльстон. И именно в это время численность гейш достигла своего предела — их было более 80 тысяч. Но мода на западную культуру быстро прошла, и Япония вернулась к Традиции. И мгновенно исчезли гейши-модерн.

В сегодняшние дни гейш осталось чуть меньше 10 тысяч. И они выглядят так же, как и два века назад. Их приглашают на банкеты-дзасики в чайные дома или на частные вечера, но это не каждому по карману. Поэтому в последнее время стало распространенным явлением вносить в бюджет крупных фирм статью расхода на гейш для корпоративных вечеринок.

Только в Киото гейши по-прежнему обитают в «цветочных кварталах». В Токио они живут в своих квартирах и приезжают на работу на такси. А онсэн-гейши, то есть работающие на курортах возле горячих источников онсэн, отправляются на работу пешком. Кстати, именно за ними закрепилась слава самых больших искусниц в сексуальных утехах.

Многое в «мире цветов и ив» осталось неизменным. Но прогресс не стоит на месте, и кое-что проникает в этот закрытый мир извне. В 1995 году состоялось массовое выступление гейш-учениц против условий труда, практически не оставляющих времени на личную жизнь. Кроме этого было несколько случаев, когда ученицы подавали в суд на строгих и несправедливых наставниц за нарушение трудовых прав.

Когда мы расстались, у меня до встречи с господином Кобаяси оставался еще час. Я решила побродить по магазинам, хотя в Гиндзе были неимоверно завышены цены. Вначале я зашла в огромный универмаг «Мицукоси».

«Надо что — то Лизе привезти», — подумала я, внимательно изучая выложенные на прилавок изделия из жемчуга в одном из отделов.

Но цены были действительно нереальными, и я, улыбнувшись кивающей, как заведенная кукла, продавщице, отошла от прилавка.

«Не мешало бы пройтись», — подумала я и покинула универмаг.

Оказавшись на улице, я задумалась, в какую сторону направиться. Удаляться от места встречи не очень хотелось. Я прошла немного и свернула в первый же попавшийся переулок. Глазея по сторонам, двигалась без всякой цели.

Вот навстречу идет толстая негритянка в необычайно широком и цветастом платье. Она тащит за руку упирающегося малыша, похожего на шоколадного пупса, и что-то громко и сердито говорит ему. Их быстро обгоняет поджарый японец в деловом костюме и с круглыми очками на носу. За ним идут две девушки, весело болтая и слизывая мороженое с палочек. Причем одна в очень открытом топике и невозможно коротких шортах, а вторая в голубом кимоно. Но обе под одинаковыми бумажными гофрированными зонтиками.

Я заметила магазинчик, оформленный, как маленькая пагода, и зашла в него. Это оказался магазин антиквариата. Продавец закивал, как только я появилась в двери.

— Коннитива! — вежливо поздоровалась я и приблизилась к витрине, на которой стояли многочисленные статуэтки нэцкэ.

— Hello! — ответил он и шустро вышел из-за прилавка.

— Что желает мадам? — продолжил он общаться на довольно хорошем английском.

— Сувенир, пока не знаю, какой, — ответила я, обозревая маленькие фигурки.

— Простите, для кого выбираете? — поинтересовался он.

— Для подруги, молодой девушки, — сказала я. И задумчиво добавила: — Может, фарфоровую куколку?

— У меня все только старинное, — заметил он.

И тут мой взгляд упал на фигурку нэцкэ, покрытую позолотой.

— Вот эту, — сказала я.

— Прекрасный выбор, мадам! — непритворно восхитился продавец. — Это Дайкоку, один из семи богов счастья. Выполнен из слоновой кости, покрыт золочением и прорисовка тушью. Есть подпись мастера.

Он осторожно извлек фигурку и показал мельчайшие иероглифы.

— Сколько она стоит? — спросила я, беря нэцкэ и разглядывая пухлое улыбающееся лицо Дайкоку и его круглое тельце, сидящее на традиционном мешке с рисом.

— 500 американских долларов, — ответил продавец и широко улыбнулся.

— Хорошо, — без колебаний согласилась я. — Я еще что-нибудь посмотрю.

— О! Мадам! Мой магазин в вашем распоряжении.

Я перешла к полочке возле витрины с нэцкэ. Она была заполнена различными веерами. Я раскрыла сине-голубой очень простого рисунка в виде серебряных волн.

— Это для танца «Мурасаки», — сказал продавец.

«Я понятия не имею, что это за танец, — подумала я, — но он изумительно подойдет под мое голубое кимоно».

— 70 американских, — ответил продавец на мой немой вопрос. — Двусторонняя роспись, авторская работа, семислойная бумага, бамбук, черный лак, серебрение, 60-е годы, — заученно добавил он.

— О’кей, — сказала я.

И вдруг увидела необычный веер красного цвета с ярко-желтым кругом посередине. Он был раскрыт и стоял на подставке.

— Что это? — спросила я, показывая рукой.

— Нет, мадам, — засмеялся продавец, — это вам не подходит.

— Почему? — удивилась я и так и увидела себя в любимом черном кимоно с золотыми веточками бамбука, поднимающимися от подола, и красным солнцем на спине.

— Это боевой веер самураев, — объяснил продавец и снял его с подставки.

Когда продавец повернул его ко мне обратной стороной, я увидела, что она желтая с красным кругом.

— Боевой? — переспросила я, беря веер.

Он показался неожиданно тяжелым, и тут я поняла, что его перекладины из металла, остро заточенного на концах, обращенных наружу.

— Конец эпохи Эдо, — продолжил продавец, — примерно 1870 год. Семислойная бумага-васи. Вообще-то такие веера, они называются «тессэн», служили сигнальными, поэтому такие яркие круги с двух сторон. Но при необходимости их часто пускали в ход как оружие.

Я сложила веер и пощупала острие сошедшихся концов.

«Н-да, — подумала я, — такой штукой и убить можно». И спросила:

— Сколько?

— Мадам, вещь старинная, ценная, — вздохнул продавец, словно ему было жаль расставаться с веером.

— Сколько? — улыбнулась я.

— 900 американских, — ответил он.

— О’кей, — ответила я, подавая ему веер и доставая деньги.

Продавец начал упаковывать мои приобретения.

— Знаете, мадам, — говорил он, аккуратно складывая веер в современную картонную коробочку, — сейчас даже есть редкий вид борьбы, который так и называется тессэн-дзюцу. Бойцы используют именно веера тессэн, конечно, современной работы. Я как-то присутствовал на соревнованиях. Это очень красиво и выглядит завораживающе.

Я вышла из магазина довольная. И даже потраченная сумма денег не могла испортить моего настроения. Увидев телефон-автомат, я решила позвонить Митихиро. Разобравшись в карточной системе при помощи парня, который проходил мимо, я все-таки дозвонилась.

— Хай! — услышала я знакомый низкий голос и улыбнулась.

— Привет, Митихиро! — ответила я на английском.

— Кто это? — тут же перешел он на этот язык.

— Таня, — глупо ответила я.

Но он меня узнал. Явно смутившись, Митихиро начал расспрашивать.

— Знаешь, я сейчас встречаюсь с одним человеком, и уже опаздываю, — быстро проговорила я. — Можешь завтра приехать ко мне?

— Да. А во сколько? — спросил он радостным голосом.

— Лучше во второй половине. С утра я учусь. Запиши телефон квартиры, где я сейчас живу.

Свиток пятый

Сияющий свет в долине конопли

Этот мир земной —

Отраженное в зеркале

Марево теней.

Есть, но не скажешь, что есть.

Нет, ко не скажешь, что нет.

Минамото Санэгомо

Когда я подошла к бронзовому льву, господин Кобаяси уже ждал меня.

— А я подумал, что ты заблудилась, — сказал он, заглядывая мне в глаза.

— Нет, что вы! Я тут кое-что купила.

— Понятно! — улыбнулся он. — Когда женщина попадает в магазин, время странно изменяет свои величины.

— Именно! — рассмеялась я.

— Я хотел пригласить тебя на одно замечательное шоу, — сказал он, останавливая такси.

Мы уселись на заднее сиденье, и господин Кобаяси назвал незнакомый адрес.

«Интересно, куда он меня везет?» — подумала я, мельком глянув на его сухощавое лицо и улыбчивые глаза.

— Как устроилась? — спросил он.

Я стала рассказывать ему о квартире и о первых впечатлениях от Токио. Он молча слушал и периодически кивал головой.

Когда мы остановились возле какого-то здания со светящейся неоновыми огнями вывеской, я удивленно огляделась. Район мне был абсолютно незнаком, но в принципе мало отличался от шумной и многолюдной Гиндзы. Мы зашли внутрь и оказались в помещении, похожем на обычный бар. Но я заметила довольно большую сцену в его конце. Народу в зале было много, мне показалось, что все столики заняты. Но к нам подошел администратор и провел за свободный почти у самой сцены.

— Будешь что-нибудь спиртное? — спросил господин Кобаяси.

— Пожалуй, холодное пиво, — ответила я, оглядываясь по сторонам.

Господин Кобаяси сделал заказ. Я заметила, что многие присутствующие здоровались с ним и улыбались автоматически и мне. Когда принесли пиво, свет в зале внезапно потух. Посетители шумно выразили свое одобрение.

— Сейчас начнется шоу, — прошептал мне на ухо господин Кобаяси.

Зазвучала тихая музыка, и луч прожектора осветил сцену. В круге света я увидела стоящую молодую девушку со стройной и довольно высокой для японки фигурой. Ее ноги, затянутые в узкие кожаные брюки, казались необычайно длинными из-за сапог на очень высоких каблуках. Кожаный топ на шнуровке чуть приоткрывал упругую грудь. Темные волосы были забраны в высокий хвост, сильно накрашенное лицо выглядело кукольным. В руке у девушки я увидела что-то, показавшееся мне плеткой-семихвосткой. Но, как выяснилось, это была связка черных веревок. Посетители бурно зааплодировали. Девушка подняла руку, и в зале воцарилась тишина, только медленная и тягучая музыка продолжала тихо звучать. Сверху упало что-то типа пары качелей из веревок, и одновременно на сцену вышли, опустив головы, два парня. Луч прожектора скользнул по ним, и я невольно зажмурилась от золотого блеска. Обнаженные тела парней были полностью покрыты золочением. Когда они по приказу девушки подняли головы, я увидела, что и их лица выглядят словно золотые маски. Даже короткие волосы были покрыты этим же составом.

Дальше действие разворачивалось довольно стремительно. Девушка четкими отработанными движениями связала «золотых мальчиков» по рукам и ногам замысловатыми узлами и подвесила их. Она медленно под музыку обходила их качающиеся тела, как будто танцевала вокруг неизвестных золотых будд, парящих в воздухе. И это очень отличалось от обычной картинки «госпожа и рабы». Зрелище было фантастическим, и я не сводила глаз со сцены. Когда, наконец, посмотрела на господина Кобаяси, то увидела, что он тоже полностью поглощен картиной. Его обычно невозмутимое лицо выглядело восхищенным. Глаза были широко распахнуты и впитывали картинку, рот непроизвольно улыбался.

«Только бы он не вздумал обсыпать меня золотой пудрой и также подвесить!» — почему-то подумала я и невольно улыбнулась.

Когда эта часть шоу закончилась, свет в зале потух. Когда он зажегся, на сцене уже никого не было. И «золотые мальчики», и их повелительница словно испарились. Господин Кобаяси молчал какое-то время, потом повернулся ко мне. Но его взгляд все еще был словно обращен внутрь и скользил мимо меня. Наконец выражение лица стало более осмысленным, и он сказал:

— В принципе, я хотел, чтобы ты посмотрела именно эту часть. Так что можем идти. Дальше все будет грубее и примитивнее.

— Но почему? — неожиданно для себя воспротивилась я. — Я хочу посмотреть дальше. И еще пива.

— Хорошо, — с легким недоумением согласился он и подозвал официанта.

Когда началось второе отделение, я даже вначале и не заметила, потому что свет в зале не выключили. Господин Кобаяси тоже взял себе пиво и лениво попивал его, болтая со мной. На сцену вышел накачанный парень и вывел на ошейнике коротконогую полненькую девушку. В зале зааплодировали, и мы обратили внимание на сцену. Он расстелил на полу обычный полиэтиленовый прозрачный мешок, и девушка начала танцевать на этом мешке, медленно раздеваясь. Вот она скинула красный крохотный лифчик, и я решила, что она на этом остановится и останется «топлес». Но не тут-то было. Она сняла и трусики. Пока она раздевалась, ошейник, все также прикрепленный к ее шее, свободно болтался. Оставшись совершенно нагой, она остановилась и замерла, опустив голову. Парень легко постегал ее концом ошейника, потом потянул, и она упала на пол. Тут же выбежали еще двое парней и ловко подвесили ее прямо в этом прозрачном мешке. Она оказалась в полиэтиленовом коконе, который медленно вращался над сценой. Помощники убежали, а парень подошел к мешку и ловко проковырял пальцем дырку снизу, где были видны расплющенные ягодицы девушки. Он начал быстро двигать им, засовывая все глубже. Девушка висела неподвижно, словно куль. Парень улыбнулся и пригласил желающих. Тут же на сцену запрыгнул толстенький парень из зала и под одобрительные крики зрителей подошел к кокону. Он подлез под него и расширил отверстие. Потом начал засовывать в него язык. В зале зааплодировали и начали возбужденно и громко переговариваться. Следующим был довольно пожилой мужчина. Он разорвал мешок на уровне груди девушки и начал ласкать ее соски.

— Это иногда заканчивается половыми актами прямо на сцене, — неожиданно сказал господин Кобаяси. — Рабыне вставляют через отверстия в мешке все, кто пожелает.

— Да? — тут же испугалась я.

Наблюдать за таким что-то не очень хотелось. Я сразу встала. Вслед за мной поднялся и господин Кобаяси. Мы пробрались к выходу. Оказавшись на улице, я вздохнула с облегчением и рассмеялась.

— Я тебе сразу предлагал уйти, — заметил господин Кобаяси, останавливая такси.

Он отвез меня до дома. Но зайти я ему не предложила.

Из голубой тетради с розовыми цветами сакуры на обложке:

Первый стриптиз в Японии был показан в 1947 году, и миру была явлена красота тела японской женщины. Конечно, деревянные гравюры укиё-э мастера Утамаро уже в эпоху Эдо демонстрировали обнаженную женскую грудь, у других художников мы видим не прикрытую одеждой часть женского бедра или голени, но до сей поры было немыслимо, чтобы женщина показывалась обнаженной перед публикой. К тому же, что скрывать, женщины на фотографиях с обнаженной натурой времен эпохи Мэйдзи отличались слишком длинным торсом и сравнительно короткими ногами, а это не соответствовало канонам красоты.

Но уже сразу после войны стали проходить довольно пикантные так называемые фотошоу. Естественно, люди были наслышаны про обнаженные натуры для картин художников, но живые раздетые женщины очень поразили японцев, ведь им еще не доводилось видеть подобное. В токийских районах Маруноути, Синдзюку и Асакуса на эти шоу — разом дешевые и изысканные — люди буквально прорывались с боем.

В мюзик-холле на третьем этаже театра «Нитигэки» выступали лучшие танцовщицы. Оркестр был на удивление хорош, а перед представлением стриптиза и после него разыгрывались на сцене веселые скетчи…

В ту пору выступала некая Gipsy Rose (Цыганка Роза) — свой сценический псевдоним она позаимствовала у знаменитой танцовщицы стриптиза. Было принято, чтобы появляющиеся на сцене стриптизерши источали одно обаяние и любезность, но она, единственная, никогда не улыбалась.

Она танцевала с надменным взором, и движения ее были столь медлительны, что вызывали особое восхищение у зала. Многие танцовщицы брали себе американские имена, например Мери Мацубара или Хелен Таки. Японки постоянно скрывали свой длинный торс и короткие ноги под кимоно, а теперь они порывают с этой привычкой и выходят совершенно нагими на сцену. При виде их прекрасных тел я постоянно ловила себя на мысли, остаемся ли мы по-прежнему тем же народом.

Были еще так называемые шоу укиё-э, где стриптизерши выступали в одежде куртизанок. На их обнаженные тела были наброшены украшенные блестками верхние кимоно. Многое бралось из театра кабуки с его утонченным репертуаром.

Накамура Кихару

Встала я рано, так как договорилась с госпожой Цутидой, что на занятия буду являться к восьми утра.

— Иначе мы ничего не успеем за такой короткий срок, — сказала она, когда я попробовала договориться хотя бы на десять утра.

И мне пришлось согласиться, хотя ездить нужно было в район Асакуса, где жила госпожа Цутида. Там же у нее был чайный домик и офис, больше походивший на европейскую квартиру. В этом офисе я и занималась два года назад. Обстановка была домашней, учителя приезжали и читали лекции мне одной. Но и стоило это дорого.

Я с чего-то решила ехать на метро и сразу же очень об этом пожалела. Несмотря на ранний час, народу было битком. Я поймала себя на мысли, когда стояла, зажатая со всех сторон, что нахожусь в московском метро в час пик. Но как только я вышла на улицу, то сразу уперлась взглядом в огромный бумажный фонарь, испещренный иероглифами и висевший почти над выходом, и увидела за ним возвышающиеся среди зелени красные крыши пагод.

«Привет, Асакуса!» — улыбнулась я про себя и быстро направилась в нужную мне сторону.

Я явилась без опоздания ровно в восемь. И меня уже ждали. Открыв дверь в комнату для занятий, я увидела сидевшую за столом девушку в летнем кимоно светло-голубого цвета. Она подняла голову, и я узнала неправильные черты некрасивого лица, но с живыми умными глазами и обаятельной улыбкой. Это была Сайюри, молодая женщина, которая занималась со мной два года назад. Я не знаю, как назвать этот предмет. В общем, все, что должна знать гейша о сексе.

— Таня! — непритворно обрадовалась она, вставая и кланяясь. — Доброе утро!

Сайюри отлично говорила на английском.

— Доброе! — радостно ответила я и поцеловала ее в щеку.

Сайюри немного смутилась от этого непривычного для японцев жеста. Но когда я протянула ей пакетик с подарком, прозрачным шарфом, расшитым серебряной нитью, она смутилась еще больше и сильно покраснела.

— Я привезла тебе это из Москвы, — сказала я, стараясь не смотреть на ее красное лицо.

Поблагодарив, Сайюри приняла подарок и села за стол. Я видела, что она не знает, как начать урок после такого вступления. Я достала тетрадь, ручку, устроилась напротив и серьезно посмотрела на нее. Улыбнувшись, Сайюри сказала:

— Напомни мне, пожалуйста, темы, которые мы прошли.

После занятий, которые закончились в три часа, я вышла на улицу, чувствуя сильную усталость.

«Бедные юные ученицы, — подумала я, устремив взгляд на густую зелень прихрамового парка, — занимаются так до вечера и ежедневно, практически без выходных. Но, видимо, только так можно приобрести необходимые знания и мастерство».

Я усмехнулась, вспомнив темы, которые мне сегодня давала Сайюри. Особенно последнюю, которая звучала следующим образом: «Основные эротические фантазии японских мужчин». Меня удивили многие. Например, излюбленный персонаж мибодзин. Это вдова, точный перевод — «еще не умершая». В фантазиях японских мужчин она традиционно представляется не только ненасытной, жаждущей секса 24 часа в сутки, но и мрачной и несущей постоянную угрозу. И именно это сочетание их сильно возбуждает. Как и самка паука, «черная вдова», мибодзин считается пожирательницей мужчин. Или фантазии на тему очень больших женщин. Пик таких фантазий — это быть раздавленным промежностью такой женщины. Видимо, близкой к этой теме является весьма популярная «тидзё», буквально — «распутная женщина». Японские мужчины любят представлять себя жертвами тидзё, которая совершает над ними и с ними любые действия, зачастую это — агрессивный секс.

«Интересно, с какого возраста подобную тему проходят ученицы?» — подумала я, подходя к метро.

И тут же остановилась, решив взять такси.

Когда я подъехала к дому, то подумала, что не мешает забежать в продуктовый магазин. Я пригласила Митихиро в гости, но в холодильнике было пусто.

«Приготовлю-ка я что-нибудь из русской кухни, — улыбнулась я, обозревая прилавки. — Например, окрошку. Или пельмени».

Я остановилась возле напитков, внимательно изучая этикетки. Кваса, естественно, не было.

«Так, окрошка отпадает, — усмехнулась я. — Тогда пельмени? Но к ним неплохо бы водку и соленые огурцы. Хорошенький романтический ужин получится! Хотя, скорее обед».

Я задумалась, потом решила испечь обычные блины. Купив все необходимое, отправилась в квартиру.

Приняв душ, упала на кресло в гостиной и устремила взгляд на распластанные стеклянные крылья люстры. Настроение испортилось. После занятий я чувствовала явную усталость. Хотелось поспать хотя бы часок. И совсем не хотелось идти на незнакомую кухню и пытаться приготовить блины. В этот момент позвонил Митихиро. Услышав его взволнованный голос, я приободрилась и поняла, что очень хочу его увидеть. Он сказал, что может приехать прямо сейчас. Объяснив, как меня найти, я отключилась и тут же забыла об усталости.

Через час я встречала Митихиро в красивом длинном платье из красного шелка, с подвитыми волосами и легким, но искусным макияжем. На кухне на столе дымилась стопка горячих блинов, уложенных в плоское керамическое блюдо. Правда, убрать там я не успела. Пол кое-где был засыпан мукой, грязная сковорода и кастрюлька с остатками теста стояли в раковине.

Митихиро принес букет из белых и красных роз и бутылку «Мидори», ликера со вкусом дыни. Мы вежливо поздоровались, словно малознакомые люди. Он церемонно поднес мне букет. Я пригласила его в гостиную, а сама отправилась на кухню. Быстро приведя ее в порядок, я накрыла на стол и позвала Митихиро. Он зашел и с легким изумлением глянул на блины.

— Что это? — спросил он, присаживаясь за стол.

— Русские блины, — ответила я. — Их традиционно делают такими большими, потому что они символизируют солнечный крут. У нас их едят с разными начинками. У меня тут есть сливовый джем и мягкий соевый сыр. С чем ты хочешь?

Я поставила перед ним чашку и налила чай. Неловкость почему-то нарастала. Митихиро и раньше был несколько закрепощенным молодым человеком, но сейчас я чувствовала, что ему явно не по себе.

«А может, не нужно было говорить, что блины символизируют солнце? — предположила я. — Откуда я знаю? Вдруг у них нельзя есть «солнце»? Но ведь в японской кухне тоже есть блины, правда, меньших размеров».

Глядя на зажавшегося Митихиро, я начала раздражаться. Все-таки хотела сделать ему приятное, приготовила собственноручно блины. А он сидит с опущенными глазами. Наш бы простой русский парень уже уплетал давно за обе щеки да хозяйку нахваливал.

И тут я вдруг поняла, что веду себя, как обычная жена на кухне.

«Неужели отсутствие специального грима, прически и кимоно может так влиять на мое поведение? — подумала я. — А ведь госпожа Цутида не устает повторять, что гейша — это состояние души. Как же мне далеко еще до настоящего профессионализма!»

Я мгновенно изменила выражение лица и смягчила тембр голоса. Начав разговаривать легко и непринужденно, я решила воспользоваться так называемыми «скрытыми символами». На мужчин они всегда действовали безотказно.

— Ты с чем любишь блинчики? — ласково спросила я, пододвигая к нему тарелочку. — У нас блины едят руками. Скручивают вот в такую колбаску, — добавила я и свернула блин, с удовольствием увидев, как Митихиро задержал взгляд на моих пальцах, — затем обмакивают его конец, — я плавно всунула кончик в массу белого соевого сыра. — И отправляют в рот, — закончила я.

Митихиро, не отрываясь, наблюдал, как я мягко обхватила губами измазанный сыром конец свернутого в трубочку блина. Я увидела, как его лицо заливается краской.

— Но если тебе не хочется пачкать руки, то я могу покормить тебя сама, — спокойно добавила я и присела рядом.

Обмакнув блин, я поднесла его к губам Митихиро. Он покорно откусил, посмотрев на меня немного беспомощно. Я, глядя ему в глаза, откусила от его блина и тихо проговорила:

— Вкусно, не так ли? Особенно с соусом. Тогда блин так легко скользит от этой смазки и просто сам входит в рот.

Митихиро на этих словах зарделся, как юная девушка.

Когда мы наелись и перешли в гостиную, настроение Митихиро было совершенно другим. Он смотрел на меня с плохо скрытым вожделением, его скованность полностью исчезла. Я предложила кофе и ликер, но ему было уже и так хорошо. Он развалился в кресле, а я устроилась на полу возле его ног. Скоро мы оба заняли позицию «бутон к бутону»…

Когда наши «фрукты» лопнули практически одновременно, Митихиро встал и ушел в ванную. А я задумалась, продолжать или нет. Вагинальный секс все еще страшил меня, особо после последней неудачной попытки со Стасом в деревне. И я решила, что не стоит.

Митихиро вернулся и уселся рядом, медленно поглаживая мою грудь.

— Ты — удивительная девушка, Таня, — тихо проговорил он. — Ни с кем мне не было так легко!

Я услышала, как изменилось его дыхание, и мягко высвободилась.

— Извини, — ласково сказала я. — На минутку.

Я ушла в ванную и приняла душ. Платье надевать не стала, а завернулась в длинный махровый халат. Когда я зашла в гостиную, Митихиро, по-прежнему обнаженный, стоял возле полочки и держал в руках куклу гейши.

— Это знаменитая Чио-сан, — сказала я. — Хозяин квартиры обожает этот персонаж.

— Я знаю историю мадам Баттерфляй, — улыбнулся Митихиро. — Но она не покончила с собой, как думают европейцы, черпая свои сведения из либретто оперы. После измены своего возлюбленного она вышла замуж за японца.

«Надо же! — подумала я. — Как все интересуются своей историей и даже гейшами. Если бы мы так знали истории наших неординарных личностей!»

— Но с такой концовкой опера явно выигрывает, — добавил Митихиро, аккуратно ставя куклу на полочку.

Он повернулся ко мне, и я заметила, что его маленький «нефритовый стебель» начинает наливаться.

— Как твои дела? — непринужденно спросила я, садясь в кресло и запахивая раскрывшийся халат.

— Неплохо, — ответил Митихиро.

— Налей мне ликер, — спокойно сказала я и тут же прикусила язык.

Гейша должна наливать спиртное, а не гость. Но Митихиро молча кивнул и вышел на кухню. Скоро он вернулся, неся бутылку и два бокала. Устроившись на ручке кресла, он подал мне бокал. Мы выпили.

— Как адвокатская практика? — продолжила я гнуть свою линию.

— Неплохо, — ответил он и снова выпил.

«Может, мне сильно напиться и это избавит от страха?» — мелькнула мысль.

Но завтра мне нужно было вновь на занятия к восьми утра, и голова должна была быть свежей. Я почувствовала, как Митихиро гладит мои распущенные волосы, и повернула к нему голову. Его глаза блестели. Я вспомнила сегодняшнюю лекцию. Один из видов контакта назывался «сумата» — сношение между бедер. Другой «текоки» — (от «те» — «рука» и «коки» — звук, который получается при трении или полировке) — доведение партнера до оргазма руками.

«А почему бы не объединить эти способы?» — подумала я и улыбнулась, поцеловав Митихиро.

Его «нефритовый стебель» мгновенно отреагировал. Я скинула халат и легла животом на кресло, встав коленями на пол. Митихиро опустился вниз и начал нежно целовать мои ягодицы. Я почувствовала, как его член тычется в мои «яшмовые ворота» и рукой направила его ниже, между своих сжатых бедер. Затем, смочив слюною пальцы, стала мягко сжимать головку, которая то пропадала, то появлялась между моих ног. Митихиро убыстрил движения. И вот я услышала, как он вскрикнул, и сперма брызнула мне в ладонь.

Из тетради лекций Сайюри:

Трущиеся женщины — фантазия о гиперсексуальных и перевозбужденных женщинах. Они изнывают от желания и начинают тереться промежностью о разные предметы соответствующей высоты: углы столов, низкие оградки, лестничные перила и т. п., всегда в общественном месте. Женщин часто представляют с огромными, пухлыми, похожими на мужские яички половыми губами. Фетиш на топорщащиеся гениталии — развитие фантазии о трущихся женщинах. Представляют женщин с очень большими, выступающими, торчащими наружу гениталиями. Точнее, даже с гигантскими. Но всегда прикрытыми обтягивающими шортами, из которых они выпирают словно подушки.

Истязания носа — разновидность садомазохистских «ганмен коогеки» — «нападение на лицо», где предметом внимания становится нос. Сначала фетиш состоял в том, что женщине в нос вставляли пальцы и тянули вверх, что превращало нос в свиной пятачок. Но в последнее время фантазия получила развитие: теперь используются тонкие цепочки, зажимы, клипсы, порой затейливо изготовленные, которые вставляются в нос и тянут его в ту или иную сторону. Иногда картина дополняется с помощью стоматологического расширителя.

Кусуко — фантазия, связанная с вагинальным расширителем (медицинский инструмент, используемый для гинекологического исследования влагалища). Он выглядит как утиный клюв. По сравнению с другими странами японцы очень и очень увлекаются играми с расширителем. Это, по всей видимости, связано с измерительным фетишем. Применение расширителей обычно даже за рамками узких жанров медфетиша. Юная пара влюбленных может предаваться вполне стандартной сексуальной прелюдии, а потом вдруг они пускают в ход расширитель.

Больница — фантазия о медсестрах, работающих без униформы. Или без нижнего белья. При этом они продолжают вести себя совершенно естественно, не замечая собственной наготы.

Лики терпения — секс происходит за стеной, и мужчина видит только торчащее из специального отверстия лицо женщины. Он наблюдает только за выражением ее лица, пока с ней занимаются сексом. И он мастурбирует на ее лицо.

Вибратор с ДУ, 24 часа — в трусики женщины вмонтирован мощный вибратор. Этот вибратор управляется дистанционно шныряющим поблизости бесстыжим порнографом. Он включает его в публичных местах либо в неловких ситуациях, а женщина пытается вести себя так, словно ничего не происходит.

Буккаке («всплеск») — эякуляция на лицо или тело. Одна из фантазий на эту тему: до сотни одинаково одетых мужчин стоят в очереди, чтобы кончить на одну и ту же женщину, в результате чего она оказывается полностью залита спермой.

Гоккун (буквально — звук при сглатывании). Сперму больше глотают, нежели разбрызгивают по лицу. Дзамен (от немецкого слова, значение которого — «сперма»). Японцы практикуют игры со спермой в самых разнообразных формах, и это оказало огромное влияние на порнокультуру других стран. Например, в некоторых сценах орального секса, закончившегося семяизвержением, сперму собирают в ладошку и подносят ее к объективу камеры, как бы демонстрируя результат работы. Или пьют сперму нескольких мужчин, собранную в медицинскую пробирку. Сёфуки — («кит, пускающий фонтан») — женская эякуляция. Обычно случается от вагинальной стимуляции д-точки двумя пальцами движениями внутрь-и-наружу, что, кстати, часто сопровождается хлюпающими звуками, продолжающимися несколько минут и приводящими в смущение.

Ягаи («на улице») — фантазии на тему публичного секса, мочеиспускания и т. д. Существует японское видео в стиле «ягаи», т. е. снятое в общественном месте. Несколько женщин соревнуются, кто из них сможет дольше терпеть. Показывается нарастающий дискомфорт, который переходит в самый настоящий позор, когда они, наконец, не выдерживают и писаются прилюдно.

Хуниё («мочеиспускание»! — два подвида: ганмен хуниё (на лицо) и ягаи хуниё (в общественном месте).

Онара («пукнуть») — фетиш на испускание газов. Он на удивление отличается от знаменитого jap-scat, «испражнения по-японски». Никаких неэстетичных субстанций, никакой обнаженной натуры. Только очень дорогие микрофоны, прикрепленные вокруг задницы заурядной женщины в обычной одежде, соревнующейся за звание «королевы пука».

Когда Митихиро уехал, я включила телевизор и улеглась на пол, поставив возле себя чашку с грушами и персиками. Но тут зазвонил телефон. Это была госпожа Цутида. Она пригласила меня на вечеринку, как гейшу. Я заколебалась, но потом согласилась. Вздохнув, быстро встала и занялась своей внешностью.

Через час, когда шофер, присланный за мной, позвонил из машины, я была полностью готова. Белое лицо с соответствующей подводкой глаз и губ, прическа, конечно, не традиционная симада, но подобие, и яркое красное кимоно. Я с трудом удержалась, чтобы не взять боевой веер тессэн. Но ограничилась обычным, красного шелка на бамбуковых перекладинах. Надев гэта, я засеменила к выходу. Шофер ждал меня у раскрытой дверцы машины. Я вышла из подъезда, прикрыв лицо веером, но на меня никто не обращал внимания.

Вечеринка проходила в каком-то огромном здании на одном из верхних этажей. Как я поняла, один из руководителей отмечал какое-то событие. Почти все присутствующие были англоговорящими, что очень облегчало мне задачу. Госпожа Цутида представила меня как гейшу Аямэ и лукаво улыбнулась.

— Проверю твое мастерство, — шепнула она. — Смогут ли гости понять, что ты — русская.

Я увидела в зале еще трех девушек в таком же образе. Это были гейши госпожи Цутиды. Они, увидев меня, не выказали никакого удивления. Среди прекрасных цветов возник еще один, что в этом удивительного?

Я засеменила между гостями, разбившимися на группы и оживленно беседующими на самые различные темы. Как я скоро поняла, это все были члены одного большого коллектива, какой-то юридической конторы. Среди них я с изумлением заметила несколько женщин, одетых в строгие офисные костюмы. Вечеринка шла по плану, и я через какое-то время расслабилась и более свободно общалась с гостями. Они обращались со мной так же, как и с остальными гейшами.

