Мелвин Брэгг

Приключения английского языка

Переводчики Наталья Мацкевич, Андрей Гришин

Редактор Тамара Казакова

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры М. Миловидова, С. Мозалёва

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайнер обложки О. Белорус

© Melvyn Bragg, 2003

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2016

Издано по лицензии Sheil Land Associates и Synopsis Literary Agency

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Посвящается моим хорошим друзьям Грегу и Сью

Предисловие к русскому изданию

Русская литература несказанно обогатила меня и многих моих друзей. Я всерьез обратился к ней примерно лет в семнадцать. Начал с пьес Чехова, потом перешел к Толстому, Пушкину, Достоевскому, Гоголю и другим классикам, а также к авторам XX столетия. Я читал эти книги в английских переводах и глубоко благодарен тем людям, которые взяли на себя этот труд.

Вот почему перевод этой книги на русский язык – большая честь для меня, и меня радует, что этот рассказ о становлении английского языка во всей его многоликости и разнообразии кому-то поможет лучше понять его. Впрочем, я уверен, что по богатой истории, выразительности и многогранности русский язык нисколько не уступает английскому, а в чем-то даже и превосходит его – благодаря взаимодействию с множеством других языков и диалектов и на таком огромном пространстве!

Но эта повесть написана на английском языке об английском языке.

Она берет свое начало около двадцати лет назад, когда я подготовил для радио Би-би-си получасовую программу о языке моих детских лет, сильно отличавшемся от нормативного английского языка того времени, можно даже сказать, имевшем с ним очень мало общего. Не то чтобы это был совсем иной язык, как, допустим, валлийский или гэльский, но ничуть не более понятный для «образованных». Не менее примечательно и то, что еще пятьдесят – шестьдесят лет назад язык моего детства воспринимался высокообразованными людьми как грубое просторечие, не заслуживающее высокого звания английского языка.

Однако обратившись к речи далеких школьных лет, я обнаружил, что пренебрежительное отношение к ней со стороны «образованных» было, по большей части, ошибочным или предвзятым. Многие из тех слов имели почтенную и древнюю родословную. Часть из них пришла в страну в V веке вместе с нашествием германских племен с севера нынешней Голландии. Другие имеют еще более древние, кельтские корни. Много слов появилось во времена великого вторжения викингов в VIII и IX веках. Кроме того, в моем родном городе языковая обстановка складывалась еще причудливее. Зимой там располагались таборами цыгане, чей язык включал много слов санскритского происхождения, пришедших из прародины цыган – Индии. Сюда же следует добавить слова из лексикона опубликованной в 1611 году Библии короля Якова, знакомой каждому жителю нашего небольшого городка, где на 5000 человек населения имелось двенадцать церквей разных конфессий. Прибавьте сюда еще и наследие французов-нормандцев, завоевавших Англию в 1066 году, и вы получите чрезвычайно сложное «переплетение словес».

Мы, чумазые оборвыши из простых рабочих семей – в особенности мальчишки! – сами того не подозревая, представляли собой ходячие лингвистические энциклопедии. В 1940-е годы нашу речь вообще никто не удостаивал внимания. Одной из причин было все еще сохранявшееся сословное деление общества, согласно которому человек низкого происхождения или уровня доходов не обладает развитым умом и не способен к пониманию высоких материй. Была и другая причина: мы не просто употребляли забытые или отвергнутые «образованными» слова, но и произносили их с сильнейшим акцентом. Вообще-то мы были твердо убеждены: люди из «высшего общества» и не должны понимать нас! Наш язык был нашей собственностью, и те, кто не владел им и презирал его, не имел права понимать его и истолковывать.

За получасовой программой на радио Би-би-си последовал цикл из двадцати пяти передач, где рассматривались различные диалекты и говоры английского языка за 1500 лет. Эти передачи так заинтересовали слушателей, что их повторяли трижды – случай для Би-би-си, по-моему, уникальный. После этого я подготовил для телевидения цикл из восьми передач под общим названием «Приключения английского языка» и в конце концов, окруженный кипами собранных материалов, казалось, готовых в любой момент обрушиться и похоронить меня, решил написать на их основе книгу.

В этой книге два героя – сама Британия и ее язык. Язык отражает ее характер, выявляет или скрывает ее особенности, и именно в языке страны в наибольшей степени выражается ее сущность.

Однако я с самого начала, учитывая собственный опыт, знал, что имею дело не с одним-единственным языком. Когда я одиннадцати лет от роду поступил в классическую гимназию, где от нас требовали, чтобы мы говорили на благопристойном английском языке, используя нормативное произношение (как это было принято называть), я пересек границу двух сословий и в результате говорил на двух языках. Один был предназначен для дома и улицы, второй – для школы, моего собственного литературного творчества, а затем для университета и для Лондона, где я работал на Би-би-си.

Владение этими двумя языками, выросшими из одного корня, оказалось чрезвычайно полезным, когда я задумал разобрать, а затем сложить воедино жизнь английского языка за 1500 лет. Попытавшись понять, каким образом диалект одного из мелких германских племен, на котором в V веке говорили от силы 100 000 жителей Британии, за полтора тысячелетия превратился в язык, на котором устно и письменно общаются свыше 2 млрд человек по всему миру, я пришел к двоякому объяснению.

У этого превращения есть любопытная особенность: исходные диалекты английского языка до сих пор хорошо сохраняются в городах и весях и передаются не менее успешно, чем язык литературный, «цивилизованный». Скажем, в Вест-Индии существует множество «английских» диалектов, образовавшихся путем скрещивания с другими языками, занесенными туда в свое время. Но эти креольские диалекты очень мало отличаются от того сельского диалекта в самой Англии, на котором писали свои стихи Т. Харди и Д. Лоуренс.

Кроме того, существует и другой английский язык (точнее, английские языки), язык улиц – нечто вроде местного наречия. Свое наречие есть и в Чикаго (Северная Америка), и в Сиднее (Австралия), и в Ньюкасле (Англия), и во многих других местах.

Да и сам литературный английский язык тоже постоянно совершенствуется, причем не только там, где он является основным средством общения – в Англии, в Америке, Австралии и Канаде, – но также, например, в Индии, где многие писатели, от Нараяна до Рушди, пользуясь английским языком, придают ему богатый колорит при помощи ритмики и слов из различных языков Индии. В целом развитие английского языка происходит в двух направлениях. Иногда уличный язык подхватывает новые слова, приходящие из английского языка, но не чурается и заимствований из других источников, и чаще всего это происходит на стыке двух культур. В этом можно убедиться как в Лондоне, так и едва ли не во всех уголках мира.

Существует еще и «авторизованный» английский язык, который, если можно так выразиться, обитает в «Оксфордском английском словаре». Прежде чем слово с улицы, или поля, или необжитых пустошей, или из глухих лесов попадет в этот великий лексический канон, чтобы остаться там до тех пор, покуда бумага не истлеет, должно пройти немало лет, накопиться множество примеров его употребления. Каждое издание словаря фиксирует очередной шаг, сделанный языком в своем развитии.

Полагаю, именно динамическому активному взаимодействию этих источников английский язык в значительной степени обязан феерическим успехом своего распространения по миру.

Есть, конечно, более очевидные и приземленные объяснения. Во-первых, существование Британской, а затем и американской империй, которые разнесли английский язык по земному шару. Протестантские миссионеры, ведомые верой в силу Слова, с Библией короля Якова в руках проникли во все закоулки мира, и писатели многих стран восприняли английский как второй язык, вполне пригодный для выражения их мыслей и опыта. Достаточно назвать в качестве примера писателя-мариниста Джозефа Конрада, родившегося и выросшего в Польше.

Ураган языкотворческих традиций в нашей стране бушует вовсю и по сей день. Говорят, что в Лондоне можно услышать речь на всех языках, какие только существуют в мире (впрочем, я сомневаюсь, что здесь так уж легко встретиться с представителями племен, затерянных в глубинах джунглей Амазонки или кочующих по заполярной Арктике). Тем не менее здесь бурлит водоворот слов и понятий. Стоит мне пройтись по трем-четырем улицам близ Сохо, в центре Лондона, где находится мой офис, ухо различает не только звуки нескольких языков, но и смесь языков, искусно добавленных, как фрукты в салат, в некий новый английский язык, что, вне всякого сомнения, стимулирует развитие английского языка.

Я глубоко признателен Наталье Мацкевич, которая взяла на себя чрезвычайно трудную – с учетом огромного количества использованных источников и колоссального объема лексического материала – задачу перевода этой книги. Мне очень приятно сознавать, что, испытав благотворное влияние переводов с русского, я получил возможность познакомить вас с жизнью моего родного языка.

Предисловие

Путь превращения нескольких локальных племенных германских диалектов, на которых общались всего 150 000 человек, в язык международного общения для 1,5 млрд человек представляет собой захватывающее приключение. Историю превращения мы и поведаем на страницах этой книги. Английский язык зародился около 1500 лет назад. Его первым домом стала Англия.

С самого начала его окружали соперники, опасности и угрозы: он избежал вымирания и пережил попытку удушения; он отважно противостоял грабежу, использовал и упускал возможности; вел и ведет счет достижениям и потерям. Ожесточенные битвы за слова решали, какому наречию победить. Но все же английский язык обладал и обладает величайшими сокровищами: шедеврами литературы, устойчивым строем, и в наши дни обеспечивающими всему миру возможность общаться.

Эта книга о том, с чего начинался и как успешно развивался английский язык. Здесь рассказывается о словах, с помощью которых мы описываем жизнь, мыслим, слагаем песни и ведем беседы. О словах, посредством которых развивается наше воображение и представление о самих себе. Конечно, язык существует для многочисленных пользователей только в устной, мысленной и письменной форме, однако мне представляется, что он живет собственной жизнью и обладает собственным характером. Профессиональные лингвисты могут оспорить подобное утверждение, однако некоторые историки порой утверждают, что Англия живет собственной жизнью, так почему бы автору этой книги тоже не рассматривать наш язык как живой организм.

У людей нет достоверных сведений о времени зарождения человеческого языка. 100 000 лет назад? Или позже? Возможно, он начался со знаков и сигналов, с мимики и жестов, многими из которых человечество пользуется и по сей день. Мы знаем, о чем «говорит» выражение лица. Мы понимаем язык тела, а наши выкрики страха или восторга едва ли отличаются от тех, что издавал Homo sapiens 100 000 лет назад. Потом язык начал развиваться. Нам не дано узнать, кто первым заложил основы. Стивен Пинкер и другие исследователи полагают, что способность к языку – языковой инстинкт – присущи Homo sapiens с рождения. Оставалось только найти способы и возможности, чтобы превратить этот инстинкт в слова.

Но кто же создал первые слова? Кто в наши дни создает новые слова? Известно, что из-под пера Шекспира вышло по крайней мере 2000 новых слов, но большинство слов порождается народом. Какой-нибудь американский первопроходец вроде Дэви Крокетта способен к словотворчеству не меньше главы колледжа в Кембридже.

Первые слова придумали те, кто возделывал землю и за века близости к природе освоил ее вдоль и поперек. Скорее всего, именно они в силу необходимости давали названия увиденному, в первую очередь – предметам обихода и животным, которые представляли для них опасность или источник пищи. Присвоение имен можно считать наиболее демократическим общественным процессом за всю историю человечества. Язык – величайшее достижение культуры, и английский язык, на мой взгляд, является одним из наиболее значительных вкладов нашей родины в мировую культуру.

Несколько лет назад я подготовил для радио Би-би-си 25 выпусков передачи The Routes of English («Пути английского языка»), общей отправной точкой которых стало изменение и развитие английского языка. Моей собственной отправной точкой можно считать детство: тогда я с заметным акцентом говорил на диалекте, основанном на древнескандинавских источниках; чтобы учиться в классической гимназии, мне пришлось освоить нормативный английский язык, широко известный как речь дикторов Би-би-си. В моем говоре также присутствовали отголоски цыганского языка, и сам диалект был прочно связан с миром сельского хозяйства, расположенным вне городских стен.

При этом я давно хотел создать еще один цикл передач, посвященный истории английского языка, чтобы в них история, которую я изучал в университете, воссоединилась с английским, который я изучал до, во время и после университетского курса. Канал ITV мое предложение утвердил, и так появилась постоянная программа. Эта книга раскрывает материал гораздо полнее, чем передачи, но придерживается того же принципа, который я предпочел изначально, то есть представляет собой повествование о приключениях.

Я не профессиональный языковед, но мне во многом помогли ученые, которым я отдаю должное в этой книге. В нашей стране во многих областях знаний существует традиция допустимого любительства: многие врачи были биологами и орнитологами; аристократы – физиками, зоологами и историками; много замечательных эрудитов было среди лиц духовного звания… Поэтому смею надеяться, что и меня примут в ряды таких любителей.

Вследствие любительского статуса, несмотря на проведенные мной тщательные исследования, данную книгу нельзя отнести к разряду академических: она рассчитана на широкого читателя. В частности, порой приходилось принимать нелегкие решения о написании отдельных слов, которое столь часто коренным образом менялось со временем: я сохранял изначальное написание там, где это имело решающее значение для сюжета, однако склонялся к более современному написанию там, где, по моему мнению, доводы и примеры более ярко и убедительно звучали именно в современном варианте.

«Саксонско-латинско-датско-нормандский наш язык» – так выглядит известное высказывание Даниеля Дефо об английском языке. В наши дни ему пришлось бы упомянуть еще несколько источников: индийский, вест-индский, всемирно-технический и особенно американский. Американское влияние на английский язык было и остается чрезвычайно важным, и можно считать счастливым стечением обстоятельств нашего приключения то, что именно английский язык (а на его месте мог оказаться французский, испанский или немецкий) был принят в этой новой стране – локомотиве современного мира. Америка привнесла немало слов в сокровищницу языка, хотя при этом ее язык, как и язык Британской империи, преемницей которой она стала, тоже понес свои потери, о каковых говорится и в нашей книге.

Книга приглашает вас совершить путешествие сквозь время и пространство – из Фрисландии V века в Сингапур наших дней, из Уэссекса времен короля Альфреда на Дикий Запад Баффало Билла, с равнин Индии в монастыри Святого острова Линдисфарна, из Вестминстерского дворца к носителям африканского языка гулла (или оромо), живущим в южных штатах США. Вместе с главным героем мы будем возвращаться в прошлое, черпая из латыни, греческого, древнееврейского и санскрита, а попутно позаимствуем кое-что из французского, итальянского, арабского, китайского и многих других языков. Английский язык до сих пор пользуется основным словарным запасом первых завоевателей, но добавил к нему множество новых слов и понятий, подобно тому как возводят башни из кубиков. Благодаря ему наши чувства и мысли расходятся по всей планете. Наш герой и по сей день, где бы ни оказался, снова и снова без устали создает новые «английские языки».

1. Общий язык

С чего же все началось? Как современный английский язык, которым пользуются более миллиарда человек, впервые обрел голос? Где и когда начал он приобретать знакомые нам формы, привычное звучание? Как он, выходец из отдаленного, неправдоподобно малого местечка на карте мира, достиг столь головокружительного успеха?

Если говорить об Англии, язык, ставший впоследствии английским, в V веке привезли на остров из-за моря воинственные германские племена. Приглашенные в качестве наемников для укрепления того, что осталось после распада Римской империи, они задержались, чтобы урвать свою долю добычи, а затем пустили здесь корни. Как утверждали захватчики в своих хвастливых летописях в записи за 449 год, местные народы, кельты или бритты, были «никчемными», а «плодородная земля» притягательна. Запись могла быть сделана и позже, но суть остается та же: это было место изобилия. Англосаксонский историк Беда Достопочтенный в письме к римскому консулу Аэцию отмечает «стоны бриттов», страдающих от притеснений со стороны германских племен: «Варвары теснят нас к морю, море отталкивает обратно к варварам; между этими двумя смертями приходится нам выбирать: либо утонуть, либо быть убитыми».

Какой яркий образ! Английский язык прибывает на место действия, подобно адской фурии, привезенной на тихие берега заброшенного имперского аванпоста бесстрашными и воинственными язычниками, бороздящими китовый путь на своих «морских скакунах». На протяжении 1500 лет жизненность этого образа, рисующего распространение английского языка по миру (порой его приход сопровождался поистине варварским насилием), неоднократно подтверждалась действительностью. Эта грандиозная колонизация стала со временем одной из наиболее примечательных особенностей языка.

Но было в этой истории и другое. Многие пришельцы явились на эти берега с миром, как крестьяне в поисках лучшей доли; они обрели здесь дом и относительное спокойствие, сменили уныние и холод приморских равнин материка на богатство пастбищ. Благодаря этим поселенцам семя английского языка попало в плодородную почву. Способность глубоко укореняться на чужой земле стала другой сильной стороной английского языка.

А еще были многочисленные племена или крошечные королевства – одно время их насчитывалась целая дюжина, – которые в разное время появлялись на сцене и отличались по силе и численности: преимущественно саксы, англы и юты, разрозненные группы, говорившие на разных диалектах. Они понимали речь соседей, но нередко враждовали с ними. Эта ситуация тоже стала частью общей истории, проявившись не только в местных диалектах на родине, но и во множестве разновидностей языка за ее пределами.

Несмотря на «стоны бриттов», без боя они не сдавались. Борьба с британскими кельтами продолжалась более ста лет; оборонительные, преимущественно арьергардные бои, подарившие британцам величайшего мифологического героя, Артура, все же увенчались успехом: кельтский язык, находившийся под угрозой исчезновения под натиском германских племен, удалось спасти; он сохранился в неприкосновенности в Уэльсе, в Корнуолле, на севере Шотландии, в гэльском языке. И это тоже часть нашего приключения: язык, как ненасытное существо, требовал все больше и больше подданных, то теряя, то приобретая.

Английскому языку понадобилось два-три столетия, чтобы стать чем-то большим, чем первый среди равных. С самого рождения он закалялся в сражениях, осваивая тактики и стратегии выживания и захвата. Когда прибыли первые племена, нельзя было предугадать, чей диалект станет господствующим и станет ли вообще. Из-за неорганизованности территории, большинство населения которой было носителями кельтского, порой слегка приправленного латынью, английский становился общим языком лишь постепенно; особенно много времени заняло его распространение там, где племена жестко оберегали свою независимость и сохраняли контроль над территорией. Тут имели место удача, хитрость и еще истоки наиболее изощренного и беспощадного свойства английского языка – способности поглощать другие языки.

Если отправиться в нидерландскую промышленную провинцию Фрисландию на Северном море, там можно услышать речь, которую специалисты считают по произношению наиболее близкой к праязыку современных англичан. Вот где остро ощущается ограниченность печатного слова по сравнению с радио и телевидением, где уши уловят и поймут слова, которые глаза воспримут как чужеродные! Глаза боятся, а уши, так сказать, понимают. Если, не зная языка, послушать местного синоптика Пита Паулюсмана, сообщающего, что En as we dan Maart noch even besjoche, Maart hawwe we toch in oantal dajan om de froast en friezen diet it toch sa'n njoggen dagen dat foaral oan'e grun, и выхватить из его речи такие слова, как trije (ср. англ. three, три) и fjour (four, четыре), froast (frost, мороз) и frieze (freeze, замерзать), mist (туман) и blau (blue, голубой), мы можем что-то уловить, будто эхо, но общий смысл все еще ускользает. Если же в момент произношения слов одновременно читать их с экрана, скоро некоторые из них становятся знакомыми. Стоит вслушаться внимательнее, и мы совершим путешествие во времени к языку предков. Если бы норманны не завоевали Англию, англичане тоже говорили бы в наши дни не Also there's a chance of mist, and then tomorrow quite a bit of sun, blue in the sky (возможен также туман, а затем завтра будет довольно солнечно, небо ясное, безоблачное), а En fierders, de kais op mist. En dan moarn, en dan mei flink wat sinne, blau yn'e loft en dat betsjut dat.

Если походить по фризскому острову Терсхеллинг, можно услышать слова, настолько близкие по звучанию и написанию к английскому, что сомнений не остается: фризский язык послужил предком английскому. В магазинах нам попадется laam (lamb, баранина), goes (goose, гусь), buter (butter, масло), brea (bread, хлеб), tsiis (cheese, сыр); на улицах – see (sea, море), stoarm (storm, шторм), boat (лодка), rein (rain, дождь) и snie (snow, снег), а в домах – miel (meal, пища) и sliepe (sleep, сон, спать). Даже целые фразы, подслушанные где-нибудь на улице, из которых вы не могли бы перевести ни единого слова, кажутся на удивление знакомыми. Полагаю, для многих носителей английского языка за пределами Великобритании звучание этих слов было бы не более понятным, чем один из современных диалектов Англии – джорди, устойчивостью которого гордятся уроженцы Ньюкасла. Эту речь воспринимаешь как родню, которую просто обязан понимать.

Но где истоки фризского языка?

В 1786 году сэр Уильям Джонс, британский судья, филолог-любитель и основатель сравнительно-исторического языкознания, на службе в Индии после тщательного исследования санскрита, существовавшего по меньшей мере с 2000 года до н. э. в ведических гимнах, писал: «И готский, и кельтский языки, хотя и смешанные с совершенно различными наречиями, имели то же происхождение, что и санскрит».

И он был прав. Праиндоевропейский язык – наш общий предок, и санскрит, без сомнения, один из древнейших засвидетельствованных членов языковой семьи, из которой вышли языки европейские (за исключением баскского, эстонского, финского и венгерского) и многие азиатские. Санскрит был флективным языком, в котором доминировало словоизменение при помощи флексий, указывавших на грамматические функции имен существительных (с помощью падежа и числа) и глаголов (с помощью лица, времени и наклонения). Германская группа, подобно кельтской и греческой, образовала подгруппу западной индоевропейской семьи и далее разделилась на три группы: восточную (не сохранившуюся до наших дней), северную (скандинавские языки, в том числе древнеисландский) и западную (нидерландский, немецкий, английский и фризский, причем последний является наиболее близким родственником древнеанглийского).

Сходство некоторых элементов в этих языках поразительно: в санскрите слово, обозначающее отца, – pitar, в греческом и латыни – pater, в немецком – Vater, в английском – father. Брат по-английски – brother, по-нидерландски – breeder, по-немецки – Bruder, на санскрите – bhratar. Мало существует более наглядных примеров распространения и движения языка и взаимосвязей народов.

Значит, откуда-то с равнин Индии более 4000 лет назад началось странствие языка, который впоследствии стал английским. Ему предстояло продвигаться все время на запад, к краю Евразии, в Англию, затем в Америку и далее через Тихий океан, где его встретили освоившие восточно-азиатский регион вплоть до Дальнего Востока британские торговцы. Таким образом круг замкнулся.

По утверждению Беды Достопочтенного, писавшего в начале VIII века, Эссекс, Суссекс и Уэссекс были основаны саксами; Восточная Англия, Мерсия и Нортумбрия – англами; юты заняли Кент и остров Уайт. Порой они бывали беспощадными. Истории известны случаи, когда захватчики убивали без разбору мужчин, женщин и детей. Такая участь постигла, например, обитателей замка Певенси – древнеримской крепости, в которой нашли убежище кельты. То же происходило на территории, ставшей впоследствии Англией, и с кельтским языком в период с 500 года до приблизительно 750 года.

Кельтский язык, язык достойной восхищения цивилизации, почти не оставил следа в английском, несмотря на то что на нем еще до германского завоевания говорило подавляющее большинство населения. Было подсчитано, что язык-завоеватель заимствовал из него не более двух дюжин слов. Это в основном слова, описывающие особенности ландшафта. К примеру, в гористом Озерном крае, где проживает автор этой книги, холм или его вершину до сих пор называют tor и pen, что сохранилось в наименованиях местных деревушек и городов, таких как Торпенхау и Пенрит; название Фрайерс Крэг (Friar's Crag), что в Кесвике, месте основания Национального треста, организации по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест, донесло до наших дней слово crag; есть еще luh или lough, обозначающие озеро или бухту. Среди других ярких примеров несколько рек – Темза, Дон, Эск, Уай и Эйвон (от валлийского afon – река); кроме того, кельтские названия носят два значимых английских города – Дувр и Лондон.

Почему же так мало кельтских слов проникло в язык, которому суждено было вырасти под знаком проникновения и поглощения?

Возможно, одна из причин кроется в том, что завоеватели презирали покоренных ими туземцев. Они называли кельтов Wealas, что позднее стало Welsh – валлийцы или уэльсцы, а 1500 лет назад означало рабов или чужеземцев, в каковых кельты и превратились в собственной стране. Кроме того, кельты со своим языком населили другие территории, среди которых в первую очередь следует упомянуть Уэльс, а также Корнуолл, Бретань и гэльские земли, где они бережно и ревниво хранили родной язык, уделяя особое внимание культурной преемственности. Рискну предположить, что в поисках самого себя могучий голос английского языка, отделенного морским простором от своих корней и обретшего новый дом, стремился охватить все пространство, на которое претендовал. Покуда английский язык рос и креп, участью остальных стало жестокое истребление: прежде чем обрести уверенность, достаточную, чтобы воспринимать новые слова, ему требовалось собственное место под солнцем. Захватчики поначалу вполне довольствовались словарным запасом собственного языка и укрепляли его позиции на новой земле.

Аналогичная участь постигла римское наследие, хотя захватчики и позаимствовали некоторые слова из речи кельтов. Римляне находились в Англии с 43 года до н. э. по 410 год н. э., и многие кельтские бритты использовали в речи или знали отдельные латинские слова. Однако латинское влияние на английский язык захватчиков в первые полторы сотни лет было малозначительным – не более двух сотен слов: planta (plant, растение), win (wine, вино), catte (cat, кот), cetel (kettle, чайник), candel (candle, свеча), ancor (anchor, якорь), cest (chest, ящик), forca (fork, вилка); несколько слов из строительства: weall (wall, стена), ceaster (camp, лагерь), straet (road, дорога), mortere (mortar, цементный строительный раствор), epistula (letter, письмо), rosa (rose, роза). Латинское влияние возродилось позднее с введением христианства, но англы, саксы и юты, подобно кельтам, перенимали от других очень немногое. Возможно, они отвергли римлян потому, что не хотели склонить головы перед языком, а вместе с ним и перед народом, который исторически притязал на превосходство. Подобно тому как местные народы – кельты – были порабощены, а их язык отвергнут, остатки империи были решительно отвергнуты заодно с ее знаменитыми и ставшими классикой изречениями. Заимствования составляли менее 3 % словарного состава древнеанглийского языка. Захватчики придерживались этого принципа так же строго, как их потомки-пуритане, которые тысячу лет спустя отправились в Америку.

Хотя пуристы и утверждают, что английский язык не существовал по-настоящему до конца IX века, до Альфреда Великого, но вряд ли стоит сомневаться в том, что по мере все возрастающего укрепления и объединения своих многочисленных вариантов один из его ранних диалектов оформился позднее в общий язык.

Это хорошо заметно в английской топонимике: в суффиксе современных географических названий -ing, означающем происхождение, отчество и окружающем англичан повсюду: Илинг, Доркинг (от ing – луг), Уэртинг, Рединг, Гастингс; в -ton, означающем огражденный участок, городок или деревню, как, например, в Уигтоне, где родился автор этой книги, а также Уилтоне, Тонтоне, Бридлингтоне, Аштоне, Бертоне, Кредитоне, Лутоне; в -ham, означающем ферму – Бирмингем, Чиппенхем, Грантем, Фулхэм, Тоттенхем, Ноттингем. Примеров сотни. Это были прямолинейные территориальные притязания. Язык словно говорил: «Это наша земля, мы владеем ей и сами решаем, как она будет называться».

А потом наступило время кропотливого труда: закладывались основы английского языка, которые стойко держатся и по сей день.

Наша обиходная речь до сих пор основана на древнеанглийском пласте лексики. К этому пласту относятся такие распространенные слова, как английские быть, вы, человек, сын, дочь, друг, дом, питье (пить), здесь, там, определенный артикль the, в, на, у, от, прийти и идти, овца и пастух, вол, земля, лошадь, почва, плуг (пахать), свинья, мышь, собака, лес, поле, работа, глаза, уши, рот, нос (нюх), бульон, рыба, дичь, сельдь, любовь, жажда, нравиться, петь, веселье, радость, смех, ночь, день, солнце, слово – как говорится, come hell or high water (хоть ад, хоть потоп, то есть лексика на все случаи жизни). Эти слова – основа языка. Носитель современного английского может вести умные беседы, пользуясь древнеанглийским лексиконом, и лишь изредка отклоняться от него. Почти все слова из сотни самых популярных английских слов со всего мира, где бы на нем ни говорили, берут начало в древнеанглийском. Есть еще три слова из древнеисландского (they, their, them – они, их, им), а первое слово французского происхождения – номер (в списке оно значится под номером 76).

Вот эта сотня: 1) определенный артикль the; 2) служебное слово of; 3) and, и; 4) неопределенный артикль a; 5) to, к; 6) in, в; 7) is, быть (3 л., ед. ч.); 8) you, вы; 9) that, что, то; 10) it, оно; 11) he, он; 12) was, быть (пр. вр.); 13) for, для; 14) on, на; 15) are, быть (мн. ч.); 16) as, как; 17) with, с; 18) his, его; 19) they, они; 20) I, я; 21) at, в, к; 22) be, быть; 23) this, это (т); 24) have, иметь; 25) from, из, от; 26) or, или; 27) one, один; 28) had, иметь (пр. вр.); 29) by, к, кем; 30) word, слово; 31) but, но; 32) not, не; 33) what, что; 34) all, все; 35) were, быть (пр. вр., мн. ч.); 36) we, мы; 37) when, когда; 38) your, ваш; 39) can, мочь; 40) said, сказать (пр. вр.); 41) there, там; 42) use, использование, использовать; 43) неопределенный артикль an; 44) each, каждый; 45) which, который; 46) she, она; 47) do, делать, вспомогательный глагол; 48) how, как; 49) their, их; 50) if, если; 51) will, быть (буд. вр.); 52) up, служебное слово, вверх; 53) other, другой; 54) about, о; 55) out, служебное слово, вне; 56) many, много; 57) then, тогда; 58) them, им; 59) these, эти; 60) so, так; 61) some, несколько; 62) her, ей, ее; 63) would, бы; 64) make, делать; 65) like, нравиться, как; 66) him, ему, его; 67) into, внутрь; 68) time, время; 69) has, иметь (3 л.); 70) look, смотреть; 71) two, два; 72) more, более; 73) write, писать; 74) go, идти; 75) see, видеть; 76) number, номер; 77) no, нет; 78) way, путь; 79) could, мог, модальный глагол; 80) people, люди, народ; 81) my, мой; 82) than, чем; 83) first, первый; 84) water, вода; 85) been, быть (3 форма глагола); 86) call, звать, звонок; 87) who, кто; 88) oil, масло; 89) its, его (ср. р.); 90) now, сейчас; 91) find, найти; 92) long, длинный; 93) down, служебное слово, вниз; 94) day, день; 95) did, делать, вспомогательный глагол (пр. вр.); 96) get, получать; 97) come, приходить; 98) made, сделанный; 99) may, мочь, возможно; 100) part, часть.

Английский язык также внедрился в семью, дружбу, землю, верность, войну, числа, удовольствие, празднование, животных, хлеб жизни и соль земли. Этот могучий и стойкий язык стал достойной основой удивительных памятников науки и литературы, сюрреалистических анекдотов и песен – величественных и сентиментальных.

Оглядываясь назад и зная последствия, начинаешь явственно ощущать: язык ведал, что творит; он строил себя медленно, но на века; он испытывал себя в соперничестве племен, подобно тому как в последующие столетия его испытывали сражавшиеся друг с другом народы; он готовился к борьбе и был готов на все, создавая собственный образ. При всей своей несомненной примитивности и сравнительно скудном словарном запасе – письменно зарегистрировано 25 000 слов в сравнении с сегодняшними сотнями тысяч – он был способен достичь величия.

«Мы будем сражаться на берегу, – говорил Черчилль в 1940 году, – мы будем сражаться на посадочных площадках, мы будем сражаться в полях и на улицах, мы будем сражаться в горах, мы никогда не сдадимся». Здесь только слово «сдаваться» не древнеанглийское. Это уже само по себе значимо.

Затем вернулся Рим, но не с мечом, а с крестом. В 597 году в Кент прибыл Августин, посланец священного Рима, которого папа Григорий I наделил всеми возможными полномочиями. Папу поразила внешность светловолосых мальчиков-рабов («не англы, а ангелы», – якобы изрек папа). А в 635 году на север Англии из Ионского монастыря прибыл епископ Айдан, исполненный апостольского рвения и свирепой воинственности ирландской кельтской церкви. Эти исторические лица и их последователи подпитывали растущий английский язык церковной латынью – в отдаленных монастырях, в закрытых орденах, на сокровенных службах и в самозабвенной набожности, не боясь угроз и невзирая на препятствия. Постепенно английский язык (полагаю, отчасти потому, что мог контролировать низовое звено церковного сословия) вобрал в себя латынь, второй классический язык древнего мира, а тот контрабандой провел с собой греческий. Поглощающая способность английского языка и его тяготение к многослойности начались с заимствованных слов.