Увидев стоящих у окна двух мужчин с пустыми бокалами, я взяла поднос и понесла им вино. Они кивнули мне и улыбнулись. Я подлила вино и хотела уже сказать что-нибудь забавное и милое, так как мне показалось, что они разговаривают уж с очень серьезными лицами. Но когда я услышала «Асахара Сёко», слова замерли на моих губах. Я превратилась в статую и навострила уши. Мужчины отпили вино и перестали обращать на меня внимание.

— Ямагата приговорен к 17 годам тюремного заключения, — сказал один из них, низкорослый и пожилой на вид. — Он показал, что убил господина Хамегучи, бизнесмена из Осаки, по приказу Асахары. Тот, видишь ли, заподозрил, что бизнесмен является агентом полиции.

— Да, я был в зале суда, когда он давал показания, — задумчиво проговорил второй, худой, высокий и совсем молодой на вид. — Все это очень неприятно и бросает тень на всех адвокатов страны.

— Ты о чем? — спросил пожилой.

— Аояма Ёсинобо, бывший адвокат «Аум», принимал участие в мае 94-го в попытке убийства адвоката, критикующего действия секты и самого «учителя». Как адвокат встал на путь преступности?

— Зомбированное сознание, что ты хочешь? — пожал плечами пожилой. — Хорошо еще, что все обошлось и жертва осталась в живых. На заседании в феврале один из руководителей «Аум», Хаякава Киёнхиде, сознался, что Асахара ранее приказал убить еще одного адвоката, выступавшего против секты, и его семью. И они это сделали. В 1989 году убили не только Сакамото Цуцуми, но и его жену и маленького сына. Но Асахара начал кричать на суде, что все это клевета.

— Ужасающая практика — убивать всех, кто, по его мнению, может навредить секте, — сказал молодой.

— О, да! И о скольких случаях мы еще не подозреваем! Из протоколов я знаю, что кумир Асахары не кто иной, как Адольф Гитлер, — ответил пожилой. — Но, увидишь, как затянется следствие. Асахара не скоро будет приговорен.

На этом месте разговора я сжала губы и незаметно отошла. Сердце колотилось, и я никак не могла взять себя в руки. Явный убийца многих людей, лжепророк, зовущий к разрушению, «учитель», искалечивший судьбы, — о чем можно столько рассуждать? Ведь и так все предельно ясно. Но, однако, Асахара все еще находился под следствием, и оно двигалось черепашьими шагами.

Я медленно приблизилась к одной из гейш и тихо спросила, есть ли комната для приведения себя в порядок. Она кивнула и молча пошла из зала. Я двинулась за ней. Пройдя по коридору, она открыла дверь в самом конце и поклонилась. Я удивленно на нее глянула и тоже поклонилась. Она улыбнулась одними уголками губ и проследовала обратно в зал. Я зашла и плотно прикрыла за собой дверь. Услышанный только что разговор все всколыхнул в душе. И давно уснувшая ненависть вновь подняла свою змеиную голову и ужалила меня. Я с трудом удерживалась от желания что-нибудь разбить. В этот момент мой взгляд упал в большое зеркало, висевшее напротив двери. Я сделала шаг к нему и остановилась, глядя на свое отражение. Белое фарфоровое личико было искажено, четко нарисованные брови хмурились, алый бантик губ искривился. Я видела пародию на гейшу, и это мгновенно остудило меня. Я опустилась на небольшой диван и постаралась максимально расслабиться.

«Хорошо бы сейчас заняться дзэн», — мелькнула мысль, и я невольно улыбнулась, вспомнив, как однажды сидела дома у холодильника и пыталась медитировать.

Дверь раскрылась, и я подняла ресницы. Одна из гейш подошла ко мне с улыбкой и присела рядом.

— Таня, — мелодично сказала она, — ты меня совсем не помнишь?

— Не уверена, — ответила я, вглядываясь в черты ее лица под слоем белил.

— Юрико, — рассмеялась она. — Мы два года назад вместе принимали участие в нескольких вечеринках. Помнишь Аямэ?

— Юрико! — обрадовалась я. — Конечно, я тебя не забыла! И Аямэ. Я даже взяла это имя в качестве псевдонима.

— Аямэ ушла из профессии, — сказала Юрико, продолжая улыбаться. — У нее красивый и обеспеченный муж. И малыш.

— Да, госпожа Цутида говорила об этом, — ответила я. — Привет ей передавай от меня.

— Хорошо. Но мы почти не общаемся. А ты надолго?

— Нет, скоро возвращаюсь. У меня что-то типа творческой командировки. Я на занятия каждый день хожу. Вчера начала с восьми утра.

— Ясно. А ты почему ушла с вечеринки? — поинтересовалась Юрико.

— Да что-то голова закружилась. Отвыкла от таких многолюдных собраний. У нас обычно гостей поменьше.

— Это очень крупная юридическая фирма, — объяснила Юрико. — Слушай, а пойдем на крышу. Там устроена смотровая площадка. Воздухом подышишь.

— А госпожа Цутида?

— Ее срочно вызвали домой. Она уже уехала. Я — за старшую. Она распорядилась доставить тебя, куда скажешь, после вечеринки, — улыбнулась Юрико и встала. — Гости уже навеселе и расслабились. Девушки пока вдвоем справятся.

Мы поднялись на лифте и вышли на крышу. Открывшийся вид был таким красивым, что у меня захватило дух. С высоты небоскреба освещенные улицы Токио лежали перед нами, как на ладони. Я увидела многочисленные переплетения магистралей и эстакад с движущимся потоком машин, подсвеченные фонарями крыши пагод, яркие квадратики многочисленных окон высотных зданий. Мой взгляд скользнул дальше, я заметила вдали что-то типа холмов, на которых светились мигающими точками странные дорожки.

— А что там? — спросила я Юрико, показывая рукой на эти точки.

— Завтра 15-е, день поминовения усопших, — ответила она. — Ты что-нибудь слышала о нашем празднике О-Бон?

— Нет, ничего, — ответила я, не сводя глаз с живых огоньков.

— Эти светящиеся точки — костры, которые зажигают родственники умерших. Существует поверье, что души усопших приходят этой ночью к ним. И эти костры служат им ориентиром, — сказала Юрико, проследив за моим взглядом. — О-Бон — это праздник, когда души умерших приходят на землю навестить своих родственников. Его отмечают с VI века. До эпохи императора Мэйдзи О-Бон отмечался в середине августа. Но император решил ввести новый календарь по типу европейского взамен действующего тогда китайского. И все праздники передвинулись на месяц назад. О-Бон стали праздновать в июле. Но многие продолжали так же в августе, что называется, по старому стилю.

— У нас тоже дважды празднуют Новый год, — улыбнулась я. — Второй так и называют Старый новый год.

— Правда? — рассмеялась Юрико. — Смешно звучит. Вот и у нас так получилось. И границы этого праздника по сей день очень размыты. В провинции отмечают по старинке в середине августа, в столице, у меня такое впечатление, кто в июле, кто в августе. А в городе Никко, откуда я родом, в начале августа. Там, кстати, в ночь с 5-го на 6-е проходит грандиозный танцевальный фестиваль. И самые яркие воспоминания детства у меня связаны именно с этой ночью. Знаешь, до утра улицы заполнены танцующими, смеющимися, нарядно одетыми людьми. Во время О-Бон всегда танцуют Бон-одори, что-то типа ритуального хоровода. По легенде Марукан, ученик Будды Шакьямуни, увидел во сне страдания своей умершей матери. Ученик спросил Будду, как освободить дух от мучений, и тот велел ему устроить большие поминки по последним семи поколениям умерших. Сын последовал совету и увидел, как душа матери обрела покой. В то же самое время он понял вдруг, что мать при жизни многим для него жертвовала, и преисполнился благодарности. В честь обретения понимания Марукан пустился в радостный пляс. Вот отсюда обычай танцевать. У нас в городе это выглядит словно бразильский карнавал.

— Мне кажется это странным, — заметила я. — Все-таки речь идет о душах умерших.

— У европейцев иное понятие смерти, — ответила Юрико. — А у нас во время O-Бон украшают могилы, раскладывают толстые рисовые лепешки «моти» и фрукты, курят ароматические палочки. Перед домашними алтарями расстилают циновку и ставят поминальные таблички с именами покойных предков, блюда с особыми кушаньями. Зажигают множество фонарей, чтобы души не заблудились на темной земле. Их также спускают на воду на маленьких подставках, вроде корабликов. Особенно много таких фонариков в печально знаменитых Хиросиме и Нагасаки.

Я вздрогнула и поежилась, отведя взгляд. Потом посмотрела на Юрико и спросила:

— А ты знаешь что-нибудь о горе Осорэ? Мой дед, он японец, рассказывал, что там можно поговорить с умершим человеком.

— Да, это так, — спокойно подтвердила она. — Кстати, скоро там будет проводиться летний фестиваль Осорэдзан Дзидзо. По-моему, он начинается 20 июля и проходит пять дней. Говорят, что души умерших собираются в кратере потухшего вулкана Осорэ. Итако при помощи специального обряда устанавливают связь с ними.

— Итако? — переспросила я.

— Да. Это местные шаманы-медиумы. Почти все — слепые старухи. Их готовят с раннего детства к такой жизни.

— А самоубийцы? — спросила я. — Их души тоже могут войти в контакт?

— А какая разница? — тихо спросила Юрико.

— У нас самоубийство осуждается, — пояснила я. — В христианстве это один из смертных грехов.

— В Японии другое отношение к смерти. Мы с детства привыкли думать о ней.

— А харакири? — еле слышно спросила я.

— Что? — повернулась ко мне Юрико и внимательно посмотрела в глаза. — Зачем тебе это?

Я видела, что ее начинает немного напрягать наш странный разговор.

— Я слышала, что японцы уважают людей, способных на харакири, — сказала я.

— Как это ни покажется дико, — ответила Юрико, — но для нас это традиция. И такой способ уйти из жизни — определенный показатель высокого качества личности. Пойдем в зал? — неожиданно предложила она.

Я кивнула и отправилась за ней.

Из голубой тетради с изображением розовых цветов сакуры на обложке:

Добровольный уход из жизни считался среди самураев высшим подвигом и высшим проявлением личного героизма. Примером исключительного самообладания и духовной стойкости во время церемонии харакири является история братьев Сакон, Наики и Хатимаро. Сакон, которому было 24 года, и Наики — 17 лет — за несправедливость по отношению к отцу решили отомстить обидчику — сёгуну Иэясу. Однако они были схвачены, как только вошли в лагерь Иэясу. Старый генерал был восхищен мужеством юношей, осмелившихся покуситься на его жизнь, и разрешил умереть им почетной смертью. Их третьего, самого младшего, брата Хатимаро, которому было всего восемь лет, ждала та же участь, поскольку приговор был вынесен всем мужчинам их семейства. Братьев сопроводили в монастырь, где должна была состояться казнь. До наших дней сохранился дневник врача, присутствовавшего при этом и описавшего такую сцену: «Когда приговоренные присели в ряд для отправления последней части экзекуции, Сакон повернулся к самому младшему брату и сказал: «Начинай первым — я хочу убедиться, что ты сделал все правильно». Младший брат ответил, что он никогда не видел, как проводят сэппуку, и поэтому хотел бы понаблюдать, как это сделают они, старшие, чтобы потом повторить их действия. Старшие братья улыбнулись сквозь слезы: «Отлично сказано, братишка! Ты можешь гордиться тем, что ты сын своего отца» — и усадили его между собой. Сакон вонзил кинжал в левую часть живота и сказал: «Смотри! Теперь понимаешь? Только не вводи кинжал слишком глубоко, не то можешь опрокинуться назад. Наклоняйся вперед и твердо прижимай к полу колени». Наики сделал то же самое и сказал малышу: «Держи глаза открытыми, иначе будешь похож на умирающую женщину. Если кинжал застрянет внутри или тебе не будет хватать силы, наберись смелости и постарайся удвоить свои усилия, чтобы провести его вправо». Мальчик смотрел то на одного, то на другого, а когда они испустили дух, он хладнокровно вскрыл себе живот, чуть не перерезав себя пополам, и последовал примеру тех, кто лежал по обе стороны от него».

Вечеринка закончилась около трех часов ночи. Ко мне активно приставали несколько мужчин, желая познакомиться поближе. Но я только улыбалась, словно кукла, и делала вид, что ничего не замечаю. Все мои мысли были только об одном. Я хотела попасть на гору Осорэ.

— Тебя доставить к дому? — спросила Юрико, когда мы вышли из здания.

— И лучше бы прямо до постели, — усмехнулась я.

Она понимающе кивнула и что-то сказала шоферу служебной машины. Когда я уселась на заднее сиденье, Юрико, стоя на тротуаре, поклонилась и улыбнулась. Машина медленно отъехала. Я смотрела в окно на фигурку гейши, словно сошедшую со старинной гравюры Утамаро. Только вместо традиционных гор, цветущих деревьев, дворцов фоном ей служила освещенная разноцветными огнями рекламы ночная улица современного Токио.

Прислушайтесь к ветру!

Листья с горных вершин

Кружатся в поднебесье,

Взлетают и падают, падают…

Голоса! Голоса! Голоса!

Сётэцу

Скорый поезд прибыл на вокзал города Нохедзи префектуры Аомори рано утром. Оттуда до города Муцу, недалеко от которого находился вулкан, было около пятидесяти километров. Проблем с получением информации у меня не возникало. Было такое ощущение, что все население Японии устремилось в эту местность. Попутчики мне охотно сообщили, что нужно пересесть на другой поезд типа нашей электрички. Я вышла на вокзале и сразу ощутила, насколько воздух здесь прохладнее и чище, чем в Токио. Полуостров Симокита, у основания которого я сейчас находилась, был оконечной и самой северной частью главного острова Японии Хонсю. Я вдохнула полной грудью свежий бодрящий воздух и пошла к поездам местного значения. Но когда увидела толпы народа, спешащие в ту же сторону, то решила, что доеду автостопом.

Я остановила большой джип неизвестной мне марки, выворачивающий на автостраду. В нем оказалась молодая, постоянно хихикающая пара из города Аомори. Они, как и я, направлялись на фестиваль Осорэдзан Дзидзо. Парень, его звали Тецуо, говорил на английском очень плохо, в пределах фразы «Май нэйм из Васья», зато его спутница по имени Аки прекрасно владела этим языком. Как позже выяснилось, она преподавала его в школе. Я объяснила, что хочу попасть на фестиваль, и они с удовольствием взялись меня подвезти. Вначале молодые люди немного смущались моего присутствия.

Автострада шла по берегу залива Муцу, и вид открывался необыкновенно живописный. Я какое-то время смотрела в окно на сверкающую под солнцем гладь воды, на скалистые берега, окутанные дымкой голубоватого тумана, на проезжающие мимо многочисленные машины самых разных марок. Но потом мне надоело ехать в молчании, и я заговорила с Аки. Она оказалась дружелюбной и веселой. И через какое-то время даже пересела ко мне на заднее сиденье. Я смотрела на ее худенькое большеглазое личико, постоянно освещаемое быстрыми улыбками, и думала, как бы поделикатнее выяснить о цели их путешествия. Но Аки сама заговорила об этом. Оказалось, что у Тецуо год назад умерла троюродная сестра. Ей было всего семь лет.

— Бог Дзидзо, — пояснила Аки, — считается у нас охранителем людей, путников, а также помощником душам грешников, мучающихся в аду. Но главная его функция — помогать на том свете умершим детям. Он обходит сухое скалистое русло реки, которое является границей между миром живых и мертвых. Его название Саи-но Кавара. Умершие дети, по поверью, должны сложить маленькие возвышения из камней, символизирующие храмы. И только потом их пускают в рай. Но злые духи «они» мешают детям и разрушают их творения. Они разбрасывают камни, и детские души вновь должны собирать их. Бог Дзидзо отгоняет «они» и помогает вновь сложить маленькие храмы. Поэтому многие родители и родственники умерших детей приезжают сюда и оставляют для бога Дзидзо различные дары.

Аки замолчала. Но и после этого грустного рассказа улыбка не сошла с ее лица. Она с любопытством посмотрела на меня и после паузы проговорила:

— На одном из склонов горы Осорэ расположен монастырь Энцудзи. Там, кстати, много статуй Дзидзо. Иностранные туристы любят приезжать сюда из-за горячих источников. Монастырские постройки разбросаны среди скалистых выступов, между которыми их довольно много. Для туристов открыты деревянные бани. Но среди скал есть и серные источники. Многие бурлят и сильно пахнут. Я видела источники и красного и желтого цвета. Кстати, страна мертвых у нас называется Ёми-но куни, что в переводе означает «страна желтого источника».

— Очень интересно, — заметила я и замолчала.

Аки глянула на меня немного смущенно и замолчала тоже. Я посмотрела в окно и увидела возле поворота дороги небольшую, источенную ветром и водой каменную статую, на которой висели какие-то цветные ленточки.

— О, смотри, Таня, — восторженно вскрикнула Аки, — это как раз статуя Дзидзо. Возле него еще часто кладут соломенные сандалии.

— Зачем? — удивилась я.

— Я видела на Осорэ множество сандалий, — ответила она. — Бог много ходит вдоль границы двух миров, и его обувь быстро изнашивается.

Она что-то быстро спросила по-японски Тецуо. И он, не отрывая глаз от дороги, молча кивнул.

— Мы скоро приедем, — сказала Аки. — Сейчас будет поворот налево, а там недалеко до Муцу. А ты где жить будешь? — поинтересовалась она.

— Я хотела только на ночь, — после паузы ответила я. — А завтра возвращаюсь в Токио. Я хотела пообщаться с итако. Это возможно?

Аки пристально на меня глянула и стала серьезной.

— На фестиваль собираются итако со всех окрестных деревень, — ответила Аки. — И практически все приезжающие хотят поговорить при помощи их священных уст с духами. Они обладают «кутиёсэ», — добавила она.

— А что это? — тихо поинтересовалась я.

— Это особое искусство, при помощи которого итако говорят голосом умершего.

Я невольно вздрогнула.

— И что для этого нужно? — спросила я после очень продолжительной паузы.

— Обратиться к итако и дать ей потрогать что-нибудь, принадлежащее умершему. Если этого нет, то можно просто назвать его имя.

Я машинально сжала сумочку. В ней среди других вещей я всегда носила с собой предсмертную записку Петра и перламутровую заколку-бабочку для волос, которую он мне подарил.

— И что, они всегда связываются с мертвым? — спросила я.

— Нет, конечно. Итако впадает в транс, который помогает ей переместиться в кратер Осорэ. Там в эти ночи собираются души мертвых, и Эмма, бог мертвых, позволяет им пообщаться с живыми. Итако ищет нужную ей душу, и если встречает, то вступает с ней в разговор. Ее уста начинают отвечать на вопросы живых родственников. Но ведь она может не найти душу, или, если и найдет, та по каким-то причинам может отказаться отвечать.

И тут вдруг в душе возник простой, но необходимый вопрос.

— А на каком языке отвечает итако? — поинтересовалась я.

— К сожалению, на сложном и плохо понятном северном диалекте, — вздохнула Аки. — Но все равно многие говорят, что им передается от умерших родственников информация на каком-то энергетическом уровне. И они почти всегда уезжают с таких фестивалей успокоенными.

В этот момент Тецуо повернулся и что-то быстро проговорил.

— Мы въезжаем в Муцу, — сказала Аки. — Тецуо предлагает где-нибудь перекусить. Ты не возражаешь?

— С удовольствием, — ответила я и улыбнулась.

Хотя особого аппетита после нашего разговора у меня не было.

Тецуо притормозил возле какого-то маленького кафе, где нам подали традиционный завтрак: суп мисо, сасими — сырые тончайшие ломтики тунца и какое-то блюдо из тофу — соевого творога. И как обычно, на столе стояли несколько видов соевого соуса и васаби — острый зеленый хрен. Я выпила две чашки ароматного зеленого чая и почувствовала себя бодрее.

После завтрака мы решили погулять по городу. Я увидела все те же красные изогнутые крыши пагод среди густой зелени парков, кое-где возвышались синтоистские ворота-тории, вдоль чистых улочек стояли аккуратные коробки домов. Мы купили мороженое и уселись в одном из парков на лавочку. Я прищурила глаза и посмотрела сквозь густую зелень сосен на ярко-синее небо. Как-то с трудом верилось, что неподалеку находится гора Страха, возле которой существует вход в страну мертвых.

— Мы хотели поехать после полудня к вулкану, — неожиданно проговорила Аки.

— А он далеко? — спросила я.

— Нет, от города что-то около десяти километров, — ответила Аки и посмотрела на Тецуо. — Мы там должны еще с родственниками встретиться. Они вчера сюда отправились.

— Хорошо, — ответила я.

— Поедешь с нами? — поинтересовалась Аки.

Я сразу представила кучу родственников, все эти условности при знакомстве, необходимость что-то говорить.

— Я хотела пообщаться с итако, — тихо проговорила я. — Мой друг умер.

— Извини, — тут же сказала Аки.

— Но разве при свете дня можно совершать такие обряды? — осторожно спросила я.

— По поверью, — после паузы ответила она, — глаза мертвых не выдерживают золотого сияния глаз Аматэрасу, поэтому спускаются на землю только ночью.

— Вот и я об этом, — заметила я. — Поэтому лучше поеду к горе поздно вечером. А пока по городу погуляю, схожу в порт, посмотрю на корабли.

Аки улыбнулась и кивнула. В ее больших глазах отразилась легкая грусть.

Мы вернулись к машине и распрощались. Я взяла свою сумку с заднего сиденья и поклонилась, еще раз поблагодарив за приятную поездку. Когда Тецуо и Аки уехали, я бесцельно побрела по улочке, погрузившись в раздумья.

Из черной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«И Идзанаги отправился в путь. Ему пришлось пересечь все свои владения, пока наконец он не добрался до холма Ёмсцухирасака, что разделял страну Света и страну Мрака. Теперь нужно было подняться на самую вершину — там открывался путь в загробный мир. Идзанаги бесстрашно двинулся вперед, но, лишь он пересек границу жизни и смерти, свет угас, и все вокруг погрузилось в кромешную тьму».

«Кодзики»

«Если вы сможете постичь в себе точку, которая является и познаваемым, и познающим, то вы превзойдете как объект, так и субъект. Тогда вы превзойдете как ум, так и материю; тогда вы превзойдете как внешнее, так и внутреннее. Вы придете в точку, где познаваемое и познающий станут единым. Там нет никакого разделения…

Как только вы узнаете это, то вы станете и тем и другим. Тогда партнер — познаваемое, и ум — познающий станут просто двумя вашими крыльями. Тогда объект и субъект станут просто двумя крыльями, а вы центром того и другого. А этот центр есть просто свидетель… Будда говорил: «Не покидайте этот мир и не цепляйтесь за иной мир. Лучше будьте посередине. Не бросайте одну крайность, чтобы двигаться в другую; просто будьте в середине, потому что посередине нет ни того ни другого. Ровно посередине вы свободны. Ровно посередине нет никакой двойственности. Вы должны прийти к единству, а двойственность становится просто вашим расширением — просто двумя крыльями».

Раджниш Ошо, Тантра

«Однажды Чанг Цзу приснилось, что он — бабочка. Ему снилось, что он всегда был бабочкой и счастливо порхал с цветка на цветок. Внезапно он проснулся и понял, к своему удивлению, что он — Чанг Цзу. Но трудно было решить, то ли он — Чанг, которому снилось, что он — бабочка, то ли он бабочка, которой снится, что она — Чанг».

Чанг Цзу

Около девяти вечера я стояла у подножия горы Осорэ. Но страх, который вначале охватил меня, быстро ушел. Множество прожекторов освещали местность. Разноязычный говор собравшихся людей, казалось, звучал отовсюду. Видимо, эхо от близких гор делало его таким звучным и объемным. Мне казалось, что я попала на стадион, где зрители бурно обсуждают проходящие соревнования. В окружении людей я медленно поднималась по пологому склону вулкана. Я видела, что многие одеты празднично и переговариваются довольно весело. Вдоль дороги возвышались неровные холмики из камней, и я вспомнила рассказ Аки о душах умерших детей. Иногда какая-нибудь женщина подходила к этим маленьким храмам и поправляла камни или даже подкладывала другие, подобранные рядом.

Но чем выше я поднималась, тем суровее становилась окружающая местность. И народ, шедший вместе со мной, словно рассеивался. Какие-то группы уходили в сторону, кто-то отставал. Довольно быстро стемнело, свет прожекторов здесь казался рассеянным, с горы пополз туман. В этот момент я увидела какие-то странные пятиугольные, похожие на раскрытые конверты таблички. Они возвышались на коротких шестах на некотором расстоянии одна от другой. Я догнала молодую женщину, одетую в джинсы и белую кофточку, и окликнула ее. Она повернула ко мне круглое желтое лицо с узкими щелочками глаз и остановилась. Я увидела, что в руках она несет детские сандалии. Извинившись, я спросила, что это за таблички.

— Это указатели дороги в страну мертвых, — спокойно ответила она и пошла дальше.

Я осталась стоять на месте, глядя на подъем, теряющийся в тумане, из которого торчали светлые прямоугольники. Редкие кустики рододендрона выделялись на темно-сером фоне скалистой почвы. Их уже отцветающие пурпурно-красные цветы на миг показались мне пятнами крови, и я зажмурилась, чувствуя, как страх вновь заползает в душу.

Поднявшись к кратеру, я увидела множество детских вещичек, висящих на выступающих камнях. Подойдя к самому краю, я замерла. Стоящие неподвижно, как и я, люди были почти неразличимы в полумраке ночи. В центре потухшего кратера мерцала вода какого-то озера. Она казалась серо-серебряной и тяжелой, словно лава. Я подумала, что это зеркало, в которое смотрится сам бог мертвых Эмма. Мой взгляд скользнул от озера вверх. Скалистые очертания затягивала серая дымка тумана. Над ними в глубине черно-серого неба висел красновато-серый ломтик луны. Редкие звездочки мягко искрились сквозь голубоватую дымку. Когда я перевела взгляд с них в кратер, то мне показалось, что тьма сильно сгустилась и стала сине-черной и тяжелой. Постояв немного, я медленно пошла по узкой тропе между скал без всякой цели. Люди, встречающиеся мне, двигались медленно и молча, словно тени. И я часто вздрагивала, когда какой-нибудь силуэт выступал из мрака.

Вдруг до меня донеслось какое-то монотонное пение тонким тихим голоском. Я машинально направилась на эти звуки. Завернув за большой выступающий на тропинку камень, я увидела множество огоньков. И в первую минуту мне показалось, что я попала на небо, усыпанное звездочками. Но приблизившись, я поняла, что это свечи, стоящие прямо на земле. За ними сидела старуха и медленно раскачивалась, вытянув шею и глядя на мерцающие огоньки полуприкрытыми белесыми глазами. Перед ней по другую сторону скопления свечей стояли какие-то люди и, не отрываясь, следили за ее покачиваниями. Она вдруг прекратила петь и что-то забормотала. Мужской силуэт в длиннополом кимоно наклонился над свечами к ней и застыл, прислушиваясь. Старуха снова начала петь. Я постояла какое-то время в молчании, наблюдая за ней. Мне почему-то расхотелось общаться с итако. Да и что бы я спросила у нее? И на каком языке? Я положила предсмертную записку Петра, которую уже было вынула, обратно в сумочку и ушла. Конечно, Петр лишил себя жизни в Японии, но ведь он был русским и лежал на кладбище под Москвой. Что я хотела найти здесь? Разве все ответы на мои вопросы не содержались в моем сердце?

Я почувствовала, что слезы подступили к глазам. Обогнув группу больших камней, я устремилась в темноту, едва сдерживая рыдания. Через какое-то время остановилась и огляделась. Вокруг было пустынно и темно. Серый туман стлался по лавовому склону и обволакивал меня промозглой сыростью. Явственно пахло тухлыми яйцами, видимо, неподалеку был серный источник. Я всхлипнула и опустилась на небольшой холмик застывшей лавы. Он был гладким и холодным. Я замерла, съежившись и обняв колени. Уголок, в который я забрела, был на удивление безлюдным. Голые выступы скал, твердая вулканическая лава под ногами, усыпанная мелкими камешками, серый полукруг луны и мягкие проблески звезд в близком черном небе — вот все, что было вокруг. Казалось, что я непонятным образом перешла границу и оказалась в потустороннем мире. И очутившись в нем, я словно оторвалась от всего земного.

Но страх уже покинул меня. Я молча, неподвижно смотрела в туман, наползающий на меня. И вот он стал сгущаться в одном месте и превратился в силуэт неясных очертаний. Я выпрямилась и всмотрелась. Силуэт приблизился. Это был мужчина в длинных голубовато-белых одеяниях, развевающихся вокруг него. Я увидела расплывчатое светло-красное пятно посередине. Медленно поднявшись, приблизилась и заглянула в лицо. Из клубящегося тумана на меня ясно глянули глаза Петра.

— Любимый, — прошептали мои губы.

Мягкие хлопья обхватили меня, и все тело пронизала холодная сырость. Я сильно вздрогнула, но не отстранилась, не сводя глаз с туманного лица. Сознание расслоилось, любовь поднялась из самых потаенных уголков души и выплыла наружу, словно огромный раскрывающийся цветок. Его бело-розовые светящиеся лепестки обхватили силуэт Петра, и холод оставил меня. Я увидела, как силуэт начал заваливаться назад, словно непомерная тяжесть клонила его от меня к земле. И сзади выступили угольно-черные лапы с длинными острыми когтями. Они раскрылись, направив острия когтей в спину Петра, и я с ужасом заметила, как в центре этих черных ладоней оскалились хищные улыбки красно-лиловых губ. Я инстинктивно протянула руки, но только поймала воздух.

— Помоги, — раздался еле слышный голос.

И этот голос, несомненно, принадлежал Петру. Моя любовь усилилась многократно, сияние бело-розовых лепестков увеличилось, они выросли и сомкнулись за спиной моего любимого. Я увидела, как черные лапы пытаются продраться сквозь это сияние, но только бессильно царапают лепестки, не нанося им никакого вреда. Больше того, едва касаясь, они конвульсивно отдергивались, словно нежный свет обжигал их. И вот они, злобно зашипев своими красно-лиловыми ртами, уменьшились, а потом и вовсе ушли в землю.

— Помоги, — повторил голос.

Я увидела, что взгляд Петра опустился вниз, и невольно посмотрела туда же. Мой взгляд уперся в рукоятку кинжала, торчащего из красного пятна на белом одеянии. Я ухватилась за нее, но тут же вскрикнула от боли и невольно отдернула руку. Рукоять была раскалена докрасна. Слезы брызнули из моих глаз, но я снова взялась за рукоять, понимая, что должна ее вынуть. И вновь отдернула руку, закричав от боли. Черные лапы опять потянулись снизу, и я, машинально согнув один лепесток все так же сиявшего вокруг нас цветка, кольнула его кончиком по ним. Лапы исчезли, а я почувствовала с явным облегчением, что прохладная нежная поверхность остудила мою горящую ладонь и прогнала боль. Тогда я направила лепесток вниз, обхватила им раскаленную рукоять и, не чувствуя жара, выдернула кинжал. Петр судорожно вздохнул и открыл глаза. Они сияли такой радостью и такой любовью ко мне, что я расплакалась, без конца повторяя:

— Мой любимый! Все будет хорошо! И я буду любить тебя вечно. Вечно…

Его улыбка начала таять, расплывающийся силуэт отодвинулся и свернулся в какой-то узкий свиток белого тумана. Бело-розовые лепестки моей любви легко выпустили его, и я услышала шепот:

— Больше жизни…

Свиток неожиданно расправил крылья и превратился в белую бабочку, которая легко порхнула и полетела вверх к мерцающим сквозь туман звездам…

Спи, мой милый, пока колокол сумерек

Не принесет заезд, полных снов.

С этим сном ты проснешься

Между смехом и песнью.

Японская колыбельная

Я очнулась от того, что солнечные лучи щекотали мои ресницы. Открыв глаза и увидев над собой безоблачное ярко-синее небо, улыбнулась. Потом села и потянулась. И тут же поморщилась от легкой боли в правой руке. Посмотрев на ладонь, увидела, что она покраснела. И тут же, сильно испугавшись, вспомнила то, что увидела ночью. Облизав горевшую ладонь, осмотрелась. Я заснула на лавовом склоне. Невдалеке из трещины поднимался пар. Я подошла и ощутила вонючий запах серы. Камни в этом месте были горячими.

«Возможно, я заснула возле этого глубокого серного источника и нечаянно обожгла руку», — подумала я.

Но пусть это объяснение останется для тех, кто не верит в реальность происшедшего со мной. Я-то знаю, что этой ночью каким-то непостижимым образом встретилась со своим любимым и помогла ему.

На душе у меня стало невероятно легко, словно многолетний тяжелый камень, который я постоянно носила в себе, испарился. Я заколола волосы перламутровой бабочкой и устремилась вниз, не замечая ничего вокруг. И чем дальше я удалялась от горы Осорэ, тем быстрее становился мой шаг и тем свободнее я себя чувствовала.

Свиток шестой

Отражения цветов в зеркалах

О серебряная музыка женских деревянных тэта!

Разве эти девушки — не маленькие призраки

из глубины времен?

Разве они вернулись сюда не затем, чтобы исполнить

тысячу позабытых причуд?

Ногути Ёнэдзиро

Я вернулась в Токио, продолжая чувствовать необычайную легкость и радость. Зайдя в квартиру и увидев многочисленные изображения бабочек, тихо рассмеялась. Петр представлялся мне сейчас такой же бабочкой, беззаботно порхающей на прекрасном лугу над раскрытыми яркими цветами.

Приняв душ, я расстелила футон и упала на чистую прохладную простыню. И мгновенно уснула. Когда проснулась, то с веселым удивлением поняла, что прошли уже сутки. И за все это время я ни разу не очнулась. Я соскочила, чувствуя, несмотря на такой долгий сон, необычайную бодрость. И первым делом позвонила господину Кобаяси.

— Где ты пропадала, Таня? — сердито спросил он, когда мы поздоровались. — Я не знал, что думать. Ты не звонила, твой телефон не отвечал.