Эти слова поначалу украдкой просачивались к бдительным язычникам с периферии. Появились ангел, месса, епископ, а с ними алтарь, собор, аббатиса, монах, монахиня и стих. С латынью проник греческий и поделился такими словами, как пожертвования, псалмы, апостол, папа и школа. Что не менее важно, уже существующие в древнеанглийском термины обогащались новыми значениями, обретая второе дыхание. Это, например, такие слова, как heaven и hell, которые сейчас обозначают рай и ад; или Halig Gast (святой дух), Domesday (судный день). Легендарная языческая богиня Эостре дала свое имя самому важному христианскому празднику – Пасхе. Благодаря христианству в английскую литературу впервые, как гласит история, вошел обычный человек – пастух по имени Кедмон, который, следуя вере, без специального обучения, сочинил на английском языке вот такой гимн:

Nu scylun hergan hefaenricaes uard metudaes maecti end his modgidanc…

В переводе на современный английский:

Now we shall praise the Keeper of the Heavenly Kingdom, The power of the Lord of Destiny, and his imagination…

(Ныне мы восславим Хранителя Царства Небесного, / Творца мощь и Его замыслы…)

Это нортумбрийский вариант из рукописи VIII века. Здесь важны не только и не столько сами его слова: важно то, что через слова передается вера – новая для большинства англов, саксов и ютов, в смешении которых и рождался язык, – и идеи, в ней заложенные. Идея воскрешения, жизни после смерти уже существовала в том или ином виде в германской культуре, а вот рай и ад были понятиями иного порядка, как и святые, ангелы, грех, и в особенности кроткий Спаситель и невоинственный Бог. Такова была интеллектуальная сложность Римско-католической церкви, ее зачастую запутанный и мучительный взгляд на материальный мир. Слово и понятие martyr (мученик), к примеру, открывало небывалые возможности нехристианам.

С продвижением Церкви вглубь страны, не в последнюю очередь благодаря приобщению обеспеченных и хорошо образованных аристократок, среди которых была, например, святая Хильда, процветала и христианская философия в целом. С ней проникала под панцирь английского языка латынь, которую с тех пор уже невозможно было ни вытеснить, ни оставить без внимания. Это была самая бескровная и, как показала история, наиболее успешная «пересадка» в язык, подарившая малообразованному языку-крепышу книжный образ мышления и слова, способные влиять на мировоззрение. Далее христианские идеи и термины будут подпитывать английский язык более тысячи лет. Это было первое столкновение английского языка с передовыми отрядами мысли, и постепенно, в течение многих веков, преодолевая привычные правила и предрассудки, английский язык уступал их натиску. Ограниченный местный язык начал открываться внешнему миру.

Богатые епископы отправлялись в Рим и везли оттуда картины, книги, священные реликвии, искусных мастеров, но важнейшим приобретением, доставленным ими к английским берегам, стала новая письменность – именно она начала придавать форму и динамику местному наречию.

Англы, саксы и юты пользовались рунами. Рунический алфавит футорк (назван так по первым буквам, подобно тому как алфавит назван по первым буквам греческого алфавита) состоял из символов, образованных преимущественно прямыми линиями, поскольку так их было удобнее вырезать по камню, дереву или кости. Руны отлично подходили для кратких практических сообщений. Ими записаны решения некоторых загадок Эксетерского кодекса. Рунами могли записываться стихи, как на каменном Рутвельском кресте VIII века у города Дамфрис в Шотландии, изображающем события из жизни Христа. На этом кресте высечены рунические строки из поэмы «Видение креста», где о страстях Христовых рассказывает крест, на котором был распят Иисус.

Вот что говорит крест:

Древнеанглийский:

Ic wæs miþ blodi bistemid

В переводе на современный английский:

I was with blood bedewed

(Я был окроплен кровью…)

Руны годились не только для поэзии: они были развиты настолько, что с их помощью можно было бы записать даже «Войну и мир». Но их прямые линии предполагалось вырезать и высекать на твердых поверхностях – по дереву, металлу, камню и кости. Христиане же привезли с собой рукописные книги и иной шрифт, более подходящий для нового писчего материала – веленевой бумаги и пергамента. Английский язык зарождался на основе смешения племенных диалектов, но не имел развитой рукописной традиции, а без этого ему бы грозила участь обычного просторечия. Диалекты, основанные только на звучащей речи, нередко обречены на изоляцию, бесполезность и, в конечном счете, забвение. Иногда горстка оставшихся носителей спохватывается, осознавая, что потерять язык – значит потерять особый, неповторимый способ познания мира. Только письменность способна сохранить язык и вручить потомству необходимые ключи. Она пересечет любые границы. Письменная речь привносит точность, придает мысли четкую форму, оберегает от потерь. Мысли, изложенные на бумаге, могут в дальнейшем жить своей жизнью: их могут критиковать или иллюстрировать. Поначалу письменность выполняет вспомогательную функцию, но вскоре становится для многих основным источником, хранителем, величием и душой языка.

Слова письменной речи способны волновать воображение так же, как всякая объективная реальность: огонь, буря, гром, но при этом могут выражать и внутреннюю действительность: надежду, мысль, настроение – средствами, которые тоже будоражат воображение, вступая в контакт с этим удивительным свойством языка, пробуждая способность рождать новые слова, расширяя тем самым пределы внутреннего мира. Письменность помогает нам более полно осознать, что значит быть человеком. Выражение «И слово стало плотью и обитало с нами» можно отнести не только к Христу, но и к алфавиту. Алфавит создал новый мир и вдохнул в него жизнь.

В первых рукописях использовался латинский алфавит, завезенный в Нортумбрию Айданом и другими ирландскими миссионерами. Он послужил основой древнеанглийского готического шрифта, а в монастырях монахи начали использовать удивительно приспособленное, четкое и изящное полуунциальное маюскульное письмо (шрифт, в котором прописные буквы обретают верхние и нижние части, выходящие за линию строки), которое сегодня можно обнаружить в Линдисфарнском евангелии. Монахи из местных, увидев эти знаки, оценили их по достоинству. Алфавит, составленный, по-видимому, безымянными клириками, уходил корнями в латинский, но примечательно рано – уже к VII веку – у древнеанглийского языка сформировался собственный алфавит. Это знаменательное событие можно сравнить с обретением интеллектуального огня. Всего 24 буквы – a, æ, b, c, d, e, f, g, h, i, k, l, m, n, o, p, r, s, t, þ, ð, u, uu (впоследствии ставшее w), y, – но именно отсюда проистекает могучая река вариантов, оттенков и виртуозной игры: от Шекспира до Джеймса Джойса, от Дэвида Юма до Ноама Хомского, от Фрэнсиса Бэкона до создателей модели ДНК Уотсона и Крика, до десятков тысяч научных изданий, романов, журналов и газет.

В ранние годы английский язык знал свое место, и место это было в буквальном смысле слова на полях: мы встречаем переводческие надписи, робко выведенные мелким незамысловатым почерком над возвышающимися, искусно выписанными латинскими буквами, несшими слово Божье ради спасения душ англичан. Меня всегда чрезвычайно радовал тот факт, что первое великое английское произведение искусства – Линдисфарнское евангелие – оказалось книгой. Несмотря на то что над ним трудились мастера из других земель, местом создания все же была Нортумбрия, которой только предстояло стать частью современной Англии. Книга была выполнена в чистых ярких цветах, украшена орнаментом, сочетающим германские, ирландские и византийские мотивы, написана затейливыми буквами и отделана драгоценными камнями – чтобы народ исполнился благоговейного восхищения к вящей славе Божьей.

В нескольких милях от этого места, в монастыре святого Павла в Джарроу, в начале VIII века, примерно в то же время, когда было написано Евангелие, Беда – местный мальчик, попавший в монастырь в возрасте семи лет и ставший впоследствии выдающимся ученым, – написал «Церковную историю народа англов», которая определила положение и происхождение англов, саксов и ютов. Его выдающиеся способности и талант легли в основу истории английского языка. Его перу принадлежит более 30 книг на латинском языке, но сам он был убежден, что необходимо применять и язык народа. Вскоре после Беды английский язык отважился соперничать с латынью. Вначале письменный английский использовался преимущественно в утилитарных целях: для записи законов, уставов, повседневных забот, – скучных для своего века, но ставших бесценными по мере течения времени. Но изредка, уже в VII веке, новый язык смело вторгался в самые важные предметы.

Если произнести вслух, сходство современного и древнеанглийского текста поразительно. В первых же строках – ure / our (наш); Fæder / Father (отец); þu / who (который); eart / art (есть); heofonum / heaven (небо). И далее:

Forgyf – forgive; gyltas (guilts) – trespasses.

Через время и пространство, сквозь толщу 13 веков, до нас доносятся голоса предков в словах, выражающих идеи и идеалы, востребованные по сей день: в словах на общем английском языке.

Но английскому языку, корни которого росли и крепли, этого было недостаточно: с самоуверенностью начинающего игрока он заявил свои права на литературу. Трудно достоверно определить точное время написания «Скитальца», «Мореплавателя» и «Беовульфа», зато вполне можно предположить, что они произошли из интеллектуальных устремлений того времени – VII−VIII веков. Язык к этому времени уже освоился на новом месте – и вступил в игру. Эксетерский кодекс с его загадками открывает нам разнообразную игру слов, которую по сей день так ценят любители кроссвордов и игры в слова «Эрудит». В эпоху Раннего Средневековья, за которой несправедливо закрепилась слава темных веков, семена уже были посеяны в почву. Вот фрагмент единственной сохранившейся рукописи, хранящейся в библиотеке кафедрального собора Апостола Петра в Эксетере и содержащей 94 загадки.

Что это?

I live alone, wounded by iron,

Struck by a sword, tired of battle-work,

Weary of blades. Often I see war,

Fight a fearsome foe. I crave no comfort,

That safety might come to me out of the war-strife

Before I among men perish completely.

But the forged brands strike me,

Hard-edged and fiercely sharp, the handwork of smiths,

They bite me in the strongholds. I must wait for

A more murderous meeting. Never a physician

In the battlefield could I find

One of those who with herbs healed wounds

But my sword slashes grow greater

Through death blows day and night.

(Я сирота безродный,

изуродованный железом,

дрекольем исколотый,

по горло сытый бранью,

мечами посеченный,

я часто в драке

бываю, в свалке

не на живот, а на смерть,

и не ищу защиты

в нещадной сече,

но в битве я буду

разбит навеки,

молота потомком

измолот буду,

каленолезвым

железом кузнечным

изрезан в крепости:

мой жребий – грядущие

жесточайшие сечи;

залечить, я знаю,

ни единый не сможет

среди людей целитель

рваные эти раны

травяным зельем –

плоть моя уязвленная

лезвиями терзаема

и днем, и ночью

в резне смертоносной.)

А вот первые четыре строки этой загадки на древнеанглийском:

Ic eom anhaga iserne wund

bille gebennad, beadoweorca sæd,

ecgum werig. Oft ic wig seo,

frecne feohtan. Frofre ne wene,

Ответ: щит.

Величайшая из древнеанглийских поэм – «Беовульф», по имени скандинавского героя, который отправляется на помощь датскому королю Хротгару, чтобы защитить его от чудовища Гренделя. Это произведение называют первой великой эпической поэмой, написанной на древнеанглийском языке. Начинается она так:

Древнеанглийский:

Hwaet, we Gar-Dena in geardagum

Современный английский:

So, the Spear-Danes in days gone by

(Истинно! Исстари слово мы слышим о доблести данов, о конунгах датских…)

Англичанин здесь вновь услышит собственный язык, но на этот раз сквозь призму искусства поэта или поэтов, использовавших приемы, присущие поэзии. Английский язык, словно прошедший горнило алхимии, едва можно узнать в литературном тексте.

Перевод Шеймуса Хини на современный английский знакомит с произведением наше поколение, храня и отголоски оригинала, например, в этом описании чудовища Гренделя:

Mynte se manscaða manna cynnes

summa besyrwan in sele þam hean.

Вот перевод Хини:

The bane of the race of men

roamed forth, hunting for prey in the high hall.

Onbræd þa bealohydig, þа he gebolgen wæs,

recedes muþan…

ac he gefeng hraðe forman siðe

slæpendne rinc, slat unwearnum,

bat banlocan, blod edrum dranc,

synsnædum swealh; sona hæfde

unlyfigendes eal gefeormod,

fet ond folma.

When his rage boiled over

He ripped open the mouth of the building

Maddening for blood…

He grabbed and mauled a man on his bench

Bit into his bone lappings, bolted down his blood

And gorged on him in lumps

Leaving the body utterly lifeless

Eaten up, hand and foot.

(Господом проклятый, шел Грендель искать поживы, крушить и тратить жизни людские в обширных чертогах. Едва он коснулся рукой когтелапой затворов кованых – упали двери, ворвался пагубный в устье дома… Тут же воина из сонных выхватив, разъяло ярое, хрустя костями, плоть и остов и кровь живую впивало, глотая теплое мясо; мертвое тело с руками, с ногами враз было съедено.)

Хини увидел в этих строках «полностью сформировавшийся поэтический язык, пригодный для искусных описаний». Выразительность его аллитераций и сила воздействия накладываются на смысловые тонкости. По утверждению Хини, этот язык «великолепно подходит и для действия, и для описания». Наиболее веским обоснованием права древнеанглийского языка на поэтическое величие является способность образовывать составные слова: кость и дом вместе составили слово ban-hus (тело, букв. «костяной дом»); для арфы было придумано слово gleo-beam (веселье, песня и древесина); для щита – слово wig-bord (война и доска); метафора путь китов означала море, а морской конь (скакун по волнам) – корабль.

Где-то по пути между молитвой господней, законами страны и «Беовульфом» язык пустил глубокие и прочные корни в почву письменности. Латынь и греческий язык одарили человечество многочисленными литературными трудами в античном прошлом. Примерно в то же время на Востоке языками поэзии считались арабский и китайский. Но в тогдашнем христианском мире ни один язык не превзошел достижений автора «Беовульфа» и его безымянных современников, как в лоне церкви, так и вне ее.

Древнеанглийский язык обрел дом и заставил признать свое превосходство в новой стране, плодородной и разнообразной.

Но подобно тому как в V веке с берегов Фрисландии прибыл юный английский язык, в конце VIII века в 500 милях к северу его возможный губитель уже командовал боевым флотом. На другом языке.

2. Великое избавление

В рукописи одной из «Англосаксонских хроник» в записи от 793 года сказано:

«В этом году грозные предзнаменования появлялись в Нортумбрии и очень напугали жителей: невообразимо ярко вспыхивали молнии, в небе парили ужасные драконы, а вскоре начался сильный голод, после которого в тот же год, восьмого июня, язычники опустошили и разрушили Божью церковь в Линдисфарне, прибегнув к грабежу и убийству».

Викинги распоясались и на протяжении почти трех столетий опустошали набегами огромные пространства этих островов и часто селились на завоеванных землях, угрожая вытеснить язык, подававший такие большие надежды. На северные и западные берега Шотландии совершали набеги норвежцы, захлестнув на северо-западе Англии Камбрию. Наибольшую угрозу представляли силы датчан, чьи армии разграбили и затем заняли значительную часть центральных графств на востоке Англии. Как отмечалось в «Англосаксонских хрониках», они были язычниками, причем весьма воинственными и удачливыми в сражениях; у них не было причин отказываться от собственного языка, который имел тот же первоисточник, что и английский, но со временем развился в отдельный самостоятельный язык. Подобно кельтским языкам, английский столкнулся с угрозой притеснения и вытеснения.

Важно подчеркнуть, что использовать слово «английский» в таком контексте следует весьма осторожно. Вполне вероятно, кто-то все еще говорил на кельтском, а разрозненные германские диалекты, пусть и взаимопонятные, имели свои различия и никоим образом не были единым целым. При этом отец английской истории Беда назвал свой труд «Церковной историей народа англов», а это само по себе, в сочетании с ранним переводом его труда на древнеанглийский, явно указывает на существование сформировавшейся основы общего, единого языка. В этот процесс вторглись датчане.

Они срывали драгоценные камни с дорогих переплетов рукописей и носили их как украшения. Евангелие из Линдисфарна постигла та же участь, но, к счастью, сама рукопись чудом уцелела. Вернувшись через год после расхищения Линдисфарна, они разграбили Джарроу и сожгли знаменитую библиотеку, где в свое время черпал знания Беда. Кое-что удалось спасти, но создавалось впечатление, что целью набегов было искоренение того, что составляло главный ресурс для выживания английского языка: уничтожались книги. К середине IX века датчане занимали доминирующее положение в регионе. В 865 году они высадились в Восточной Англии с огромной армией и двинулись на юг, чтобы нанести хозяевам окончательное поражение. В 878 году они одержали решающую победу при Чиппенхеме. Уэссексу, последнему из былых королевств, суждено было вот-вот исчезнуть. Король Альфред, командовавший в то время английскими войсками, был вынужден бежать в Сомерсетские болота, называемые Равнинами. Согласно современным записям, он с небольшой группой выживших прошел «с трудом через лес в недосягаемые места». Настало время правления датчан.