— Извините, Кобаяси-сан, — покаянно произнесла я. — Мне нужно было отлучиться. И я забыла вас предупредить. Но видите, все хорошо. Я жива и здорова.

Пока я говорила, улыбка не сходила с моего лица, и господин Кобаяси это почувствовал.

— Я рад, что у тебя такое лучезарное настроение, — более миролюбиво сказал он. — Когда мы сможем увидеться?

— Возможно, сегодня, — ответила я. — Но вначале созвонюсь с госпожой Цутидой.

— О’кей! — сказал он.

Я положила трубку. Потом заварила чай.

«Так, главное — не суетиться, — подумала я. — Занятия — это основное».

Госпожа Цутида говорила со мной спокойно. Я придумала правдоподобную причину своего отсутствия на занятиях.

— Что ж, Татиана, — сказала она, — придется увеличить время лекций. Сегодня ты должна заниматься со мной, но, к сожалению, я смогу только после трех часов. А до этого посети театр гейш Симбаси Эмбудзё. Ты же живешь в Миното?

— Да, — ответила я, не понимая, куда она клонит.

— Симбаси недалеко. Я позвоню и договорюсь, чтобы тебя пустили за кулисы. Директор театра — мой давний друг. Поприсутствуешь на репетиции. Понаблюдаешь за работой артисток. Тебе это только на пользу.

— Хорошо, — немного растерянно ответила я.

— А потом приедешь в Асакуса на занятия.

Она объяснила, как добраться до театра, и отключилась. А я начала собираться. В этот момент зазвонил телефон.

«Может, что-нибудь забыла сообщить?» — подумала я, беря трубку.

Но это оказался Митихиро. Его голос дрогнул, когда он ответил на мое приветствие. Я извинилась, что не звонила, и сказала, что уезжала из Токио.

— У меня свободное время до обеда, — сказал он. — Очень бы хотелось увидеться с тобой.

— Но я должна сейчас идти, — ответила я. — Мне нужно в театр Симбаси, а потом на занятия.

Митихиро замолчал. Я подождала и сказала:

— Может, вечером? Но я, наверное, освобожусь поздно.

— Вечером я улетаю в Ахасикаву по делам, — тихо произнес он. — Это на острове Хоккайдо.

— Тогда приезжай сейчас, — решила я. — Проведем время до моих занятий вместе.

Митихиро явился на удивление быстро, словно звонил откуда-нибудь неподалеку. В его руке я с удивлением заметила один пышный темно-розовый пион. Я приняла цветок и поблагодарила. Потом поставила его в узкую стеклянную вазу. Митихиро смотрел на меня с явным восхищением.

— Ты необычайно хорошо выглядишь, — сказал он и поцеловал меня. — Кажется, что вся светишься изнутри.

— Просто у меня хорошее настроение, и я рада встрече с тобой, — вполне искренне ответила я.

Он подошел, и я почувствовала всплеск желания.

— Мы не увидимся до твоего отъезда, — грустно сказал Митихиро. — Я вернусь лишь через месяц.

— Но что поделаешь? — тихо сказала я и поцеловала уголки его губ.

Тут же ощутила, как его пальцы медленно скользят по моей спине, мягко сжимают шею, забираются в распущенные волосы. Я закрыла глаза и отдалась этой неясной ненавязчивой ласке. Но Митихиро внезапно тяжело задышал, распахнул мой халат и подхватил одну мою ногу под колено. И тут же твердый «нефритовый стебель» вонзился в мои уже влажные «яшмовые ворота». Я не смогла сдержать стона от очень сильного и острого наслаждения, мгновенно заполнившего все мое существо. Митихиро застонал в ответ и убыстрил движения. Мы стояли, шатаясь, посередине комнаты, и я едва удерживалась, чтобы не упасть. Но разъединиться не хватало сил. Беспрерывно ходящий во мне член заставлял забыть обо всем, и я совершенно беззастенчиво наслаждалась давно забытым удовольствием от чисто животного секса. Я больше не боялась ничего, и мои «яшмовые ворота» беспрепятственно раскрывались навстречу проникновению. И вот Митихиро дернулся и с шумом втянул воздух сквозь сжатые зубы. Я ощутила подрагивание изливающегося члена и плотно обхватила его мышцами. Потом, мягко освободившись, пошла в ванную. Митихиро зашел вслед за мной. Мы, беспричинно смеясь, вместе забрались под душ.

Когда мы вышли на улицу, то я увидела, что набежали небольшие тучки и стало прохладнее.

— Пойдем пешком? — предложил Митихиро. — Здесь не так и далеко.

— Ну, если ты хорошо знаешь этот район, — неуверенно ответила я. — Я совершенно не ориентируюсь, где Симбаси.

Но Митихиро только улыбнулся и направился по улице. Довольно скоро мы оказались возле Токийской телебашни. Я не думала, что она так близко от моего дома. Мы остановились и одновременно задрали головы. Башня была выкрашена в белые и оранжевые цвета. Ее верхушка уходила далеко в небо.

— Высота 333 метра, — сказал Митихиро. — Она даже выше Эйфелевой. Может, зайдем внутрь? — неожиданно спросил он.

— А как же театр? — спросила я.

— Но тебе же не к определенному времени? — уточнил Митихиро.

Он заплатил за входные билеты, и мы вошли в помещение, где находился огромный аквариум. Мы медленно двигались вдоль стеклянных стен, глядя на силуэты плавающих рыб самых разных видов. Митихиро неожиданно обнял меня и прижал к себе. Это было не вполне в Традициях, и я невольно улыбнулась такому проявлению чувств.

Затем он затащил меня в Музей восковых фигур и среди исторических личностей, знаменитых самураев, известных политиков, бесстрастно глядящих на нас с восковых раскрашенных лиц стеклянными глазами, начал целовать меня. После музея мы поднялись на круговую смотровую площадку. Гора Фудзи, прикрытая длинными белыми облаками, была практически не видна. Но Митихиро смотрел только на меня.

Выйдя из башни, мы отправились пешком в район Симбаси. Митихиро, правда, заботливо спросил, не устала ли я. Но я только отрицательно покачала головой. Чувствовала я себя на удивление отлично.

Когда мы подошли к зданию театра, Митихиро сказал, что должен сделать ряд звонков.

— Давай встретимся здесь, — предложил он. — Когда ты закончишь свои занятия?

— А когда у тебя самолет? — спросила я в тон ему.

— О, не волнуйся, — засмеялся он, — времени предостаточно.

— Давай через два часа, — сказала я.

— О’кей!

Он кивнул и быстро пошел по улице, а я зашла в театр.

Объяснив охраннику, что меня ждет директор, я отправилась на второй этаж. Постучав, вошла в кабинет. Директором оказался моложавый японец с утонченной артистичной внешностью и изысканными манерами. Он представился и приветливо улыбнулся. Потом лично проводил меня в полутемный зал. И удалился.

Я села в третий ряд и устремила все свое внимание на ярко освещенную сцену. Там тоненькие девушки, одетые в обычные обтягивающие брючки и короткие топики, репетировали танец. Темно-синие веера в их руках синхронно взлетали и опускались. Я лениво наблюдала за их движениями. Репетитор, молодая стройная женщина в голубом кимоно, отчетливо говорила: «раз, два, три и поворот», похлопывая о ладонь кончиком сложенного веера. Все мне почему-то напоминало наши репетиции в культпросветучилище, и я совсем не чувствовала атмосферу симбаси-гейш.

«Надо было лучше прийти на спектакль «Адзума-одори», — подумала я.

Но тут же вспомнила, как об этом спектакле немного пренебрежительно говорил господин Ито, называя его коммерческой затеей и «девичьей оперой».

Из голубой тетради с изображением розовых цветов сакуры на обложке:

«Чтобы девушка могла стать в Симбаси гейшей, ей необходимо было иметь явные способности к танцу и игре на сямисэне. Мне были особо близки довоенные нравы Симбаси, когда «мир цветов и ив» переживал свой расцвет…

В Симбаси гейши-соискательницы должны были показать в одной из дисциплин особые успехи. Это могли быть игра на сямисэне, пение в жанре киёмото или танец в стиле нисикава.

Пополудни весь квартал содрогался от всякой разноголосицы звуков, что извлекали усердно занимающиеся на сямисэне. Если девушка не выдерживала испытания, она могла повторить попытку по истечении трех месяцев. Если же в течение полугода она три раза провалится, то считается непригодной, и ей приходится искать другое занятие…

При исполнении танцев адзума в апреле и октябре на сцену выходили все — от тринадцатилетних учениц (хангёку) до совершенно юных школьниц (ситадзикко) включительно. Иначе обстояло дело при организации представления адзума в июне, когда требовался высокий профессиональный уровень. Чтобы ему соответствовать для получения ангажемента, гейши должны были готовиться еще усердней, нежели в период подготовки к экзаменам…

Первую исполнительницу на сямисэне называют татэ, вторую — ваки. Эту партию вела я…

Здесь мне хотелось бы немного рассказать о театре-ревю «Симбаси». Он был открыт в 1925 году, чтобы дать публике возможность познакомиться с художественными достижениями гейш. Если гейша сама хотела устраивать представление (это называлось «гейша за свой кошт»), она должна быть пайщицей театра.

Союзы гейш и чайных домиков Симбаси управляли театром, и в ежегодно устраиваемых в июне и октябре танцах адзума на протяжении месяца были заняты исключительно симбаси-гейши. А в июне еще происходило ревю-представление адзума. Уже позднее управление театром-ревю перешло к концерну «Сётику».

Сами обстоятельства этого я уже точно не помню. В 1983 году с 28 по 31 мая там вновь состоялось представление танцев адзума. Все это настраивает меня немного на грустный лад. Вернется ли когда-нибудь золотой век гордых симбаси-гейш?»

Накамура Кихару

Посмотрев репетицию и вскользь пообщавшись с актрисами, я покинула театр, немного разочарованная. Но, выйдя на улицу и увидев ожидающего меня Митихиро, я улыбнулась и почувствовала, как мое настроение начинает неуклонно подниматься.

— Как твои занятия? — ласково спросил он, обнимая меня за талию и заглядывая в глаза.

— Плодотворно, — ответила я. — Но сейчас мне нужно на лекцию в Асакусу.

— А хочешь, я отвезу тебя туда на речном трамвайчике? — неожиданно спросил он. — Сколько у тебя еще есть времени?

— Пара часов, — рассмеялась я.

— Вот как хорошо рано вставать, — заметил Митихиро. — Мы еще успеем перекусить.

Он привел меня в роскошный на вид ресторан с европейской кухней. Я заказала свиные отбивные, фаршированные грибами, картофельное пюре и пару овощных салатов. Митихиро выбрал себе рыбные блюда. На десерт я взяла мороженое со свежей земляникой.

Потом мы отправились пешком в парк Хама рикю. Когда зашли под сень высоких раскидистых деревьев и медленно двинулись по дорожке, я с удовольствием заметила, что парк малолюден.

— Хочешь, зайдем на виллу правителя Мацудайра? — спросил Митихиро. — Там очень красиво. Можно купить билет и осмотреть внутренние покои.

— Ну, нет! — рассмеялась я. — На сегодня с меня достопримечательностей хватит! Давай лучше просто погуляем.

Через какое-то время мы вышли на набережную, я остановилась и стала смотреть на сверкающую воду Токийского залива. Скользили баржи и катера, кричали чайки, солнце отражалось яркими искорками в колышущихся волнах. Когда я повернула голову направо, то увидела Радужный мост, перекинутый на насыпные острова залива.

— Там причал Хинодэ, — сказал проследивший за моим взглядом Митихиро.

Мы направились к этому причалу и сели на речной трамвайчик. Через полчаса очень зрелищного плавания по реке Сумида, которая протекает практически через центральные районы Токио, миновав большое количество самых разнообразных мостов, под которыми скользил наш кораблик, мы остановились на пристани. Слева я увидела огромное здание, напоминающее пылающий золотом факел. Справа — в небольшом отдалении знакомые красные крыши пагод среди зелени прихрамовых парков.

— Что это за здание? — спросила я Митихиро, показывая рукой на высотный «факел».

— Это башня компании по производству пива «Асахи», — ответил он и улыбнулся.

Но если сон

(Мы верим, что только сон) —

Жизнь наяву.

Тогда и любовные встречи,

Как все на свете, напрасны.

Сайгё

Госпожа Цутида встретила меня улыбкой и отметила, как я великолепно выгляжу. Я поблагодарила, и мы без промедления приступили к занятиям. Она диктовала мне лекцию по истории гейш, я записывала, но мысли крутились вокруг Митихиро. Он казался мне все более милым.

«А может, я такая легкомысленная?» — подумала я, не в силах сдержать улыбку при воспоминании о том, как он пришел утром ко мне и чем это закончилось.

— Твои мысли, Таня, витают где-то далеко, — заметила после паузы, во время которой мы обе молчали, госпожа Цутида.

— Извините, Цутида-сан, — тут же опомнилась я. — Просто я сегодня встречалась с Митихиро.

— Да? — тут же оживилась она. — Как он поживает?

Именно она познакомила нас в мой прошлый приезд в Токио.

— Отлично, — ответила я, не переставая улыбаться.

— Я рада, — сказала госпожа Цутида. — Он очень достойный молодой человек.

— Мне кажется, я становлюсь влюбчивой, — неожиданно для себя заметила я.

— Это натура, — спокойно проговорила она. — И для твоей профессии это большое преимущество. Уверяю тебя, что все известные гейши были влюбчивы. Жар души, восприимчивость, открытость и повышенная сексуальность — залог успеха гейши. Вся история этой профессии говорит об этом. Ты посетила театр Симбаси? — спросила она.

— Да, — ответила я немного удивленно.

— Сейчас, конечно, это больше коммерческое предприятие, рассчитанное на туристов и любителей экзотики. Но до войны гейши-симбаси славились именно своим непревзойденным мастерством в искусстве пения, танцев и игры на музыкальных инструментах. Их очень строго готовили к работе, они брали бесконечные уроки у профессионалов своего дела и продолжали заниматься практически всю жизнь. И одна из этих гейш известна всему миру благодаря своей книге «Исповедь», которая вышла в 1983 году. Это Накамура Кихару, гейша из Симбаси. Не знаю, издана ли у вас ее книга.

— Не слышала, — сказала я.

— Ты же просила дать тебе материал об известных гейшах, вот я и завела речь о ней.

— Хорошо, я записываю, — проговорила я, опустив глаза в тетрадь.

— И она тоже была очень влюбчива, — услышала я неожиданный комментарий госпожи Цутиды и невольно улыбнулась.

Занятия закончились поздно вечером, и я, чувствуя усталость, решила поехать на такси. Мне, конечно, хотелось совершить такую же поездку на речном трамвайчике, только обратно, какую мы совершили сегодня с Митихиро. Но я боялась, что запутаюсь и уплыву куда-нибудь не туда.

Зайдя в квартиру, я сразу почувствовала сладкий и сильный аромат пиона, который подарил мне сегодня утром Митихиро, и улыбнулась. Встав под прохладные струи душа, я думала о нем. Митихиро уже должен был прилететь на остров Хоккайдо. Я чувствовала сожаление, что не смогу увидеться с ним до отъезда в Москву. Странная нежность заполняла мое сердце.

Выйдя из душа, я сделала себе легкий фруктовый салат. Потом в спальне улеглась на матрас футон, который так и не убрала утром, и закинула руки за голову. Когда я уже задремала, раздался звонок телефона. Я нехотя приподнялась и взяла трубку.

— Хай, — недовольно сказала я, вновь ложась на постель.

— Доброй ночи, моя принцесса, — услышала я голос Митихиро.

— Здравствуй! — обрадовалась я. — А я как раз о тебе думала.

— Правда? Я тоже думал о тебе.

— Как добрался? — спросила я после паузы.

— Отлично. Вот сейчас лежу один в номере гостиницы и вспоминаю тебя. Как там мой пион? Он стоит у твоего изголовья?

— Пион? — удивилась я, не понимая намека.

— Я думал, ты знаешь, — немного разочарованно протянул Митихиро и вздохнул.

— Нет, не знаю! — рассмеялась я. — Так что рассказывай!

— Это очень известная сказка о любви, и стыдно гейше не знать ее, — засмеялся в ответ Митихиро. — Давным-давно жила принцесса Ая. И должна она была выйти замуж. Однажды ночью она гуляла в своем саду между пионами, которые очень любила. Цветы росли возле пруда. Ая оступилась, но в этот момент какой-то прекрасный юноша подхватил ее. Но тут же исчез. Ая мгновенно влюбилась в него и так сильно, что занемогла. Свадьбу отложили. Но лекарства не помогали, и принцесса чахла на глазах. Тогда допросили ее служанку, и она поведала, что Ая сохнет по юному самураю, которого она видела однажды ночью.

Митихиро замолчал. Я перевернулась на бок и устроилась поудобнее, ожидая продолжения.

— Тогда стали устраивать засады в саду, — начал он рассказывать дальше. — И вот слуга увидел прекрасного самурая в одежде, расшитой пионами. Он выскочил из засады и крепко ухватил юношу на талию. Но юношу окутало облако, и слуга потерял сознание, но юношу не выпустил. А когда очнулся, в руках у него был большой пион. В этот момент принцесса вышла из дворца вместе со своим отцом. Тот посмотрел на цветок и сказал, что это дух пиона влюбился в красоту Аи и превратился в юного самурая. Принцесса взяла пион и поставила его в своих покоях у изголовья. С тех пор она стала быстро поправляться, а пион стоял свежим и благоухающим. Вновь назначили день свадьбы. Но когда обряд был совершен, пион мгновенно увял.

— Красивая сказка, — после паузы сказала я.

— Целую тебя, моя принцесса, — ответил Митихиро и отключился.

А я задумалась о подтексте рассказанной истории. Видимо, Митихиро прекрасно понимал, что любовь между нами так же невозможна, как между принцессой и цветком. Возможно, при помощи этой сказки он хотел уберечь меня от ненужных чувств и соответственно от ненужной боли.

На следующий день я с восьми утра занималась с Сайюри, потом в два часа дня — с учителем танцев и после получасового обеденного перерыва — с госпожой Цутидой. К восьми вечера я почувствовала, что невыносимо устала.

«Увильнуть, что ли, от завтрашних занятий под благовидным предлогом?» — подумала я, наблюдая, как госпожа Цутида складывает тетради в плоский деловой портфель.

— Завтра будь добра в это же время, — строго сказала она. — Мне кажется, что ты немного ленива. Чтобы стать настоящим профессионалом, нужно постоянно трудиться. Кроме этого завтра у нас выход. Тебя я тоже приглашаю. Крупная фирма празднует свой юбилей в ресторане. Начало в десять вечера.

— Хорошо, я буду готова, — сказала я, впадая в легкое уныние.

— Так что завтра отпущу тебя с занятий пораньше на часок, чтобы ты смогла подготовиться.

Я вышла из здания и медленно побрела в сторону парка, где возвышался освещенный прожекторами храм милосердной богини Каннон.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

Накамура Кихару родилась в Токио в семье врача. И ее дед, и отец работали в больнице. Ее бабушка получила стандартное воспитание для девушки эпохи Мэйдзи — она рисовала, пела, читала, умела писать и считать, а также занималась рукоделием, тяною и икебаной. Мать окончила женское реальное училище, затем поступила в институт.

Семья жила практически на границе современных районов Гиндза и Симбаси. В Симбаси располагались «цветочные кварталы», и маленькая Кихару часто наблюдала за гейшами. Кроме этого, они были постоянными пациентками ее деда, а затем и отца. В три с половиной года Кихару настояла, чтобы ее отдали заниматься танцами. Школа находилась рядом с их домом, и она через дырку в заборе постоянно наблюдала за уроками. И очень захотела сама научиться танцевать. Когда Кихару подросла, она решила стать гейшей. Родители были категорически против. Ее поддержал только дед. И с его помощью она поступила ученицей в одно заведение с гейшами. В 17 лет состоялся ее дебют. И Кихару быстро завоевала популярность среди посетителей чайных домов Симбаси. Кроме этого, она стала усердно учиться английскому языку. Тогда знание английского было редкостью для гейши. О ней даже написали статью и поместили ее фотографию в газете «Токе Нитините». Это только прибавило славы «малышке» Кихару.

В период с 1932 по 1936 год она пользовалась особой популярностью. На вечеринках Кихару общалась с Чарли Чаплином и его молодой женой Полетт Годдар, когда они приезжали в Токио в свадебное путешествие, с Жаном Кокто, который был очарован необычной эрудицией гейши и даже посвятил ей стихотворение, с Федором Шаляпиным. Кроме этих зарубежных гостей у Кихару было множество постоянных поклонников-соотечественников, в частности писатели Осараи Дзиро, Исикава Тацудзо, поэты Хоригути Дайтоку и Сайдзё Ясо, художник Ивата Сэнтаро. На вечеринке с участием Федора Шаляпина она познакомилась с Коноэ Хидзмаро, сорокалетним дирижером. Между ними завязался страстный роман, длившийся несколько лет. Когда Коноэ, женатый мужчина, имеющий троих детей, решает взять Кихару с собой в поездку в Америку, вмешивается ее семья. Он уезжает один.

Весной 40-го Кихару вызвали в полицию и предъявили фотографию обнаженной японки. Кихару доказала, что это не ее снимок. Тогда ей предложили стать осведомительницей, так как она хорошо владела английским. Кихару решила немедленно расстаться с профессией гейши и выйти замуж.

Ее избранник, 33-летний Ото Кадзуо, служил в министерстве иностранных дел. Осенью 1940 года они отпраздновали свадьбу и уехали к месту его службы в Калькутту. Там оба участвовали в подпольной работе и помогали делу борца за свободу Индии Чандру Босу. Кихару, переодетая индийской девушкой, передавала шифрограммы его брату.

После начала войны в сентябре 1942 года Кихару с мужем возвратились в Токио. Мужа сразу же отправили в Бирму, но Кихару из-за беременности осталась.

Весной 1943 года в Токио многие продавали дома и уезжали. Кихару уговорила маму и бабушку продать и их дом. Она нашла жилье в городке Нумадзу. И с маленьким сынишкой, бабушкой и мамой переехала туда. Но вскоре, боясь налетов американских бомбардировщиков, они покинули Нумадзу и поселились в маленькой деревушке, где ютились в сарае возле помещения для шелковичных червей. С другой стороны находился хлев с двумя коровами. Она пишет мужу письма, но безответно.

После капитуляции Кихару возвратилась в разбомбленный Токио и устроилась на работу переводчицей в газету. Весной 1946 года она обращается в министерство иностранных дел, чтобы получить хоть какие-то сведения о муже. Но ей там ничем не могут помочь.

После окончания войны дела в чайных домиках плачевны. В Симбаси до войны проживало около 1200 гейш, сейчас осталась лишь десятая часть. Но хозяйки делают все, чтобы дело возродилось. Множество американских военных начинают посещать чайные домики. Кихару приглашает Союз гейш поработать на таких вечеринках переводчицей. А днем она дает уроки английского языка молоденьким гейшам. Семья по-прежнему живет в деревне, и Кихару каждое воскресенье отправляется в переполненных поездах к ним, чтобы отвезти продукты и деньги. Сама она живет в маленькой комнатке чайного домика «Юкимура», с хозяйкой которого была дружна до войны.

В 1947-м к власти приходит социалистическое правительство Kaтaямы. Они решают закрыть все чайные дома и рестораны. Люди выходят на демонстрации в знак протеста. Кихару посещает высокопоставленного чиновника и передает мнение гейш о таком безрассудном решении. Скоро все устраивается в пользу чайных домов.

Накопив денег, она покупает домик в районе Синагава и перевозит семью. В это же время объявляется ее пропавший муж. У него молодая жена-армянка, с которой он познакомился в Бирме, и двое дочерей-погодков от нее. Кихару стала считать себя вдовой после встречи с ним.

Она знакомится с предпринимателем К. Они начинают тайно встречаться, так как он женат. С его помощью Кихару открывает магазин кукол. На втором этаже селит свою семью. Через какое-то время Кихару решает расстаться с К., так как эта связь мучительна и бесперспективна.

Она встречает фотографа Н., который на десять лет моложе ее. Несмотря на сопротивление семьи, Кихару выходит за него замуж. Она продает магазин и покупает дом в районе Азабу. После свадьбы переезжает туда с сыном и мужем. Для матери и бабушки строит небольшой дом рядом. Открывает салон красоты.

Они живут несколько счастливых лет. Но ее близкие так и не могут смириться с таким браком и делают все, чтобы они разошлись. В 1956 году Кихару продает дом, расстается с мужем и уезжает в Америку.

Этот период ее жизни связан с частыми переездами. Вначале Кихару живет в Нью-Йорке и работает натурщицей в школе искусств, экскурсоводом на выставках, посвященных Японии, фотомоделью. Через несколько лет она открывает свой магазин японских товаров в Бруклине и забирает сына из Японии. Но после убийства президента Кеннеди в стране неспокойно и отношение к «цветным» оставляет желать лучшего. Кихару продает магазин и переезжает в Техас. Там она работает в университете, преподает японскую культуру, совмещает это с работой заведующей ресторана. Затем она переезжает в Джорджию, оттуда — в Майами. И везде она читает лекции в университетах по японской культуре.

Через какое-то время Кихару вновь поселяется в Нью-Йорке. Она работает консультантом в опере и в 1974 году знакомится с молодым баритоном Эндрю. Между ними вспыхивает настоящее, сильное и глубокое чувство, хотя ему 25 лет, а ей — 60. Они были вместе десять счастливых лет, пока Эндрю трагически не погиб в автомобильной катастрофе. Через несколько месяцев после его смерти Кихару перенесла операцию по удалению опухоли.

Но до глубокой старости Кихару работала. Она по-прежнему была консультантом в опере, преподавала в школе для малоимущих детей, помогала дому для престарелых.

Следующий день прошел в практически непрерывных занятиях. А вечером я оказалась на приеме в качестве гейши. Но на этот раз госпожа Цутида решила представить меня в двух обликах. Вначале я вышла к гостям вместе с другими ее девушками в образе традиционной гейши. И никто не заподозрил, что я русская. Но через пару часов, когда почти все мужчины выпили много сакэ и стали вести себя более шумно и раскованно, госпожа Цутида вызвала меня в служебное помещение. С улыбкой она открыла шкаф, и я увидела красный сарафан и белую расшитую крестиком сорочку. Сняв парик прически симада и смыв грим, я переоделась.

— А вот и инструмент, — сказала госпожа Цутида, подавая мне балалайку.

— Не мешало бы вам позаботиться и о русском угощении, — заметила я, беря балалайку и пытаясь настроить ее.

— Что ты имеешь в виду? — тут же заинтересовалась она.

— Почему бы к русской гейше не подать ледяную водку и соленые огурцы?

— О, да! — тут же восхитилась она и, быстро подойдя к телефону, сняла трубку.

«Нет, все-таки она молодец, — подумала я, прислушиваясь к певучей японской речи. — Быстро сориентировалась».

Мое появление в новом облике вызвало определенное замешательство у мужчин и явный интерес. А когда я поднесла маленькие хрустальные стопки с ледяной водкой, они шумно выразили одобрение. Некоторые пытались говорить со мной, используя расхожие русские выражения типа «балалайка карашо». Причем они выговаривали «карасе», так как шипящие в японском языке отсутствуют. Я исполнила несколько народных песен. Затем решила научить гостей водить русский хоровод. Они бурно выразили готовность и встали в круг, взявшись за руки. Я заметила, как госпожа Цутида смотрит на все это с легким испугом. Но потом, видя непритворную радость гостей, сделала знак своим девушкам, и они присоединились к нашему кругу. Так как на этой вечеринке присутствовали только мужчины, то наш хоровод выглядел несколько странным. По кругу стояли сплошные темные официальные костюмы, между которыми выделялись несколько ярких цветастых кимоно. Я стояла посередине с балалайкой в руках и объясняла, что делать. Потом заиграла «Метелицу». Мужчины начали смешно топтаться на месте, но я сделала знак одной из гейш, и она, быстро поняв, что от нее требовалось, дала направление движению. Я запела:

— Вдоль по улице метелица метет, за метелицей мой миленький идет.

И многие, к моему удивлению, начали подпевать одними звуками, весьма точно воспроизводя мелодию. Хоровод медленно двигался вокруг меня, улыбающиеся лица были повернуты в мою сторону. Когда я закончила, все остановились, не разнимая рук, и вопросительно на меня смотрели. Я поклонилась и захлопала. Мужчины ответили радостными возгласами и тоже начали хлопать.

— Многим понравился твой русский танец, — тихо сказала мне госпожа Цутида, когда мужчины разошлись по залу. — Сказали, что он прекрасно объединяет «ин» и «ё».

Ин и ё соответствовали у японцев китайским инь и ян, женскому и мужскому началам.

— У нас хоровод символизирует солнце, — заметила я.

— И хорошо, — сказала госпожа Цутида. — Главное, что мужчины довольны.

Около двух часов ночи веселье пошло на убыль. Я видела, что многие гости явно устали. Их глаза осоловели, руки непрерывно прикрывали зевающие рты. Я и сама чувствовала, что с удовольствием бы отправилась на покой. Но около трех ночи, когда мужчины начали расходиться, госпожа Цутида подошла ко мне и сказала, что небольшая компания желает продлить удовольствие от общения с русской гейшей. Я неприметно вздохнула и согласно кивнула. Она пригласила пройти за ней. Я быстро попрощалась с гейшами, заметив, что они смотрят на меня явно недоброжелательно. Тогда я приблизилась и тихо проговорила:

— Сожалею, что больше не увижу вас. Через неделю я возвращаюсь в Москву.

И тут же их лица осветились улыбками. Еще бы! Опасная, как они думали, соперница скоро удалится из их коллектива. Я улыбнулась в ответ, поклонилась и отправилась вслед за госпожой Цутидой.

Помещение, в которое она меня привела, выглядело традиционно японским по сравнению с залом, в котором проходила вечеринка. Даже стены напоминали скользящие рамы сёдзи, обычно оклеенные полупрозрачной бумагой. А так как за ними находились источники мягкого красноватого света, то казалось, что это матовые окна, подсвеченные лучами заходящего солнца. Я знала, что мы находимся на двадцатом этаже современного здания и за окнами давно темно, но впечатление было именно таким. От этого освещения в комнате царил приятный розоватый полумрак. Посередине на толстых циновках стоял квадратный низенький столик. Вокруг него на полу уже расположились трое мужчин. Госпожа Цутида что-то сказала им и удалилась. Меня пригласили присесть. Я заметила, что на столе стоит початая бутылка водки. Разноцветные роллы лежали на плоском блюде рядом. Я устроилась между пожилым толстячком и худощавым парнем с густыми волосами, подстриженными в длинное «каре». Напротив меня сидел мужчина средних лет с таким красивым лицом, что казалось, оно вылеплено рукой искусного скульптора. Вначале я немного растерялась. В своем красном сарафане, без белого грима среди мужчин, одетых в официальные костюмы, я чувствовала себя дискомфортно. Но тут увидела, что у толстячка рюмка практически пуста. Я взяла бутылку и подлила ему. Он оживленно закивал и предложил мне. Себе я налила на донышко и подняла рюмку. К моему счастью, все трое прекрасно говорили на английском. Мы выпили.

— У нас своеобразный клуб, — сказал толстяк и улыбнулся.

— Коллекционеров, — добавил молодой и тоже улыбнулся.

— И что вы коллекционируете? — поинтересовалась я, автоматически улыбаясь в ответ.

— Страшные рассказы, — усмехнулся красавчик, сидящий напротив меня. — И чем страшней, тем лучше, — шепотом добавил он и наклонился ко мне через стол.

Мужчины прыснули.

— Вот мы и решили послушать страшные истории твоей родины, — сказал после паузы толстяк. — Мы обычно тянем жребий, кому начинать. А потом по кругу.

Молодой протянул мне четыре сложенные вместе хаси, палочки для еды.

— У кого конец короткий, тот начинает, — добавил он.

— Но не думай, — неожиданно сказал красавчик, — у нас тут у всех концы длинные.

Они дружно расхохотались. Я тоже не смогла сдержать смеха и вытянула палочку. Она оказалась длинной. Затем настал черед мужчин. Короткая досталась молодому. Он сделал большой глоток водки и начал рассказывать:

— На границе префектур Кумамото и Оиты есть действующий вулкан Асо с несколькими кратерами. И вот в одном из них прячется дворец, в котором в праздник весеннего равноденствия Сэцубун собираются кошки со всей Японии. Однажды молодой охотник заблудился в этих горах как раз в этот день. Он шел долго по горной тропинке и, очень устав, прилег под развесистой сосной. Когда он проснулся, то увидел, что неподалеку на валуне сидит девушка неземной красоты.

— Нам пока не страшно, — неожиданно встрял толстячок и глянул на меня.

Я заметила, что его рюмка пуста, и тут же подлила. Он улыбнулся и устремил взгляд на рассказчика.

— Охотник приподнялся и радостно спросил, кто она и как здесь оказалась, — продолжил после паузы молодой. — Девушка приблизилась, но не отвечала. Охотник поразился цвету ее круглых глаз с приподнятыми уголками. Они были зелеными, как виноград, а черные зрачки узкими, как у кошек. «Ты устал, — промурлыкала она нежным голоском, — испей водицы из прохладного источника». Охотник тут же вспомнил истории о Нэкодаке, кошачьей горе. Но он никогда не верил им и только смеялся над рассказчиками. Он встал и пошел за девушкой, облизываясь на ее стройное тело, колышущееся под тонкой одеждой. Но когда он попил воды, то тут же почувствовал, как тело начинает сильно зудеть, как ногти превращаются в коготки, а усы становятся редкими и длинными. Скоро он понял, что покрывается шерстью, и закричал от ужаса. И в то же время он почувствовал, что его член значительно вырос, а яйца отяжелели. Девушка привела его во дворец и, превратившись в кошку, исчезла. А наш горе-охотник вынужден был и днем и ночью удовлетворять ненасытную королеву кошек, а также ее придворных дам и даже их служанок.

— Это для разминки, — сказал толстячок после паузы, во время которой мужчины пили водку и ели роллы.

«Н-да, трахать круглосуточно, — подумала я, — это, наверное, главная страшилка для любого мужчины любой национальности».

Я видела, что их глаза заблестели, и они поглядывают на меня весьма недвусмысленно. Видимо, эта сказка вызвала вполне определенный настрой. Я тоже почувствовала странное возбуждение, неожиданно представив себя кошечкой под этими тремя возбужденными котами.

— Сейчас моя очередь, — сказал красавчик. — Но моя история случилась в реальности.

— И моя! — обидчиво заявил молодой. — Все знают, что есть дворец кошек.

— Конечно, конечно, — согласно закивал красавчик. — А сейчас послушайте меня. В префектуре Яманаси издревле находили золотые месторождения. В горных районах еще со времен эры Хэйан находили золото, добывали его там и в период Эдо. Богатая семья Такэда, владевшая одним из месторождений, переживала трудный период. Они не хотели, чтобы слухи о золоте распространялись. И не придумали ничего лучше, как убить всех проституток, работающих в этой местности. Они справедливо полагали, что эти девушки имеют самый большой круг общения. Они придумали благовидный предлог и пригласили девушек повеселиться. Соорудив деревянную платформу над глубоким ущельем, они собрали на ней проституток, напоили их и устроили танцы. В разгар веселья веревки, держащие платформу, были перерезаны. Долго еще потом по течению реки местные жители вылавливали тела девушек. А это ущелье стало называться Оиран Бути — «ущелье проституток».

— Ужасно, — тихо заметил толстяк.

— Да, дело даже не в истории, — сказал красавчик. — По сей день духи убитых проституток все еще воют из ущелья. И это слышали многие. Ночью никто не рискует приближаться к нему. А когда несколько мужчин странным образом упали в ущелье, местные жители стали предупреждать туристов, чтобы те не подходили к краю пропасти. Кстати, — усмехнулся он, — в этой префектуре располагалась главная база секты «Аум Синрикё».

Я вздрогнула и вцепилась в рюмку. Но толстяк истолковал мой жест по-своему и немедленно налил водку. Я проглотила ее залпом и улыбнулась.

— И совсем некстати, — заметил молодой. — Нашел о ком вспомнить!

— О! Почему же? — серьезно проговорил толстяк. — Когда этого мерзавца Асахару повесят, то его дух будет, несомненно, пострашнее духов несчастных убиенных проституток.

— Но, кажется, наша гостья испугалась, — сказал молодой. — А ведь сейчас ее очередь.

Я улыбнулась немного беспомощно и не нашла ничего лучше, как поведать им сказку об Аленьком цветочке. Мужчины слушали внимательно. Но, по-моему, решили, что Настенька и лесное чудище вступали в половой контакт. Я видела, как их глаза блестели в соответствующих местах рассказа. И, как мне показалось, они были разочарованы концовкой, когда чудище превратилось в прекрасного принца.

Лишний раз я убедилась, что японцы в своих эротических фантазиях совершенно без тормозов. Но, возможно, так и нужно. Ведь все комплексы, перерастающие в чудовищные сексопатологии, возникают именно из-за подавления в себе эротических фантазий. Мне пока трудно было разобраться во всех сложностях мужской психики, но я понимала, что японские мужчины с детства крайне раскрепощены. Занятия мастурбацией, необходимые для юношей, чтобы сбросить излишнее возбуждение, всегда осуждались на Западе. И у многих западных мужчин они сформировали комплекс вины и стыда. Но в Японии к мастурбации относятся спокойно и с пониманием, считая, что это такой же половой акт, только со своей воображаемой фантазией. Поэтому зачем разрушать удовольствие, а соответственно гармонию ненужным осуждением и порицанием? Как вступать в половые контакты, с кем, когда — это личное дело каждого. А совместная мастурбация в древних манускриптах даже носила весьма поэтичное название — «смешение росы».

Я приехала домой в шесть утра и без сил упала на постель. Поспав час, я проснулась по звонку будильника и поехала на занятия. Прослушав трехчасовую лекцию Сайюри, я почувствовала, что засыпаю.

— Таня сегодня очень рассеянна, — заметила она с улыбкой.

— Извини, я вчера, вернее сегодня, домой вернулась в шесть утра.

— Но что же делать? — нахмурилась она. — Мы и так отстаем от плана.

Сайюри вышла, а я улеглась на диван и закрыла глаза, чувствуя, как мгновенно наваливается сон. Но Сайюри скоро вернулась и разбудила меня. Терпкий запах травы донесся до меня из большого керамического чайника.

— Сейчас твои мысли прояснятся, — сказала она, наливая в чашку зеленую дымящуюся жидкость.

— А сахар? — сонно пробормотала я.

— Научись пить чай без сахара, — улыбнулась Сайюри. — Это западная мода. И мне, по правде говоря, она непонятна.

— Почему? — вяло спросила я, садясь к столу и пододвигая к себе чашку.

— Ты знаешь легенду о возникновении чая? — поинтересовалась она, наливая себе и садясь напротив.

— Что-то слышала, — ответила я и подула на горячую жидкость.

— Если вкратце, чай появился в Китае в монастырях. Во время чань (соответствует японскому «дзэн») буддисты должны были бодрствовать по нескольку часов. Но однажды знаменитый патриарх Бодхидхарма во время медитации, продолжавшейся несколько лет, уснул. Проснувшись, он в гневе отрезал свои веки и бросил их на землю. И именно из них вырос чайный куст. У китайцев есть поговорка: «Вкус чань тот же, что вкус ча (чая)».

— И при чем тут сахар? — спросила я.

— Чай делает ум бодрым и острым. Изначально он использовался именно для этого. А сахар, как и другие сладости, насыщает и расслабляет. Одно противоречит другому. Заметила, что после утоления голода всегда клонит в сон?

«Возможно, в ее рассуждениях есть рациональное зерно», — подумала я, чувствуя, что начинаю просыпаться.

— Продолжим? — бодро спросила Сайюри, отодвигая пустую чашку.

Я допила и со вздохом открыла тетрадь для лекций.

— К тому же наша тема очень интересна. Пиши: основные эротические фантазии японских мужчин.

Я вскинула глаза и улыбнулась. Потом быстро перелистала тетрадь.

— Но мы уже писали, — сказала я, показывая ей текст.

— Это только первая часть. А сегодня напишем вторую. И уверяю тебя, это далеко не полный перечень всех существующих фантазий.

В два часа Сайюри отпустила меня на обеденный перерыв. Затем пришел учитель игры на сямисэне. Вначале я записала лекцию про три основных стиля игры: ута-моно (песенный стиль), катари-моно (сказовый стиль) и минье (народная песня). Затем я около трех часов старательно щипала струны под неусыпным наблюдением сэнсэя. Он упорно добивался от меня одной особенности звучания, называемой савари (в переводе — «прикасаться»). Когда защипывается нижняя струна, в дополнение к тону должны слышаться призвуки с легким шумом. Эти призвуки также имеют место, когда другие две струны резонируют с нижней. Сэнсэй учил меня легко прикасаться во время игры нижней струной к точке, называемой «горкой». Вот тогда и появлялись эти призвуки.

— Умение пользоваться звучанием савари является для посвященных признаком высокого мастерства исполнителя, — говорил мне сэнсэй, заставляя вновь и вновь проигрывать одну и ту же мелодию.

«Как будто я готовлюсь участвовать в международном конкурсе исполнителей! — недовольно думала я, но старательно выполняла указания. — Бедные гейши! Всю жизнь вот так. Это какое же нужно иметь трудолюбие и упорство!»

В горькой обиде

Но того, кто их посадил

Над стремниной потока,

Сломленные волной,

Падают горные розы.

Сайгё

Поздно вечером я встретилась с господином Кобаяси.

— Наконец-то ты нашла время и для меня, — улыбаясь, сказал он, когда заехал за мной на такси в Асакусу.

— Извините, Кобаяси-сан, но у меня очень плотный график занятий. Все хочу успеть до отъезда, — ответила я, садясь в такси и с удовольствием слушая русскую речь.

Господин Кобаяси говорил практически без акцента. Он внимательно посмотрел на меня.

— Но выглядишь ты великолепно, — заметил он. — Просто сияешь изнутри. Я бы не сказал, что ты измождена непосильными занятиями.

— Сайюри поила меня чаем «маття», а потом я полдня играла прекрасную музыку, — немного слукавила я, украдкой потирая уставшие пальцы.

— А я подумал, что ты влюбилась и у тебя бурный роман, — тихо заметил он.

Я посмотрела на его точеный профиль и улыбнулась. Мне всегда было приятно общество господина Кобаяси. Его незаметное обаяние, философское отношение к миру и себе, острый ум и скрытая сексуальность притягивали. К тому же я всегда воспринимала его как Мастера и постоянно ощущала связь между нами. Мне казалось, что веревки, которыми он опутывал меня, превратились в невидимые, и они явно существовали на моем теле. И это незаметно, но неизменно возбуждало.

Господин Кобаяси глянул на меня с непонятным выражением.

— Хотел побродить с тобой по ночному Токио, — после краткого раздумья сказал он. — Но если ты так устала, то, может, просто отвезти тебя домой?

— Я прекрасно себя чувствую, — ответила я, взяв его за дрогнувшую руку. — Но не мешало бы перекусить.

— О, конечно. Хочешь европейскую кухню?

— Пожалуй, — ответила я, подумав с вожделением о хорошо прожаренном куске мяса.

После занятий я чувствовала волчий голод.

Мы заехали в небольшой уютный ресторан, который назывался «Харчевня у дороги», хотя находился на втором этаже ультрасовременного высотного здания в районе Тюо, граничащем с Гиндзой. Я заказала плотный мясной ужин, а на десерт ассорти из крохотных пирожных, таких, как «безе», «наполеон», песочные корзиночки со взбитыми белками. Выпив две чашечки кофе, я откинулась на спинку стула сытая и довольная. Господин Кобаяси с удовольствием наблюдал за мной, пока я поглощала ужин.

— Завидую твоему прекрасному аппетиту, — засмеялся он, когда я после небольшого раздумья заказала еще и порцию мороженого с кусочками ананаса.

— Главное, что я не поправляюсь, — ответила я. — Вся эта энергия расходуется без остатка.

— Да, у тебя великолепное тело, — тихо подтвердил он. — И ты выглядишь, как истинное произведение искусства. Я думаю, хорошо было бы сделать соответствующие фото во время сеанса бондажа. Как ты на это смотришь? Лицо можно закрыть маской, — добавил он.

— Интересно было бы посмотреть на себя со стороны, — ответила я, чувствуя, как появляется легкое возбуждение.

— Договорились. Я решу и сообщу. Тем более у меня есть друг, мы вместе учились в школе. Он довольно известный в Японии фотохудожник. Живет в Киото.

Когда мы вышли из ресторана, господин Кобаяси предложил прогуляться. Мы отправились по освещенным и многолюдным, несмотря на поздний час, улицам, болтая ни о чем. Я чувствовала себя бодро, словно и не занималась целый день.

— Пожалуй, я тоже хочу выпить кофе, — неожиданно сказал он, останавливаясь возле какого-то бара.

— Хорошо, — весело согласилась я.

— Но учти, Танюша, — добавил он и рассмеялся, — это так называемая «кофейня без трусов».

— Что, мне при входе нужно снять трусы? — расхохоталась я. — Как обычно при входе снимают обувь?

— О, нет, конечно, — улыбнулся господин Кобаяси.

Когда мы вошли в небольшой зал, я обратила внимание, что пол зеркальный. Мы уселись за маленький круглый столик, я с недоумением огляделась по сторонам. Кафе на вид было совершенно обычным. Между столиками ходили официантки в униформе, состоящей из пышных красных коротких юбочек и белых блузок. Единственное, мне показалось, что все они довольно неуклюжи. У них постоянно что-то падало с подносов. И когда одна из них резко наклонилась за выскользнувшей ложечкой, я заметила, что она без трусов. Прыснув, я подтолкнула господина Кобаяси. Он молча показал мне на пол. В этот момент к нам подошла другая официантка. И я увидела в зеркальном отражении ее голые ноги и черное пятно волос, мелькающее при движении. Господин Кобаяси невозмутимо сделал заказ. Я тоже решила выпить кофе. Он также заказал бутылку дынного ликера. Я с любопытством следила за работой официанток и видела, что все мужчины без исключения не могут оторвать взгляд от пола, когда они подходили к их столикам.

— Здесь есть еще один этаж, — сказал господин Кобаяси. — И там другая картина.

— В смысле? — уточнила я.

— Под нами находится еще один зал. Этот зеркальный пол прозрачен, как обычное стекло. Представляешь, зрелище на потолке в зале под нами?

— О, да! — расхохоталась я. — Особенно, когда девушки присаживаются, чтобы что-нибудь поднять с пола.

— Можем спуститься туда, — тихо предложил господин Кобаяси.

— Не стоит, — сказала я. — Все-таки я пока традиционной ориентации.

— Намек понял, — улыбнулся он. — Но ты моя гостья, вернее, гостья моего города, так что сейчас мы отправимся в другое место, где тебе будет более интересно.

Мы вышли из кофейни. Господин Кобаяси остановил такси. Буквально через пятнадцать минут мы притормозили возле другого бара.

— Надеюсь, ты не будешь шокирована, — пробормотал господин Кобаяси, заходя внутрь.

Я с любопытством двинулась за ним.

— Таня, это «онани фудзюку», — сказал он, повернувшись ко мне.

— А что это? — спросила я, пытаясь вникнуть в смысл названия.

— Искаженное — банный клуб для онанистов.

— Посмотрим, — весело сказала я.

Мы зашли в маленький полутемный зал. За столиками, на которых мягко сияли розовые светильники, сидели посетители. Я увидела, что среди них довольно много женщин. В углу была расположена высокая, хорошо освещенная сцена. Мы заняли свободный столик чуть слева от нее. Господин Кобаяси заказал коктейли. После выпитого в «кофейне без трусов» ликера я была немного пьяна, но от коктейля не отказалась. Голова слегка кружилась, я расслабилась, и мне было хорошо. И вот на сцене появился молодой мужчина в длинном кимоно. Он подошел к краю сцены, распахнул полы, и я увидела, что он обнажен. Под одобрительные возгласы зрителей он спокойно взял свой эрегированный член, направил его в зал и начал мастурбировать. Я ошалело уставилась на него. Но он явно не играл. И вот его лицо запрокинулось, глаза закрылись, дыхание участилось. Рука двигалась все быстрее, в зале воцарилась полная тишина. Он судорожно втянул воздух, одна из зрительниц вскочила и подставила ладонь, поймав струю спермы. В зале облегченно вздохнули и шумно начали выражать свое одобрение.

— Ему что, платят за это деньги? — поинтересовалась я, глядя, как мужчина уходит за кулисы. — Это специально обученный актер?

— Нет, что ты! — рассмеялся господин Кобаяси. — Здесь выступают эксгибиционисты, так они у вас называются. Ты же знаешь, какое отношение к ним во всем мире. А у нас из этого сделали бизнес. Эксгибиционист сам платит такому заведению деньги и может осуществлять свои желания сколько душе угодно.

— Офигеть! — не удержалась я от жаргонного словечка.

В этот момент на сцену вышел мужчина вполне почтенного возраста. Он был в коротком кимоно синего цвета. Он просто ходил по сцене и периодически распахивал полы под одобрительные возгласы толпы. Его член с каждой новой демонстрацией наливался все сильнее. В конце выступления мужчина ушел со стоящим, как дубинка, членом, но мастурбировать при зрителях не стал.

Мы провели в этом заведении около часа. Потом решили уйти. Я видела, что господин Кобаяси отчего-то уже прилично возбужден.

«Интересно, а он может заниматься сексом без предварительного связывания?» — мелькнула мысль, и я улыбнулась, внимательно на него глядя.

— Пожалуй, стоит посетить еще одно местечко, — сказал он, и глаза его блеснули. — Раньше я любил туда заглядывать.

Господин Кобаяси подошел к краю тротуара и стал вглядываться в проезжающие такси, но все они были с зелеными огоньками.

— А может, пешком? — спросила я, приваливаясь к нему.

Я была уже прилично пьяна и настроена проказливо.

— Но тут идти с полчаса, — заметил он, обнимая меня за талию.

— Прекрасно! Подышим воздухом.

Мы побрели по улице, обнявшись и хихикая над всякими довольно двусмысленными шуточками, которыми беспрерывно обменивались.

Заведение, в которое мы пришли, господин Кобаяси назвал «обнаженный театр». Когда мы заняли места возле длинного подиума, выдававшегося далеко в зал, действие было в полном разгаре. Голые девушки сидели на его краю и, раздвинув ноги, демонстрировали мужчинам свои «яшмовые ворота». Те внимательно вглядывались, некоторые раздвигали пальцами, а один даже изучал в большое увеличительное стекло. Девушки с невозмутимыми лицами позволяли рассматривать себя, некоторые ложились на спину и раскрывались полностью, широко разводя ноги.

— И как они терпят? — поинтересовалась я.

— Им за это платят хорошие деньги, — ответил господин Кобаяси, поглядывая на девушку, сидящую недалеко от нас.

Она с немым вопросом в глазах тоже посматривала в нашу сторону.

— Да я не о девушках! — засмеялась я. — Как мужчины терпят? Наверное, трусы трещат?

Господин Кобаяси повернулся ко мне и тихо сказал:

— Такие шоу всегда заканчиваются «хонбан манаита».

— В смысле?

— Сейчас увидишь, — сказал он.

Я проследила за его взглядом. В конце подиума, в паре метров от нас, один из мужчин уже расстегнул ширинку и лег на девушку. А чуть дальше еще один прилип сзади к девушке, лежащей животом на подиуме. Он активно трахал ее, не обращая ни на кого внимания.

К нам приблизилась худенькая обнаженная девушка и что-то быстро сказала на японском, обратившись ко мне. Я в недоумении воззрилась на нее.

— У тебя спрашивают, — перевел господин Кобаяси, — нет ли желания понаблюдать, как я займусь с ней сексом.

Я к этому времени уже чувствовала сильное возбуждение. Энергетика, заполняющая зал, все эти вскрики, пыхтение, стоны рождали вполне отчетливое желание. Господин Кобаяси вопросительно на меня посмотрел. Легкая улыбка тронула его губы. Но я отрицательно покачала головой. Какой мне был смысл наблюдать, как он занимается сексом с другой, когда сама я в этот момент изнывала от желания? Кажется, он прекрасно понял мое настроение. Он что-то сказал девушке. Она поклонилась и переключилась на других клиентов. А мы поднялись и вышли на улицу. Я с наслаждением вдохнула прохладный воздух.

«Сколько сейчас может быть времени? — мелькнула мысль. — А ведь мне с утра снова на занятия!»

— Отвезти тебя домой? — спросил после паузы господин Кобаяси.

«Ну, конечно, — подумала я, — он сейчас поедет к жене».

Я остановилась в нерешительности, но здравый смысл взял вверх.

— Отправьте меня на такси, а сами поезжайте домой, — тихо ответила я.

— Хорошо, дорогая, — сказал он. — Но твое обещание остается в силе?

— Какое? — спросила я с недоумением.

— Позировать для моего друга-фотохудожника.

— Без сомнения, — улыбнулась я. — Договаривайтесь и звоните мне.

Я приехала домой и, приняв душ, улеглась на постель. Но долго не могла уснуть, чувствуя перевозбуждение от сегодняшнего вечера. Промучившись около часа, я встала и пошла на кухню. Налив полрюмки ликера, села у окна и долго смотрела на темное небо, думая о господине Кобаяси.

Из тетради лекций Сайюри:

Ниётаимори («декорированное женское тело») — фантазия о еде с обнаженного женского тела.

Осёудзи — фетиш на каллиграфию. Корнями уходит в Средневековье, в эпоху Эдо. Фишка этой фантазии в том, что на теле партнера пишутся оскорбительные эпитеты. Заманчивость состоит в удовольствии от унижения.

Сюнга («весенние картины»). Жанр сюнга зародился в начале XIX века, т. е. на закате эпохи Эдо, и полностью исчерпал себя после ее завершения, к концу того же столетия. В произведениях сюнга смешаны секс, насилие и социальная сатира. Многие мужчины мастурбируют именно на сюжеты сюнга.

Ситаикан — (от «ситаи» — «труп» + «кан» — «изнасилование»), Название говорит само за себя. Сюдо («путь юности»). Сюдо существовало в Японии со стародавних времен. Многие самураи предавались любви с мальчиками. И по сей день разглагольствования о самурайском духе используются для оправдания вульгарной педофилии и окутывания ее флером традиционного благородства.

Йогорета ситаги — фетиш на грязные трусики. Одних привлекают следы менструальной крови, других — капли мочи, третьим просто нравится густой влажный запах женской плоти. Есть черный рынок, где торгуют б/у трусиками. А еще есть съемки, в которых женщин заставляют нюхать собственные трусики. В Японии впервые в мире появились автоматы по продаже грязных женских трусов.

Дзенра («совсем голый») — голые женщины занимаются тем, что обычно делают в одежде: например, играют в волейбол, или играют в оркестре, или боксируют, при этом на них — лишь боксерские перчатки.

Паидзури (от «оппаи» — «груди» + «дзури» — «тереть», «мастурбировать») — половое сношение между грудей.

Коонаго — весьма странная на европейский вкус фантазия с женщинами-крошками, которых едят, переваривают и которыми даже испражняются. Но есть мужчины, которых возбуждают именно такие фантазии.

Каи-авасе (буквально — «слеплять моллюсков») — фантазия о лесбиянках, которые трутся друг о друга промежностями.

Конкуру — («конкурс») — сексуальное соревнование, сочетающее в себе две ведущие темы: юмор и систематичный, упорядоченный подход к сексу. Конкурсные задания могут быть самыми разными, например: «Посмотрим, сколько мужчин ты сможешь довести до оргазма за пять минут»; или «Посмотрим, как долго может сдерживать оргазм мужчина, которого ласкают четыре женщины»; или «Кто кончил первым, тот проиграл». Однажды предметом реального, а не воображаемого конкурса было «Может ли женщина прожить неделю, питаясь только спермой?».

Теи мо — бритье гениталий партнера опасной бритвой.

Тамакери (от «кинтама» — «яички» и «керу» — «пинок», «удар») — некоторые возбуждаются, когда их бьют ногами по яичкам. Другим удовольствие доставляет вид мелькнувших под мини-юбкой в момент удара трусиков. Сёкку-сю кеи — весьма распространенная фантазия о порнощупальцах. Любовь к мутантам — в фантазиях присутствуют женские тела с ампутированными конечностями, превращенные в предметы мебели: столики, унитазы и т. п. Как считается, источником появления этого фетиша стал знаменитый роман «Катикунин Йапуу» («Человеческое стадо»), написанный вскоре после поражения Японии во Второй мировой войне. Эта антиутопия сочетает в себе стиль маркиза де Сада с элементами фантастики и изображает общество, в котором белые поработили остальные расы. Достигнув вершин господства над миром, белые на досуге развлекаются тем, что видоизменяют тела своих цветных рабов. Фантазии получили развитие. Одна из них, например, изображает женщин, от которых остались только ряды плексигласовых банок с выращенной в них плотью, бесконечно накачиваемой механическими пенисами.

Весь следующий день я усердно занималась. Вечером позвонил господин Кобаяси и пригласил меня в Киото. Я поставила в известность госпожу Цутиду, что пропущу один день. Она только вздохнула, но комментировать не стала. Тогда я сообщила, что мой давний клиент, секретарь посольства, пригласил меня в поездку на один день. Она тут же изменила тон и сказала, что я обязательно должна принять приглашение. Еще бы! Не в традициях гейш отказываться от работы.

— Я вернусь завтра же вечером, — сказала я. — Так что послезавтра в полном вашем распоряжении.

Мы распрощались, и я легла спать, предварительно позвонив Лизе. Мы поговорили о делах. Она заверила, что все в полном порядке и они ждут меня не дождутся.

— Скоро явлюсь, — засмеялась я. — Еще не обрадуетесь.

— Тут какой-то парень заходил, — в конце разговора сказала Лиза, — тобой сильно интересовался.

— И что за парень? — спросила я как можно спокойнее, хотя сердце сжалось.

— А бог его знает! — ответила она. — Обычный. Но я и разговаривать с ним не стала. Сказала, что ты в отъезде и отправила его восвояси.

— Правильно, — одобрила я, подумав: «А может, это и не Степан? Мало ли кто меня спрашивал».

Но на душе стало неприятно. Я была уверена, что это он.

Мы распрощались с Лизой, и я легла спать. Но долго думала о Степане и о том, что так или иначе проблему нужно решать. Мне хотелось только одного: избавиться от него раз и навсегда. Но как это сделать?

«Не нанимать же убийцу», — вздыхала я, ворочаясь с боку на бок.

Утром господин Кобаяси заехал за мной, и мы отправились на железнодорожную станцию «Синагава».

— Мы поедем на нашей достопримечательности, поезде «Синкансен», как его еще называют — поезд-пуля, — сказал господин Кобаяси. — А то ты побывала в Японии и не ездила на таком поезде. Непорядок! — неожиданно рассмеялся он.

И я невольно засмеялась в ответ. Настроение улучшилось, и мрачные мысли, одолевавшие меня, ушли.

— А долго мчится ваша пуля? — спросила я.

— Всего два с половиной часа, — ответил господин Кобаяси, — и мы в Киото. И обратно тем же путем.

«Синкансен» обладал вытянутым обтекаемым носом и действительно напомнил мне пулю. Но когда мы поехали, никакого дискомфорта от движения я не ощутила. А ведь этот поезд, насколько я знала, мчался со скоростью около 250 км в час.

В Киото мы высадились около полудня и сразу отправились к другу господина Кобаяси. Из окон такси я смотрела на древний город, но улицы, в принципе, мало отличались от старинных улочек Токио. Все те же возвышающиеся то тут то там изогнутые многоярусные крыши пагод, густая зелень парков, многочисленные туристы и местные жители, красочные витрины магазинов, яркие рекламные щиты и поперечные полосы вывесок с крупными иероглифами. Я обратила внимание на обилие старинных каменных фонарей торо самой разной формы, монументально стоящих на улицах.

Когда мы приехали к нужному дому, меня удивило, что он находился в густом зеленом саду и выглядел, как жилище какого-нибудь самурая эпохи Токугава. Хозяин, высокий и неимоверно худой японец с длинными, седыми, затянутыми в хвост волосами и практически желтыми глазами, одетый в длинное кимоно черного цвета, под которым я с изумлением заметила голубые вылинявшие джинсы, ждал нас у порога. Мы обменялись приветствиями и поклонами.

— Таня, — коротко представил меня господин Кобаяси.

И хозяин еще раз поклонился, окинув меня исподтишка острым взглядом. Его звали Оониси Рока.

— Таня — необычайно красивая и утонченная девушка, — заметил он на отличном английском и вновь пристально на меня посмотрел.

— А я что говорил, — сказал довольный господин Кобаяси.

— Пройдемте в мою студию, — предложил господин Оониси.

Он отправился быстрой подпрыгивающей походкой по узкой, выложенной разноцветными камнями дорожке в глубь сада. Полы его черного кимоно развевались словно крылья большой птицы. Мы двинулись гуськом за ним. Скоро среди кустов глициний показался павильон странного розового цвета.

— Я называю эту студию «Утренний свет вдохновения», — сказал господин Оониси и резко развернулся ко мне.

От неожиданности я чуть не налетела на него и, не выдержав, прыснула.

Когда мы вошли в павильон, я увидела, что огромные окна от пола до потолка наполовину закрыты раздвижными перегородками сёдзи, обтянутыми бумагой нежно-розового цвета. Половина потолка была застеклена. Свет из-за этого казался мягким и приятным. Господин Оониси быстро отодвинул одну часть сёдзи, и свет, хлынувший из окна сквозь необыкновенно чистое стекло, упал на меня. Я невольно зажмурилась и отступила в тень.

— Нет-нет, Таня, — быстро проговорил господин Оониси, — вернись в это освещение. Я хочу посмотреть на тебя.

Я вновь зашла в полосу света и остановилась, выпрямившись и опустив руки.

— Прекрасно! — воскликнул господин Оониси, медленно обходя вокруг меня. — Ты возбуждаешь мою творческую страсть.

— Хорошо, что только творческую, — неожиданно заметил господин Кобаяси на русском.

Но господин Оониси не обратил на эту реплику никакого внимания.

— О! Я уже вижу несколько сюжетов! — громко сказал он. — Ты помнишь великое произведение великого Кавабаты Ясунари «Замок спящих красавиц»? — спросит он, повернувшись к господину Кобаяси.

— Конечно, — ответил тот. — Но на русский его не переводили, — добавил он, обратившись ко мне.

— Может, нашу очаровательную модель поместить рядом с дряхлым стариком? — продолжил господин Оониси. — Представляешь этот контраст?

— Удачная мысль, Рока! — тут же оживился господин Кобаяси. — Только где ты сейчас возьмешь такого старика?

— Может, мне кто-нибудь объяснит? — встряла я.

— Замок спящих красавиц, — быстро начал говорить на русском господин Кобаяси, — это замок, в который могут прийти очень старые мужчины. Он населен прекрасными и юными девственницами. Их усыпляют до прихода клиента и раздевают донага. И старик может спать рядом с ними, прижимаясь к нежным телам, разглядывая их, но ему категорически запрещается делать что-нибудь недостойное.

«Хорошенькие фантазии у японских мужчин!» — подумала я.

Но после лекций Сайюри меня уже сложно было удивить.

— Таня, ты согласилась бы позировать обнаженной? — поинтересовался господин Оониси.

Я молча кивнула и увидела, как в его глазах загорелся фанатичный блеск. Он взял фотоаппарат с длинным и большим объективом и сделал несколько снимков.

— Такое лицо должно быть очень фотогенично, — бормотал он, меняя ракурс и вновь снимая.

— Ну, все! — вздохнул господин Кобаяси. — Понесло! Сейчас его не остановишь.

Господин Оониси спокойно скинул кимоно прямо на пол и, оставшись в одних джинсах, вновь уцепился за фотоаппарат.

— Отец моего садовника уже несколько раз позировал мне, — бормотал господин Оониси, продолжая фотографировать. — Ему больше девяноста. Надо бы его пригласить.

Он отошел от меня и кинулся к телефону в конце помещения. Через полчаса явился низенький старый японец с прилизанными седыми волосами, похожими на длинный серый мох, и с готовностью уставился на господина Оониси. Тот объяснил, что от него требуется. Старик невозмутимо разделся догола и опустился на невысокий подиум, застеленный яркими циновками.

Съемки длились больше четырех часов. Когда мы распрощались с господином Оониси, я чувствовала сильную усталость. Причем не столько физическую, сколько какое-то внутреннее опустошение. Словно из меня все соки высосали. Мелькнула мысль, что смысл «Замка спящих красавиц», возможно, намного глубже, чем просто желание стариков спрятать свой стыд из-за того, что они спят с молодыми красавицами. Так мне объяснил господин Кобаяси.

«Они просто подсасываются к молодой энергетике, как самые настоящие вампиры, только и всего, — решила я. — И этим, без сомнения, продлевают себе жизнь».

— Ты что-то побледнела, Танюша, — заботливо заметил господин Кобаяси, когда мы зашли в кафе перекусить.

— Устала, — тихо ответила я.

— А я хотел сводить тебя в Рёандзи.

— А что это? — равнодушно спросила я, поедая вкусные горячие пирожки со сладкой бобовой начинкой.

— Храм Покоящегося Дракона, — сказал господин Кобаяси. — Именно в этом монастыре находится знаменитый сухой сад.

— Сухой? — переспросила я, отпивая чай.

— Сад камней, — пояснил он. — Но если тебе неинтересно, то можем его не посещать.

— Почему же? Если это такой знаменитый сад! Но, к моему стыду, я ничего про него не слышала, — ответила я.

Мы вышли из кафе и направились в сторону видневшихся в конце улицы пологих зеленых холмов. Довольно скоро мы оказались у входа в монастырь. Господин Кобаяси купил входные билеты, к которым прилагались какие-то листочки. Один из них он подал мне.

— Основные постулаты дзэн, — коротко сказал он. — Их предлагают всем приходящим в этот храм. Может, тебе интересно?

Я взяла листочек и погрузилась в чтение. Вот что на нем было написано:

«Дзэн — это религия без бога и Будды.

Дзэн — это религия, в которой нет особого объекта поклонения.

Дзэн — это религия, исповедуя которую человек обращен сам к себе.

Дзэн — это религия глубокого познания собственной сущности.

Дзэн — это религия, которая ищет путь к просветлению, а именно «путь к собственному сердцу».

Дзэн — это религия, в которой главное — «ничто», состояние «не-я» и бесстрастная созерцательность.

Дзэн — это религия, исповедуя которую говорят: «Я знаю лишь необходимое».

Дзэн — это религия, исповедуя которую считают: «Любое место — не что иное, как страна Лотоса, любой человек может стать Буддой».

Дзэн — это религия, в которой стать кем-то — это значит перестать им быть. Умереть — значит перестать быть тем, кем был.

Основа дзэн — в отказе от жизни.

Смерть в дзэн — это переход в другую форму существования».

Мы отправились на территорию монастыря. Рёандзи был окружен большим садом. Меня удивил его неухоженный вид. Но в этих диких зарослях была своя прелесть. Возле храма тускло блестел пруд Кёёти, заросший лотосами. Мы пошли мимо него по мощенной каменными плитами дорожке. И скоро оказались возле каменной лестницы, которая привела нас к жилищу настоятеля. Я увидела, что посетители снимают обувь, и тоже скинула свои босоножки, с удовольствием ощутив босыми ступнями шершавую прохладу камней. Я подождала, пока господин Кобаяси снимет туфли. Потом мы вышли на опоясывающую здание веранду. Я оперлась на деревянные перила. Передо мной расстилалось небольшое пространство, ограниченное невысокой светлой стеной с какими-то разводами, напомнившими мне дождевые подтеки. Строгий прямоугольник, очерченный этой стеной, был засыпан мелкой беловатой галькой, разровненной какой-то машиной. Я почему-то подумала, что так разравнивают землю на пограничной полосе. Видела в каком-то фильме такие же ровные рядочки. Здесь рядочки шли вдоль всего прямоугольника. Его меньшие края оканчивались узкими поперечными полосами.