Альфред – единственный английский монарх, удостоившийся прозвища Великий. Его называют Спасителем Англии. С этим именем в его точном значении можно поспорить, поскольку единой «Англии» тогда еще не существовало, а было нечто вроде федерации, которой лишь предстояло объединиться в будущем. Однако Альфред по праву может считаться спасителем английского языка: первое упоминание слова «английский» (Englisc) в отношении языка встречается именно в одном из его переводов – в предисловии к «Обязанностям пастыря» папы Григория I. При этом Альфред не только сохранил английский язык, но и закрепил его в сознании народа, используя язык для сплочения и, что более важно, в качестве основы для серьезной программы образования.

Однако это вряд ли казалось возможным в те дни, когда молодой король, скрывавшийся под чужим именем в хижине бедной женщины, задумался, сидя у огня и, как гласит предание, забыл про пшеничные лепешки, за которыми та поручила ему наблюдать; лепешки сгорели, и за это хозяйка хижины строго выбранила гостя.

Потерпев поражение, он развернул активную партизанскую войну: устраивал то тут, то там мелкие и крупные пешие и конные налеты на оккупировавшие его землю силы датского завоевателя Гутрума.

Альфред сознавал, что партизанской войны недостаточно. Чтобы победить датчан, необходимо было спровоцировать их на открытое сражение. Армия Альфреда была рассредоточена и разбита, но не уничтожена до конца. Весной 878 года Альфред собрал своих сторонников, воззвав к воинам фирд – ополчения из жителей графства, послужившего основой для формирования полков. К королю примкнули около 4000 человек, в основном из Уилтшира и Сомерсета. По сохранившимся сведениям, они были вооружены только щитами, боевыми топорами и метательными копьями.

Они собрались на пересечении дорог, у Эгбертова камня. Два дня спустя они выступили против пятитысячной датской армии, выгодно расположившейся на возвышенности в Этандуне (современный Эддингтон, в Уилтшире), на западной окраине равнины Солсбери. Молодой король возглавил войско, и, колотя по щитам, они ринулись на штурм. Как гласят исторические источники, за этим последовал разгром и бегство датчан. Современные историки оспаривают это, однако Альфред и его армия, без сомнения, одержали победу. Альфред вернул себе корону и королевство, а датчане сдались. Гутрум, предводитель датчан, принял христианство, а на церемонии крещения присутствовал сам Альфред, ставший его крестным отцом. В память об этой победе – без сомнения, победе важнейшей для зарождающейся Англии и решающей для ее языка – на скалистом склоне холма в Уилтшире была высечена огромная белая лошадь. Альфред спас английский язык.

Стоит вкратце упомянуть и о том, как могло бы обернуться дело. Датчане отличались свирепостью и стремились к завоеваниям; займи они всю страну, победившим языком наверняка стал бы один из их (а не из «английских») диалектов. Имело бы это значение? Полагаю, что да. Их немногочисленные скудные записи не шли ни в какое сравнение с твердо установленными традициями завоеванных ими земель. Их отношение к письменному языку можно было в общих чертах сформулировать так: сжечь или (в более выигрышном для потомков варианте) отшвырнуть в сторону. И хотя эта разновидность германского диалекта могла со временем вырасти и укрепиться, понадобилось бы не одно столетие, и неизвестно, обладал бы другой язык, окажись он на грани исчезновения, таким же жизнеутверждающим сочетанием неистового упорства, поразительной гибкости и жизненно необходимой способности к поглощению, как английский.

После битвы при Этандуне английский язык не только выдержал испытания, но и расцвел, возмужал. Закаленный в огне, он продолжил свой путь. На то были две основные причины: сам Альфред и страстно стремящаяся к самосохранению природа этого языка, который медленно, но упорно становился английским.

Иногда мне кажется, что викторианцы зря прозвали Альфреда Великим, сделав из него тем самым какого-то детского героя. Он стоил гораздо большего. Рассказывать обо всех его достижениях в рамках этой книги мы не будем, но, повествуя о языке, необходимо подчеркнуть, что вклад Альфреда в его развитие был исключительным.

Датчане потерпели поражение, но оказались упорным противником: они возвращались снова и снова. Альфред одержал победу, но война не была окончена. Он понимал, что его собственное королевство и племена, которые теперь ему подчинялись, все еще не оправились от понесенных потерь. Им необходимо было чувство безопасности и защищенности; они хотели быть на стороне победителя. И английский язык, используемый Альфредом, сплотил их. Этот человек первым (и далеко не последним) понял, что верность и силу можно завоевать, прибегнув к общему языку. Он заметил, что в самом языке, в повседневных словах заложена история и целостность, к которым можно обратиться. Он взялся за обучение народа языку так, чтобы люди гордились своим языком, объединялись вокруг него и были готовы за него сражаться.

Он сознавал, что датчане не покорятся и что численности его армии недостаточно, чтобы принудить их к этому, поэтому он провел границу через всю страну от Темзы до древней римской дороги Уотлинг. Земли к северу и востоку оставались под владычеством датчан и именовались Данелагом, областью датского права. Земли к югу и западу оставались за западными саксами, образовав ядро новой Англии. Граница была отнюдь не условной: пересекать ее было дозволено только торговцам. Этому проявлению коммерческого реализма суждено было принципиально изменить структуру английского языка в большей степени, чем всем остальным факторам до и после него. Торговля отточила язык и придала ему еще большую гибкость.

Нашествие викингов принесло в страну преимущественно датский язык. Однако вместе с ним сюда проник и родственный ему норвежский. Примерно до 1000 года эти диалекты мало различались между собой и были известны как «северная речь», или древнескандинавский язык. В центре Данелага эту речь пытались насадить так же настойчиво, как добивались военного суверенитета. Что интересно, успехи в этом направлении были довольно ограниченными – если не считать грамматики. На более поздних этапах английский язык приобретет грандиозную способность брать на вооружение, поглощать и преобразовывать другие языки, не жертвуя собственным словарным запасом и смысловым содержанием, но сейчас, на раннем этапе, спустя 400 лет после того, как фризские и другие племена «пересадили» корни английского языка в народ, который потом будет тоже именоваться английским, язык продолжал проявлять небывалую строптивость: он принял не больше дюжины кельтских слов, всего около 200 латинских, и даже теперь от превосходящих сил противника в лице датчан в сокровищницу языка, насчитывавшую почти 25 000 слов, попало не больше полутора сотен слов. Это можно частично объяснить тем фактом, что власть была сосредоточена в Винчестере и тексты со всей страны переписывались здесь на западносаксонском диалекте. Кроме того, похоже, на этом этапе английский язык так глубоко пустил корни в местную почву, что сдвинуть его с места не представлялось возможным. Благодаря этой строптивости язык так прочно осел, что позднее, под тяжестью еще более разрушительных последствий Норманнского завоевания, он сохранил способность подпитываться с помощью глубоких и мощных стержневых корней.

Тем не менее норвежские и датские викинги поделились словами, которые заметно обогатили язык. В северных районах Англии слова, доставшиеся от новых завоевателей, преобладают в значительно большей мере, чем в южных, отражая раздел между севером и югом; по наблюдениям лингвистов, диалекты – йоркширский, нортумбрийский, джорди, камберлендский – обязаны своим звучанием прибывшим на галерах викингам, чей богатейший опыт судостроителей и мореходов позволял им совершать потрясающие плавания – в Средиземное море, вокруг всей Европы и даже в Америку.

Память о викингах жива и особенно проявляется в топонимах, широко распространенных по всей территории Данелага. Датские названия уверенно заняли и укрепили позиции на местном уровне. Можно насчитать по крайней мере 1500 таких названий, из которых более 600, например, заканчивались на -би (-by), что на скандинавском означало ферму или город.

Я вырос на северо-западе Англии, в нескольких милях от границы Озерного края, знаменитого горными ландшафтами (а гор в этой местности более 400) и 33 озерами. Озерный край был густо заселен норвежскими викингами, пришедшими сюда в основном через Дублин. Слова, которые они принесли с собой, прижились в местном диалекте и относительно спокойно просуществовали в нем на протяжении тысячи лет. Продолжим пример с -би: в нескольких милях от города Уигтона, в котором я вырос, расположены Айрби, Терсби, Уиггонби, Корби, Лазенби, Торнби, Довенби и Гэмблсби; из более известных названий можно упомянуть Дерби, Нейсби и Регби. Окончание -торп, обозначающее деревню, можно увидеть в таких названиях, как Сканторп, Алторп и Линторп. Окончание -туэйт (участок земли) тоже встречается в названиях по всему северу; в одном только Озерном крае есть Бассентуэйт, Миклтуэйт и Ростуэйт. В названиях Лоустофт, Истофт и Сандтофт прослеживается -тофт – жилище с прилегающим участком. Есть и другие, менее известные, но тем не менее дошедшие до нас названия, данные викингами: Озерный край испещрен долинами, которые на древнескандинавском назывались dale, например Борроудейл (долина с укреплением), Васдейл (долина с озером), Лангдейл, Эскдейл, Паттердейл. Иногда части названий происходят из разных языков и смешиваются, как, например, в случае с деревней Бленнерхассет в Камбрии: blaen означает вершину холма на кельтском, а heysætr – пастбище на древнескандинавском. А Кезвик (Keswick), один из важнейших городов Озерного края, представляет собой застывшую форму древнеанглийского cesewic, что означает сырную ферму; однако без влияния викингов это название сейчас звучало бы как Чезвик (Cheswick) или Чезвич (Cheswich). Словом, датчане разбивали лагеря и давали им свои имена, причем настолько выразительные, что те сохранились и по сей день.

То же можно сказать и про фамилии, доставшиеся от викингов, и опять в основном на севере. Датчане образовывали фамилии, добавляя -son (сын) к имени отца. Загляните на территории бывшего Данелага в местные газеты или документы и обнаружите повсюду этих «сыновей». Со мной в школе учились Джонсоны, Паттисоны, Робсоны, Гаррисоны, Ролинсоны, Ватсоны, Николсоны, Гибсоны, Дикинсоны, Хадсоны, Хьюитсоны, Стивенсоны. И по сей день здесь значительно больше лавок и предприятий с названиями вроде «Гаррисон», «Джонсон» или «Вилкинсон» и прочих сыновей, чем в любой другой части страны, хотя за века люди нередко переезжали с места на место по сравнительно небольшим островам, составляющим Соединенное Королевство.

Итак, они обозначали места прибытия и приносили с собой имена. Количество слов, вошедших в обиход, было гораздо меньшим, чем можно было ожидать при таком масштабном вторжении, однако, словно компенсируя немногочисленность, многие из них стали ключевыми. К примеру, they, their и them (они, их, им) постепенно вытеснили более ранние формы (хотя в Лондоне они вошли в употребление только к XV веку). Ранние заимствования включают score (счет, очко), steersman (штурман, рулевой), образованное по аналогии с древнескандинавским вариантом, и они могли получить распространение в языке вместе с get и both, same и gap, take и want, weak и dirt (получать, оба, тот же, щель, брать, хотеть, слабый, грязь).

Заурядность и повседневность этих заимствований поразительна. Среди других примеров – birth, cake, call, dregs, egg, freckle, guess, happy, law, leg, ransack, scare, sister, skill, smile, thrift и trust (здесь в алфавитном порядке перечислены слова: рождение, пирог, зов, отходы, яйцо, веснушка, угадывать, счастливый, закон, нога, грабить, пугать, сестра, навык, улыбка, бережливость и доверие). Одной из характерных черт древнескандинавского было звукосочетание [ск], вошедшее в английский язык со словами score (счет), skin (кожа), sky (небо) и т. п. Из древнеисландского пришли и такие слова, как knife, hit, husband, root и wrong (нож, удар, муж, корень, неправильный).

Это свидетельствует о том, что такие слова, пусть и немногочисленные, послужили основой английского языка. Возможно, на данном этапе язык принимал только те слова, которые помогали ему в описании своего мира и которые не противоречили его основам. Это особенно заметно на примере лексических пар раннего периода. В следующих примерах сначала приведен древнескандинавский вариант, а за ним следует древнеанглийский. Наряду с hale (крепкий, сильный) использовалось whole (цельный, здоровый); в исландском вы были бы ill, в английском – sick (болен); skill (мастерство) уживалось рядом с craft (ремесло), skin (кожа) примкнуло к hide (шкура); некоторые из этих слов получили широкое распространение уже после завоевания Англии норманнами. Поначалу оба слова в паре, вероятнее всего, обозначали одно и то же понятие или условие, но их значения слегка отличались, что было со временем использовано для дальнейшего их разграничения. Такое дублирование и последующее разделение стало одной из самых продуктивных и стимулирующих развитие особенностей английского языка. Это отчетливо проявляется на примере небольшого, но устойчивого ряда лексических пар в донорманнский период.

А вдоль границы Данелага, на торговых заставах, начинался великий сдвиг в грамматике. Это единственный случай в истории английского языка, когда менялся сам его грамматический строй.

В древнеанглийском языке, как и в латыни, значение передавалось с помощью флексий. Важной особенностью флективности является гораздо более свободный порядок слов, чем в современном английском. В целом в древнеанглийском уже использовался тот порядок слов, который характерен для этого языка в наши дни (самым распространенным является порядок подлежащее – глагол-сказуемое – дополнение), но это не было жестким правилом. Если, к примеру, англ хотел сказать, что собаки убили кошку, он должен был использовать для кошки форму винительного падежа и правильную форму глагола, чтобы донести нужный смысл, то есть чтобы утверждение указывало на смерть кошки, а не собак. Фразы строились не за счет порядка слов, а путем присоединения к словам окончаний – вроде артиклей или местоимений. Вследствие контакта с датским языком, который не так уж и отличался от английского, многие английские окончания постепенно утратили различительный характер. Грамматическое слияние происходило в основном в приграничных торговых поселениях. Слова следовали за торговлей. Основной движущей силой, по-видимому, была ясность для торговых отношений.

Окончания слов отпали. На смену им пришли предлоги, что отдалило язык от остальных германских языков и приблизило к современному английскому. Вместо того чтобы добавлять к словам окончания, теперь можно было использовать предлоги: I gave the dog to my daughter (я подарил дочери – букв. «для дочери» – собаку); I cut the meat with my knife (я режу мясо ножом – букв. «с ножом»). Более значимую роль стал играть порядок слов, и все чаще в предложениях стали встречаться предлоги в качестве указательных знаков.

Такой отход языка в сторону современности не значит, что аналитический язык обязательно проще флективного. Когда так много содержания вложено в порядок слов, изучающему английский язык иностранцу легче изъясняться на этом языке, легче ошибиться словом, но все же быть понятым. Это изменение в грамматике подарило языку еще большую гибкость.

В некоторой степени это началось еще до прихода викингов. Процесс, ставший в итоге сильной стороной нашего языка, проходил постепенно, нерешительно, хотя и был заметно ускорен на границе с Данелагом. Изменения окончательно закрепились только несколько веков спустя.

Полагаю, мой интерес к языку зародился еще в детстве, когда я пользовался по крайней мере двумя его разновидностями, и в обеих смутно ощущались отголоски прошлых веков.

Я до 16 лет говорил на камберлендском диалекте, отличающемся своим произношением и значительным количеством местной лексики. Дальнейшее влияние школы и нормативная речь дикторов Би-би-си постепенно вытравили акцент. Диалектные слова были забракованы, когда я начал выезжать за пределы страны: с ними меня попросту не понимали. Однако много лет спустя я по-прежнему мог воспроизвести свой акцент и помнил эти слова. Друзья в родном городе до сих пор используют некоторые из них и при необходимости легко переключаются с местного диалекта на общепринятый английский. Разные слои лексики накладывались один на другой, часто новое слово вытесняло старое, и эта мелкая путаница вызывала у собеседника усмешку, а у меня – сожаление о том, что старое уступает позиции новому.

Мне подумалось, что мой опыт в местном масштабе мог в некоторой степени отражать положение дел с английской речью в IX веке. Чтобы проверить это предположение, я пролистал словарь камберлендского диалекта в поисках некоторых часто употребляемых мной слов.

Начнем все же с акцента. В 40-х и 50-х годах прошлого века уигтонцы, как и жители множества других городков и поселений тех лет, жили на сравнительно небольшой территории и редко переезжали с места на место, не считая случаев, когда война уводила мужское население или эмиграция переманивала отчаявшиеся или отчаянные семьи. Здесь преобладало сельское хозяйство, и слова из сельскохозяйственной лексики были не менее распространены, чем 100, 200 или даже 300 лет назад. Интеллигентному собеседнику сильный местный акцент мог показаться грубым. Честолюбец, пробивший себе дорогу в другой социальный класс, мог даже притвориться, что понимать этот невнятный акцент – ниже его достоинства. Однако акцент бережно хранил историю языка и пронес сквозь века его звучание и словарный запас.

Местоимение I (я) всегда произносилось не иначе как [аа]. Определенный артикль the часто усекался до 't: 't bike, 't horse. Отдавали должное звуку [r], произнося right как rrreet, и громогласно звучало даже конечное [r] в слове remember.

Люди распознавали различия настолько тонкие, что для постороннего уха это казалось столь же непостижимым, как дарвиновская классификация вьюрков. Говор жителей Уигтона несколько отличался от говора, распространенного в Аспатрии или Карлайле (в 8 и 11 милях от Уигтона), и значительно отличался от ньюкаслского (в 60 милях от него). Они все еще больше походили на скопление взаимопонятных разноплеменных диалектов, чем на единый язык, под сенью которого расположилось несколько подгрупп. Иными словами, диалект процветал с самого начала, полагаю, так же, как в IX веке и на протяжении следующей тысячи лет.

Мы обращались друг к другу thee и thou, будто только что сошли с палубы «Мейфлауэра». Библия короля Якова дала нам не только просодию и ритмику, но и метафоры и цитаты. На слуху было много цыганских слов, потому что на территории Уигтона издавна обосновался цыганский табор и оживленно шла торговля лошадьми. Цыгане называли лошадь grey, и good grey (или baary grey) означало хорошую лошадь. Цыганки плели тростниковые корзины и обходили дома гаджи (местных жителей), предлагая корзины и вешалки для одежды за lure (деньги), и с ними в нашу речь вошли togs (одежда), cady (шляпа), chaver (мальчик), mort (девочка), paggered (запыхавшийся) и т. п.

Слово cower означало любую вещь, а mang nix – «ничего не говори». Были и сотни местных вариантов произношения слов основного словарного запаса: [byeuk] – book, [watter] – water (как в краю Вордсворта), up было [oop], down – [doon], слова play, say и им подобные звучали как [plaay] и [saay]; us стало [uz], face – [feace], finger – [fing-er]. Из seest thou, что сейчас передается как do you see? (видишь?), было образовано siste. Без сомнения, к этой коллекции примешивались и слова из латыни, французского и итальянского, испанского и индийских языков, но написание и заднеязычное произношение «r» было ближе к древнеанглийскому, чем к современному английскому языку. Это было Вавилонское столпотворение на английском фундаменте.

Мы, дети не старше 12 лет, в 1940-е годы обожали говорить по-своему. Речь наша звучала, к примеру, так: Deke's you gadji ower yonder wid't dukal an't baarry mort gaan t'beck (для сравнения «перевод» на современный английский: Look at that man over there with the dog and the sexy girl going down to the river. – Смотри: вон там человек с собакой и хорошенькой девчонкой спускаются к реке).

Когда мы произносили [blud] вместо blood или [grun] вместо ground, мы были гораздо ближе к древнеанглийскому, чем к нормативной речи. В те годы нам этого никто не говорил, а если бы и сказали, мы бы гордились, что речь наша происходит по прямой линии от речи великих воинов-основателей нашего языка 1500-летней давности. Может, это пошло бы нам на пользу. Но вместо этого всякий раз, когда мы снимались с якоря и оказывались вдали от дома, особенно за пределами древнего нортумбрийского королевства, в местах, которые считали более утонченными и изысканными, мы чувствовали себя неотесанными провинциалами и старались избавиться от местного акцента.

История низвела некогда живой господствующий язык до уровня местного говора если и не для угнетенного населения, то определенно для людей, оказавшихся за пределами языка, измеряющего свою культуру расстоянием от того пласта, что стал диалектом. Преображенный язык по-прежнему был построен на прочном древнеанглийском фундаменте: общеупотребительные слова, языковые коды, грамматика, интенсивное выражение эмоций – все это, похоже, переживет любую попытку что-либо изменить. Однако акцент и контекст, взрастивший и вскормивший его, уступил новым силам и был оттеснен на периферию, как когда-то кельтский язык.

Однако во времена моей молодости он все еще процветал. В 40-х годах XX века, когда союзные войска заняли Исландию, туда попал из Южной Камбрии молодой солдат Гарольд Мэннинг, чья речь пестрела диалектными словами древнескандинавского происхождения. В Исландии, где древнескандинавский язык, возможно, сохранился в наиболее консервативном виде, Мэннинг благодаря родному диалекту уже через пару недель уверенно общался с местными жителями.

Именно этот скандинавский элемент, всегда способствовавший развитию древнеанглийского языка, но особенно глубоко внедрившийся в этот язык на Севере, лежит в основе принципиального расхождения Севера и Юга, которое нередко отмечают исследователи. Это рубеж, который даже сегодня, в условиях сглаживания различий в языке, отделяет Север от остальной территории Великобритании и с окончательной утратой Англией контроля над своими первыми колониями, возможно, послужит платформой для возвращения Нортумбрии к форме регионального управления. Но это уже совсем другая история. В IX веке такая перспектива казалась бы утопией. Шансы у английского языка были поразительно невелики, и он вполне мог исчезнуть, если бы не дальновидная стратегия.

И вот я говорил Aah's gaan yem: gaan, gan или gangan (идти) было англосаксонским словом, также известным викингам; yem в скандинавских языках означало дом, домой, а в древнескандинавском это heim. Я ходил laik in t beck: leika в древнеисландском означало играть, а bekkr – речку или ручей. Я мог axe for breed (просить хлеба): axe – от англосаксонского acsian; breed (хлеб) – северное, но англосаксонское по происхождению слово. Я говорил nowt (ничего) и owt (что-либо) – nawiht и awiht на языке англов. Я залезал на yek (дуб) за yebby (палкой). Claggy (липкий) и clarty (грязный), вероятнее всего, имеют скандинавское происхождение. Когда я был lad (подростком, англосакс.), я носил claes (одежду, англосакс.) и loup (древнесканд.) ower a yat или yet (через ворота, северное произношение) или gawp (пялился) at a brock (на барсука, кельт.), а один всегда будет yen.

Такие смешанные региональные диалекты, на которых в Великобритании, некогда состоявшей из гордых географических меньшинств, говорило большинство населения, в наши дни постепенно исчезают с ростом городов и уходом того уклада жизни, что формировал речь. Поразительно, сколько усилий предпринимают диалектологические общества и местные издатели, чтобы сохранить живой язык и не терять связей с тем временем, когда мы сшивали воедино старые и новые языки. Но еще совсем недавно в нашей речи присутствовали слова, пришедшие с берегов Западной Европы более тысячи лет назад.

Английский язык не только пережил датское вторжение, но, в конечном счете, еще и извлек из него пользу. Когда Альфред увидел плачевное состояние письменной культуры, он решил, что английский язык сможет сплотить подавленный и уязвимый народ. Верно и то, что благодаря своему непреклонному чувству христианского долга – одному из качеств, снискавших ему расположение взыскательных викторианцев, – Альфред возродил образование и науку, серьезно пострадавшие за столетие частых набегов датчан на монастыри, оказавшиеся легкой мишенью. Расцвет эпохи, которую олицетворяли Беда Достопочтенный и воплощенные им традиции, остался в прошлом.

Во всем Уэссексе священников, способных читать и понимать латинские тексты, можно было пересчитать по пальцам. Без понимания языка они не могли ни передавать содержание религиозных книг, повествующих о том, как вести жизнь, исполненную целомудрия и добродетели, ни спасать души. Обнаружив в своем королевстве хроническую болезнь духа, Альфред, как на войне, повел войско в бой: в 40 лет он освоил латынь, чтобы помогать с переводами. Он пришел к радикальному решению: предпочел английские переводы латыни, тем самым подвигнув английский язык на новые свершения.

В предисловии к собственному переводу «Обязанностей пастыря» папы Григория I Альфред писал: «До того как все было разграблено и сожжено, помню, видел я церкви по всей Англии, наполненные сокровищами и книгами. И было множество служителей, которым мало было проку от книг, чужой язык которых они не понимали».

Их родным языком был, разумеется, английский. Альфред решил подойти к изучению латыни через английский, чтобы потом лучшие умы освоили латынь и могли принять духовный сан. Остальным тоже было доступно духовное руководство, но уже на английском. Король, расположившись в столичном городе Винчестере, составил блестящий творческий план, равного которому не было во всей Европе: призвать на помощь письменному национальному языку просторечие, чтобы не только нести слово Божье в массы, но и поощрять обучение, способствовать распространению грамотности и тем самым объединению государства.

«Нам следует, – писал он, – перевести отдельные книги, наиболее необходимые всем людям, на язык, который мы все можем понимать, а также с Божьей помощью распорядиться (а это мы с легкостью можем осуществить, если воцарится мир), чтобы все юноши из числа свободнорожденных, которые только есть сейчас в Англии, имеющие необходимые средства и не обремененные другими обязанностями, были отданы в обучение, пока не смогут хорошо читать то, что написано по-английски».

И слово «английский» (Englisc) было им использовано здесь с такой же уверенностью, что и «латынь». Так благодаря полномочиям и уму Альфреда английский попал на карту языков.

Перу короля принадлежит пять книг по религиозному обучению, философии и истории, переведенных с латыни на английский. Это был труд кропотливый и дорогостоящий, но по содержательности и дальновидности отвечающий принципам человека, который провел границу через всю Англию ради сохранения мира, основал флот и укрепил Винчестер, сделав его королевской столицей. Экземпляры этих книг были разосланы 12 епископам королевства. Чтобы обратить еще большее внимание получателей на важность этих книг, Альфред приложил к каждой указку, украшенную драгоценными камнями и используемую для выделения текста при чтении.

Наконечник одной из таких указок был обнаружен в 1693 году в Сомерсете. Он искусно сделан из хрусталя, эмали и золота и в настоящее время выставлен в Ашмоловском музее искусства и археологии в Оксфорде. Надпись на наконечнике гласит: Aelfred mec heht gewyrcan (Альфред повелел меня сделать). Альфред Великий превратил английский язык в драгоценнейший из камней своей короны. Его уэссекскому диалекту предстояло стать первым нормативным английским языком.

В Винчестере он основал предприятие, по сути являвшееся издательством. Через все его публикации красной нитью проходил патриотизм. «Англосаксонские хроники», к примеру, веками существовали в разных версиях; Альфред же собрал их воедино, и этот труд свидетельствует о его патриотизме не меньше, чем об учености.

Сто лет спустя датчане вновь обрушились на эти земли. В 991 году в битве при Мэлдоне они опять одержали победу над англичанами и ввели земельный налог данегельд, или датские деньги, а в 1013 году король Этельред бежал в Нормандию, и на престоле его сменил датский король Свен. Территориальный контроль в очередной раз определялся на поле сражения, однако контроль над языком благодаря Альфреду оставался неизменным: поэма, описывающая битву при Мэлдоне, была создана на древнеанглийском. Она была полна пламенной аллитерации с искусными сплетениями слов, которые мы употребляем и поныне, таких как heard (hard), swurd (sword), wealdan (wield), feoll (fell), god (good) и, пожалуй, лучшее из всех – word (word – слово). Об исторических событиях мы чаще всего узнаем со слов победителей, в нашем же случае эту обязанность взял на себя английский язык, тем самым доказав, что датчане подчинили себе земли, но не язык.

Ведь даже в самый тяжелый период возобновления набегов датчан монах по имени Эльфрик работал в Винчестере и позже в Серн-Аббасе, по-английски обучая латыни тех самых «юношей из числа свободнорожденных», на которых изначально ориентировался Альфред. Эльфрик преуспел в английском письме: его жития святых были потрясающе популярными. Его беседы на латинском языке были сериями диалогов учителя с учениками, в которых автор использовал действия: он предлагал ученикам разные роли: пахарь, рыбак, пекарь, пастырь, монах – и задавал вопросы о том, чем они занимаются. Это давало ученикам возможность отвечать своими словами, непринужденно и творчески. Когда же несколько лет спустя древнеанглийский возобладал в жизни страны над латынью, пригодились и эти учебно-методические материалы.

Не меньший интерес представляют труды архиепископа Вульфстана. В 1014 году он написал знаменитую проповедь, обращенную к англичанам, когда их особенно жестоко теснили датчане, на латыни именуемую Sermo Lupi. Начинается она так:

Beloved men, recognise what the truth is: this world is in haste and it is drawing near the end – there fore the longer it is the worse it will get in the world. And it needs must thus become very much worse as a result of the people's sins prior to the Advent of Antichrist, and then indeed it will be terrible and cruel throughout the world. Understand properly also that for many years now the Devil has led this nation too far astray and that there has been little loyalty among men although they spoke fair, and too many wrongs have prevailed in the land.

(Возлюбленные мужи, признайте истину: мир стремительно приближается к своему концу, так что чем дальше, тем хуже станет в мире. И из-за людских грехов до пришествия Антихриста должно становиться гораздо хуже, а затем, безусловно, по всему миру будут царить ужас и жестокость. Осознайте также, что до сих пор вот уже много лет Сатана сбивал народ с пути, и среди людей было мало верности, хотя они и говорили учтиво, и слишком много дурного и несправедливого господствовало на земле.)

Несколько тех же слов из древнеанглийского оригинала выявляют сходства и различия: Leofan men, gecnawað þæt soð is: ðeos worold is on ofste & hit nealæcð þam ende (ср. с переводом на современный английский: Beloved men, recognise what the truth is: this world is in haste and it is drawing near the end).

В то время бытовало мнение, что миру скоро – спустя тысячу лет после рождения и смерти Христа – придет конец. Возвестить об этом должны были апокалиптические предзнаменования. Вполне вероятно, что Вульфстан приравнивал нашествие датчан к Апокалипсису и даже уподоблял их Антихристу, не упуская возможности назидательно напомнить соотечественникам об их собственных грехах и несовершенстве. В этом отношении он был слугой обоих господ: наделял захватчиков атрибутами Апокалипсиса – и призывал свой народ к покаянию. На более практическом уровне архиепископ Вульфстан служил английскому королю Этельреду и при этом активно разрабатывал законодательные акты для двора датского короля. Национальная принадлежность правителей сменилась, язык же и те, кто им владел, остались, находя опору в словах, доставшихся им благодаря Альфреду.

Датчане были свергнуты, и снова на английский престол взошел англичанин. Приняв в середине XI века присягу на английском языке, он обрел наследие Альфреда: написанные на родном языке труды по истории, философии, юриспруденции и поэзии – наследие, равного которому не было во всей континентальной Европе. Королем стал Гарольд, и теперь, казалось, не только Англия, но и английский язык надежно защищены. Однако ему предстояло столкнуться с новыми завоевателями, а с ними и с самой серьезной угрозой, с которой когда-либо сталкивался английский язык.

3. Норманнское завоевание

Выиграв сражение, Альфред спас английский язык. Но не прошло и двух столетий после этого, как другой король, Гарольд, проиграв другую битву, поставил само существование этого языка под угрозу. Событие это оказало на язык самое значительное влияние за всю его историю. В результате поражения 85 % древнеанглийского словарного запаса было суждено кануть в Лету, и хотя некоторые современные историки утверждают, что выживание английского языка было неизбежным, в те времена это казалось маловероятным. Даже 300 лет спустя после завоевания Англии норманнами летописцы все еще опасались за язык. Страна и язык были сокрушены, подавлены и вычеркнуты из речи правящих кругов того времени. Тому, насколько сокрушительный и полный разгром претерпели англичане под Гастингсом, удивлялась вся Европа.

Упоминание 1066 года вызывает улыбку на устах англичан, знакомых с занимательной книгой под веселым названием «Год 1066 и все такое», в которой в забавном виде изложена наша история, а достопамятный год предстает не роковым событием, а своего рода безобидным дедушкой. Елизавете I приписывали фразу: «Нас никогда не покоряли». Один дерзкий придворный возразил: «За исключением норманнов». – «Но им не удалось бы победить, не стань они нами», – королева оставила последнее слово за собой. И в некотором роде это правда: с течением времени английский язык расправился с языком-завоевателем.

Перед вами перевод одной из версий записи из «Англосаксонских хроник» за 1066 год. Ранее эту летопись восстановил и отредактировал Альфред, однако данная запись относится к гораздо более поздней эпохе:

Затем накануне Михайлова дня герцог Вильгельм Нормандский прибыл из Нормандии в Певенси, и в Гастингсе поспешно была выстроена крепость. Об этом уведомили короля Гарольда, и тот, собрав большое войско, выступил против Вильгельма у священной яблони. Вильгельм неожиданно атаковал противника прежде, чем его войско расположилось в боевом порядке. Однако король храбро сражался бок о бок с воинами, с готовностью пришедшими ему на помощь, так что обе стороны понесли значительные потери. На поле сражения пал и король Гарольд, и его брат граф Леофвин Годвинсон, и другой брат граф Гирт Годвинсон, и еще множество славных воинов, но поле битвы осталось за французами, ибо так повелел сам Господь за грехи людские.

«Англосаксонские хроники» сразу подкупают ясностью изложения и достоверностью сведений. Они являют собой превосходную летопись на языке, пригодном для точной записи, что является свойством редким во все времена, а для XI века и вовсе исключительным.

В этом отрывке не упомянуты события, стоящие за вторжением и отраженные на знаменитом гобелене из Байё – прекрасной иллюстрации к «Англосаксонским хроникам». На нем мы видим Эдуарда Исповедника, приверженца Нормандии, провозгласившего своим преемником Вильгельма, герцога Нормандского. Мы видим и брата его жены – Гарольда Годвинсона, самого богатого и могущественного из феодалов Восточной Англии, в Нормандии, приносящего клятву верности Вильгельму над двумя ларцами с мощами святых. Следует ли считать дальнейшее развитие событий изменой? На гобелене изображена и коронация Гарольда в Вестминстерском аббатстве в тот же день, как там похоронили Эдуарда.