С нашей стороны, то есть со стороны зрителя, прямоугольник был отделен узкой глубокой канавкой, засыпанной более крупной голубовато-серой галькой, напоминающей обычную щебенку. По поверхности прямоугольника расположились группы камней разного размера и формы. Самый большой был где-то в половину моего роста. Эти группы были обсыпаны по гальке более темной землей или песком. С моего места было плохо понятно. И эти более темные округлые участки, в свою очередь, обводились узкими кругами разровненной гальки, словно эти камни упали на воду и по ней пошли круги и так и застыли навечно.

Я непонимающе смотрела на эту картину. Господин Кобаяси молча стоял рядом.

— Это и есть тот самый сад камней, — тихо проговорил он после очень долгой паузы.

Я тщетно пыталась понять смысл этой композиции, но, кроме группы обычных на вид булыжников, торчащих из обычной гальки, так ничего и не увидела. Мне было стыдно сознаться в этом господину Кобаяси, и я молчала. Он оторвался от созерцания сада и повернулся ко мне.

— Эти камни расположены в строгой гармонии группами по семь, пять и три, — тихо сказал он. — Но сад выстроен так, что сразу из одной точки их все увидеть невозможно.

«Все равно не пойму, в чем тут уникальность», — подумала я, не ответив.

— И каждый видит здесь что-то свое, — добавил господин Кобаяси.

— А что видите вы? — решила я задать вопрос.

— Образы бодхисаттв, возвышающихся над бренным миром, — еле слышно ответил он.

Когда мы покинули Рёандзи, я робко спросила о кварталах гейш.

— Ой, Таня, извини! — спохватился господин Кобаяси. — Конечно, нужно было вести тебя в Гион, а не сюда.

— Гион? — спросила я.

— Да, это самый известный квартал гейш.

Он тут же, не успела я ничего сказать, остановил такси.

Мы высадились на узкой улочке с очень древними на вид деревянными домами. Большие каменные фонари причудливой формы возвышались на мостовой и тускло мерцали желтоватым неровным светом. Мы пошли вдоль Ханами-дори, поглядывая по сторонам.

— Знаешь, насколько я слышал, доступ в хорошие заведения открыт только по рекомендации, — сказал господин Кобаяси. — И так просто мы не сможем зайти в престижные дома и пообщаться с гейшами. Нужно было поговорить об этом с Ооноси. Как-то я не подумал!

— О! Я ни в коей мере не хочу вас затруднять, — тут же сказала я. — Мне интересно просто здесь побывать.

Но в душе я почувствовала разочарование. Оказаться на малой родине гейш и не увидеть ни одну из них. Мы проходили в этот момент мимо невысокого двухэтажного беленого здания с изогнутой, словно у пагоды, крышей. Возле него был устроен небольшой квадратный пруд, отсеченный от мостовой каменным, довольно высоким парапетом. Вода подходила прямо к стене. В ее спокойной глади, словно в зеркале, отражались освещенные окна за темными деревянными решетками и пышные зеленые шапки склонившихся к воде вишен. Из дома вышла женщина в малиновом кимоно и неторопливо отправилась по улице, постукивая деревянными сандалиями. Я с любопытством оглядела ее. Но она выглядела как обычная японка в традиционном наряде. Господин Кобаяси окликнул ее, и она повернула к нам невозмутимое лицо и поклонилась. Он что-то спросил. Она улыбнулась и ответила довольно пространно. Потом поклонилась еще раз и пошла дальше.

— Мне сказали, — проговорил господин Кобаяси, повернувшись ко мне, — что гейш можно увидеть в театре «Гион Корнер», но это театр насквозь коммерческий. Там специально для туристов составлена смесь из танцев, кукольного бунраку и даже чайной церемонии. А если мы хотим увидеть по-настоящему классические танцы гейш, то нам нужно приехать весной на ежегодный фестиваль. Ученицы майко в это время дают представление в театре «Гион кобу кабурандзё». Оно называется «Мияко одори», то есть «танец вишни».

— Жаль, — сухо сказала я.

— Хочешь, мы отправимся в какой-нибудь ночной клуб? Здесь их полно, — предложил он.

— Нет, — тут же ответила я, вспомнив наше недавнее похождение по злачным заведениям Токио. — Я устала и хочу уже поехать обратно.

Поздно вечером мы вернулись в Токио на этом же поезде-пуле. Я поблагодарила господина Кобаяси за чудесный день и распрощалась с ним, нежно поцеловав в щеку. Когда зашла в квартиру, сразу отправилась в душ. Потом легла на футон и с наслаждением вытянулась на спине. Закрыв глаза, я сразу почему-то увидела камни сада Рёандзи, возвышающиеся над белой галькой. И они разительно напомнили мне скалистый пейзаж одного из пляжей в Геленджике, куда я однажды ездила с родителями, когда еще училась в школе. Я улыбнулась нахлынувшим приятным воспоминаниям и провалилась в глубокий сон.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

Гейши считаются последними хранительницами традиционной японской женской культуры. Только они во всей стране умеют правильно носить кимоно и белить лицо, только они сохраняют в неприкосновенности древние танцы и веселые песни. Это и поддерживает гейш на плаву, поскольку традиции и их хранителей в Японии всегда уважают и почитают.

Для правильной грациозной походки в кимоно женщина должна как бы скользить одной ногой впереди другой, делая небольшие шажки, подгибать при ходьбе пальцы ног и немного сгибать колени, как бы чуть косолапить, чуть-чуть опустить плечи и помахивать руками, не отрывая их от тела. Правильно ходить по-японски можно, только освоив гэта — деревянные сандалии.

Само кимоно диктует каноны красоты: оно подчеркивает одни стороны фигуры (затылок и шею, лодыжки, бедра) и маскирует другие (талию, ноги и грудь). Современное платье, наоборот, всячески подчеркивает то, что кимоно скрывает. Кимоно идеально подходит для типичной фигуры японки с ее низкой талией, длинным бедром и короткими икрами. Сейчас эти каноны безнадежно устарели.

В эпоху Хэйан носили от обычных двух (нижнего дзюбан и собственно кимоно) до 12 кимоно без подкладки, надетых друг на друга. Оби — кушак, которым закрепляется кимоно на теле, был незаметен, в виде узеньких тесемок. В эпоху Камакура «двенадцатиэтажные» кимоно заменили одним, реже двумя или тремя, которые закреплялись простым и неброским кушаком на бедрах. В эпоху Эдо пояс-оби подвергся серьезнейшим изменениям и постепенно стал центральным элементом наряда. Завязывали его по-разному (в том числе куртизанки — впереди), был он разной ширины, а на рубеже XVIII и XIX столетий мягкие тканые кушаки уступили место жестким, коврового типа, очень широким, привычным для сегодняшнего дня.

Сейчас женщина не может изменить ширину оби ни на йоту. Все, что ей позволено сделать, — это чуточку поднять или опустить его, что, впрочем, существенно меняет весь облик. Девушки носят оби повыше, закрывая грудь. Гейши — как можно ниже, что придает облику особую чувственность. Оби-агэ — шарф под оби, который чуть виднеется из-под него, как и белье из-под ворота блузы, завязывается гейшами особенным образом.

Кимоно фурисодэ (болтающийся рукав) носят девушки, невесты, ученицы гейш. Конец рукава при опущенных руках достигает щиколоток. Это самое торжественное кимоно. Женщины носят томэсоде (косодэ), рукав которого чуть ниже бедра. С сентября по апрель носят кимоно на подкладке (авазэ), в мае — июне без подкладки (хитоэ), в июле — августе легкие ажурные ро. Узоры, рисунки, их расположение, цвет имеют свое значение, особенно сезонное — все это настоящий язык кимоно. Сейчас кимоно стоит в среднем тысячу долларов, являясь самой дорогой одеждой в мире.

В XIX веке в Токио было 8 общин гейш, самым модным был ханамати Янагибаси (Ивовый мост). В период Мэйдзи вперед вышел совсем новый ханамати Симбаси, поскольку именно ему покровительствовали лидеры правящего режима. Сейчас в лидерах Акасака, которым пользуются, естественно, за казенный счет, лидеры «вечно» правящей Либерально-демократической партии.

В Киото (да и во всей Японии) самый известный квартал гейш — Гион («город цветов»), где гейши живут уже более двухсот лет. Традиционные двухэтажные дома с четкой геометрией наружных решеток сегодня в отличие от прежних времен выглядят загадочно скрытными. Раньше этот квартал наряду с гейшами населяло множество мастеров художественных ремесел, которые обслуживали их. Они создавали кимоно, украшения, обувь, различные аксессуары, музыкальные инструменты, веера, предметы быта. Потомки некоторых из них продолжают здесь жить и работать для гейш, усиливая тем самым атмосферу заповедности этого района. Гейши Киото — самые известные в стране. Их можно увидеть на разных празднествах — они проводят чайные церемонии, дают небольшие представления и одним своим присутствием привносят аромат старины. Каждый год в мае со всей страны в Киото съезжаются желающие полюбоваться танцами майко. Внешне они выглядят, как взрослые гейши — в таких же замечательных кимоно, только концы парчовых поясов оби не завязаны, а распущены сзади. Это красивое зрелище стало одним из фестивалей национальных традиций. В наше время, когда в Японии действует закон об обязательном девятилетием образовании, майко может перейти в разряд гейш только после окончания второй ступени средней школы, т. е. не ранее 15–16 лет. Из Киото молодые гейши разъезжаются по всей стране.

Сегодня высшую ступень в их иерархии занимают таю-сан, своего рода гейши-аристократки. Они ангажированы почти исключительно на официальные правительственные и полуофициальные приемы в чайных домах, на которых японские государственные деятели и бизнесмены решают порой весьма важные политические и экономические вопросы. Вообще гейши высокого ранга появляются на банкете ненадолго и мало общаются с гостями, демонстрируя главным образом свое искусство. Но их «коллеги» попроще весь вечер могут провести, непринужденно общаясь с клиентами, не отказываясь принять от гостя и чашечку сакэ. И поныне у гейш существуют разные варианты взаимоотношений с мужчинами, среди которых у них могут быть и искренние привязанности, и постоянные покровители, в том числе очень влиятельные, но гейша сегодня может быть и абсолютно свободной, ибо ее заработки позволяют быть независимой. К тому же гейши часто подрабатывают как исполнительницы на радио и телевидении.

Дни до отъезда пролетели мгновенно. Я с грустью в последний раз обошла квартиру, проверяя, все ли в порядке. Потом достала из упаковки статуэтку современной работы, которую купила в одном из магазинчиков Киото, и поставила ее возле телевизора. Она была выполнена из белого фарфора и изображала стоящую девушку. На ее поднятых вверх ладонях сидела огромная бабочка с раскрытыми, раскрашенными золотом крыльями. Я написала на маленькой открытке слова благодарности за приют и оставила ее возле статуэтки.

И вот мы стоим в аэропорту Нарита. Кихару очень обрадовалась мне и всю дорогу до аэропорта прижималась и болтала без умолку, рассказывая о своих впечатлениях и в спешке иногда переходя на японский. Госпожа Кобаяси обрадовалась меньше и даже пожурила, что я так и не нашла времени и не посетила ее дом. Я извинилась, и в этот момент увидела быстро идущего к нам Митихиро. Я не смогла сдержать возгласа удивления и отправилась ему навстречу. Он обнял меня и сказал, задыхаясь:

— Как хорошо, что я успел! Я не мог представить, что не попрощаюсь с тобой, моя принцесса.

— Но каким образом? — спросила я, смеясь.

— Прилетел на несколько часов. Провожу тебя и снова обратно на Хоккайдо.

— А, ты просто с самолета на самолет?

— Нет, это международный аэропорт, а я прилетел в Ханэда, аэропорт внутренних рейсов. И уже оттуда приехал сюда, — ответил, улыбаясь, Митихиро.

Я замолчала, внимательно на него глядя. Его глаза были грустными, он не выпускал моей руки, пальцы слегка подрагивали.

— Звони мне, — сказала я. — И приезжай в гости.

— О, да! — тихо ответил он. — Дух пиона всегда будет рядом со своей принцессой.

Я увидела в этот момент, как господин Кобаяси машет мне рукой.

— Все, мне пора, — сказала я и крепко его поцеловала.

Митихиро протянул мне небольшой квадратный пакетик и быстро пошел прочь, не оглядываясь. Я увидела, как господин Кобаяси провожает его взглядом.

— Это ваш поклонник? — задала вопрос госпожа Кобаяси, когда я подошла к ним.

— Друг, — кратко ответила я.

В самолете я заглянула в пакет. Там оказалась коробка. Раскрыв ее, я достала керамическую пиалу. Она была самой обычной на вид. Я провела пальцем по шероховатой глазури и удивилась не совсем ровным краям. Сбоку на темно-коричневой поверхности был изображен цветок, напоминающий пион, и я улыбнулась. Господин Кобаяси, сидевший рядом со мной, искоса глянул на пиалу. Потом попросил дать ему.

— Это очень дорогая вещь, Таня, — серьезно сказал он, внимательно изучив ее. — Ты даже не представляешь, насколько. Это работа гончара XVI века Раку Тёдзиро. Я как-то видел ее в каталоге. Твой друг, видимо, очень состоятельный человек.

Я молча убрала пиалу обратно и задумчиво посмотрела в иллюминатор.

— Да, у меня тоже есть сюрприз для тебя, — сказал после паузы господин Кобаяси.

Я повернулась и увидела, что он протягивает мне плотный конверт.

В нем оказались фотографии. На одной я лежала на спине, обнаженная и расслабленная, словно поникший белый бутон. Мои распущенные волосы ниспадали с подиума темной волной, глаза были закрыты. Одна рука свисала вниз. Но ее линия тоже была плавной, как все линии моего тела. А сзади, словно обломок высохшего дерева, полулежал старик. Холмики моей белой груди с нежно-розовыми сосками четко выделялись на фоне его темного сморщенного тела. Его лицо было повернуто анфас, взгляд полуприкрытых глаз был абсолютно отсутствующим и устремленным вдаль. Казалось, что он смотрит куда-то за пределы красоты, лежащей возле него, всей этой картины и даже — бытия. На другой фотографии мы были засняты сверху. Наши лежащие на боку полусогнутые тела были отвернуты друг от друга и соприкасались только ягодицами. И мы казались бабочкой, у которой одно крыло было белым и свежим, а второе — старым и засохшим. На следующих трех снимках я была связана яркими веревками. Мне особо понравилась та, где я сижу на корточках возле огромной напольной вазы. Мое тело переплетено очень сложными разноцветными узорами. И на вазе переплетение ярких цветных линий. Обнаженный господин Кобаяси с лицом, закрытым золотой маской, вынимает из вазы длинную ветку орхидеи с распущенными цветами. И так и кажется, что он хочет переставить цветок из одной вазы в другую — то есть меня.

Я внимательно просмотрела фотографии и попросила передать мою благодарность господину Оониси.

— Понравились? — улыбнулся господин Кобаяси.

— Да, очень красиво, — ответила я.

— Мне он подарил такой же комплект и сказал, что с удовольствием еще поснимает тебя при случае.

— Только такой случай, я думаю, представится не скоро, — заметила я.

— Кто знает? Оониси ездит по всему миру. Может, заглянет и в Москву.

Мы замолчали. Я вновь посмотрела в иллюминатор. Господин Кобаяси через какое-то время достал книгу и начал читать ее. Я мельком глянула через плечо. Текст был на английском. Господин Кобаяси открыл на странице, где начинался рассказ. Он назывался «Мост снов» неизвестного мне автора Таназаки Дзунитиро. Я отвернулась.

— Это рассказ о мальчике, который не мог уснуть, — непонятным тоном сказал господин Кобаяси.

Я повернулась и прочитала:

— «Мать лежала подле меня, не снимая широкого пояса своего кимоно, и моя голова упиралась ей в подбородок. Хотя свет горел, я зарывался лицом меж отворотами ее кимоно и погружался в мрак. Мой рот искал ее соски, я играл с ними, как младенец, зажимал их губами, тер их языком. Она разрешала мне без слова упрека; хотя я был уже довольно большим, но в ту пору не торопились с отлучением от груди. Если я тер языком изо всех сил, лизал ее соски и сжимал груди, из них текло молоко. В темноте ее кимоно я видел неясно белизну ее грудей».

Прочитав этот отрывок, я не смогла сдержать усмешки. Японские мужчины спокойно вносят эротику даже в воспоминания маленького мальчика. Хотя, как я знала из лекций по психологии, личность формируется до пяти лет, в том числе закладываются основы будущей сексуальности.

— Мать умирает, и отец женится на другой, точной копии покойницы. С тех пор облики матери и мачехи перепутываются в сознании мальчика. Воспоминания о настоящей матери безнадежно смешиваются с более поздними впечатлениями о мачехе. Ему было только пять лет, когда его 22-летняя мать умерла, и десять — когда появилась вторая мать, — раздался тихий голос господина Кобаяси.

И я вновь посмотрела на раскрытую страницу.

— «В возрасте 12–13 лет я стал спать один, но и тут меня обуревала тоска по материнской груди. «Мама, я хочу спать с тобой», — я умолял. Распахивая ее кимоно, я сосал ее груди, так и не находя в них молока». И тогда «вторая мать» родила и отдала новорожденного дальним родственникам на усыновление — чтобы в ее грудях появилось молоко. Сначала мне было трудно добраться до молока, но, пока я сосал, мой язык, казалось, вспоминал былой опыт. Я был выше матери на полголовы, но я наклонился и зарылся лицом в ее грудь, жадно глотая молоко, вырывавшееся наружу. «Мама», — инстинктивно забормотал я голосом балованного ребенка…»

Дочитав, я отвернулась и закрыла глаза.

«У нас никогда не переведут подобную книгу, — подумала я. — Хотя все это — естественный мир мальчика. А может, неестественный?»

Мысли начали путаться, голова склонилась, веки отяжелели. Когда я проснулась, господин Кобаяси все еще читал. Я глянула в книгу и увидела заключительную фразу рассказа: «Я перешла мост снов»…

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

Если человек отвечает на вопрос сразу же после того, как вопрос прозвучал, его ум называют «спонтанный ум». Ответ после размышления есть результат выбора одной мысли из нескольких возможных, и поэтому такой ответ не является действием спонтанного ума. Отвечая без промедления, вы пробуждаете в себе спонтанный ум, который дает подлинный ответ на вопрос. Вы причиняете себе неудобство, слишком долго рассуждая над ответом. Спонтанный ум есть ум Будды, тогда как размышление и выбор есть страсть, болезнь и причина страданий.

Можно долго говорить о воде, но уста от этого не увлажнятся. Можно полностью объяснить природу огня, но тело при этом не согреется. Не прикасаясь к подлинной воде и подлинному огню, человек не познает этих вещей. Даже объяснение, основанное на знании книг, не углубит его понимания. Пищу также можно детально описать, но это не утолит голода. Едва ли можно достичь подлинного понимания, опираясь на объяснения других.

Случайностей не бывает. Все закономерно. Тот, кто говорит о случайностях, не понимает подлинного пути небес.

Такуан Сохо

Свиток седьмой

Бабочка над мостом снов

Знаю, нет вокруг

Никого, кто скажет, что

Я — его печаль.

Стоит ли радоваться,

Принадлежа лишь себе?

Фудзивара-но Корэмаса

В Шереметьеве я с удивлением увидела встречающего меня Тима. Он широко улыбнулся и бросился ко мне, тут же повиснув на шее и целуя. Я заметила, как господин Кобаяси посмотрел на нас и тут же отвел глаза. На его лице промелькнуло удивление, смешанное с грустью. Еще бы! В Нарита провожал один, в Шереметьеве встретил другой. Но его жена и дочь не отводили от Тима глаз. Его красота, как всегда, производила неизгладимое впечатление на женские сердца. Тим протянул мне букет белых гвоздик.

— Ты отлично выглядишь! — сказал он.

Я быстро представила его семье господина Кобаяси. Он церемонно раскланялся.

— Таня, вы поедете с нами? — спросил господин Кобаяси.

— Нет, — тут же ответил Тим. — У меня машина, я сам довезу Танюшу.

— Хорошо, тогда мы поехали. Таня, звони, — сказал господин Кобаяси.

Они ушли, а я повернулась к Тиму.

— Вот как! Значит, торги между твоими дамами закончились? И у тебя машина. И думаю, что это не какой-нибудь задрипанный «Запорожец», — рассмеялась я.

— О чем ты? — невинно спросил Тим. — Может, я на свои купил?

— Я тебя умоляю! Да у тебя деньги сквозь пальцы текут, как вода сквозь решето.

Когда мы подошли к его машине, я присвистнула. «Феррари», алого цвета и обтекаемых форм, невольно бросался в глаза на фоне темных машин, выстроившихся на стоянке. Я знала, что такая машина стоит безумных денег. Я заметила, как господин Кобаяси подошел к черному «BMW» и, остановившись, в изумлении смотрит на машину Тима. А тот просто упивался своей новой дорогой игрушкой. Распахнув дверцу, он усадил меня и занял место за рулем, картинно откинувшись на спинку сиденья.

— Видела, как твой Кобаяси уставился на мою тачку? — довольно сказал он. — Япошки знают толк в машинах!

— Лиза-то где? — спросила я, не отвечая на его вопрос. — Хотя сейчас по Москве всего три часа. Наверное, в агентстве. Я-то думала, что она тоже приедет встречать меня.

— Увидишь еще свою красавицу! — усмехнулся Тим. — Она там развела бурную деятельность.

— Ты это о чем? — повернулась я к нему.

— Увидишь, — загадочно произнес он.

И медленно выехал со стоянки. Когда мы оказались на трассе, Тим развил такую скорость, что у меня дух захватило. И когда на подъезде к МКАД машина замедлила ход, я вздохнула с облегчением.

Мы поднялись в квартиру, и я сразу почувствовала запах свежей сдобы. Из кухни выглянула Лиза в фартучке, запачканном мукой, и, взвизгнув от радости, кинулась ко мне. Мы расцеловались.

— Ты есть, наверное, хочешь? — тараторила она, снимая фартук и беря у меня сумку. — Давай, в ванную, а потом за стол. У меня все уже готово! Я для тебя состряпала настоящий праздничный обед! А то ты наверняка соскучилась по нашей кухне! Да и что эти японцы могут предложить? Одни сушеные сверчки да водоросли!

— С чего ты взяла? — расхохоталась я. — У них очень вкусные и полезные блюда.

— Не знаю, не знаю, — подхватил Тим. — Но у нас обычно все, что полезно, крайне невкусно. Вот Инга ест тертую сырую морковку или капустку жует. Думаете, ей вкусно? Сомневаюсь! Я же вижу, с каким вожделением она смотрит на жареные куски мяса, которые я уплетаю!

— Значит, в торгах победила Инга? — уточнила я и подмигнула Лизе.

— Ну, зачем так грубо? — скривился Тим. — Победила дружба!

— Вы что, решили втроем сосуществовать? — спросила я.

— К чему нам такие извращения? — расхохотался он. — Инга уверена, что я люблю только ее, а Ира думает, что я принадлежу лишь ей. И все довольны.

— Смотри, малыш, допрыгаешься! — сказала я. — Так это долго продолжаться не может!

— Ну почему же? Я, словно речка, скольжу между двух берегов, которые никогда не пересекаются.

— Ну-ну, — хмыкнула я и скрылась в ванной.

Потом мы долго сидели на кухне. Я рассказывала о своей поездке. Конечно, не все. Затем отдала им подарки.

— Супер! — обрадовался Тим роскошному черному кимоно, сплошь расшитому сложными переплетениями золотых, алых и зеленых нитей.

Он тут же разделся до трусов и набросил его. Выглядел Тим великолепно.

— А почему бы тебе не продать свою роскошную машину и не купить на эти деньги квартиру? — спросила я, наблюдая, как он вертится перед зеркалом в прихожей.

— Что ты, Таня! — рассмеялась Лиза. — Он же еще не наигрался! Видела бы ты, с каким видом он подкатывает к агентству. Девчонки чуть из окошек не вываливаются.

— Красивому парню требуется красивое оформление, неужели непонятно? — серьезно сказал Тим. — Но, в общем-то, Лиза права. Наезжусь вдоволь, потом, может, продам.

— А кто ее подарил? — поинтересовалась я.

— Ира, — ответила за него Лиза.

— Но как же Инга позволяет? — спросила я.

— А она не знает, — усмехнулся Тим. — Я ей сказал, что это машина нашего клуба. И ребята для престижа периодически катаются на ней все по очереди.

— И думаешь, она поверила в такую галиматью? — поинтересовалась я.

— Это ее проблемы, — спокойно заметил Тим.

Вечером Лиза собралась уходить.

— Может, останешься на ночь? — спросила я. — Мы с тобой так толком и не поговорили.

— Нет, домой надо, — ответила она и улыбнулась. — А то мой раб Григорий умом тронется.

— Ясно, — вздохнула я.

— Завтра обо всем поговорим, — сказала она. — Ты когда в агентство приедешь?

— Да прямо с утра и подкачу, — ответила я. — Прохлаждаться некогда.

— Может, все-таки отдохнешь пару дней? А то разница во времени, акклиматизация и т. д.

— Нет, Лизонька, завтра, как обычно, явлюсь к девяти.

Когда за Лизой закрылась дверь, Тим вздохнул и снял кимоно.

— Совсем она с этим Павлом Николаевичем с ума сошла, — сказал он. — Уж и не знаю, чем девке помочь. Я даже попробовал познакомить ее с одним из клуба.

— Со стриптизером? — усмехнулась я. — Тоже мне достойная замена!

— А что? — немного агрессивно спросил Тим. — Чем мы хуже? Подумаешь, раздеваемся на сцене! Такая же работа, как и многие другие! Но ты не волнуйся, — добавил он более спокойно, — этот товарищ — новый помощник постановщика. Наш, кстати, коллега. Тоже хореограф. Симпатичный парнишка.

— Да? — заинтересовалась я. — И как?

— Да никак! Ты же знаешь Лизку! Губы надула и потом мне высказалась, что я дурак конченый. Кстати, о дураках, — неожиданно сказал он и замолчал.

— Ну, чего заткнулся? — усмехнулась я.

Тим надел шорты и аккуратно сложил кимоно, поглаживая поблескивающий черный шелк руками, словно лаская.

— Твой бывший хахаль несколько раз заявлялся в агентство и сюда, — после паузы тихо проговорил он. — Уж и не знаю, чего ему от тебя надо! Расстались, но нет, все таскается! Я просто с трудом сдерживался, так кулаки и чесались при его виде. Хочешь, морду ему расквашу?

— Не стоит, — ответила я, чувствуя, как сжалось сердце.

— Смотри, Татьяна, товарищ он нервный и злой, — сказал Тим. — Могу пока пожить у тебя.

— Поживи, — улыбнулась я. — Но как твои дамы? Возражать не будут?

— Разберусь!

На следующее утро я проснулась рано и не стала будить все еще спящего Тима. Выпив наскоро кофе, я привела себя в порядок и, захватив парики прически суми-симада, которые приобрела у госпожи Цутиды, отправилась в агентство.

Охранник Слава поздоровался со мной и радостно улыбнулся. Я протянула ему коробочку с набором для сакэ, и он даже покраснел от удовольствия.

— Спасибо огромное, Татьяна Андреевна, — пробормотал он. — Не стоило беспокоиться!

— Ну что ты, Вячеслав! Я всем привезла сувениры, — ответила я, заходя в открытые передо мной двери.

— Елизавета уже здесь, — улыбнулся он.

— Прекрасно! — сказала я, оглядев приемную и не увидев Лизу на обычном месте за компьютером.

— Она в репетиционной, — громко произнес мне вслед Слава.

Когда я открыла дверь, то не узнала помещение. Прямо передо мной, где-то в паре метров от двери, находились самые настоящие раздвижные перегородки фусума. Я увидела на них тонкое и искусное изображение горы Фудзи. Заметив на полу циновки, я машинально сняла туфли.

— Таня! Как ты рано! — раздался звонкий голосок Лизы, и она вышла из-за перегородки, легко раздвинув ее.

— Привет! — растерянно сказала я, заглядывая за ее спину.

Я увидела классически оформленное помещение для проведения чайной церемонии. В углу даже был сооружен самый настоящий каменный очаг. Возле него на деревянной подставке находилась различная утварь, необходимая для тяною.

— Мама дорогая! — громко воскликнула я, заходя за перегородки.

Справа в стене было устроено подобие ниши токонама. К стене прикреплялись деревянные перегородки, обозначившие нишу. Я подошла и начала рассматривать какэмоно, вертикальный свиток с картиной. Там была изображена гора Фудзи.

— Это что, подлинник? — испугалась я. — А деньги на нашем счету еще остались?

— Это просто отличная копия, — рассмеялась Лиза. — Хокусай, кажется. Один из видов его бесчисленных изображений Фудзиямы. Красиво, правда?

— И не отличишь от настоящего!

— Еще бы! Я старалась! — сказала Лиза. — А как тебе икебана? А то всегда меня ругала за неряшливые бессмысленные букеты. Пришлось походить на курсы.

— Отлично! — одобрила я, посмотрев на длинную сосновую веточку, торчащую из темной керамической вазы.

Маленькие розовые звездочки чеддерской гвоздики красиво выделялись на фоне темно-зеленых сосновых игл. Я ощутила тонкий сладкий аромат и улыбнулась.

— А я сейчас стала настоящей «тядзин», хозяйкой чайной церемонии, — хвастливо заявила Лиза и подняла вверх свой хорошенький носик. — Так что я здесь времени зря не теряла. Ты будешь довольна. Правда, пришлось обратиться за консультацией к твоему Ито. Но он с удовольствием помог.

— Нужно особо поблагодарить его, — заметила я.

— Но это еще не все, — лукаво сказала Лиза и прошла в конец комнаты.

Она отодвинула перегородку, и мы оказались еще в одном помещении меньших размеров. Я увидела все те же циновки на полу и по бокам узкие деревянные скамеечки. Сбоку каким-то образом Лиза ухитрилась втиснуть шкаф-купе. Он был облицован светлым деревом и прекрасно гармонировал с общим убранством.

— А это вход в наш чайный домик, — сказала она. — Здесь гости смогут снять верхнюю одежду и обувь и привести себя в порядок. А потом уже пройдут в зал. Помнишь тот запущенный внутренний дворик?

— Помню, — нехотя ответила я.

И перед глазами невольно возник Степан, прячущийся за кустом сирени.

— Идем, — сказала Лиза.

Мы приблизились к новой деревянной двери, и Лиза распахнула ее передо мной. От неожиданности я ахнула. Дворик было просто не узнать. От помойки не осталось и следа. Дворик был отгорожен от основного пространства высокими коваными решетками. Кусты сирени удачно закрывали его от любопытных глаз. От кованой калитки шла дорожка, выложенная цветными кусками гранита. Она оканчивалась у двери. Я вышла в садик. Небольшая, тоже кованая скамья стояла возле крошечной, но густо усаженной оранжевыми настурциями клумбы. За ней я с изумлением увидела выложенный камнями прудик, размером примерно метр на полтора. Посередине бил фонтанчик, а на воде покачивались какие-то растения с крупными зелеными листьями. Возле прудика стояла вторая скамья и возвышался фонарь. Ровный гранитный столбик венчался белым стеклянным шаром, который обхватывали причудливые переплетения кованых стеблей с маленькими остроконечными листочками.

— Зажечь фонарь? — спросила Лиза, с явным удовольствием наблюдая за мной. — Ночью он необыкновенно красиво отражается в воде пруда.

— Вот вечером и зажжем. Но ты просто превзошла саму себя! — воскликнула я. — И как нам сохранить все это? Народ у нас дикий! Им лишь бы ломать и засорять.

— Ну, во-первых, у калитки есть внушительный замок. Во-вторых, я уже думала над этим. Не мешало бы взять еще охранников для этого входа.

— Да, ты абсолютно права! — тут же согласилась я. — Расход не такой большой, зато спокойнее. К тому же проведение чайной церемонии в таком обрамлении привлечет дополнительных клиентов, — добавила я после паузы. — Займись рекламой!

— Уже! — рассмеялась Лиза.

Из черной запиской книжки с изображением красного дракона на обложке:

Все, что вы делаете, делайте от всей души. Это и есть первородный ум. Если же вы сомневаетесь, действовать или не действовать, — это эмоции. Прилежно делайте то, что вы желаете делать, и не делайте того, в чем вы не уверены. Глубоко осознанные желания исходят от первородного ума, тогда как неуверенность — это проявление эмоций.

Жажда заставляет думать о воде. Голод заставляет думать о еде. Слыша карканье ворона или вой лисицы, вы вспоминаете о неудачах и думаете, что это может быть плохим предзнаменованием. Но судьба естественна. То же касается и удачи в повседневных делах. Когда несчастье случается, оно случается. Когда приходит удача, она приходит. Неудачи не сопровождают нас все время. То же самое можно сказать и об удачах.

Добро и зло, везение и невезение — все относительно и подобно двум колесам одной повозки. Если нет зла, добра тоже нет. Вы не можете все время быть удачливым, как бы вы ни стремились к удаче. Даже если вы ненавидите неудачу, вы не можете сделать так, чтобы неудача никогда не настигла вас. Поскольку удача и неудача следуют друг за другом по кругу, будет лучше, если вы забудете о них и не будете волноваться. Когда вы не обеспокоены удачей и неудачей, на душе легко, и вам нет дела до каркающих воронов и воющих лисиц.

Такуан Сохо

Вечером за мной заехал господин Ито. Я видела, что он непритворно рад встрече.

— Ты великолепно выглядишь, Таня! — сказал он, целуя меня. — Поездка явно пошла тебе на пользу.

— Это благодаря вам, Ито-сан, — ответила я.