Но Вильгельм полагал, что Бог на его стороне. Летописец выражает согласие с мнением Вильгельма и упоминает о «грехах народных», подчеркивая, что поражение англичан было справедливым наказанием. В решающей битве, последовавшей сразу после сражения при Стамфорд-Бридже и марш-броска к Гастингсу, Гарольд расположил всех своих лучших людей на передовой линии. Такая рискованная стратегия привела к потере тех самых лидеров и предводителей, которые были способны перестроиться для борьбы с противником, чьи коммуникации не отличались надежностью. Но Господь даровал Вильгельму попутный ветер, в коем позднее отказал великой армаде Филиппа II и флотилии Наполеона Бонапарта. После разгрома англичан и гибели Гарольда в 1066 году у Вильгельма не осталось противников, кроме северных лордов, уверенных, что в состоянии справиться с Завоевателем самостоятельно. Они попытались, но потерпели поражение. С Севером было покончено. Летописец далее отмечает в той же записи: «Епископ Одо и герцог Вильгельм остались и настроили замков по всей стране и причинили страдание несчастным жителям, и все стало много хуже. Пусть же конец будет милосердным, если на то воля Божья!»

Похоже, здесь летописец изменил точку зрения: он пишет, что «зло приумножилось», а ранее – что «он разорил захваченную им страну». Он проявил осторожность, воздав должное новым хозяевам и отметив, что Бог на их стороне. Он также со всей тщательностью разоблачил безжалостную силу, которой стали норманны. Англия была захвачена, на долгое время став заморским придатком могущественной державы с центром в Нормандии, в которой Англию считали сокровищницей земель и трофеев. Совсем как фризы в свое время.

Английский язык тоже оказался под угрозой. Англосаксы практически вытеснили кельтские языки, заложившие основу английского языка Затем то же самое чуть не повторили с ним самим датские викинги. В первом случае древнеанглийский язык проявил исключительную решимость не воспринимать ни один язык. Во втором ему оказал поддержку выдающийся король, воин и эрудит. Он даже приступил к взаимодействию с представлявшим угрозу датским языком, чтобы позаимствовать то, что ему было необходимо. Но теперь? Лишенный вождей, угнетенный, под пятой норманнов…

Ключ к разгадке кроется в самом названии. Название «Гастингс» происходит от древнеанглийского люди или область Хаеста – воина, чье имя произошло от haest, что в переводе с древнеанглийского означало «насилие» (violence). Так на подсознательном уровне место располагало к поражению, но в силу необходимости выживания это же название парадоксальным образом укрепляло дух побежденных; примерно то же самое произошло через тысячу лет с местом другого исторического поражения – с Дюнкерком. Место, где происходило сражение, выбрали англичане, но событие в дальнейшем именовалось не английским fight (бой), а словом из языка норманнских победителей – battle. Такова была новая действительность.

Норманны, завоевавшие Англию, были по происхождению скандинавами, и логично было бы предположить, что языки местных жителей и чужаков сольются. Но к тому времени, когда корабли завоевателей пристали к саксонскому берегу Певенси (тому самому месту, куда в 491 году прибыли фризы), они уже говорили на одном из диалектов французского языка. Дарвиновский естественный отбор сыграл свою роль и в эволюции человеческого языка; древненорвежский язык норманнов был поглощен французским. Теперь его корни уходили не в германские языки, попавшие в Англию, а в латынь. Поразительно, что во Франции язык скандинавов был едва ли не полностью уничтожен, в то время как его близкий родственник в Англии, на севере, оказал серьезное сопротивление и проложил себе путь в древнеанглийский и даже в основы его грамматики.

Но теперь норманны пришли и навязали чужой язык. В рождественский день 1066 года в Вестминстерском аббатстве Вильгельм был коронован. Служба велась на английском и латинском языках. Вильгельм же говорил только по-французски. Говорят, он пытался освоить английский, но оставил попытки. Французы пришли к власти, а их язык, язык силы, власти и превосходства, похоронил английского «конкурента».

Вильгельм удерживал свои новые владения с помощью построенных по его приказу каменных замков, которые в то время и даже много лет спустя казались неприступными. Он без колебаний готов был сровнять с землей целые районы большого города (как в случае с Йорком), чтобы наиболее выгодно построить свой замок на видном месте, открытом со всех сторон. Когда мы смотрим на такой замок, например, в Рочестере, пусть даже ныне разрушенный, мы видим воплощение силы. Стены охраняли и защищали тех, кто был у власти. Соборы тоже строились для демонстрации твердокаменной мощи норманнских завоевателей. Великие соборы в Дареме, Йорке и других городах словно говорили: «Бог на нашей стороне. Смотри, на какие великие деяния способны мы, завоеватели, и оставь надежду когда-либо восстать против нас». Размеры, устройство и массивность этих зданий по контрасту с неприметной архитектурой одноэтажных или изредка двухэтажных домов, должно быть, производили потрясающий эффект. Так выстраивался новый мир.

Со словами было так же, как и с камнем. На протяжении двух последующих столетий французский язык бурным потоком вливался в английский. Военные термины, такие как army (фр. armee, армия), archer (archer, лучник), soldier (soudier, солдат), guard (garde, стража), пришли от победителей. Французский язык диктовал слова нового общественного порядка: корона (от фр. corune), трон (trone), двор (curt), герцог (duc), барон (baron), дворянство (nobilite), крестьянство (paisant), вассал (vassal), слуга (servant). Английское govern (править) происходит от французского governer, authority (полномочие) – от autorite, obedience (повиновение) – от obedience, traitor (предатель) – от traitre.

Этот краткий перечень отражает суть нового мира. Мы знаем, кому принадлежит власть: тем, кто владеет языком. Мы видим, как формируется система власти, укрепляющая позиции завоевателей: об этом нам рассказывает язык. Она дает новые имена законам и тем, кто им подчиняется; она опутывает английский язык французскими словами управления. И она распространяется повсюду.

В юриспруденции, например, felony (фелония, особо тяжкое преступление) происходит от французского felonie, arrest (арестовывать) – от areter, warrant (ордер) – от warrant, justice (правосудие) – от justice, judge (судья) – от juge, jury (жюри) – от juree. И это еще далеко не все: accuse (обвинять) – acuser, acquit (оправдывать) – aquiter, sentence (приговор) – sentence, condemn (осуждать) – condemner, prison (тюрьма) – prison, gaol (тюремное заключение) – gaiole и т. п.

Предполагается, что за 300 лет, последовавших за Норманнским завоеванием, английский язык пополнился 10 000 французских слов. Они вошли в язык не одновременно (хотя слова власти и закона были навязаны без промедления): 1066 год открыл французской лексике русло, по которому та бурным потоком устремлялась в английский язык до XIV века и с тех пор периодически продолжает пополнять его. Первыми пришли и закрепились battle (битва), conquest (завоевание), castle (замок), arms (оружие), siege (осада), lance (копье, копьеносец) и armour (доспехи). В наши дни они кажутся такими же английскими, как ground (земля) и blood (кровь), sword (меч) и son (сын). Девиз нового правления – Honi soit qui mal у pense («Злом воздастся тому, кто помыслит о зле»). Норманны пришли к власти, и их язык описывал введенный ими новый порядок.

За следующие 300 лет французские слова, заимствованные и ставшие «своими», заявили о своем главенствующем положении в сфере искусства, архитектуры и строительства, религии, моды и развлечений, продуктов питания и напитков, правительства и управления, семейной жизни, законодательства, науки и образования, литературы, медицины, верховой езды и охоты, военной и социальной иерархии.

Как удалось английскому языку пережить вторжение, осуществленное по воле тех, кто требовал бескомпромиссного повиновения? Для хоть сколько-нибудь честолюбивых англичан и англичанок единственным способом приобщиться к власти или культуре было освоение французского языка, в то время как английский был оставлен для кухонных надобностей.

Но даже на кухне было небезопасно. Из французского сюда пробралось почти пять сотен слов, связанных с едой и ее приготовлением. В любом городе (англ. city – от фр. cite) были разносчики (porters – portiers), торговавшие, скажем, рыбой. Французская лексика была в семге (salmon – от saumoun), макрели (mackerel), устрицах (oysters – oistres), камбале (sole); или в мясе: свинине (pork – от pore), сосисках (sausages – saussiches), беконе (bacon); или во фруктах (fruit) – апельсинах (oranges – orenges), лимонах (lemons – limons) и даже в винограде (grapes – grappes). Она был нужна для тортов (tart – tarte) и печенья (biscuit), появлялась в сахаре (sugar – sucre) и сливках (cream – cresme).

Если вы зайдете в restaurant и попросите menu (эти французские слова вошли в язык в XIX веке, а внедрение терминов, относящихся к продуктам питания, продолжается до сих пор), то наверняка обнаружите слова, пришедшие в средние века. Fry (frire, жаркое или картофель фри), vinegar (vyn egre, уксус), herb (herbe, кухонные травы), olive (olive, маслины), mustard (moustarde, горчица) и, главное, appetite (apetit, аппетит). Вы сядете за стол (table), на стул (chair), будете есть вилкой (fork) из тарелки (plate) – все это либо французские слова, либо слова, которые приобрели свое современное значение под влиянием французского.

Такая плотность размещения заимствований была характерна для всех вышеперечисленных категорий и всегда наблюдалась на стратегически важных позициях. Язык французов был не менее беспощадным и стратегически прозорливым, чем их армия: он находил способы завладеть английским языком так же, как армия нашла способ завладеть землями.

К ситуации как нельзя более подходило понятие «Страшный суд». Через 20 лет после битвы при Гастингсе Вильгельм разослал своих людей по всему королевству с целью инвентаризации и учета. Монахи в Питерборо в то время все еще вели записи об исторических событиях в «Англосаксонских хрониках» и с неодобрением отметили, что ни один клочок земли не избежал учета, «ни даже бык, корова или поросенок». Вильгельм претендовал на всё.

Существует два тома «Книги Страшного суда» (меньшая из них, охватывающая отчет из Восточной Англии, названа «Малой книгой Страшного суда»), демонстрирующих всю полноту норманнского охвата английской территории и влияния на язык. Полстраны было в руках лишь 190 человек, и всего 11 человек управляли половиной этой территории.

Вот некоторые из них: Одо, епископ Байё, и Роберт де Мортен (оба были единокровными братьями Вильгельма); Вильгельм де Варенн; Роджер де Моубрей; Ричард Фиц-Гилберт; Жоффруа де Мандевиль; Вильгельм де Бриуз.

Ни один из них не говорил по-английски.

«Книга Страшного суда» была написана на латыни, дабы подчеркнуть ее юридическую значимость: предполагалось, что английский язык для этого был непригоден.

Если верить, что корни значения слова уходят глубоко в историю и даже в обиходном употреблении сохраняют сведения о ней, можно увидеть масштабное изменение полномочий, произошедшее с приходом норманнов. Слова, правившие обществом и внедрявшие иерархию, составлявшие закон и принятые в обществе, слова, неумолимо давившие своим весом с высоты положения, были словами норманнского диалекта французского языка. Латынь прочно удерживала свои позиции в духовной сфере и в важнейших светских вопросах. Английский же был в собственной стране на положении бедного родственника.

Задним числом легко утверждать, что, «само собой разумеется», английский язык выжил. Но ретроспективный взгляд убивает историю, искажая факты и не проявляя уважения к естественному течению жизни, всегда направленному вперед, часто вслепую, через взлеты и падения, полному случайностей, успеха и неудач. Легко, оглядываясь назад, утверждать, что нам была гарантирована победа над Наполеоном при Ватерлоо, хотя, по признанию полководца-победителя, мы были тогда на волосок от поражения. Легко говорить, что победа во Второй мировой была суждена нам судьбой, но спросите тех, кто в 1940 году видел в Кенте воздушное сражение в период Битвы за Англию. Легко говорить, что Берлинской стене суждено было рухнуть. Кто из влиятельных обозревателей или выразителей общественного мнения решился бы высказать это в 1980-х? Ретроспективный взгляд – это способ подчищать беспорядок, именуемый историей; слишком часто это утешение для любителей чистоты и аккуратности, рисующих симметричные узоры, когда пыль уже улеглась. Как правило, пока эта пыль все еще стоит столбом, никто не может с уверенностью сказать, чем кончится дело.

В связи с этим, полагаю, для многих образованных англичан сложившееся положение воспринималось как конец их влияния в стране и конец их языку как части этого влияния. Подобно латинизированным ранее кельтам, англичане подверглись «норманнизации». Это был единственный выход, единственный путь наверх. Воздействие на английский язык было жестким на протяжении по меньшей мере полутораста лет, и затем еще полтора столетия языку приходилось стараться изо всех сил, на этот раз не столько выживать, сколько поглощать, переваривать и впитывать полчища чужих слов. Они проникали со всех сторон, и необходимо было либо отклонять, либо покорять их, делать «своими», иначе французскому языку наверняка удалось бы подавить и уничтожить английский, отвергая любые претензии на главенство.

Когда же 300 лет спустя английский язык наконец всплыл на поверхность, он разительным образом изменился. Но сначала ему пришлось перенять многое у своего завоевателя, а потом найти способ победить его. Языку предстояло совершить то, что не удалось в 1066 году армии Гарольда Годвинсона.

Пока же на целых 300 лет король Гарольд стал последним англоговорящим королем, принесшим присягу на английском.

4. Противостояние

При Вильгельме английское государство стало владением Нормандии. Когда в 1077 году новый король повелел построить Белую башню на берегу Темзы в Лондоне, он тем самым провозгласил свою власть. Башня должна была сочетать в себе дворец, казну, тюрьму и крепость. По сей день Тауэр возвышается величественно и грозно, а охраняющие его откормленные и свирепые вóроны словно воплощают собой неукротимую мощь последнего завоевателя Англии, принесшего с собой такой груз норманнского французского, что под угрозой оказались не только земли, но и язык страны.

Преемники Вильгельма продолжали его прямолинейную политику насильственного захвата. Люди Вильгельма заняли все высшие посты в государстве и церкви. Через 60 лет после битвы при Гастингсе монах и историк Вильям Мальмсберийский писал: «Среди пэров, епископов и аббатов сегодня нет ни одного англичанина. Приезжие обгладывают богатство и силу Англии, и нет конца невзгодам». Те, кто рискует, вооружившись более поздними свидетельствами, заявлять о неизбежности выживания англичан и их языка, пусть представят себе беседу с этим рассудительным историком в начале XII века. Он-то непосредственно наблюдал, что происходит на поле боя, и отнюдь не был так уверен. Писал он на латыни. Английский же, столь великолепно проявивший себя до Норманнского завоевания, стремительно вытеснялся из обращения.

Одно из важнейших свершений английского языка заключалось в том, что на нем велись записи в «Англосаксонских хрониках», повествующие о значительных событиях, произошедших на протяжении шести столетий. В середине XII века эта основная функция языка, эта уникальная традиция доживала последние дни в аббатстве Питерборо. «Хроники» были написаны на родном языке, и равных им в континентальной Европе не было. Англия уже тогда имела многолетнюю историю, описанную собственным языком.

Хроники велись в нескольких монашеских учреждениях. После завоевания записи постепенно прекращались, и хроники Питерборо были последними из уцелевших. В 1154 году один из монахов аббатства Питерборо записал, что пришел новый настоятель с французским именем Вильям де Уотервилль.

«Начал он хорошо, – сообщает монах. – Дай-то Бог, чтобы хорошо кончил». Эта последняя запись на английском языке ознаменовала конец шестивековой письменной истории. Древнеанглийский язык перестал считаться признанным и уважаемым языком письменности в собственной стране. История больше не принадлежала англосаксам, а их язык не имел значения для тех, кто смотрел на прошлое другими глазами. Чтобы уничтожить личность, можно лишить ее памяти; чтобы уничтожить государство, достаточно лишить его истории. Особенно если история эта пишется на родном языке. Государственный статус английского языка остался в прошлом, преемственность была нарушена, и все события, формировавшие самосознание народа, так старательно сберегаемые в «Англосаксонских хрониках», потеряли свое значение. Письменный язык, некогда скреплявший все воедино, оказался выкинутым на обочину.

Но подобно кельтскому языку, который в V и VI веках, бесспорно, служил языком общения для подавляющего большинства жителей «Англии» (тогда это было скопление разрозненных и часто враждующих между собой королевств), после 1066 года языком народа остался английский язык. По некоторым оценкам, поначалу носители норманнского диалекта французского языка составляли не более 3–5 % населения. Римляне доказали, что подчинить себе громадные территории можно еще меньшим процентным соотношением, и во многих империях военная сила была непропорционально малочисленной: британцы в Индии, французы в Центральной Африке, ислам в Средиземноморье и на Востоке. Наступательный порыв отборных войск способен на стремительное завоевание, что в числе прочих доказали французские норманны. Ситуацию усугубило то, что у англичан практически не было вождей, лучшие воины были убиты, взяты в плен или бежали, а последний оплот на Севере в одиночку не мог соперничать с силами завоевателей. А завоеватели не знали пощады: подобно войску Чингисхана они несли с собой то, что можно выразить такими словами, как бедствие, опустошение, грабеж и разорение.

Язык оккупированного населения больше не принимался в расчет. Но этот язык будто сам по себе являлся движением сопротивления; он не только оставался средством общения, но и развивался, несмотря на железную руку норманнов, подавлявших и отталкивавших его от языка принятия решений, законов, речи придворных и священнослужителей. Любопытно, что в качестве «свидетеля» по этому «делу» можно «привлечь» грамматику (обычно редко кто приветствует такое обращение, однако в данном случае грамматика может представить полезные «улики»). Если она меняется, справляясь с новыми задачами, и если внутренний двигатель языка все еще в состоянии меняться и приспосабливаться сам по себе, несмотря на воздействие нового господствующего языка, то это прекрасное свидетельство того, что язык жив, хотя и на осадном положении.

Доктор Кэти Лоу отмечает, что, когда в X веке датчане и ведомые Уэссексом англичане начали торговать по всему Данелагу, взаимодействие двух чуждых друг другу языков привело к изменениям, оказавшим значительное влияние на то, как они говорили тогда и как говорим теперь мы. Она приводит в пример предложение Se cyning geaf blancan his gumum («Король дал лошадей своим солдатам»).

В этом предложении нет современного предлога to, означающего «кому» (солдатам): все построено на окончаниях слов; -um на конце gumum говорит о том, что существительное guma употреблено во множественном числе и является в предложении косвенным дополнением (по существу, -um здесь то же, что и предлог to). Множественное число для лошадей образовано с помощью -an, так что blancan – это лошади (точнее, лошадей). Проблема заключалась в том, что в процессе взаимодействия этих языков окончания стали восприниматься менее отчетливо. Так, вместо gumum (солдатам) могло получиться guman, как в простом множественном числе, а вместо his blancan (лошадей) – his blancum (лошадям). В итоге даже такое простое предложение могло звучать так: «Король дал своим лошадям солдат». Разумеется, чем сложнее смысл, тем больше недопонимания. С этой и другими задачами справились подоспевшие на помощь предлоги.

Примечательно, что в XII веке этот процесс все еще продолжался. Стремление к ясности не угасало, особенно на Севере. В древнеанглийском на множественное число можно было указать различными способами. Примерно в это время все больше форм множественного числа образовывалось с помощью -s, как в случае с древнеанглийскими существительными. Например, naman (имена) преобразовалось в nam-es, names. Предлоги to, by, from (к, у, от) и другие все чаще выполняли функции прежних окончаний, а порядок слов становился более строго фиксированным. На смену длинному ряду слов, используемых в качестве определенного артикля, приходит the.

Итак, несмотря на статус официально не признаваемого языка и утраченную связь с письменным наследием, язык продолжал меняться. Он не только оказывал сопротивление языку-завоевателю, но и поглощал его, производя отбор и одновременно излечивая себя, словно покинутое раненое животное, в надежде на возможность рано или поздно возродиться.

В 1154 году этой надежде, казалось, не суждено было сбыться. В пророческих хрониках Питерборо за 1154 год отмечалось, что тот год дал англичанам нового короля, графа Генриха II Анжуйского, внука Вильгельма Завоевателя и первого короля из династии Плантагенетов. Он был человеком образованным, свободно владел латынью и французским, но не английским. Его супругой стала Алиенора Аквитанская, дочь Вильгельма X, герцога Аквитании.

Генрих II был коронован в Вестминстере на пышной церемонии, ознаменовавшей приход на английскую сцену новой «французской» моды. Шелковое облачение священнослужителей превосходило по стоимости все, что когда-либо видели в Англии. Король с королевой и знать были разодеты в шелк и парчу. Предполагалось, что такая роскошь подобала торжественности события, отражавшего масштаб завоеванной территории и ее богатств. В каком-то смысле так оно и было, что угрожало всему английскому, пожалуй, не меньше, чем тяжелая кавалерия, жадно пожинавшая обильные плоды победы, одержанной в 1066 году.

Генрих II унаследовал земли Вильгельма Завоевателя в Англии и северной Франции. Алиенора, самая богатая наследница западного мира, принесла в приданое владения, находившиеся на территории нынешней Франции, от реки Луары до Пиренеев и от Роны до Атлантики, и превышавшие по размеру домен французского короля. В результате возникло огромное королевство, значительную часть которого составляли франкоязычные земли по другую сторону Ла-Манша. Королевство расширялось, и английские земли и язык составляли самую незначительную его часть. Французский же язык и латынь все больше укреплялись как языки власти, двора и новой культуры.

Но даже это знаменательное событие, когда, казалось, английский язык отошел еще дальше в тень, показало, что язык все еще жив и что есть надежда. Отмечалось, что во время королевской процессии в Лондоне люди кричали Wes hal! и Vivat Rex – пожелания долгой жизни королю и королеве на древнеанглийском и латыни. На улицах английский язык был жив.

Генрих и Алиенора привнесли еще больше новых слов. Первые сто лет после Норманнского завоевания большинство заимствованных слов приходило из Нормандии и Пикардии, а во времена правления Генриха II (1154–1189) в государственную речь внесли свой вклад другие диалекты, в частности центральный французский, или франсийский. Так, слова норманнского французского catch, real, reward, wage, warden и warrant уживались с франсийскими chase, royal, regard, gauge, guardian и guarantee (все слова приведены в современном английском написании).

Пожалуй, еще большее значение, чем новые слова, имели занесенные с этими словами идеи. Именно это случается время от времени: новые слова насаждают новые понятия. Вот и теперь при дворе укреплялись новые понятия, зародившиеся по ту сторону Ла-Манша. Выражали их новые слова, такие как courtesy (cortesie, этикет), honour (honor, честь), damsels (damesieles, барышни), tournament (torneiement, турнир). Лексика «рыцарства» и «куртуазной любви» вызвала в Англии сильнейший культурный шок со времен просветительской деятельности Альфреда. Однако Альфред действовал во имя Бога и единства, а двор Генриха и Алиеноры – ради культуры и удовольствия.

Алиенору считали самой образованной женщиной Европы. Она попыталась изменить эстетику и душевный настрой этой отдаленной островной заставы, оккупированной, раздробленной и обреченной, и именно она покровительствовала поэтам и трубадурам, чьи стихи и песни создали романтический образ Средневековья как эпохи рыцарства – восхитительный вымысел, имеющий мало общего с реальностью за пределами искусно иллюстрированных и орнаментированных страниц средневековой литературы.

Как бы то ни было, новые идеи проникли в Англию и освоились в ней, прокладывая себе путь через культуру на протяжении, по меньшей мере, семи последующих столетий, пока благородный рыцарь не превратился в джентльмена. До приезда в Англию Алиеноры слово chevalerie было связано с лошадью и означало всего лишь cavalry (кавалерия, конница). Битва при Гастингсе была выиграна именно благодаря неукротимости конных воинов, и с тех пор многие англичане усматривали в норманнской chevalerie нечто вроде бандитов и головорезов верхом на лошадях.

Теперь, под влиянием Алиеноры, всадники начали преобразовываться в рыцарей, а слово chivalry (рыцарство) включало целую группу понятий и норм поведения, проникнутых духом чести и альтруизма. Слова предписывали, как следует вести себя со своим сеньором, друзьями, врагами, а главное – с прекрасными, но жестокими дамами. Такое обособление высшего общества отстраняло английский язык, которому не нашлось места в тронном зале, от первостепенных забот государства. Придворное общество развивалось в совершенно ином направлении, не имеющем ничего общего со старой Англией и ее языком. Оно в них больше не нуждалось.

Именно при Алиеноре поэты перенесли рассказы о короле Артуре и его рыцарях из области истории и преданий в поэзию, тем самым упрочив легенду. На обогащенном языке вырастала поэтическая традиция. На XII век пришелся расцвет творчества Кретьена де Труа, выдающегося автора романов и поэм Артурова цикла, и поэтессы Марии Французской, автора волшебных басен. Оба писали куртуазные стихи на французском; Мария при этом утверждала, что создает свои стихи в Англии.

Имеются любопытные свидетельства того, что оба, как всякие колонизаторы, беззастенчиво пользовались сокровищами местной культуры. Кретьен позаимствовал свои темы в Англии – возможно, через французский перевод Васа труда Гальфрида Монмутского «История королей Британии» (Historia Regum Brittaniae). Мария Французская сообщает, что перевела некоторые истории с английского на французский (de l'engleis en romang).

Английский язык развивался сам по себе и значительно обогатился по сравнению с языком норманнских колонистов. Поэты воспевали Алиенору, прославляя ее как наипрекраснейшую женщину на свете и создавая в поэзии культ совершенной женщины, составлявший центральный мотив куртуазной любви в литературе. Это существенно повлияло и продолжает влиять на поэзию, посвященную радостям и мукам любви. Это продвинуло в литературе направление, красной нитью прошедшее через сонеты Шекспира и любовную лирику романтизма к текстам современных эстрадных песен. Невозможно определить меру воздействия таких идей на тот период времени, однако не подлежит сомнению, что заимствованные у французов куртуазные понятия глубоко проникли в наш образ мышления и наши представления о том, как следует и можно вести себя, когда мы находим или теряем любовь.

Любимым трубадуром Алиеноры был Бертран де Борн, а самым знаменитым его произведением – Rassa, tant creis e mont'e poia («Расса, высшего в ней чекана…»). Поэт воспевает прелести своей знатной дамы:

Белокожа, уста – как рана,

Руки круглы, грудь без изъяна,

Как у кролика – выгиб стана,

А глаза – как цветы шафрана….

Сравнение стана с кроличьим, пожалуй, могло утратить эротическую силу за последние 750 лет. В конце автор возвещает:

pois m'a pres per chastiador

prec li que tela car s'amor

et am mais un pro vavassor

qu'un comte о duc galiador,

que la tengues a dezonor.

(Она сделала меня своим советчиком, и я молю, чтобы она сберегла свою любовь и отдала предпочтение достойному вассалу, а не герцогу или графу, которые не окажут ей должного почтения[1].)

От «Беовульфа» пройден долгий путь. На смену выразительному, построенному на аллитерациях эпосу, раскрывшему мечты и кошмары древнеанглийского общества, пришли совершенно чуждые автору «Беовульфа» темы, образ мышления и представление о жизни.

Первой средневековой биографией реального исторического лица, не принадлежавшего к английскому королевскому дому, стало жизнеописание рыцаря Уильяма Маршала, графа Пембрука, военного, королевского советника, победителя турниров и регента Англии. Эта поэма начала XIII века насчитывает свыше 19 000 строк. Написана она на французском. Английский язык, вполне пригодный для такой задачи, не рассматривался как таковой даже для биографии англичанина.

Однако письменная английская речь исчезла не совсем. Первые полтора столетия она находила себе место на обочине литературного процесса подобно тому, как торжество Просвещения в XVIII веке вывело английские диалекты за пределы литературы в низы общества.

Концом XII века, например, датирована книга, названная по имени автора «Ормулум». Монах Орм был датчанином, жил на севере Линкольншира. Он хотел учить вере на английском. Его стихи были предназначены для чтения вслух. Вот описание автором своей книги: «Эта книга названа Ормулум, потому что Орм ее писал. Я изложил сказания святых евангелий английским языком, после того как Бог даровал мне немного ума».

This book is called Ormulum

Because Orm it wrought [made]…

I have turned into English

the gospel's holy lore,

after that little wit that me

my Lord has leant [granted]

И на древнеанглийском:

þiss boc iss nemmned Orrmulum

forrþi þat Orrm itt wrohhte…

Icc hafe wennd inntill Ennglissh

Goddspelles hallghe lare

Affterr þatt little witt þat me

Min Drihhtin hafeþþ lenedd

Труд этот не имел широкого распространения; он был создан в Болотном краю, где действовал Херевард Уэйк (Осторожный)[2], один из последних саксов, боровшихся с норманнами. Орм продолжает давние традиции преданных своему делу клириков, находивших хорошее применение местным свободам. Это самоотверженный и важный труд, но складывается впечатление, что находится он как бы в стороне от основного пути по распространению слова Божьего среди народных масс, являя собой единичное событие.

Приблизительно в то же самое время была написана поэма «Сова и соловей», преимущественно на юго-восточном диалекте. Ее приписывают Николасу Гилдфорду:

Ich was in one sumere dale

In one suþe digele hale

Iherde Ich holde grete tale

An hule and one nihtingale

Þat plait was stif an starc an strong

Sumwile softe an lud among

(Я был в летней долине,

в очень уединенном углу.

Я услышал сову и соловья,

ведущих оживленный спор.

Спор этот был упрямым, яростным и ожесточенным, иногда тихим, а иногда громким.)

Схема рифмовки здесь французская, по образу французской поэзии: рифмованные четырехстопные двустишия. Однако, по мнению многих исследователей, это не мешает рассматривать поэму как выдающееся произведение. Поэма, написанная на английском языке, свидетельствует о том, что у английского языка все еще был свой читатель. Однако даже здесь, в поэзии, в средоточии английской письменности, нельзя не отметить влияние французской традиции. Есть предположение, что написано это произведение в стиле Марии Французской.

Существует песня, которая красноречиво подтверждает, что английский язык был жив – если не при дворе, то в полях. Она была обнаружена в Редингском аббатстве вместе с нотной записью. Это одно из первых произведений на английском языке, которое сравнительно легко прочитывается и в наши дни. Несмотря на то что некоторые слова в ней выглядят несколько необычно, они все же понятны в контексте: med (луг, meadow), lhouþ (низина, lows), verteth (пускать ветры, fart) и swik (прекращать, cease).

Вот ее начало:

В этой песне примечательно то, что в ней нет ни одного французского слова. Summer (лето), come (приходить), seed (семя) и другие слова уходят корнями напрямую в общегерманский язык. Spring (весна) и wood (лес, дерево) можно встретить в «Беовульфе», loud (громкий) и sing (петь) – в трудах, авторизованных Альфредом Великим. Лексика явно древнеанглийских корней и традиционные приемы английской народной песни отдаляют эту песенку от куртуазной поэзии Бертрана де Борна настолько, насколько можно себе представить. Французская культура Генриха и Алиеноры не уничтожила общий язык.

Английский язык был вынужден бороться со временем: чем дольше доминировал в культурном общении норманнский, тем больше ослаблялись бы позиции английского языка.

Первые полтора столетия введенная Вильгельмом феодальная система определяла все экономические и общественные отношения французскими словами: villain (виллан, крепостной), vassal (вассал), labourer (работник) и bailiff (судебный исполнитель). В сельской местности, где в эпоху Средневековья проживало 95 % населения, по-прежнему общаясь на гонимом и презираемом языке, англичане были в основном сервами. Строго говоря, французское слово «серв» означало не раба, а крепостного, пожизненно находившегося в личной и поземельной зависимости от хозяина поместья, работая на него и – в пределах прожиточного минимума – на себя.

Английские крестьяне ютились в небольших, в основном однокомнатных глинобитных хижинах на каркасе из прутьев, а их французские хозяева жили в высоких каменных замках. Многие стороны современной английской лексики отражают эти различия между ними.

Носители английского языка ухаживали за скотом, который мы по сей день называем древнеанглийским словом ox (бык) или более привычным современным cow (корова). Французы же ели подаваемое на стол мясо, обозначаемое французским словом beef (говядина). Таким же образом английское sheep (баран, овца) на столе становилось французским mutton (баранина), calf (теленок) – veal (телятина), deer (олень) – venison (оленина), pig (поросенок) – pork (свинина), и в каждом случае животное называется по-английски, а мясо – по-французски.

Англичане трудились, французы пировали.

Возможно, впрочем, именно это противопоставление пошло на пользу английскому языку. Можно провести более сильную и не слишком натянутую аналогию с ситуацией, когда увезенные со своей родины рабы из любви и, конечно, упорства держатся за родной язык ради сохранения самобытности и тайного общения. Феодальная система разъединяла во многих отношениях, и через пропасти между должностями и классами мосты наводились крайне редко. Покоренные англичане могли согнуться, предаваясь размышлениям о творимом французами беззаконии и о несправедливости мира, но при этом они бережно хранили английский язык как истинный символ самобытности и достоинства, терпеливо выжидая и втихомолку уводя его из-под носа богатых чужеземцев.