— Хочу отпраздновать твой приезд, — радостно проговорил он. — Мы решили покататься на яхте, которую я снял. Присоединишься? Если Лиза хочет, то приглашаю и ее.

Но Лиза отказалась, сославшись на неотложные дела.

— Это в восемь вечера! — сказала я и укоризненно на нее глянула.

— Развлекайтесь без меня, — улыбнулась она.

Когда мы оказались на месте, я увидела множество уже пьяных гостей. Господин Ито снял яхту на всю ночь. Я остановилась на палубе, смотря в темную, быстро несущуюся мимо меня воду, а господин Ито побежал искать капитана, чтобы обсудить с ним маршрут.

— Добрый вечер, прекрасная принцесса! — услышала я знакомый голос и резко обернулась.

Возле меня с бокалом в руке стоял господин Миура.

— Акира! — радостно воскликнула я.

— Он самый, — улыбнулся он.

А меня вдруг бросило в жар. Я вспомнила, что Акира знаком со мной только в образе гейши Аямэ. Я замолчала, пытаясь справиться со смущением.

— И как продвигается изучение тантрического секса? — еле слышно сказал он мне на ухо.

— Пока никак! — рассмеялась я.

И сразу почувствовала себя легко. Раз Акира знал, кто я, то смысла скрывать это не было никакого.

— Я вчера прилетела, — сказала я после паузы.

— О! А я и не знал! Решил, что прекрасная Аямэ забыла меня.

— Меня зовут Таня, — тихо сказала я.

— Замечательно! Что-нибудь выпьешь?

— Пожалуй, — ответила я, с удивлением глядя на его бокал.

Я помнила, что Акира не употреблял спиртное.

— Я пью виноградный сок, — сказал он. — Но для тебя возьму шампанское. О’кей?

Я кивнула, и он быстро скрылся в освещенном салоне. Я пригладила волосы, но волнение отчего-то унять не могла. Акира обладал ненавязчивым обаянием и несомненным ики. Это меня невольно, но сильно возбуждало. Мое тело хотело секса помимо моей воли и мгновенно откликалось на присутствие молодого сексуального представителя противоположного пола.

Когда Акира появился с бокалом шампанского, я мельком глянула на его спортивное хорошо накачанное тело и почувствовала, что возбуждение нарастает.

— Как ты съездила? — спокойно спросил он.

«Вот прямо сейчас затащить его куда-нибудь», — подумала я, сосредоточившись на его пухлых красных губах.

Акира смотрел на меня с непонятным выражением, потом улыбнулся.

— Хорошо съездила, — сказала я, с трудом отводя взгляд от его лица и глядя на темную воду.

— Я вижу, — тихо заметил он. — В тебе появилась ясность и… — он запнулся. — Не знаю, как точнее выразиться. Я бы сказал: живой источник.

— Меня укачивает на воде, — неожиданно сказала я. — К тому же разница во времени еще дает о себе знать.

— Можем высадиться, пока еще не оказались за пределами города, — тут же отреагировал Акира. — А то Ито собрался в бухту Радости, а это где-то на севере какого-то водохранилища.

— Кошмар! — рассмеялась я. — Но ведь ради нас яхту не остановят.

— Сейчас я что-нибудь придумаю, — сказал Акира.

Уж и не знаю, каким образом он договорился, но, вернувшись, он потащил меня к спуску с палубы. Там уже находился матрос. Нам приготовили лодку. Я рассмеялась от неожиданности его действий. Акира, видимо, не привык долго рассуждать и взвешивать. Он спустился в лодку и подал мне руку.

— Но куда мы поплывем? — спросила я, с трудом удерживаясь на ногах и пробираясь к скамеечке на корме.

— К берегу, — рассмеялся он. — А там я доставлю тебя, куда скажешь.

— Но надо бы предупредить господина Ито, — спохватилась я.

— Я его не нашел и сказал капитану, — ответил Акира и взялся за весла.

Я с удовольствием посмотрела на его вздувшиеся под обтягивающими рукавами белой футболки мышцы. Он начал энергично грести, а я опустила руку в прохладную воду. И как ни странно, но в этот момент я думала о том, что как хорошо, что на мне узкая льняная юбка и белая блузка. Я незаметно расстегнула еще одну пуговичку и слегка расставила обнаженные колени, словно искала опору при качке. Но Акира греб ритмично, и лодка шла на удивление ровно. Его раскачивающееся тело, с напряженными мышцами рук и раздвинутыми ногами, обтянутыми белыми брюками, неотступно притягивало меня. И я буквально изнывала от желания.

— До берега далеко? — задала я глупый вопрос.

Огни набережной виднелись практически в нескольких метрах от нас. Мне показалось, что я вижу какой-то длинный шпиль.

Акира не ответил и почему-то перестал грести. Его глаза неотступно смотрели на меня. Неожиданно он закрепил весла и передвинулся ко мне, обхватив за талию и опустив голову к моему животу. Я застонала и откинулась назад. Лодка закачалась. Но мы не обращали на это внимания. Я сдвинулась вниз и подняла юбку. И тут же почувствовала, как пальцы торопливо отодвигают серединку трусиков и начинают ласкать. Я легла спиной на узкую скамейку. И ощутила, как влажный язык проникает внутрь. Но я невыносимо хотела именно член.

— Трахни меня, — сказала я на русском.

Но Акира понял. Он осторожно перевернул меня на живот. Лодка вновь сильно закачалась.

«Не хватало только свалиться в воду!» — подумала я и тихо засмеялась.

И сразу замолчала, так как ощутила прикосновение влажной горячей головки. Я приподняла ягодицы и застонала, почувствовав, как член мягко входит в меня. Но он был почти таким же маленьким, как у Митихиро. Я замерла, ощущая резкие толчки, но мои «яшмовые ворота» требовали большего заполнения. И вдруг я ощутила, как член словно удвоился. Я невольно застонала от этого странного проникновения. Но потом поняла, что Акира помог себе пальцами.

Когда мы разъединились, то сразу сели на скамейки и посмотрели друг на друга, почему-то дружно расхохотавшись.

— Извини, я не смог с собой справиться, — сказал Акира, когда мы успокоились. — Желание захлестнуло.

— Но ведь я хотела не меньше тебя, — ответила я.

— Но я хотел явно дольше, — возразил он. — С нашей первой встречи.

— Все прекрасно, — сказала я. — Ты мне очень нравишься.

— А ты мне, — ответил он и огляделся по сторонам. — Как ты думаешь, мы сейчас где?

— В лодке, — рассмеялась я.

— О, да! — тут же подхватил он. — В лодке коралловой любви, плывущей по зеленой воде страсти.

Акира взялся за весла и начал грести к видневшемуся темному берегу.

«Интересно, куда нас отнесло?» — подумала я, оглядываясь по сторонам и не видя узкий шпиль.

— Сейчас высадимся, найдем такси и поедем домой, — сказал Акира.

— Хорошо бы, — сказала я. — Весь вопрос, где мы высадимся.

— А не все ли равно! Такси всегда можно найти, — уверенно ответил он.

«В Японии возможно», — подумала я и улыбнулась.

Когда лодка ткнулась носом в камень набережной, Акира закрепил весла и встал, с трудом удерживая равновесие.

— Но мы тут не выберемся, — сказала я, глядя на шершавую отвесную каменную стену.

— Здесь не так и высоко. Я подсажу тебя. А то причал мы тут долго будем искать.

— Мне кажется, я видела шпиль Северного речного вокзала, — задумчиво проговорила я.

— Когда?

— А бог его знает! — рассмеялась я. — Еще до того, как…

— Вставай, Таня. Я тебя подсажу, — решительно проговорил Акира.

Я с трудом выбралась наверх, оцарапав колени. Акира вылез намного легче. Его тело двигалось быстро и гибко. Мне показалось, что он плавно выпрыгнул ко мне без каких-то особых усилий.

— А лодка? — спросила я, когда мы пошли в глубь какого-то темного и безлюдного парка.

— Я ее купил, — засмеялся он. — Так что пусть плывет!

Я изумленно глянула на него, но промолчала. Этот парень удивлял меня все больше.

Мы шли через парк, больше напоминающий лес, какое-то время молча. Было уже очень поздно, что-то около полуночи. Я чувствовала легкую усталость, но в то же время возбуждение не покидало меня. Все происходящее казалось необычным и увлекательным. Место, где мы очутились, было не знакомым ни мне, ни тем более Акире. Темный, без единого фонаря парк, отсутствие людей и зданий, тишина и влажная трава под ногами создавали своеобразную атмосферу приключения. И я периодически прижималась к Акире, тихо и нервно посмеивалась.

И вот вдалеке блеснул свет. Мы припустили туда бегом, дурашливо подталкивая друг друга. Скоро перед нами возник дом. Я посмотрела на два квадрата освещенных окон, прикрытых ветками деревьев, и отчего-то замедлила шаг.

— Странное местечко, — тихо сказала я. — Особняк, по-моему, в три этажа, стоит в лесу. Я не вижу ни ограды, ни охраны, ни других зданий.

— Почему странное? — удивленно заметил Акира. — Просто кому-то нравится жить в уединении.

— Может, для Японии это и нормально, — пробормотала я.

В этот момент мы наткнулись на низкую ограду из коротко подстриженных кустов, плотно растущих друг к другу.

— Ну, вот и забор, — усмехнулась я. — Перелезем?

— Давай! — согласился Акира и ловко перепрыгнул кусты.

«Главное, чтобы собак не было», — подумала я, перелезая следом за ним.

Но вокруг по-прежнему царила тишина.

— Постучим и выясним, где мы, — сказал Акира и двинулся к дому.

— Подожди! — зашептала я, хватая его за руку. — Давай лучше вначале в окно поглядим. А то мало ли! Вдруг тут какие-нибудь бандиты!

Акира глянул на меня и тихо рассмеялся, но шаг замедлил. Мы подошли к одному из освещенных окон и осторожно отвели ветки.

Я увидела роскошно обставленную комнату с горящим камином. Посередине находился стол, за которым сидели двое мужчин и две женщины. Они играли в карты. Меня удивило, что женщины были в вечерних платьях. Ко мне лицом находился мужчина, одетый во все черное. Его строгое властное и красивое лицо сильно портило огромное красно-коричневое родимое пятно на виске. Казалось, что это кровь, выступившая после удара или выстрела. Я перевела взгляд на затылок женщины, сидевшей напротив него. Густые русые волосы, убранные в замысловатую высокую прическу, полная белая шея, на которой поблескивало ожерелье, открытые плечи — ничего особенного я не видела. Но мой взгляд словно прилип к ней. В этот момент в комнату зашел парень в строгом черном костюме и с подносом в руках. Он поставил бокалы и разлил вино. Когда он пошел к двери, женщина, так привлекшая мое внимание, развернулась и что-то ему сказала. Увидев ее профиль, я мгновенно узнала Ингу, подругу Тимура, и невольно отпрянула от окна.

— Красивый череп, — сказал в этот момент Акира.

Я посмотрела на него с недоумением. Потом вновь глянула в окно и тут только заметила, что на каминной полке стоит настоящий на вид череп. Внутри, видимо, была помещена свеча, потому что из отверстий выходил неровный желтоватый свет. Это выглядело жутковато. Рядом с черепом находились песочные часы. А на стене висел кусок черного полотна, на котором золотом было написано: «Помни о смерти».

— Пойдем отсюда? — сказала я.

— Но мы же хотели выяснить, — начал говорить Акира.

— Как-то же они сюда добираются, — перебила я, — так что дорога наверняка рядом.

Мы обогнули особняк и скоро действительно вышли на узкую асфальтированную дорогу, приведшую нас на шоссе. Я остановила медленно ехавшую «шестерку» и попросила довезти нас до ближайшего метро. Водитель, пожилой мужчина, только усмехнулся, оглядев мои голые ноги с ободранными коленями. Он перевел взгляд на молчащего Акиру, задумался, но потом все-таки согласился нас подвезти. Мы забрались на заднее сиденье и прижались друг к другу.

Ближайшим метро оказалась станция «Речной вокзал», и ехали мы до него почти час. Притормозив у входа, водитель повернулся ко мне. Я протянула деньги.

— А дальше-то куда? Метро уже закрыто, — сказал он. — Может, нам по пути?

— До метро «Аэропорт», — сказала я.

— Так чего ж ты, девонька, молчала? — добродушно улыбнулся он. — Мне в ту же сторону! Могу к дому доставить, а то твой чучмек совсем уже засыпает. Вон, глазенки-то прижмурил.

В мои планы не входило приглашать Акиру в гости, но я так устала, что только молча кивнула.

Когда мы высадились у моего подъезда, Акира сказал, что поедет домой на такси.

— Пойдем, вызову по телефону, — сказала я. — А то куда ты сейчас ночью?

Мы поднялись ко мне. Я скинула туфли и взяла телефон. Но гудков не было.

— Ну вот! Телефон почему-то не работает! — недовольно пробормотала я.

— Таня, не хочу больше тебя беспокоить, — сказал Акира и направился к двери.

— Ты останешься! — строго сказала я. — Сейчас в душ и спать! Если ты голоден, то в холодильнике всего полно.

Он улыбнулся. Я обняла его и легко поцеловала. Он ответил неожиданно страстно.

— В душ! — прошептала я, оторвавшись от его губ.

— Привет, Танюша! — раздался в этот момент сонный голос. — Извините!

Я повернула голову и увидела абсолютно голого Тима. Он стоял в дверях гостиной и зевал. Потом спокойно повернулся и ушел, прикрыв дверь.

— О! — только и сказал Акира.

— Это мой друг, — быстро проговорила я. — Он стриптизер, поэтому привык не стесняться. Так что прошу прощения. И не думай, мы с ним только дружим и ничего более.

— Я и не думаю. Но он очень красив.

Тим появился вновь, но уже в халате. Я их познакомила и пошла в ванную. Когда вернулась, Акира сидел на кухне и пил чай.

— Чаек? — обрадовалась я. — Как раз то, что нужно!

— А где это ты так коленки ободрала? — испуганно спросил Тим и укоризненно глянул на Акиру.

— Потом расскажу, — усмехнулась я, усаживаясь за стол.

Акира извинился и ушел в ванную.

— Где ты его подцепила? — рассмеялся Тим, наливая мне чай и пододвигая тарелочку с бутербродами.

— Друг господина Ито, — сказала я. — Слушай, а где твоя Инга?

— Дома, наверное, а что? — удивился он.

— Да так… — ответила я и замолчала, не зная, рассказывать ему или нет об увиденном.

— Думаешь, почему она не со мной? — предположил Тим.

— Да, именно, — ответила я. — Ведь у тебя сегодня такой редкий выходной.

— Ну не сюда же ее тащить, не при тебе же! — усмехнулся он. — А она, знаешь ли, ненасытная бабенка. Просто удивляюсь! Хоть сутки напролет трахаться будет.

— Понятно, — сказала я.

— А ты куда его спать уложишь? — поинтересовался Тим. — Хочешь, на мое место? А я могу на балконе. Ночь теплая.

— Успокойся! — рассмеялась я. — Акира будет спать со мной.

Почему я так решила, мне трудно объяснить.

Но это давно забытое ощущение прижимающегося ко мне всю ночь мужчины, его объятия, сонные поцелуи, тяжесть горячей руки на груди практически не давали уснуть. Я лежала на его плече, привалившись всем телом и уткнувшись носом в шею, и улыбалась, чувствуя покой и защищенность.

Влажная роза

Опять распустилась

В тумане.

Счастье осталось

На кончике языка.

Рубоко Шо

Утром мы расстались с Акирой возле метро. Я отправилась в агентство, а он — по своим делам.

— Придется пока постоянно ходить в брюках, — тихо сказала я, когда он осторожно пожал мне пальцы. — Пока колени не заживут.

— Ты жалеешь? — спросил он.

— Нисколько! — улыбнулась я и крепко его поцеловала.

Когда я приехала в агентство, то первым делом попросила охранника Славу позвонить матери Степана.

— Скажешь, что ты его знакомый, что давно не виделись, и спросишь, где он, — дала я указания.

— Хорошо, — недоуменно произнес Слава. — Сейчас позвоню.

— Просто это мой должник, — серьезно проговорила я. — Уклоняется, понимаешь?

— Да-да, конечно, — сказал он и снял трубку.

Мать Степана сообщила, что ее сын в данный момент находится во Владимирской области, и, когда вернется, не известно. Я поблагодарила Славу, и он вернулся на место.

«Интересно, что Степан там делает? — подумала я. — Хотя главное, что его сейчас здесь нет».

В полдень пришла на занятия Сакура. А через час появилась сияющая Идзуми, которая только что вернулась из отпуска. Следом за ней робко вошла невысокая черноглазая девчушка на вид лет четырнадцати. Идзуми радостно со всеми поздоровалась, а потом подтолкнула ко мне девчушку и сказала:

— Вот, Татьяна Андреевна, пополнение вам привезла. Знакомьтесь, это Рита, моя землячка. Только что культпросвет закончила.

— Здравствуйте, Рита, — немного настороженно поздоровалась я, внимательно оглядывая ее невысокое стройное тело, угольно-черные волосы, заплетенные в две косички, и карие миндалевидные глаза. — Тебе лет-то сколько? — уточнила я.

— Восемнадцать, — сказала она, испуганно на меня глядя.

— А на вид — малолетка! — усмехнулась я.

— Кто бы говорил! — неожиданно осмелела Рита. — Вам-то самой сколько? Поди, не больше шестнадцати, а еще дире-е-ектор! — насмешливо протянула она.

— Рита! — тут же одернула ее покрасневшая Идзуми.

— Нари! — ответила она с вызовом и даже ногой притопнула.

— Офигеть! — заметила вышедшая в этот момент из чайной комнаты Сакура. — Вот это кадр!

— Пойдем, Рита, в мой кабинет, — предложила я и улыбнулась.

Она мне показалась забавной. И это сочетание совершенно невинного юного личика с задиристым характером вполне подходило для такой работы.

Я зашла в кабинет и села за свой стол. Рита устроилась напротив и подняла на меня глаза. И я увидела, что на самом деле она смущена и растерянна.

— Меня зовут Татьяна Андреевна, — немного официально начала я. — И мне, если тебе уж так интересно, в сентябре исполнится 21 год. В этом заведении я директор, кроме этого, преподаватель основных дисциплин и также выступаю с девушками в качестве гейши Аямэ.

— Здорово! — заметила Рита.

Ее смущение явно пошло на убыль, лицо стало более оживленным.

— Я думаю, что Нари, — девушки здесь общаются под псевдонимами, так что привыкай называть ее Идзуми, — рассказала о нашей работе. Ты живешь, как и она, в Волгограде?

— Да, — подтвердила Рита. — Недалеко от «Родины-матери». Прямо сбоку. И с детства боялась ее огромной нависающей над нашим кварталом фигуры. Вы были в нашем городе?

— Ни разу!

— Ее один палец на ноге по размерам, как я, — округлила глаза Рита. — И я всегда боялась, что если она упадет, то раздавит все наши дома одним махом.

— Так там же целый комплекс, — заметила я. — И мне казалось, что монумент «Родина-мать» довольно далеко от жилых домов.

— И что? — пожала плечиками Рита. — Она же несколько сот тонн весит.

— Понятно, — после паузы проговорила я. — Ты закончила танцевальное отделение?

— Нет, инструментальное, так что играю на многих музыкальных инструментах. И, как говорит моя мама, особенно хорошо на нервах, — хихикнула она.

На ее щеках появились две очаровательные ямочки.

— А танцами когда-нибудь занималась? — спросила я.

— Да всю жизнь! Прямо с пеленок! Моя мама преподает танцы в нашем же училище. Она хотела, чтобы я на ее факультет поступала. Но я решила, что и так танцую уже, как профессионал, и лучше обучусь еще чему-нибудь. Вот смотрите!

Рита вскочила и закружилась по моему кабинету в венском вальсе, изящно выгнув спинку и ловко обходя кресла и большую напольную вазу с искусственной веткой цветущей сакуры. Ее косички смешно разлетались при поворотах. Двигалась она действительно профессионально и необычайно грациозно. Сделав несколько туров, она упала на кресло и рассмеялась. Потом схватила с моего стола веер тессэн, стоявший раскрытым на подставке, и охнула.

— Ничего себе, какой он тяжеленький! — заметила Рита, но все равно стала им обмахиваться.

— Это боевой веер самураев, — улыбнулась я. — Перекладины металлические.

Рита удивленно уставилась на веер и потрогала пальчиком концы перекладин.

— О, какие острые! Как интересно! Надо бы и нам моду ввести на такие веера. А то — газовые баллончики! Тоже мне защита! Тут, если что, ткнул в глаз — и дело с концом!

— От кого это ты защищаться надумала? — расхохоталась я.

— Да от всяких придурков! Мало, что ли, идиотов? — серьезно сказала Рита и нахмурилась. — Так что, — неожиданно встала она и аккуратно поставила веер на место, — я вам подхожу или как?

Она подошла к столу и остановилась с видом скромницы-отличницы. Ее длинные загнутые ресницы опустились, но кончики губ ползли вверх в неудержимой улыбке.

— Посмотрим, — сказала я. — Пока — да. Но нужно учиться. У тебя есть где жить?

— Так с Нари, то бишь Идзуми. Она же квартиру снимает. Говорит, вдвоем веселее.

— Хорошо. На период обучения я буду выплачивать тебе небольшую стипендию, — сказала я.

— Так мне не нужно! — торопливо ответила Рита. — Я много заработала постоянными выступлениями. Я ведь участвовала и на свадьбах, и на вечеринках, и в концертах, сколько себя помню. Мама считает, что для артиста главное — постоянная практика.

— Прекрасно, — сказала я, — но стипендию все равно будешь получать.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

Только в Киото существует школа, где девочек с семи-восьми лет начинают обучать искусству гейш — умению петь, танцевать, гримироваться, надевать и носить кимоно, играть на сямисэне, проводить чайную церемонию, различным развлекательным играм и, конечно, особому мастерству беседы с мужчинами. Считается, что одними из основных причин притягательности гейш для мужчин являются их раскрепощенный разговор, естественное общение с ними и умение польстить мужскому самолюбию, что никогда не могли себе позволить женщины других социальных слоев, связанные традиционными условностями, которые сформировали национальный характер японки.

Обучение начинается в скромном, застеленном циновками-татами классе за кулисами местного театра. Здесь ученицы отрабатывают элегантные движения с бумажными веерами. В простых кимоно, с целомудренным выражением на лицах они распевают детские песенки.

По вечерам майко работают в чайных, где постепенно учатся изысканным манерам, остроумию и умению вести беседу на любую тему — от мировой политики до древней японской керамики. Им также приходится привыкать к жизни в условиях строгой иерархии.

Все ученицы живут в окия (дом гейш), которым заведует отошедшая отдел старая гейша. Окия выплачивает своим майко небольшую зарплату, за которую они обязаны работать в тех чайных, куда посылает их старшая, и жить в соответствии со строгими правилами, установленными хозяйкой дома.

Лицо майко тщательно выбелено, а губы накрашены ярко-красной помадой. (В давние времена гейши использовали в качестве белил порошок из помета соловьев.) У всех майко волосы длиной до пояса. Их укладывают на голове тремя огромными пучками с помощью лака, и девушкам приходится спать, подложив под затылок высокую подушку, чтобы не испортить прически. Сегодня майко обычно становятся квалифицированными гейшами к двадцати годам. Заработок гейши по традиции исчисляется «палочками» (имеется в виду время, за которое сгорает одна ароматическая палочка). Так, банкет с 8.00 до 19.30 оценивается временем в три палочки. Рекордный заработок для напряженно работающей гейши — двести палочек в месяц.

В наши дни искусство гейши заключается в том, что любая, даже совсем неинтересная девушка может совершенно преобразиться и выглядеть сексапильной. Причем стремление к красоте сохраняется у гейш в любом возрасте, и даже 70-летние способны радовать глаз и слух бывалых мужчин.

Все практики отобраны таким образом, чтобы их можно было применять в повседневной жизни. Для того чтобы быть счастливой, не нужно ничего, кроме того, чтобы быть счастливой. Когда женщина осознает это, и более того, умеет быть счастливой сама по себе, без внешних условностей, то и мужчины реагируют повышенным вниманием, заботой и опекой.

Ну и, конечно, прохождение школы дает девушке некий арсенал «тайных знаний» и навыков, делающих ее более женственной и таинственной в осознании собственной красоты и сексуальности. Это и практики, связанные с внешностью, — стиль, походка, владение голосом, и сексуальные практики, и тренировка интимных мышц, и многое другое.

Акира стал периодически встречаться со мной.

— Меня к тебе неудержимо тянет, — как-то сказал он. — Даже и не пойму, в чем тут дело.

В середине августа мы несколько раз вместе ездили в загородный дом господина Ито. Акира при посторонних вел себя сдержанно, занимал отдельную комнату, но ночью приходил ко мне, и мы активно «умащивали птичку в гнезде». А утром спускались к завтраку с невозмутимыми выражениями лиц. Но я видела, что господин Ито посматривает на нас с плохо скрытой грустью в глазах. Он ничего не говорил мне, к тому же Акира был для него важным деловым партнером, но я все равно чувствовала себя неловко. Он многое для меня сделал и всегда относился предупредительно и заботливо. Но не могла же я после бурных ласк Акиры уходить от него и перебираться в спальню господина Ито! Это было не в моих правилах. А когда в один из выходных появился еще и господин Кобаяси, я окончательно растерялась и решила, что буду приезжать сюда только в качестве Аямэ.

В последний день августа стояла удивительно теплая погода. Я весь день провела в агентстве, занимаясь с девушками в чайной комнате.

— Вообще-то не очень удобно, — сказала Лиза, когда я в перерыве пила с ней чай. — Раньше репетиционная была, а сейчас все вместе. А ведь с сентября я хочу организовать проведение чайных церемоний. И если дело пойдет, то комната будет постоянно занята.

— Ты права, — задумчиво ответила я. — И потом мне одной тяжело постоянно заниматься обучением. Ты не представляешь, сколько разных предметов приходится преподавать! И еще новенькая Рита. Даже и не знаю, что делать!

— Что-что, — рассмеялась Лиза, — ясно что! Отдельное помещение снять для репетиций. Поговори со своим Ито, может, он сможет что-нибудь придумать. Да и дополнительного педагога нанять не мешало бы.

— Что ты! Бюджет утвержден. И до конца года навряд ли!

— И охранника для второго входа, — добавила Лиза. — Хотя бы пока одного на день, если на сутки не получается.

— Посмотрим, — уклончиво ответила я. — У меня еще с сентября занятия в школе начинаются.

— А вот это тебе уже совсем ни к чему! — вздохнула она. — Деньги копеечные, а хлопот полно с детишками.

— Но я там по трудовой работаю. Да и как уйду? Неудобно перед директором.

— Неудобно на потолке джинсы надевать, — рассмеялась Лиза. — Сама увидишь, что не потянешь. Слишком большая нагрузка здесь. Сейчас все из отпусков явятся свеженькие, отдохнувшие — и начнется!

Я в ответ только молча вздохнула.

А вечером за мной заехал Акира. Мы поужинали в маленьком уютном ресторанчике недалеко от его дома, потом вышли на улицу и медленно побрели по Большой Якиманке, взявшись за руки. Акира был немного хмурым и молчаливым. Я, думая о своем, тоже шла молча. Когда мы поравнялись с Президент-отелем, я вдруг осознала, что наше молчание продолжается довольно долго. Тут же сработал профессиональный навык, я повернула голову и заглянула в лицо Акиры. Оно было грустным.

— Как твои дела? — спросила я жизнерадостным голосом.

— Прекрасно, — ответил он после паузы и вновь замолчал.

Такой ничего не значащий ответ всегда был словно барьер. И мне не раз приходилось придумывать следующий вопрос, чтобы разговорить собеседника.

«Гейша должна во что бы то ни стало изменить негативный настрой мужчины на позитивный», — всплыли в памяти слова госпожи Цутиды. Идеальный и самый легкий вариант в такой ситуации — сделать замечание о погоде.

Но познакомившись с кое-какими постулатами дзэн-буддизма на занятиях в Токио, я взяла оттуда одну очень интересную, на мой взгляд, практику. Учитель задает вопросы ученикам абсолютно не по теме, которую они в этот момент обсуждают. Вопросы могут быть самыми различными, что называется, все, что придет в голову. Они называются коан. Их цель — освободить ум ученика от рамок, стереотипов, ярлыков, вызвать другие направления мыслей, работу сознания и подсознания.

«— Каким образом кусты можжевельника являются иллюзией? — продолжил Дятел.

— Он дает мне тень в жаркий полдень, — ответил Ворон.

Дятел задумался на мгновение, а потом спросил:

— Значит, называть вещи — это иллюзия?

— Просто знайте, что дело это рискованное, — ответил Ворон.

— Я слышал о сущности природы, но не совсем понимаю, что это. Это нечто такое, что может быть уничтожено?

— Вот уж, действительно, излишне заносчивый вопрос, — ответил Ворон.

Дятел взъерошил перья и спросил:

— Вы хотите сказать, что я не должен подвергать эту тему сомнению?

— Ты полагаешь, что она существует, — сказал Ворон».

Мы дошли до поворота, я посмотрела на все еще молчащего Акиру и сказала:

— Ты когда-нибудь видел Эйфелеву башню?

Он глянул на меня отсутствующим взором, словно витал где-то далеко.

— Что? — после паузы тихо спросил он.

Я спокойно повторила вопрос. Акира вдруг улыбнулся и покачал головой.

— Говорят, она необыкновенно уродлива на неискушенный взгляд, — добавила я и улыбнулась.

— Знаешь, Таня, — проговорит он, — я ведь никогда раньше не уезжал из Японии. И это моя первая такая дальняя и долгая поездка. И мне, если честно, довольно тяжело почему-то именно сейчас. Даже и не знаю, в чем тут дело. Так хочется вернуться домой, обнять родителей, сестренку, увидеть родные улочки, соседей, друзей.

Акира, словно открылся какой-то шлюз, говорил без умолку до самого дома. Потом предложил подняться к нему. Такое развитие событий сегодняшнего вечера в мои планы не входило. Я устала, хотела вернуться пораньше домой и хорошенько отдохнуть. Но мне было так жаль несчастного поникшего Акиру, что я согласилась.

Когда мы зашли в квартиру, Акира сразу отправился на кухню. Он стал намного веселее и оживленнее. Я на минутку зашла в ванную и привела себя в порядок. Когда оказалась на кухне, то увидела, что Акира уже разливает кофе из керамической турки, что-то напевая себе под нос.

— Как я рад, что ты со мной, Таня! — радостно проговорил он, глядя, как я усаживаюсь за стол. — Мне так одиноко здесь вечерами после работы. Японцы стопроцентно семейные, коллективные люди. Мы не можем жить долго одни. А я еще в чужой стране!

Он достал коробку шоколадных конфет фабрики «Красный Октябрь» и открыл ее.

— Ты стал есть наши сладости? — рассмеялась я.

— Знаешь, как раз ваш шоколад очень вкусный. Он не такой сладкий, как швейцарский или немецкий, и это мне нравится. Оценил с черным чаем.

После мы долго сидели в гостиной на полу и болтали на самые различные темы. В комнате было темно, но Акира не зажигал даже свечи. Когда он зачем-то вышел, я встала и подошла к окну.

«Сколько сейчас может быть времени?» — подумала я, глядя на освещенные квадраты окон дома напротив.

В этот момент Акира неслышно подошел ко мне и остановился сзади. Я ощутила его дыхание на своей шее. Его руки легли на мои плечи. Я почувствовала, как он стягивает с них блузку, и расстегнула пуговички. Затем сняла юбку и осталась в одних трусиках. Его ладони были теплыми и мягкими. Акира легко помассировал воротниковую зону. Это было странно, но приятно. Я закрыла глаза и полностью расслабилась.

— Отлично, — прошептал он мне на ухо. — Твои мышцы, наконец, мягкие и податливые. Ты доверяешь моим пальцам. А сейчас попробуй сделать то же со мной.

Я повернулась к нему. Акира был без одежды. Его сильные выпуклые мышцы притягивали мой взгляд.

— Каждый раз, прежде чем коснуться партнера, сделай это мысленно, — тихо сказал он, глядя мне в глаза.

В полумраке комнаты они казались темными. Я плавно подняла руки и опустила ему на плечи, словно в танце.

— Вначале мысль, — продолжил Акира, — или мягкий волевой посыл. За ним — энергия. И уже за энергией мягкое движение на уровне физического тела.

Я закрыла глаза, слушая его и пытаясь следовать словам. Мои пальцы начали медленно сжимать его напряженные мышцы, тепло словно струилось из них и перетекало в тело Акиры.

— При любом физическом контакте, — продолжал Акира, — партнерам необходимо быть в постоянном энергетическом контакте. Если ты его не чувствуешь, то просто скажи, и я помогу.

— Я чувствую, — тихо ответила я.

— В соединении важно как можно меньше использовать физическое тело, мышечную силу. Главное — контакт наших энергий. Научись чувствовать баланс или центр тяжести как у себя, так и у партнера, чтобы стать одним целым.

Акира медленно опустился на колени. Я последовала за ним. Он сел. Я устроилась напротив него. Наши согнутые и разведенные колени касались. Акира пристально смотрел мне в глаза. Я не отводила взгляда. Несмотря на то что в комнате было достаточно темно, я почему-то ясно видела его расширившиеся зрачки. Акира закрыл глаза, и мои веки опустились синхронно. Я почувствовала, как его лоб касается моего, и подалась навстречу. Мы замерли в этой позе. Мне было хорошо от того, что в темноте я чувствую опору его теплого лба и касание коленей. И в тот момент, когда я захотела открыть глаза, Акира сказал:

— Позволим пространству войти в нас.

Я открыла глаза, и увидела его черные круглые зрачки. Мне показалось, что весь мир сосредоточился в этих черных безднах, и все вокруг перестало существовать. Но внезапно я увидела стену за Акирой и напольную поблескивающую золотом вазу у этой стены сбоку его силуэта. Я машинально вгляделась в узоры на ее фарфоровых боках.

— Таня, — услышала я мягкий голос.

И вновь сосредоточилась на глазах, неотступно глядящих на меня. И вновь черная бездна заполнила все вокруг. Эта бездна постепенно превратилась в ночное бездонное небо с искорками серебристых звездочек. И я словно полетела в это небо, овеваемая потоками прохладной мягкой энергии…

— Повернись ко мне спиной, — услышала я шепот Акиры.

Мы поменяли позу и сели, привалившись друг к другу. Легкая дрожь побежала по моему телу, когда я ощутила по всей длине спины его обнаженную теплую спину. Мы коснулись затылками и замерли.

— Представь поток энергии, который льется сейчас на нас сверху и окутывает светло-зеленым облаком, — прошептал Акира. — Останься в нем.

И я действительно увидела внутренним зрением, как нас окутало светящееся зеленоватое поле. Жар возник в области сердца и волной разлился по всему телу. Это было новое и необыкновенно приятное ощущение. Не знаю, сколько мы так сидели, но мне не хотелось отрываться.

— А сейчас повернись ко мне и встань на колени, — услышала я его тихий голос.

Мы повернулись лицом друг к другу, стоя на коленях. Наши животы соприкасались. Акира взял меня руками за локти.

— Забудь о физическом теле, — прошептал он. — Почувствуй, как «ен» и «ё» сливаются и взаимодействуют. Вообрази, что мы — цветок, который сейчас раскроется под лучами утреннего солнца. Сделай вместе со мной вдох и вбери свежесть потока, льющегося сверху.

Мы синхронно вдохнули, и моя голова начала медленно клониться назад.

— Выдохни и ощути энергию внутри цветка — нашего общего тела, — продолжил говорить Акира.

Мы выдохнули, и мое тело, словно без костей, мягко прогнулось назад. Я действительно почувствовала себя лепестком свежего раскрывающегося цветка. Акира удерживал меня руками и сам тоже прогибался назад. Наши бедра и низ животов плотно прильнули друг к другу. И вдруг я почувствовала прилив невыносимого желания. Жар со всего тела словно переместился в низ живота и начал давить. Я застонала и прижалась к Акире, вцепившись пальцами в его обнаженные напряженные ягодицы. И тут же почувствовала движение встающего «дерева плоти». Акира неожиданно рассмеялся и разъединился.

— Нет, Таня, это не так! — сказал он.

— Почему? — спросила я, глядя с вожделением на его приоткрытые губы.

— В тантрическом сексе главное — соединиться энергетически, почувствовать движение энергий, а потом уже переходить к физическому контакту.

— Но я сейчас взорвусь от желания! — ответила я и взяла в руки ставшее твердым «древо плоти».

Акира замолчал и протянул руку. Когда я почувствовала его пальцы в своих «яшмовых воротах», то откинулась назад и развела ноги. Он поласкал меня, а потом лег на пол и нашел «мое зернышко» языком.

Утром, когда мы проснулись в объятиях друг друга, я чувствовала себя отлично, хотя мы почти не спали. Акира встал вместе со мной и приготовил завтрак. Я сидела за столом, наблюдая за его неторопливыми движениями и улыбаясь от вида смешного фартучка с оборками, который он надел. После завтрака мы быстро покинули квартиру, потому что оба опаздывали.

Из голубой тетради с розовыми цветами сакуры на обложке:

Вообрази, что пятицветные круги павлиньего хвоста — это твои пять чувств в безграничном пространстве. Пусть теперь их красота растет внутри. Подобным же образом любую точку в пространстве или на стене — пока эта точка не растворится. Тогда исполнится твое желание иного.

Чувствуй, что то, из чего ты состоишь: кости, плоть, кровь, — насыщено космической сущностью.

Фокусируйся на огне, восходящем в твоей форме от ступней вверх, пока тело не сгорит дотла, но не ты.

Блаженная, играй. Вселенная — пустая раковина, где твой ум забавляется бесконечно.

Когда тебя ласкают, милая принцесса, войди в это ласкание, как в жизнь вечную. Останови двери чувств, когда чувствуешь карабканье муравья.

Тогда начиная половое соитие, будь внимательна к огню вначале и, так продолжая, избеги горящих углей в конце.

Иллюзии обманывают. Цвета очерчивают. Даже делимые вещи неделимы. Когда приходит какое-нибудь желание, рассмотри его. Потом вдруг брось его.

Эта так называемая Вселенная кажется шутками жонглера сменяющимися картинками. Чтобы стать счастливой, смотри на нее так.

Отбрось привязанность к телу, постигая: я есть везде. Тот, кто везде, — радостен.

Как волны приходят с водой и пламень с огнем, так вселенские волны — с нами.

Поскольку поистине зависимость и свобода относительны, эти слова только для тех, кто в ужасе от Вселенной. Эта Вселенная — отражение умов. Как ты видишь в воде много солнц от одного солнца, так же видь зависимость и освобождение.

Виджняна Бхайрава, Тантра

Я пошла в школу в приподнятом настроении, с удовольствием наблюдая за толпами нарядных детишек с букетами цветов. Михаил Феликсович, наш директор, встретил меня радостно. Но первое сентября — крайне хлопотный день, поэтому поговорить мне с ним практически не удалось. Я решила, что побеседую попозже. Хотела обсудить возможность снять актовый зал для репетиций. Но я не знала, что сказать. Михаил Феликсович, как, впрочем, и никто из моих школьных коллег, не догадывался, что я директор агентства с гейшами. Я зашла в учительскую и составила план репетиций студии «Нодзоми». Затем поехала в агентство.

Лиза была уже на месте и встретила меня довольно раздраженно.

— Знаешь, Таня, — сурово сказала она, — если ты не ночуешь дома, то хотя бы предупреждай! А то и Тим и я просто не знали, что и думать! И Тим прав, тебе давно пора обзавестись сотовым. Сколько можно!

— Я подумаю, — ответила я, глядя на ее покрасневшее лицо. — Извини.

— Главное, что с тобой все в порядке! — более спокойно сказала Лиза. — Знаешь, я хочу провести пробную чайную церемонию. Поэтому подумай, кого пригласить, чтобы не очень стыдно было. А то я пока учусь.

— Лиза, чего ты смущаешься? Можно пока провести для меня и Тима. А Сакура и Идзуми выступят как гейши. Новенькая Рита поприсутствует и посмотрит.

— Как она тебе, кстати? — поинтересовалась Лиза. — По-моему, шибко шустрая девица.

— Вот и хорошо! Характер на такой работе необходим. Пока учится, а там видно будет. Но подготовка у нее отличная.

— Только на вид — заморыш, — хмыкнула Лиза.

— Ничего! Загримируем и будет пока выступать, как ученица.

— Смотри, от педофилов отбоя не будет!

— Ну что ты! Наши клиенты все — люди достойные, сама знаешь, — засмеялась я абсурдности ее предположения.

Тяною, чайную церемонию, мы провели в ближайшее воскресенье. Я пригласила господина Ито как главного эксперта. Он и был главным гостем. Тим также получил приглашение, но сильно опоздал. Он явился в зал, когда мы уже выпили первый очень густой зеленый чай. Извинившись, Тим приблизился ко мне и сел на корточки. Я сделала знак сидевшей поодаль Рите, одетой в красивое нежно-розовое кимоно, и она приблизилась к Тиму, с любопытством поглядывая на него подведенными глазами. Ее беленькое личико казалось прозрачным, темные волосы я убрала, как смогла, конечно, в прическу для начинающих гейш, которая называется момоварэ — «разделенный персик».

Тим искоса поглядел на севшую рядом с ним Риту и усмехнулся. Но она не смутилась и спокойно налила ему чай. Я сидела рядом с главным гостем господином Ито. Лиза, как хозяйка, стояла возле очага. Когда зашел Тим, она неторопливо наливала воду в чайник и только молча кивнула ему. Я видела по лицу Тима, что у него что-то случилось не совсем приятное. Но выяснять это на чайной церемонии не полагалось. Мы должны были создать определенную атмосферу покоя, отрешенности от земных забот, любования прекрасным и поддерживать ее во время всей церемонии.

Когда чайная церемония закончилась, мы ненадолго вышли в садик.

— Неплохо, — одобрил господин Ито. — Я думаю, дело пойдет. Тем более в Москве это в диковинку. Только не знаю, как это понравится русским господам. Все-таки менталитет навряд ли позволит понять суть «тяною».

— Ничего, пусть учатся, — усмехнулась я. — Не все же водку в кабаках хлестать! Хотелось бы, чтобы вы еще задержались, Ито-сан. Хочу, чтобы перед вами выступила моя новенькая.

— Хорошо, — мягко улыбнулся он и взял меня под руку.

Когда мы вернулись в зал, Лиза уже раздвинула перегородки, и пространство увеличилось. Рита сидела возле нахмуренного Тима. Мы устроились неподалеку. Лиза принесла поднос с сакэ. Я налила господину Ито и сделала знак Сакуре. Она вышла на середину зала и сыграла нам несколько пьес на сямисэне. Я видела, как господин Ито вслушивается в ее игру и иногда кивает головой в такт. Затем настал черед Риты. Я встала и представила ее как начинающую гейшу Ханако. Это имя означает «Дитя цветка». Рита вышла с совершенно невозмутимым видом. Мы подготовили стилизованный танец с зонтиком. Когда она повернулась к нам вполоборота и замерла в изящной позе, положив раскрытый яркий бумажный зонтик на плечо, все сразу замолчали. Танцевала она превосходно и подавала себя вполне профессионально. Видно было, что она далеко не новичок на сцене. И это сочетание уверенности и юного хрупкого облика вызывало странные ассоциации.

«Даже и не пойму, в чем тут дело, — думала я, наблюдая, как легко она кружится в танце. — Видимо, у такого юного создания должны быть какие-то неточности, очаровательная неловкость, чтобы у мужчин возникло желание учить и защищать неопытную девушку. Вот! Все дело в этом, — наконец, дошло до меня. — Такая юная не может быть опытной. Здесь явное нарушение равновесия, то бишь гармонии».

Я невольно улыбнулась, поймав себя на мысли, что начинаю рассуждать, как японцы.

Ханако, будем теперь так ее называть, закончила выступление и изящно поклонилась. Затем села рядом с Тимом. Я заметила, что выражение его лица все еще остается хмурым и озабоченным.

Поздно вечером, когда все, кроме Лизы и Тима, разошлись, я позвала их в кабинет.

— Что с тобой, мальчик? — нарочито равнодушно спросила я, вглядываясь в его красивое грустное лицо.

— Кстати, — подхватила Лиза, — где твое всегда такое безоблачное настроение?

Тим посмотрел на нас немного затравленно и вдруг закрыл лицо руками и бурно разрыдался.

— Господи! Что случилось? — в один голос воскликнули мы.

Лиза вскочила и бросилась к нему. Она обняла его, Тим развернулся и уткнулся ей в плечо. Его тело тряслось, словно в конвульсиях. Я открыла шкаф и достала виски и минеральную воду.

— Лучше чистое, — прошептала Лиза.

Я видела, что ее глаза начинают наливаться слезами. Когда Тим перестал рыдать, а только тихо всхлипывал, сидя в кресле и ссутулившись, я дала ему бокал. Он глянул на меня покрасневшими опухшими глазами, потом взял бокал и залпом осушил его. Мы с Лизой тоже выпили. Через какое-то время Тим немного успокоился.

— Ира погибла, — сообщил он, когда был в состоянии говорить.

— Как? — испугались мы.

— Взяла мой «Феррари» и на нем и разбилась за городом на Рублевке. Сказали, джип какой-то в нее врезался.

— Все может быть, — тихо заметила Лиза.

— Вы что, не понимаете? — закричал Тим и, вскочив, забегал мимо стола. — Это же Инга ее грохнула! И все из-за меня. Мы тут накануне с ней крепко повздорили, она пригрозила, что если я не брошу Ирку, то она с ней разделается. Я начал орать, что я не ее собственность и трахаю все, что хочу и сколько хочу.

— Это еще ничего не значит, — серьезно сказала я. — Мало ли! Вон сколько аварий! Каждый день сотни, тысячи гибнут!

— Да, — подхватила Лиза. — А ты сразу на Ингу думаешь. Не убийца же она в конце концов!

— Вы ее плохо знаете, — тихо ответил он и сел в кресло. — Инга не так проста, как кажется. И она, по-моему, имеет отношение к какому-то закрытому обществу. Я как-то был с ней на одной вечеринке в честь юбилея ее фирмы. И там возле нее отирался мужик весьма впечатляющего вида. Представьте, очень красивое и значительное лицо, но на виске пятно, словно кровь растеклась. Он на меня произвел неизгладимое впечатление. Есть такие люди, в которых чувствуется власть и значимость. Но Инга нас не познакомила почему-то. Он периодически посматривал на меня с очень странным выражением. Помню, прямо мурашки по спине бежали от страха.

— Ну, начинается! — немного нервно рассмеялась я. — Общества закрытые! Тайны несусветные!

Но тут же вспомнила, как видела Ингу ночью в весьма загадочном месте и именно с таким мужчиной. И призадумалась.

— Ты успокойся, Тимка, — сказала Лиза и села рядом с ним. — Все образуется, вот увидишь. Все выяснится. Ты-то ведь ни при чем!

— А кто при чем? — истерично спросил он. — Если бы не я, то жила бы себе Ирина и дальше еще много лет. Ведь из-за меня ее убили. Инга же ревнива до невозможности. Не удивлюсь, если когда-нибудь выяснится, что она сама сидела за рулем того джипа.

— У тебя просто стресс, — сказала я. — Когда успокоишься, то поймешь, что все твои подозрения абсолютно беспочвенны.

— Машина-то на чье имя была куплена? — осторожно поинтересовалась Лиза.

— На Иру, — ответил Тим и вновь заплакал. — Я по доверенности ездил.

Через какое-то время он затих и глубоко задумался. Потом поднял на нас просветлевшие глаза и тихо сказал:

— И почему все так? Все мы словно клейменые! Я танцую нагишом перед озабоченными дамочками, Лизка чморит этого несчастного Павла Николаевича, а Танька работает гейшей. Почему?!

— Судьба такая, — ответила я. — Каждому — свое.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

Самую знаменитую из великих гейш современности звали О-кои, что в переводе значит «карп». Карп высоко почитаем в Японии за чувственную грациозность и яркую расцветку.

Мать О-кои нарушила традицию, выйдя замуж по любви, а не в соответствии с требованиями семьи. В результате ее постигла страшная бедность и ее четырехлетняя дочь О-кои (тогда ее звали Тэру) была отдана в приемные дочери хозяину чайного дома. Приемные родители, когда ей исполнилось семь, разорились и стали слугами у некогда знаменитой гейши.

Той понравилась живая, красивая девочка, и она начала обучать ее искусству гейш. В 1883 г. О-кои в возрасте тринадцати лет вошла в знаменитый дом гейш Омудзя в районе Симбаси и получила свое громкое имя. Она была способной ученицей с чувствительным, капризным характером. В качестве начинающей ей пришлось занять пятнадцать иен для покупки одежды и принадлежностей.

Жизнь гейши была недешевой, и О-кои в возрасте восемнадцати лет выбрала богатого любовника. Это был Ядзима Хзйдзо, немолодой, весьма преуспевающий биржевой игрок. В дар от него она получила собственный чайный дом и своих приемных родителей в качестве слуг. Ее заведение стало самым популярным домом гейш в городе; у нее были талант, очарование и богатый покровитель.

В то время центральной фигурой любовных историй был актер театра Кабуки Итимура Удзаэмон. Но как-то он безумно увлекся и был обманут знаменитой кокеткой, известной гейшей. Об этом быстро стало известно всей столице. Группа почитателей актера сделала О-кои предложение: составить пару Итимуре. Они хотели поднять его упавший престиж.

О-кои была поклонницей Итимура. Она даже имела много гравюр с его изображениями в различных театральных костюмах. Ее не испугала мысль потерять богатого покровителя. Но биржевик Ядзима был даже польщен. В связи с этой историей он стал сам небольшой знаменитостью. Следует помнить, что выдающиеся японцы имели на содержании знаменитых куртизанок в виде символов своего статуса.

После брачной церемонии О-кои стала госпожой Удзаэмон; она даже приняла обратно свое первое имя Тэру. Для молодой невесты общепринятым было переходить жить к родителям мужа. Свекровь мгновенно возненавидела невестку и сделала ее жизнь невыносимой. Кроме этого, Удзаэмон, удовлетворив свое самолюбие, заимев в жены великую гейшу, вернулся к любовным похождениям и стал самым неверным из мужей. Одновременно росла его актерская слава; он стал одной из ярчайших звезд своего времени. Он тратил все больше и больше денег.

О-кои пришлось оплачивать его долги из своих средств. Скоро она попросила развод. Муж согласился, позволил ей забрать личные вещи, но не дал себе труда попрощаться. О-кои заняла 1000 иен и устроила новый чайный дом. Но исчезла лучистость ее глаз, ушел романтизм, пропала мягкость; она превратилась в гейшу-куртизанку, алчную до удовольствий и денег. Покровители и любовник и появлялись и исчезали, она меняла их одного за другим.

Два народных героя, борца сумо, Араива и Хитатияма, устроили поединок за прекрасную О-кои. Публика валом валила на это представление. Победил Араива. Всю свою призовую сумму он подарил О-кои и умолял выйти за него замуж. Но этого она больше не хотела. Кроме того, известный аристократ, сам премьер-министр Японии Кацура Таро прибыл, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение.

В 1903 г. он устроил вечеринку с гейшами, чтобы развлечь гостей из России. На ней присутствовало пятьдесят гейш, включая О-кои. Ее представили почетному гостю — генералу Куропаткину.

На следующий год разразилась Русско-японская война, и премьер-министр Кацура с головой ушел в неотложные дела. Но однажды принц Ямагата предложил ему развеяться с помощью теплого сакэ и красивых гейш и вновь пригласил О-кои. Она и премьер-министр стали любовниками. Их отношения были глубокими и преданными. О-кои получила в собственность дом неподалеку от его резиденции. Она не была более гейшей.

Мирные соглашения, подписанные под давлением Президента США Теодора Рузвельта, вызвали широкое негодование в Японии. Кацура и его кабинет критиковали и поносили. О-кои также не избежала нападок; она и Кацура были провозглашены предателями родины. Толпа на улице нападала на Кацуру, на О-кои сыпались угрозы расправы, как с любовницей предателя Богини Солнца. О-кои стала скрываться; ее дом охраняли солдаты. Лишь много недель спустя она осмелилась появиться на улице. Кацура подал в отставку и публично заявил, что порывает все отношения с О-кои. Сперва этот удар чуть не убил ее, но ей объяснили, что это для ее же безопасности. И они вскоре стали тайно жить вместе на частной вилле на полуострове Идзу.

В 1908 г. Кацура вновь стал премьером, а в 1912 г. занял этот пост в третий раз, уже больным человеком. Год спустя в возрасте шестидесяти семи лет он умер, оставив тридцатичетырехлетнюю О-кои одну. Ее унизили, категорически запретив присутствовать на похоронах, — социальный протокол был жесток.

О-кои поселилась в предместьях Оимати в полном одиночестве, читая буддийские сутры ради упокоения своего любимого человека, где бы тот теперь ни находился. Так прошло пять лет.

И вот она вернулась, столь же красивая, как и в лучшие дни, в новый мир, в Японию XX в. Чайные домики уходили в прошлое, главным центром притяжения становилась веселая Гиндза. О-кои подстроилась ко времени и основала «Национальный бар». Он стал местом, куда ходили, чтобы увидеть и познакомиться со знаменитой владелицей, выпить западных коктейлей, съесть «роодзу-биифу» (ростбиф), узнать о новых зарубежных танцах. Но в 1923 г. великое землетрясение уничтожило город, а вместе с ним и «Национальный бар». О-кои отстроила его заново, но он ее уже не радовал. К тому же ее популярность осталась в прошлом.

Но старые гейши никогда не умирают, они то исчезают, то вновь возвращаются. В последний раз О-кои была извлечена из безвестности неким острым умом, занимавшимся политикой в период Мэйдзи, уговорившим ее открыть чайный дом в районе Акасака. Политические делишки, которые обделывал этот субъект в ее чайном домике, привели к большому скандалу. О-кои вновь чуть не стала жертвой толпы. Над ней смеялись, когда она была привлечена в качестве свидетеля по делу. Ее стали избегать друзья; ее непопулярность росла. Веселые и влиятельные знакомые прошлого либо умерли, либо были давно не удел, а в чайных домах и в Ёсивара спрос был уже на гораздо более молодых, новых красавиц.

В 1938 г. О-кои постриглась и стала буддийской монахиней в храме Мэгуро. Летом 1948 г. она умерла в возрасте 70 лет, и лишь маленькая группка переживших ее друзей установила скромную статую милосердной Каннон на территории храма. Тем немногим сегодня, кто захочет спросить, скажут, что она называется О-кои Каннон.

Свиток восьмой

Жгучее жало жалости

Все без остатка

Меняется и уходит

В нашем бренном мире.

Лишь один, в сиянии лучей,

Лунный лик по-прежнему ясен.

Сайгё

Тим постепенно успокоился и через пару дней все уже видел не в таком мрачном свете. Я ему посоветовала ничего не говорить Инге о его подозрениях и сделать вид, что верит в официальную версию. Тим так и поступил. Но что-то погасло внутри его всегда такого лучезарного взгляда. Он по-прежнему жил у меня, мне было так спокойнее.

Я стала реже встречаться с Акирой, так как совсем не было времени. Начались занятия в школьной студии. Кроме этого наступило оживление в деловой жизни. И количество заказов на услуги гейш соответственно увеличилось. Я с трудом везде успевала и стала серьезно задумываться, чтобы уйти из школы. В конце месяца мне даже пришлось отменить две репетиции, потому что нужно было успеть на вечеринки в два места в одно время. Предложения были слишком выгодные, чтобы отказываться. В одно место я отправила Сакуру и Идзуми, а во второе поехали мы с Ханако.

Клуб был закрытый и сугубо мужской для очень богатых и влиятельных клиентов. Когда мы появились в зале, уже одетые и загримированные, нас встретили ленивыми аплодисментами. Все посетители были одеты в строгие костюмы темных цветов, почти все они выглядели солидными и пожилыми. Зал был небольшим, уютным и полутемным. Резные дубовые панели на стенах, тяжелые, тоже дубовые столы и стулья с мягкой обивкой, толстый пушистый ковер под ногами — все было выдержано в бежевых и коричневых тонах. Мы на этом фоне в своих ярких, расшитых шелком кимоно выглядели странно и экзотично. На гэта ступать по такому ковру было крайне неудобно. Я искоса поглядывала на Ханако, но она держалась отлично, словно всю жизнь ходила в такой неудобной обуви. Мужчины вначале посматривали на нас с любопытством, но скоро привыкли и стали обращать внимание не больше, чем на предметы интерьера. Мы подливали им виски, подавали сигары и в основном помалкивали. Через какое-то время я поиграла на сямисэне, а Ханако исполнила танец, который я поставила специально для нее и назвала «Раскрывающийся тюльпан». Мужчины выразили одобрение аплодисментами и вновь стали общаться на свои темы.

Я любила такие спокойные собрания и чувствовала себя прекрасно. Но Ханако почему-то начала нервничать. Когда мы вышли в маленькую комнату, где переодевались, я поправила грим и спросила, чего она так дергается.

— Мне очень понравился один мужчина, — неожиданно созналась она и покраснела так сильно, что это было видно даже под слоем белил. — И я не знаю, как мне с ним познакомиться.

Я улыбнулась. Потом развернулась к ней и быстро проговорила:

— Знаешь, наши мужчины не так воспитанны, как в Японии. И многие все еще думают, что мы дорогие проститутки, хотя в нашем типовом договоре указано, что интимные услуги исключаются. Но, как правило, почти всегда предлагают продолжить вечер в более интимной обстановке. И тут уж ты сама должна решить, как себя вести дальше.

— Да? — явно обрадовалась Ханако.

И ее оживление мне очень не понравилось.

«Только этого мне не хватало!» — огорчилась я про себя.

Мне уже пришлось расстаться с несколькими перспективными девушками именно из-за того, что они решили находить таким образом богатых клиентов на одну ночь. Но Рита казалась мне юной и неиспорченной.

— Послушай, — после паузы сказала я. — Я же тебе сразу объяснила, чем мы отличаемся от шлюх. Или тебе нравится именно этот путь?

— Нет, что ты! — не на шутку испугалась она и вновь покраснела. — Я совсем этого не хочу. Просто мне с первого взгляда понравился один из наших клиентов, вот и все. Что в этом такого? К тому же, — тихо добавила она, — я пока девственница.

— О, господи! — вздохнула я.

— Я не говорила, но из родного города уехала из-за активных приставаний одного мужика. Он меня преследует уже больше двух лет. Знаешь, Таня, даже предлагал две штуки баксов за одну ночь. Он мечтает лишить меня девственности. Это его идея-фикс. А так, чего бы я уехала? У меня там хорошие перспективы в профессиональном плане были.

— Понятно, — ответила я, когда Ханако перестала тараторить.

— Слушай, а как с этим у гейш? — спросила она.

— Раньше, как говорила мне госпожа Цутида, девственность ученицы была своего рода предметом купли-продажи. Богатые мужчины делали ставки, кто больше. Деньги шли хозяйке заведения, где обучалась девушка. И сейчас, мне кажется, все осталось так же, просто это не афишируется.

— Ну и ну! — присвистнула Ханако. — Но я-то продавать себя не собираюсь! Ни за что! Только по любви! — пылко воскликнула она.

— Что ж, отлично, — заметила я. — Но нам пора вернуться в зал.

— Он сидит в самом углу, — быстро проговорила Ханако. — В паре с очень пожилым и полным господином.

Я молча улыбнулась и отправилась в зал. Когда зашла, то невольно посмотрела на того, кто так понравился Ханако. Это был мужчина среднего возраста, очень холеный и статный. Его крупные темно-красные губы улыбались немного презрительно. Когда мы вошли, он повернулся и скользнул по Ханако ничего не выражающим взглядом. Потом посмотрел на меня и задержал взгляд. Я спокойно направилась к ним. Ханако шла следом. Я повернулась к ней и тихо проговорила, не переставая улыбаться:

— Займись вот этими господами.

Я кивнула на столик, возле которого мы сейчас находились. Мужчины за ним явно скучали и очень оживились при нашем появлении. Ханако молча подсела к ним и что-то спросила. В ответ они дружно расхохотались.

Я подошла к столику в углу.

— Принести еще виски? — мелодично спросила я, чуть склонившись к ним.

— О, да! — ответил пожилой.

— И нашим милым гейшам шампанского! — добавил холеный и улыбнулся мне весьма недвусмысленно.

Я засеменила к барной стойке. Там были выставлены напитки на различный вкус. В ведерке со льдом стояла бутылка шампанского.

— Позвольте, я вам помогу, милая Аямэ, — услышала я голос сзади.

И холеный мужчина взял ведерко и узкие бокалы. Мы вернулись к их столику.

— Это Илья Петрович, — сказал он, улыбнувшись и кивнув на пожилого. — А ко мне можно обращаться просто по имени.

— Простите, но вы его не назвали, — сказала я, видя, что он молчит.

— Всеволод, — ответил он. — Да вы присаживайтесь!

Он встал и галантно отодвинул стул. Я опустилась, придержав разъезжающиеся полы кимоно. Всеволод налил шампанское и предложил мне.

— Знаете, это идея с гейшами просто очаровательна, — сказал он. — Чувствуешь себя совсем по-другому в вашем обществе. И я думаю, что мы продолжим знакомство.

Всеволод достал визитку и протянул ее мне. Я спрятала под пояс оби.

— Мы с Ильей Петровичем работаем в прокуратуре, — добавил он.

Я слегка вздрогнула и внимательно на него посмотрела.

— Да вы не пугайтесь, милая Аямэ, — рассмеялся он. — И почему, как только говоришь, где ты работаешь, народ сразу так напрягается? А, Илья?

Илья Петрович тоже улыбнулся и отпил виски.

— Но, по-моему, Аямэ и не испугалась, — мягко сказал он.

— Я не нарушаю закон, — улыбнулась я в ответ, — поэтому спокойна. К тому же всегда приятно пообщаться с достойными мужчинами.

— Представляю, — задумчиво проговорил Всеволод. — Вы наверняка общаетесь с самыми разными слоями населения.

— Как раз и нет, — сказала я и подняла на него глаза. — Такую услугу могут позволить себе только состоятельные господа.

— И кто был среди ваших клиентов? — спросил он с явным любопытством.

Такой поворот в разговоре мне совсем не понравился. Я видела, что они оба выжидающе на меня смотрят.

— Достойные люди, — ответила я после паузы и улыбнулась.

— А я достоин общаться с такой прекрасной и умной девушкой? — после паузы спросил Всеволод.

— «Среди цветов — вишня, среди людей — самурай» — так говорят в Японии, — сказала я и улыбнулась немного лукаво.

Мужчины переглянулись и рассмеялись.

— Придется стать самураем, — тихо заметил Всеволод.

В одиннадцать вечера наше время закончилось. Я незаметно кивнула Ханако, и она вышла вслед за мной.

— Переодеваемся, — сказала я, когда мы оказались в служебном помещении. — Я тебя отвезу на такси домой. А то уже поздно.

Наш шофер был в отпуске, поэтому на две недели мы остались без служебной машины.

— Он на меня и внимания не обращал, — заметила с обидой Ханако, снимая кимоно. — Все с тобой!

— Это тебе так показалось, — спокойно ответила я. — И потом, ему за сорок! А тебе всего восемнадцать!

— Мне нравятся мужчины постарше, — сказала она.

— Слушай, и чего ты так к нему прицепилась? — удивилась я.

— Не знаю, — захныкала Ханако. — Сразу понравился, как увидела! У тебя что, так никогда не было?

Я не ответила. На душе стало грустно. После паузы я сказала:

— У меня есть его визитка. Возможно, его организация пригласит нас.

— Да? — тут же обрадовалась она. — И где он работает?

— В прокуратуре, — рассмеялась я. — Помощник прокурора.

— Здоровски! — восхитилась Ханако.

— Послушай, девочка, у него наверняка семья, дети. И с нравственностью у них строго. Так что особых надежд не питай.

Но я видела, что на нее мои доводы не действуют.

Мы смыли грим и переоделись. Я подхватила свою сумку и тихо проговорила:

— Уходим незаметно и ни с кем в разговоры не вступаем. Мы уже Таня и Рита, поняла? А прекрасные Аямэ и Ханако улетели, словно птички в неизвестном направлении.

— Да, поняла, поняла, — ворчливо ответила она.

Мы вышли на улицу из служебного входа, обогнули здание и остановились у проезжей части. Я подняла руку и в этот момент заметила Всеволода, стоящего возле серебристого «Мерседеса». Он пристально смотрел на вход в клуб и явно кого-то поджидал.

«Не иначе нас», — мелькнула догадка.

Я медленно пошла по тротуару, удаляясь от него. Он мельком глянул на нас, но, конечно, не узнал. И вновь стал смотреть на дверь. Но Рита тоже его увидела и вцепилась в мою руку.

— Пошли, попросим, чтоб подвез, — умоляюще зашептала она.

— Еще чего не хватало! — возмутилась я. — В интересах бизнеса нас не должны видеть без грима и кимоно.

В этот момент возле нас притормозило такси, и я впихнула в него Риту.

Из тетради лекций госпожи Цутиды:

Условия существования порока в Европе совершенно отличались от Японии, где все было выставлено на всеобщее обозрение. Мужчина в Японии всегда хотел выглядеть повесой, неумеренным потребителем сакэ, свободно и раскованно ведущим себя в окружении куртизанок и гейш, где такое поведение прекрасно укладывалось в Традицию. Надо было быть богатым и не скупиться на затраты, чтобы получить лучших девушек, лучших гейш, однако в качестве вознаграждения там исполнялась любая фантазия, любое желание. Мужчина в этой среде считался высшим существом. И все мужчины там были равны — от торговца до самурая, до тех пор, пока могли платить. Немудрено поэтому, что на гравюрах это состояние называлось укиё-э — «картинками из плывущего мира».

Мужчина из самых низов, уродливый, презираемый, мог снять целую улицу чайных домов и погрузиться со своими друзьями в эту страну алкоголя, плоти и чувственности. Он покупал тела женщин, сакэ, музыку гейш, жесты и неприличные истории, пока не кончались деньги. Это не было тайным наслаждением; все было законно и открыто. Там были рады всем: хатамото (высокопоставленным чиновникам сёгуната), самураям, игрокам, рисовым спекулянтам…

Иерархия продажных женщин поднимала высоко. Он мог прижиматься к обнаженным телам, ласкать белую шею, извечный символ женской красоты и притягательности для японских мужчин, соединяться в различных чувственных позах, быть удовлетворяемым любым действием — нормальным или (считаемым некоторыми) ненормальным.

Мужская компания в Ёсивара состояла обычно из художников, актеров, писателей, драматургов, постановщиков пьес Кабуки, торговцев и администраторов. Все приходили туда провести ночь за выпивкой, смехом и в экзотической женской компании. Вначале наслаждались утонченным обществом гейш, а затем переходили в руки куртизанок. Неудивительно, что истории о Ёсивара распространились по всему миру. Рассказы о ее чувственной роскоши становились легендами как в конце, так и после эпохи Токугава. О Ёсивара писали и профессиональные авторы, и сами обитательницы. Вот отрывок из записок знаменитой куртизанки прошлого века Хамаоги:

«Итак, я была молода; я только еще начинала как куртизанка. Если гость был стеснительным, мы играли в игру под названием «голые островитяне», представляя тех существ, которых изображали на старых картах. Все куртизанки раздевались догола; в первый раз, когда я приняла участие в игре, то покраснела, и вся моя кожа стала розовой. Гости увидели это и более не стеснялись. С пресыщенными стариками, разумеется, гораздо труднее. Нам приходилось изображать крики летучих мышей, стуки деревяшками ночных сторожей. Мадам принималась напевать похабные «молитвы», читая поминальную службу по гостю, который сидел напротив живехонький. Вместо благовонных палочек мы жгли зубочистки. Затем мы кормили старика нэриги, приготовленным из розовой штокрозы, которая воспламеняет желание. Один из таких просил меня выйти за него замуж, однако брать ответственность скучно; жена должна чернить зубы, ее бьют бамбуковой палкой, к тому же рождение детей портит фигуру.

Мне нравятся визиты симпатичных молодых начальников. Самое лучшее — короткая жизнь и прекрасное тело; ублажить мужчину, раз вязать его пояс и скоро стать с ним надзими (близкой)».

Также среди гейш, куртизанок и их возлюбленных существовала непреходящая мода на переписку. Обмениваться любовными посланиями считалось хорошим тоном. Нередко сочинялись стихи. Особенно дорогие для сердца послания зашивались в оби или в одежду, как память о счастливых моментах. Многие из этих текстов были о «хана-ики-сэвайсики» (оргазме), буквальный перевод — «ловля воздуха через нос».

А в своих интимных дневниках («макура-дзасси») они вообще не стеснялись и описывали все свои ощущения и новые достижения в удовлетворении очередного клиента или любовника.

На мой день рождения Акира прийти не смог, так как задержали срочные дела. Но я подумала, что ему просто неловко общаться с моими друзьями. Поэтому мы встретились только через неделю, в субботу вечером. Акира пригласил меня в ресторан на Полянке. Он заранее оставил столик. Когда мы пришли, администратор усадил нас, и Акира сделал заказ.

Подняв бокал шампанского, он немного торжественно провозгласил тост за мое здоровье, счастье и всяческое благополучие. Затем преподнес какой-то узкий цилиндр, обтянутый цветным шелком.

— Я заказал это специально для тебя, Таня, — сказал он и поцеловал мою руку.

— Спасибо, — ответила я, открывая футляр.

В нем оказался рулончик плотной золотистой бумаги, испещренный с одной стороны иероглифами, а с другой — ровными столбцами танка на русском языке.

— Что это? — удивленно спросила я.

— О! — улыбнулся Акира. — Это очень интересная история. Она произошла около десяти лет назад.

Мультимиллионер и страстный коллекционер Кино Кавабаки гулял как-то по Киото и случайно на книжном развале обнаружил старинный пергаментный свиток X века. Называлось это произведение «Ночи Комати, или Время Цикад», автор — некий Рубоко Шо. Он купил этот свиток и когда прочитал, то пришел в восторг. Это были эротические танка. Такого японская литература еще не знала. Он опубликовал его, чем вызвал настоящий скандал в литературной среде Японии.

— Да? — спросила я, разворачивая рулончик и читая вслух:

«Багровое небо

Набухло весенней грозой.

Ласточки сделали круг,

Так тяжелеет нефритовый ствол

В пальцах любимой».

— Прекрасно, не правда ли? Хотя я плохо понимаю ваш язык, — улыбнулся довольный Акира.

Я мельком глянула на соседний столик и подумала с облегчением, что не многие знают, что такое «нефритовый ствол».

— Да, это очень поэтично и по существу, — согласилась я, аккуратно скручивая рулон и укладывая его в футляр. — И ты очень красиво оформил. Спасибо, милый.

Я приподнялась и легко поцеловала его в губы. Акира слегка покраснел.

Мы вновь выпили, и разговор потек непринужденно. Настроение у меня было отличным. И это, видимо, передалось Акире. Он без конца улыбался и подшучивал надо мной. Потом я пошла «попудрить носик» и в коридоре неожиданно столкнулась с парнем, чье лицо показалось мне знакомым. Он тоже уставился на меня с явным изумлением. Потом широко улыбнулся.

— Таня! Вот так встреча! — сказал парень.

Его голубые большие глаза и улыбка были мне явно знакомы.

— Простите, — произнесла я, останавливаясь.

— Не узнала? — прыснул он. — А так?

И парень неожиданно разлохматил зачесанные назад волосы. Увидев эти буйные золотистые кудри, упавшие на лоб, я внезапно узнала Стаса, с которым познакомилась этим летом в деревне.

— Коровий доктор? — рассмеялась я. — А ты тут какими судьбами? Ты же в нашей деревеньке должен сейчас быкам хвосты крутить!

— С чего ты взяла? — спросил Стас и придвинулся ко мне, заглядывая в глаза. — А ты чертовски хорошо выглядишь! — после паузы добавил он.

— Спасибо! Ты тоже ничего, — ответила я, окидывая взглядом его стройную фигуру в темно-серых брюках и светло-голубой рубашке.

Стас в этот момент достал расческу из кармана брюк и быстро зачесал волосы со лба назад. Его лицо сразу стало другим. Он совершенно не походил на деревенского простачка.

— Так какими судьбами? — спросила я.

— Я вообще-то в Москве всю жизнь жил, — усмехнулся он. — И я вовсе не коровий доктор, как ты изволила выразиться, а скорее собачий и кошачий. Я работаю в ветклинике, в своем кабинете, а не в хлеву, как ты думаешь.

— Ну-ну! — рассмеялась я. — Неожиданно!

— А в деревне мы просто отдыхали, — добавил он. — А ты здесь с кем?

— С другом, — ответила я. — А что?

— Да так! Просто такая встреча! Мы день рождения шефа отмечаем. Так дашь телефончик? — спросил он, пытливо заглядывая мне в глаза.

— Ну, куда от тебя денешься! Запоминай! Записать не на чем.

Визитку, на которой значилось, что я директор агентства «Аямэ», мне давать ему абсолютно не хотелось. Я сказала домашний номер телефона. Стас повторил и кивнул. Он пошел в зал, а я — в туалетную комнату.

Когда я вернулась за столик, то сразу оглянулась по сторонам. В другом конце зала заметила шумную компанию сильно подвыпивших мужчин. Стас сидел среди них и не обращал на меня никакого внимания.

«Ишь, какой тактичный, — подумала я, — решил не компрометировать меня, не зная точно, с кем я здесь».

Когда мы вышли из ресторана, Акира пригласил меня в гости. Я согласилась. Он стал почему-то грустным.

— А у кого-то портится настроение, хотя погода не предвещает грозы, — лукаво сказала я.

Мы в этот момент зашли в его квартиру. Акира внезапно крепко прижал меня к себе и сказал:

— Моя маленькая прекрасная принцесса, я завтра улетаю в Токио.

— Вот как? — спросила я и отстранилась. — А что случилось? Вроде бы вы с господином Ито прекрасно сработались.

— О, да! Я просто взял недельный отпуск, — тихо сказал он. — А то с ума сойду, если не повидаюсь с родными.

— Ну, тогда нечего и грустить! — улыбнулась я. — Ты же уезжаешь совсем ненадолго!

— Ты права, Таня! — улыбнулся он в ответ.

Скоро мы оказались обнаженными на его постели. Акира медленно ласкал мою грудь, потом внезапно встал и вышел из спальни. Я с недоумением ждала его. Он вернулся, неся свиток. Остановившись возле края кровати, Акира медленно прочитал стихотворение на японском. Потом протянул свиток мне. Я развернула и тихо проговорила:

— Развязывает пояс,

Снимает длинный шнур,

Еще хранящий тонкий аромат.

Вот зыбкий мост

Между двумя мирами.

Акира встал передо мной. Я начала гладить его бедра пальцами, медленно читая:

— Снова по бедрам

Взбегаю губами,

Стан твой лаская.

В трепете быстрых крыл

Ласточка промелькнет.

Я нашла его уже твердый «нефритовый ствол» и мягко обхватила губами маленькую влажную головку…

Над телом своим

Теряешь последнюю власть.

Обуздать ли грозу,

Если молнию

Хочет метнуть?

Стас позвонил на следующий день и предложил встретиться. Я легко согласилась, но предупредила, что у меня мало времени. Мы решили просто погулять. Погода стояла замечательная, тихая и сухая. Поехали в Коломенское. Стас собрал маленький букетик первых желтеющих кленовых листьев и протянул его мне. Мы спустились с холма и пошли по набережной.

— А ты где живешь? — поинтересовалась я. — И с кем?

— Стандартный вариант, — усмехнулся он. — Мама, папа, брат и я — вместе дружная семья. Живу на Полежаевской, там же недалеко и работаю. А у тебя есть домашние животные? — неожиданно спросил он.

— Нет, — улыбнулась я. — И, знаешь, никогда не было.

— Это плохо! — убежденно сказал Стас. — И кошки и собаки продлевают людям жизнь.

— А может, я к этому не стремлюсь? Какой смысл жить и жить дряхлой старухой? Лучше, по-моему, вовремя убраться на тот свет.

Стас даже остановился и повернулся ко мне.

— Странные рассуждения для такой юной и прекрасной, — заметил он. — Ах, да…

Он замолчал, глядя мне в глаза довольно серьезно.

— Что, «ах, да»? — спросила я.

— Припоминаю, что у такой милой сексуальной барышни имелась кое-какая проблемка!

Я тут же вспомнила о нашем последнем неудачном опыте, когда мы решили заняться любовью на сене, но мои «яшмовые ворота» сжались.

— Я ее уже решила, — спокойно сказала я и ясно ему улыбнулась.

— Вот как? — недоверчиво спросил он и, обняв меня за талию, медленно пошел рядом. — Но это не так просто.

— Говорю тебе — решила! — упрямо повторила я.

— А я могу как-нибудь проверить? — после паузы сказал Стас.

— Посмотрим, — уклончиво ответила я и мягко высвободилась из его объятий.

Некоторое время мы шли молча, но мне было с ним спокойно. Потом мы вернулись обратно на холм, обошли высокую церковь Вознесения и направились по дорожке к выходу. Увидев столики на улице возле стилизованных деревянных домиков-кафе, Стас предложил выпить чаю. Я согласилась. Мы уселись друг напротив друга. Он развернул шоколадную плитку и пододвинул ее ко мне.

«Да, — подумала я, — что-то в этом есть. У меня последнее время только обеспеченные, солидные мужчины и в основном японцы. И я уже забыла, что это такое — встречаться с простым русским парнем».

И вдруг я поняла, что мне с ним легко от того, что не нужно постоянно помнить, что я гейша. Я могла говорить все, что вздумается, и делать, что захочу.

Где же правда?

Друг или враг, все должны

Прийти и уйти,

Встретиться и расстаться

У заставы Холмы встреч.

Семимару

В начале октября погода продолжала оставаться сухой и солнечной. Акира собирался уехать на неделю, но по-прежнему не вернулся. Господин Ито сказал, что он задерживается по семейным делам. Но про себя я решила, что Акира все еще не чувствует в себе силы приехать в Москву и жить в одиночестве.

Я периодически встречалась со Стасом. Но мы вели себя, как давние друзья. Интимных отношений он больше не предлагал, а я не настаивала. Меня вполне устраивало подобное времяпрепровождение. Мне явно не хватало именно такого друга — спокойного, милого, ненавязчивого и умного. Я, конечно, очень любила Тима, но он был такой же породы, как и я, — творческая личность до мозга костей. И эта импульсивность, страстность, непредсказуемость иногда очень напрягали. Тим вновь переехал к Инге, но прежней легкости в его отношении к ней не осталось и следа.

— Понимаете, девоньки, — как-то заявил он нам с Лизой, когда заехал в агентство, — я с ней серьезно поговорил и задал вполне конкретный вопрос о смерти Иры.

— Так она тебе и сказала, — усмехнулась Лиза.

— Она все отрицала и заявила, что у меня паранойя, — ответил Тим. — Но по ее глазам я видел, что она — убийца!

— Что же ты все еще с ней? — поинтересовалась я.

— А ты думаешь, так просто уйти от такой бабы? — тут же взвился он. — Да вы не представляете, что такое умная опытная женщина! Она пользуется всеми возможными средствами, она тонко и незаметно манипулирует, она соблазняет, она удовлетворяет, и ей нет равных в искусстве любви! Разве молодые девчонки могут понять, что такое взрослая сформировавшаяся сексуальность!

— И все равно это ненормально, — сказала я. — Молодой парень живет с бабой далеко за пятьдесят, пусть даже и очень замечательной! Ты сам скоро станешь старым! Она из тебя все соки высосет! Разве не лучше общаться со своей ровесницей, веселой, энергичной, пусть не очень опытной, но с юным задором?

— И, кстати, самому зарабатывать, а не ждать, когда тебе выдадут из тугого кошелька, — добавила Лиза.

— Господи, девчонки! Все это я понимаю! Но пока не знаю, как из всего этого выйти! Она любит меня какой-то жадной звериной любовью. Я иногда ее боюсь.

— Не боись, малыш, мы на страже! — рассмеялась Лиза.

Но глаза у нее были грустными и серьезными.

Где-то в середине октября мы с Лизой допоздна задержались в агентстве. Уж и не помню, почему в этот день не было охранника, кажется, он почувствовал себя нехорошо, и я раньше его отпустила. Мы остались одни. Я сидела в кабинете и разбиралась с планами выступлений, прикидывая, что называется, концертную программу. Лиза в приемной изучала какие-то файлы. И тут я обратила внимание, что веер тессэн исчез с моего стола. Я пошла к Лизе. Она, не мигая, смотрела в экран монитора, мягко двигая «мышкой».

— А куда мой веер подевался? — поинтересовалась я.

— Секунду, — сказала она, по-прежнему глядя в монитор.

Я остановилась возле стола, нервно постукивая кончиком туфельки. Лиза, наконец, оторвалась от компьютера и ясно на меня глянула.

— Я его повесила в чайной комнате, — улыбаясь, проговорила она. — В нишу пристроила. А то завтра у нас тяною, решила сменить антураж.

— Нет, Лизавета, — сказала я. — Это совершенно не годится! Боевой веер в качестве украшения! Это нарушает гармонию!

— Бог ты мой! Какие мы правильные! — капризно ответила она. — Веер как веер! Никто и не заметит, что он с металлическими перекладинами!

— Ты бы еще по бокам катану и вакидзаси пристроила, — хмыкнула я.

— А что это? — спросила она и хлопнула ресницами.

— Самурайские мечи. Нет, девочка моя, пойду сниму веер и поставлю на место, на мой стол.

— Ну, как хочешь! — сказала она и вновь вперила взгляд в монитор.

Я вышла из приемной и направилась в чайную комнату. Раскрытый веер ярко краснел в нише, словно крыло огромной бабочки. Я сняла его и в этот момент услышала какой-то шум снаружи.

«Опять мальчишки, что ли, в садик забрались?» — недовольно подумала я и быстро пошла к двери.

Резко распахнув ее и шагнув на улицу, я замерла, вцепившись в ручку веера. Возле прудика с фонтанчиком стоял Степан и пристально на меня смотрел.

— Ага! — только и сказал он с явной угрозой в голосе.

Странно все-таки устроена наша психика. Помню, как в моей голове мгновенно пронесся анекдот: «Идет Герасим и видит, — на дороге собака сидит. Он бросился к ней и радостно замычал: «Му-му!». А собака Баскервилей подумала: «Ага!».

Я невольно усмехнулась и, вместо того чтобы забежать обратно и захлопнуть дверь, сделала шаг ему навстречу. Мне безумно надоело это постоянное ожидание его появления и неизбежных разборок. И я решила поставить все точки над «и».

«Ведь можно же как-то договориться, — думала я, глядя в его расширившиеся зрачки. — И оставить друг друга в покое».

Но Степан, видимо, думал совершенно по-другому.

— Попалась, тварь! — тихо воскликнул он и ринулся ко мне, вытянув руки.

Я крепко сжала веер и сделала выпад, ткнув сложенными кончиками в него. Он расхохотался и схватился за него рукой. Но острия попали ему в ладонь. Я видела, как он дернулся от неожиданности, и надавила сильнее, тут же увидев, как из-под его сжатых пальцев потекла кровь. Степан попятился, запнулся об изогнутую лапку кованой скамьи и с размаху грохнулся затылком о каменный фонарь, стоящий у него за спиной. Он сдавленно вскрикнул и сполз вниз. Потом завалился назад. Его шея оказалась на каменном бортике пруда. Я увидела, как красное пятно начинает расплываться по воде. Замерев, я молча стояла возле него и смотрела на полузакрытые глаза и побелевшее лицо. Потом вытащила веер из его окровавленных пальцев и быстро пошла в дом.

Лиза все так же сидела за компьютером. Но, увидев меня, сразу вскочила.

— Таня! Что случилось?! На тебе лица нет!

Я осторожно положила испачканный веер на стол и тихо сказала:

— У нас во внутреннем дворике лежит парень. Это мой знакомый Степан. Я тебе никогда о нем не рассказывала. Но это из-за него я оказалась в рабстве в том ужасном доме, это он приходил туда как-то ночью и насиловал меня, это из-за него я не могу жить спокойно и постоянно жду, что он найдет меня и уничтожит.

Я видела, как расширились глаза Лизы, но они остались сухими.

— Его нужно убить, — спокойно сказала она.

— Может, он уже мертв, — тихо заметила я.

Мы быстро пошли во дворик. Степан все так же лежал на дорожке, раскинув руки и ноги и опираясь шеей на бортик пруда. Вода была уже красная. В середине его правой ладони, раскрытой и обмякшей, четко виднелось кровавое пятно.

— Словно стигмат, — пробормотала Лиза, наклоняясь над ним.

— Это я веером, — сказала я, — когда он на меня бросился.

Лиза склонилась к его лицу. Потом подняла на меня глаза.

— Он, по-моему, дышит, — прошептала она. — Нужно добить.

— Нет! — решительно воспротивилась я. — Мне надоело постоянно жить в страхе. Я сейчас же вызову милицию. И пусть они сами решают! К тому же я только защищалась.

— Подожди, Таня, — схватила меня за руки Лиза. — Ведь он — подонок, нелюдь! Зачем ты из него жертву делаешь?

— Я не могу вот так убить его.

— Подожди! — сказала она. — Дай подумать. А кто-нибудь знает, что вы знакомы?

— Не думаю. А кто знал — мертвы, — ответила я, не отводя глаз от распростертого тела. — И потом, если он жив, то все равно на меня покажет, когда очухается.

— Не думаю, — пробормотала Лиза. — У него самого рыльце в пушку. Вот что! Давай-ка мы его просто вынесем на улицу и положим на асфальт. А кровь здесь замоем. Смотри, на фонаре пятна. Он, видимо, ударился о кованые листья, когда падал. Вон, как они торчат ребрами. И сами вызовем милицию и «Скорую». Скажем, выходили из агентства и наткнулись на него.

Время было позднее, и на наше счастье неожиданно пошел довольно сильный дождь. Мы подхватили бесчувственного Степана под руки и выволокли на пустынную улицу. Уложили его прямо на асфальт в нескольких метрах от входа. Сейчас мне кажется странным, почему мы не оставили его прямо во дворике. Разница была небольшая, на улице мы его нашли или во дворике. Потом я пошла уничтожать следы, а Лиза вызвала «Скорую». Приведя себя в порядок, мы раскрыли зонтики и стали ждать возле неподвижного бесчувственного Степана. Милиция и «Скорая» подъехали практически одновременно. Врачи тут же осмотрели его, вкололи какой-то препарат и увезли. А молодой серьезный милиционер зашел в агентство. Мы дружно сказали, что выходили после работы и наткнулись на тело. И больше знать ничего не знаем и ведать не ведаем. Милиционер записал наши показания, не стал ничего осматривать и даже предложил подвезти нас до дому.

— Время сейчас такое, девушки, — серьезно проговорил он. — На каждом углу грабят, душат, насилуют. Хорошо, что вы позвонили, парень-то еще жив был. Когда очнется да выздоровеет, спасибо вам скажет.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

Мы всегда устремляем наш взгляд к яркому ориентиру, который указывает в будущее, в сторону жизни. Это воззрение указывает на то, что наш рациональный гуманизм постоянно занимает наше внимание перспективой свободы и прогресса и тем самым вытесняет смерть из сознания в подсознание. При этом инстинкт смерти становится взрывоопасным… Мы за бываем, что присутствие смерти на уровне сознания является важным условием душевного здоровья… Ведь если мы каждый день проживаем с мыслью о том, что это, возможно, последний день нашей жизни, мы замечаем, что наши действия наполняются радостью и смыслом…

Мисима Юкио

Верно, что, когда дрова догорают, огонь угасает. Но если после догорания одних дров огонь переходит на другие, такой огонь будет гореть вечно. То же самое можно сказать о человеке. Когда он умирает, его тело распадается и исчезает, но, если у человека осталось желание, оно влечет за собой его дальнейшие перевоплощения. Желания такого рода называются кармой. Поэтому, даже когда человек умирает и теряет тело, его карма сохраняется.

Не понимая этого принципа, мы не можем постичь подлинную природу смерти. Полагая, что после смерти ничего не остается, мы совершаем ошибку. Что происходит, если после догорания дров и потухания огня вы не подбрасываете новых дров? Говорить в этом случае, что огонь потух, было бы неправильно. Дрова сгорели, огонь погас, но природа огня не перестала существовать… Человек подобен огню. Даже если он умирает и его тело исчезает, подлинная природа человека пребывает вечно.

Такуан Сохо

Но Степан ничего не смог сказать. Он пролежал в больнице какое-то время, но, так как при падении у него повредился позвоночник и были задеты какие-то важные нервы, Степан остался полностью парализованным и немым. Через два месяца мать забрала его домой все в том же состоянии. Милиция больше нас не беспокоила, и мы зажили по-прежнему. Первое время я еще чувствовала себя крайне нервно, но потом, убедившись, что Степан может долгие годы оставаться в таком виде, понемногу успокоилась. Мы договорились с Лизой, что никогда не будем вспоминать о том, что произошло. Но она удивила меня, сказав как-то:

— А хорошо все-таки, что я не прикончила этутварь! Умер бы и не мучился. А сейчас в таком виде распластанного безмолвного растения он пройдет все круги ада здесь, на земле, и, может, его душа хоть как-то очистится.

Я молча кивнула. И впервые за долгое время в моей душе шевельнулась жалость.

Как-то утром в начале декабря я сидела в своем кабинете и тщетно пыталась расписать все наши новогодние заказы. Персонала явно не хватало. Хотя Ханако уже работала в полную силу и была задействована по максимуму.

«Н-да, — подумала я, нервно грызя кончик ручки, — нужно еще девушек набирать. А то мы большие прибыли упускаем, особенно в новогодние праздники».

Дверь в этот момент приоткрылась, и заглянула немного испуганная Лиза.

— Танюша, — тихо сказала она, — к тебе помощник прокурора.

— Пусть входит, — ответила я и машинально пригладила волосы.

Лиза скрылась, и почти следом появился Всеволод. Я встала, поздоровалась и пригласила его присесть. Он опустился в кресло, оглядываясь по сторонам. Я позвонила Лизе и попросила принести чай.

— Чем обязана? — спросила я, усаживаясь в кресло напротив него.

— Да вы не волнуйтесь, Татьяна Андреевна, — сказал он, улыбаясь. — Я неофициально. Можете обращаться ко мне по имени. А я как могу?

— Просто Таня, — улыбнулась я.

— Или Аямэ? — тихо уточнил он и заглянул мне в глаза.

«Шила в мешке не утаишь», — подумала я, а вслух сказала:

— Как вам удобнее.

— Дело вот в чем, Танечка, — начал он.

Но в этот момент за дверью послышалась какая-то возня.

— В чем дело? — громко спросила я.

Дверь открылась, и я увидела раздраженную Лизу. Рядом стояла Ханако и пыталась взять у нее поднос. Всеволод даже не повернул головы. Я кивнула Лизе. Она отдала поднос Ханако и покрутила пальцем у виска, выразительно на меня глядя.

— А вот и чай, — спокойно сказала я, наблюдая, как Ханако, изящно изогнувшись, ставит чашки и чайник на столик между нами.

— Прекрасно, — заметил Всеволод и тут только глянул на нее.

— Я больше не нужна? — спросила она, скромно потупив глаза.

— Спасибо, — тихо сказала я, с трудом удержавшись от улыбки.

Ханако вышла, прикрыв за собой дверь.

— Симпатичная девчушка, — заметил Всеволод. — Тоже гейшей работает? А лет-то ей сколько?

— О, не волнуйтесь, уже совершеннолетняя, — ответила я.

Мы выпили чаю, я предложила пирожные, но Всеволод отказался.

— Мы хотели организовать частную вечеринку, — сказал он.

И я тихо вздохнула, чувствуя облегчение.

— Вот решил лично зайти и пригласить прекрасную Аямэ.

— Вы хотите только одну гейшу? — деловым тоном уточнила я.

— Если позволяет возможность, то лучше несколько, — ответил Всеволод. — Но у вас сейчас, наверное, много приглашений?

— Именно в эти дни еще терпимо, но ближе к Новому году нет ни одного свободного часа.

— Это и понятно. Но мы хотели в это воскресенье и за городом. Вы выезжаете?

— Да, конечно, — сказала я. — Договор у Лизы. Можете ознакомиться.

— Прекрасно, — сказал Всеволод.

Я подлила ему чаю.

— Спасибо, Танюша! Необыкновенно вкусный!

— Это зеленый с добавлением мяты, — пояснила я. — От этого такой аромат.

— Да, и еще вот что, — после паузы сказал Всеволод и серьезно посмотрел мне в глаза. — Тут у вас в октябре одно небольшое происшествие приключилось. Парня у вашего агентства избили. Ты помнишь?

Я постаралась взять себя в руки, но невольно покраснела.

— Помню, конечно, — ответила как можно равнодушнее. — А что такое?

— Ты не пугайся, а то вон глазки-то какие напряженные стали! Я сугубо неофициально решил кое-что у тебя выяснить. Понимаешь, какая история. Парень-то этот оказался участником, и весьма активным, секты «Аум Синрикё». Может, слышала о такой?

— Да, конечно, — сухо ответила я.

— И, как я выяснил, ты была в Токио, и не один раз. В первый — именно тогда, когда были газовые атаки в метро. И вдруг один из этой секты оказывается возле твоего агентства в весьма плачевном состоянии.

— Не понимаю, куда вы клоните, Всеволод, — пожала я плечами. — Я к этому не имею никакого отношения. Да, я ездила в Токио. Но только для того, чтобы обучиться искусству гейш и открыть свое дело. Неужели вы думаете, что я могу принимать участие в работе какой-то сомнительной секты? К тому же, насколько я помню, она запрещена в России еще с 1995 года.

— Да я тебе верю, Таня, — задумчиво сказал он.

— Вы просто не понимаете, что такое гейша, — добавила я. — Это особое состояние души и направление ума. И разве может прекрасное и старинное произведение искусства принимать участие в терактах? — улыбнулась я. — А настоящая гейша — это действительно произведение искусства.

— Не волнуйся, я тоже так думаю, — сказал Всеволод. — Поэтому и пришел к тебе сам, а не прислал следователя.

— А что, ведутся какие-то следствия? — осторожно спросила я.

— Не думаю, что раскрою тебе какие-то важные секреты, если скажу, что монахи, или, как они себя называют, «саманы» «Аум», все еще не успокоились. Их лидер Сёко Асахара за решеткой. Но они вынашивают планы освобождения своего учителя.

— Бог ты мой! — воскликнула я. — Но мы-то тут при чем? Это их японские дела!

— В этом-то и дело! У нас деятельность секты не прекратилась, — серьезно сказал Всеволод. — Они ушли в подполье. А ты же знаешь, что игра в партизаны очень любима русским народом. Во Владимирской области, в деревне Ельцы, обнаружено целое поселение монахов «Аум». Они скупили за бесценок дома, участки земли и создали опорную базу под названием «Белый Лотос». И ваш пострадавший принимал самое непосредственное участие в создании этой базы.

— Не знаю, зачем вы мне все это рассказываете, — заметила я после паузы. — Я клянусь, что не имею никакого отношения к этой секте!

— Да, Танюша, извини! — сказал Всеволод и встал. — Надеюсь, что заботы подобного рода никогда не коснутся такой милой прелестной барышни.

Он поцеловал мне руку. Я улыбнулась одними уголками губ, опустив ресницы.

— Типовой договор у Лизы, — проговорила я. — Она вам все объяснит.

Всеволод открыл дверь, потом повернулся и, улыбнувшись, сказал:

— До встречи, прекрасная Аямэ!

Шел я в небесную даль,

Куда, я и сам не знаю.

И увидал наконец:

Меня обмануло облако…

Прикинулось вишней в цвету.

Сайгё

Послесловие

По сообщению токийского еженедельника «Сюкан пост», российское отделение японской секты «Аум Синрикё», деятельность которого была запрещена в апреле 1995 г. решением Останкинского межмуниципального суда, отстроило себе под Москвой опорную базу, зарабатывает деньги за счет операций с недвижимостью и восстанавливает свою инфраструктуру в России и на Украине.

Помимо приобщения россиян к «высоким измерениям» и «духовной энергии Кундалини» секта пыталась вывозить из России технологии производства оружия и боевых отравляющих веществ. Руководил всем «нерелигиозным» на российской территории Хаякава Киекидэ. Именно он встречался с бывшим секретарем Совета безопасности РФ Олегом Лобовым и с неким Муравьевым, работником одного из министерств, которые в течение 1995 г. вели переговоры с «Аум». Лобов и Муравьев создали Российско-японский университет, через который оформляли визы японцам.

По мнению некоторых экспертов, именно из России были тайно вывезены технологии изготовления нервно-паралитического газа зарин. Японцы активно искали выходы на сотрудников комбината под Волгоградом, на котором раньше производили нервно-паралитические вещества, а также посетили несколько научных учреждений в Москве, в частности НИИ-газогидродинамики, где интересовались программным обеспечением, моделированием взрыва и распространением продуктов этого взрыва в виде облака.

Как считают репортеры токийского еженедельника «Сюкан пост», верующие московского отделения «Аум Синрикё» могли быть подопытными кроликами в тайных экспериментах, призванных определить механизм воздействия на психику человека малых концентраций нервно-паралитических газов, в частности зарина. Руководство секты в России неоднократно заявляло, что у ее приверженцев отмечались признаки отравления, и обвиняло в этом неизвестных злодеев, которые с помощью отравляющих веществ хотели уничтожить последователей «Аум». С такими же обвинениями выступали и лидеры секты в Японии. Однако возможно, что под прикрытиями таких заявлений руководство секты могло вести эксперименты с отравляющими веществами как средством воздействия на человеческую психику. Есть данные о том, что в руках российских следственных органов находится так называемый «дневник наблюдений за ядовитыми газами», в котором фиксировались случаи «загадочных выбросов» отравляющих веществ в опорных пунктах секты в Москве. Причем этот «дневник» заполнялся именно до марта 1995 г., то есть до заринового теракта в токийском метро.

По сведениям, которые ИТАР-ТАСС получило от связанных со следственными органами источников в Токио, на данный момент ядро нелегально действующей в России и на Украине «Аум Синрикё» составляют четыре законспирированные группы, в которые входят около двухсот адептов, порвавших со своими семьями и скованных жесткой дисциплиной; секта имеет тайный «монастырь» в Симферополе, объекты в Киеве и Харькове.

Хорошо организованная группа сектантов сохранилась и в самой Москве. Она состоит из тех же людей, которые входили в секту до разгона «Аум». Именно московский костяк занимается сайтами Интернета. Аумовцы уже зарегистрировали в столице фирму по продаже недвижимости, по торговле фильтрами для воды и несколько других. Предприятия созданы на деньги «Аум», перетекшие в Россию из Японии.

По материалам газеты «Известия»

от 11, 18, 24 февраля и 2 марта 2000 г.

ИТАР-ТАСС от 25, 27 февраля 2000 г.

«Алеф», организация — наследник «Аум Синрикё», пересмотрела ряд своих религиозных доктрин, так, ряд религиозных текстов, которые, по утверждениям японских правоохранительных органов, «оправдывали убийства», были изъяты из обращения, принесла извинения по поводу совершенного семьям жертв и основала специальный компенсационный фонд для выплат пострадавшим в инцидентах, связанных с деятельностью «Аум Синрикё». Руководителем группы в настоящее время является Фумихиро Дзёю.

Попытки сгладить противостояние с обществом не принесло Дзёю заметных дивидендов. Согласно заявлениям правительственных чиновников и негативным реакциям прессы «Алеф» по-прежнему воспринимается обществом как угроза. Инициированные Дзёю внутренние дебаты по поводу будущего «Алеф» в итоге привели группу к расколу на две противоборствующие фракции к концу 2005 года (согласно отчету PSIA, японской службы внутренней безопасности, осуществляющей наблюдение за «Алеф» в соответствии с особым антиаумовским законом, принятым японским парламентом в 1999 году). Тогда как «фундаменталистская» фракция желает сохранить группу, насколько возможно близкую к формату, существовавшему до 1995 года, Дзёю и его фракция «реформаторов» выступают за более мягкий курс, направленный на смягчение социальных трений и реинтеграцию последователей «Алеф» в окружающий их социум.

Летом 2006 года противоборствующие фракции разделились. Дзёю с группой сторонников (среди которых значительное число людей, ранее занимавших руководящие должности в «Аум Синрикё») переместились в отдельное здание. По словам самого Дзёю, многие из его сторонников пока не объявили о своей поддержке публично и временно остаются с группой его противников.

На волне арестов последователей «Аум Синрикё» японские девушки-тинейджеры нашли себе нового секс-символа: Дзёю Фумихиро, «министра информации» этой секты. Не имея ни малейшего интереса к «Аум», духовным опытам или Будде, они сходят с ума по Дзёю только потому, что он «сердцеед», как об этом цинично пишет пресса…

ru.wikipedia.org/wiki

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ольга Лазорева
Возвращение русской гейши

Предисловие

Свиток первый Поникшая плеть плюща

Свиток второй Ручеек, бегущий меж камней

Свиток третий Колокольчик, раскрывшийся к солнцу

Свиток четвертый Солнечный корень

Свиток пятый Сияющий свет в долине конопли

Свиток шестой Отражения цветов в зеркалах

Свиток седьмой Бабочка над мостом снов

Свиток восьмой Жгучее жало жалости

Послесловие