Одним из подтверждений тому служит охота. Французский язык и здесь главенствовал. Возьмем, к примеру, соколиную охоту – забаву аристократии, налагавшую множество ограничений на нижестоящих. Само слово «сокол» (falcon) пришло в английский из французского, а с ним и привязь (leash) – лоскут материала, использовавшегося, чтобы удерживать птицу, и насест (block), на котором она стояла. Все они быстро и легко прижились. Слово codger (старый чудак) могло произойти от должности человека, часто пожилого, помогавшего сокольничему нести птицу в cadge (или cage, клетка). Словом bate обозначали птицу, хлопавшую крыльями и пытавшуюся улететь; check означало отказ садиться на руку. Слово lure (вабило, приманка) происходит от названия кожаного приспособления, до сих пор используемого для тренировки охотничьих соколов. Quarry (добыча) означало награду, которую давали соколу, убившему дичь. Птиц сажали в клетку на период линьки (mew), и отсюда произошло название зданий (mews), в которых их содержали.

Благодаря только одному этому развлечению в английский язык перешло из французского девять слов. Влияние французского языка на английскую лексику было наиболее значительным по сравнению с другими языками, но в процессе широкого использования заимствованные слова рано или поздно становились английскими по произношению.

Некоторые французские слова заменили собой английские: fruit, например, вытеснило древнеанглийское wæstm (фрукт). Но зачастую английские слова продолжают использоваться параллельно: древнеанглийское æppel раньше означало любой фрукт, но уступив позиции французскому fruit, оно не исчезло, а отступило, чтобы стать яблоком.

Сегодня, глядя на слова, пришедшие к нам за 300 лет после Норманнского завоевания, мы удивляемся тому, насколько английскими кажутся они нам сейчас. В быту – blanket, bucket, chimney, couch, curtain, kennel, lamp, pantry, parlour, porch, scullery (одеяло, ведро, дымоход, диван, штора, конура, лампа, кладовка, маленькая гостиная, крыльцо, посудомойка); эти слова можно найти в любом отечественном романе. В искусстве – само слово art (искусство), а также chess, dance, melody, music, noun, paper, poet, rhyme, story, volume (шахматы, танец, мелодия, музыка, существительное, бумага, поэт, рифма, история, том); любое из этих слов может использовать литературно-художественный журнал в разделе прозы (prose – еще одно заимствование). В юриспруденции – arrest, bail, blame, crime, fine, fraud, pardon, verdict (арест, поручитель, вина, преступление, штраф, мошенничество, помилование, вердикт); в одежде и моде – boot, buckle, button, frock, fur, garment, robe, veil, wardrobe (ботинок, пряжка, пуговица, платье, шуба, одеяние, мантия, вуаль, гардероб). В науке и учении – calendar, grammar, noun, ointment, pain, plague, poison (календарь, грамматика, существительное, мазь, боль, чума, яд). Общеупотребительные имена существительные: adventure, age, air, country, debt, dozen, hour, joy, marriage, people, person, rage, reason, river, sound, spirit, unity, vision (приключение, возраст, воздух, страна, долг, дюжина, час, радость, брак, народ, личность, ярость, причина, река, звук, дух, единство, ви`дение). Общеупотребительные имена прилагательные: active, calm, cruel, honest, humble, natural, poor, precious, single, solid, strange (активный, спокойный, жестокий, честный, смиренный, естественный, бедный, дорогой, единственный, твердый, чуждый)… и множество других в управлении, религии, армии, в оборотах речи: by heart (наизусть), do justice (отправлять правосудие), on the point of (готовый, как раз) и take leave (прощаться). Это слова среднеанглийского языка, но сегодня уже трудно представить, что когда-то они не были английскими. Слова, заимствованные из французского в Средние века, могут заполнить не менее 50 страниц. К нашему времени они приняли совершенно английский облик.

Как бы то ни было, французские слова потоком хлынули в английский язык. Это был Великий потоп, и спасительного ковчега не предвиделось. Как же языку удалось выжить и возродиться?

Для этого потребовались многолетние войны, патриотическая стойкость и одно из самых страшных бедствий, когда-либо выпадавших на долю людей.

5. Речь королей

Торговля ослабила узы, в которых норманны держали местных жителей. В середине XIII века торговля шерстью обогатила некоторые области Англии. Даже в простых деревушках возводились великолепные церкви. Росли города, иногда соединяя французские округа и английские поселения, как, например, в Норидже и Ноттингеме. Население Лондона в течение века удвоилось, притягивая все новых носителей английского языка из сельской местности. Английскому языку было почти невозможно проникнуть в замки: города благоприятствовали этому. Высшие чиновники, управляющие, юристы и крупные купцы говорили по-французски, но английский язык уже был в состоянии сделать первые шаги по лестнице, ведущей к успеху.

Однако даже теперь это было непросто. Французы привезли с собой ремесленников, давших французские названия рабочим инструментам: measure, mallet, chisel, pulley, bucket, trowel (мера, молоток, долото, блок, ведро, совок) и т. п. Название района Пети-Франс (Малая Франция) в Лондоне свидетельствует о том, что здесь изначально размещалась община французских иммигрантов, впоследствии эта часть города стала деловым и торговым центром (нечто подобное происходило во многих городах Англии). Французы и англичане жили бок о бок, но контроль за рынком осуществляли именно французы. Слова merchant (merchant, купец), money (monai, деньги), price (pris, цена), bargain (bargaine, сделка), contract (contract, договор), partner (parcener, партнер), embezzle (enbesilier, присваивать) пришли из французского языка.

Куда бы ни повернулся английский язык, он повсюду сталкивался с французским. Это коснулось даже имен. Древнеанглийские имена постепенно исчезали, уступая место французским: остались в прошлом Этельберт, Эльфрик, Ательстан, Данстан, Вульфстан, Вульфрик; пришли Ричард, Роберт, Саймон, Стивен, Джон и самое популярное и угодническое (или дело в политике?) – Уильям.

Несмотря на численное превосходство носителей, английский язык был армией без военачальников и стратегии; английские слова пелись на полях и изредка попадали в рукописи, но не могли соперничать с французскими. Казалась, что ситуация безнадежна, что рано или поздно насильственно насаждаемый французский неизбежно поглотит английский язык, и все больше носителей будут вынуждены отвергнуть его, ведь он не был языком развития, власти, торговли или хотя бы языком культурного общения для образованных людей.

Поражение на поле битвы, при этом в самой Франции, в 1204 году стало первым, по-настоящему обнадеживающим предзнаменованием того, что не все еще потеряно. Иоанн, король Нормандии, Англии и герцог Аквитании, потерял земли Нормандии в войне с гораздо меньшим королевством Франции. Норманнские герцогства, родовые земли Вильгельма Завоевателя, его культурная и языковая родина стали частью другой империи. Норманнские бароны в Англии предстали перед выбором вассальной зависимости: король Франции Филипп II не потерпел бы двойного подданства. Пришлось выбирать. Симон де Монфор, например, принял все английские землевладения брата и отдал ему взамен свои земли в Нормандии.

И, самое главное, французы теперь воспринимались как чужеземцы. Едва ли можно переоценить этот факт. Когда позднее в XIII веке Генрих III значительно усилил французское присутствие при дворе, имели место серьезные антифранцузские настроения и жалобы на то, что Лондон заполонили чужеземцы. Одно поражение стало угрозой языку; другое, 128 лет спустя, принесло надежду. Норманны в Англии были вынуждены начать считать себя антинорманнами.

Первый шаг был сделан, но дорога предстояла дальняя. Англия стала родиной, поскольку мало у кого был выбор, но перенимать английский язык не спешили. Когда бароны пошли против короля Иоанна и выдвинули свои требования в Великой хартии вольностей, самом знаменитом за всю историю Англии документе, эти требования были сформулированы на латыни. Латынь была языком Бога, языком давних традиций, языком общения западного цивилизованного мира, священным языком. В 1258 году, после очередного восстания, на этот раз против Генриха III, бароны вновь писали королю на латыни. Но помимо этого они разослали по графствам другое письмо, в котором объясняли народу, чего добиваются, и это письмо было составлено уже по-английски. К королевским особам тогда не было принято обращаться на языке земли, которой они правили, так что склонить английских королей публично признать английский язык оказалось делом непростым, и этому событию суждено было стать первой из необходимых побед, прежде чем язык отвоевал место, которое занимал при Альфреде Великом и Гарольде Годвинсоне.

Существовала еще и пятая колонна: английские женщины. Есть достоверные свидетельства, что смешанные браки заключались с самого начала завоевания, и хотя англичанки в результате замужества оказывались в семьях, где доминировал французский, который они были вынуждены освоить, но вряд ли оставляли родной язык за порогом дома. С ними английский язык проникал в самые неприступные замки путями, о которых английские бунтовщики и помыслить не могли. К тому же они приводили в дом собственных слуг, кормилиц и нянек. Не раз говорилось, что рука, качающая колыбель, правит миром, и в некоторых семействах дети росли двуязычными, с легкостью переходя с одного языка на другой, с одной нормы на другую, подобно тому как это делают современные дети, переключаясь со своих диалектов, говоров и речи, принятой в семье, на нормативный язык, принятый на школьном или государственном уровне.

Сохранились некоторые тексты песен того периода. Вот один из них, и его, вероятно, пели как колыбельную многим малолетним норманнским лордам:

Merry it is while summer lasts

Amid the song of the birds

But now the wind's blast approaches

And hard weather.

Alas, how long the night is

And I, most unjustly used,

Sorrow and mourn and fast.

И на древнеанглийском:

Mirie it is, while sumer ilast

Wið mgheles song

Oc nu necheð windes blast

And weder strong.

Ei, ei! What þis nicht is long!

And Ich wið wel michel wrong

Soregh and murne and fast.

(Весело, пока лето длится

И [слышится] пение птиц,

Но уже близятся бури

И суровая погода. Увы, увы!

Какой долгой стала ночь!

И меня беспричинно охватывают

Горе, скорбь и уныние постных дней.)

Письменные источники свидетельствуют, что даже после середины XIII века французские слова продолжают потоком вливаться в английский язык. Озадачивает то, что, согласно подсчетам, после 1250 года заимствованных слов появилось еще больше, чем раньше. Несмотря на то, что Англия и Франция сделались врагами, французские слова нашли брешь и текли через Ла-Манш непрерывным потоком. Вот некоторые из них: abbey (abbaïe, аббатство), attire (atirer, наряд), censer (censier, кадило), defend (defendre, защищать), leper (lepre, прокаженный), malady (maladie, болезнь), music (musik, музыка), parson (persone, священник), plead (plaidier, ходатайствовать), sacrifice (sacrifice, жертвовать), scarlet (escarlate, алый), spy (espier, шпионить), stable (stable, устойчивый), virtue (vertue, добродетель), park (parc, парк), reign (regne, править), beauty (bealte, красота), clergy (clergie, духовенство), cloak (cloke, плащ), country (cuntrée, страна), fool (fol, глупец).

Каждое из упомянутых слов может на несколько абзацев стать предметом повествования о том, что оно принесло с собой в Англию. К примеру, слово virtue (добродетель), часть понятия рыцарства, прочно вошедшего в образ мышления, принесло мирское толкование нравственного достижения в страну, где до того все слова и представления о нравственности поставляла церковь. Слово затем набрало обороты, видоизменилось и вобрало в себя несколько дополнительных значений. Оно вступило в союз с честью и отвагой, украсив оба этих понятия. Оно стало предметом гордости. Оно стало слабостью, которую высмеивали. Оно перестало быть редким и аристократическим и превратилось в общеупотребительное и искреннее. Слово стало осознанным мерилом ценностей. Оно вошло в формулировку by virtue of the power vested in me (в соответствии с полномочиями, предоставленными мне) и постепенно скрылось за горизонтом широко используемых слов. Вскоре оно, возможно, устареет, но пока этого не произошло, за 800 лет одна добродетель, только одно это слово открыло нам глаза на самих себя; оно обогатило наше представление о себе, раскрыв еще одну загадку человеческой природы, вечно стремящейся постигнуть саму себя. Это не просто слово: это история нашего мышления и поведения в миниатюре. Возможно, добродетель сама по себе награда. Так или иначе, она стала наградой для нас.

Поскольку французский в то время был международным языком торговли, он действовал как проводник, иногда посредством латыни, для слов, приходящих с рынков Востока. Вот, например, арабские слова, которые он затем передал английскому языку: saffron (safran, шафран), mattress (materas, матрас), hazard (hasard, опасность, азарт), camphor (camphre, камфора), alchemy (alquimie, алхимия), lute (lut, лютня), amber (ambre, янтарь), syrup (sirop, сироп). Слово checkmate (нанести полное поражение, шах и мат) пришло через французское eschec mat из арабского Shah mat, что значит «король мертв». И опять, как в случае с virtue и сотнями уже упомянутых слов, мы видим, что слово – это окно. Пожалуй, для английского языка свет представлял не меньшую угрозу, чем тьма, а опасность ослепнуть от новых откровений была не меньшей, чем риск оказаться погребенным под их тяжестью.

Но язык каким-то образом избежал и той и другой участи. Он сохранил свою грамматику, удержал основные слова, не утратив присутствия духа, но наиболее замечательным его достижением можно считать то, что язык воспринимал французские слова в виде дополнительного лексического слоя, обогащаясь и при этом ничего не утрачивая. Начало было положено, когда древнеанглийский встретился с древнескандинавским: hide и skin (шкура и кожа); craft и skill (ремесло и умение). И вот он уже проявляет свою силу перед лицом гораздо более могущественного противника. Древнескандинавские заимствования были ограниченными. Здесь английский оказался в положении мальчика-с-пальчик. Но действовал он таким же способом.

Например, английский зайчонок (hare) стал называться французским словом leveret, но и слово hare не пропало. То же произошло с английским swan (лебедь) и заимствованным французским cygnet (молодой лебедь). Небольшой английский топорик (axe) получил французское имя (hatchet). Слова axe сохранилось. Есть сотни других примеров, когда английский язык принимал удар, но не уступал.

На подходе были более тонкие различия. Английское ask (спрашивать, просить) и французское demand (запрашивать, требовать) изначально использовались для одних и тех же целей, но даже в Средние века их значения могли отличаться, а теперь мы уже используем эти два слова в заметно отличающихся контекстах. «Я прошу у тебя десять рублей» и «Я требую десять рублей»: почувствуйте разницу. При этом оба слова сохранились. Так же, как сохранились bit и morsel (кусочек), wish и desire (желание, стремление), room и chamber (комната). Возможно, в то время предполагалось, что французский вытеснит английский. Этого не произошло, и, пожалуй, главной тому причиной послужило то, что люди увидели возможность достичь ясности мысли и точности выражения за счет употребления пар слов, предположительно означающих одно и то же. На первый взгляд, некоторые из них взаимозаменяемы (в некоторых случаях так оно и есть). Но гораздо больший интерес представляют тонкие различия, когда нюансы становятся заметнее со временем: сначала слова в паре отстоят друг от друга на волосок, затем расхождение постепенно усиливается, а различия множатся, как в случае с ask, столь далеко отошедшего по значению от demand.

Они не только разошлись в разные стороны: еще одно сопутствующее явление наглядно демонстрирует, как глубоко погружены в язык не только история, но и класс. Можно, подобно большинству людей, взять по-английски кусочек сыра (bit of cheese), но если вы желаете употребить более изысканное слово, вы выберете французское morsel of cheese. Morsel (лакомый кусочек), конечно, воспринимается как слово более высокого стиля, но в слове bit, полагаю, может оказаться больше жизненной силы. Можно начать (start) совещание, а можно приступить (commence) к совещанию: второе звучит солиднее, хотя первое, на мой взгляд, выражено более четко и ясно. Но главное достоинство таких пар заключается в том, что слова объединяются, не теряя самостоятельного значения.

В этом вся прелесть. Такова была сладкая месть французскому языку: язык не только англизировал его, но и обратил вторжение в свою пользу, укрепив свои силы; он захватывал трофеи у мародеров, грабил грабителей, черпал в слабости силу. Ведь answer (отвечать) не совсем то же, что respond (отзываться): теперь эти два слова почти независимы. А liberty (свобода, вольность, право выбора, привилегия) не всегда означает freedom (свобода, отсутствие ограничений, независимость, непринужденность). Оттенки значений, отражающие оттенки мыслей, в то время активно входили в язык, в нашу речь и наше сознание, соединяя новое и старое.

Обширный пласт своего рода «почти синонимов» придавал языку поразительную точность и гибкость, на протяжении веков позволяя говорящим и пишущим на нем находить «то самое» нужное слово. Это была триумфальная победа английского языка. Французский же, вместо того чтобы занять его место, в итоге был зачислен на службу и помогал обогащать английский язык, подготавливая его выход на сцену в главной роли.

Перемены начинала замечать даже королевская семья, этот великий оплот всего французского, невероятно долго приходивший к пониманию того, как им повезло со страной, которой они правили, и с языком, который они непрерывно обогащали.

В Вестминстерском аббатстве на могиле Эдуарда I начертаны слова «молот шотландцев» – на латыни. Для английского языка более важными представляются отношения Эдуарда с новым серьезным противником – Францией. Когда в 1295 году над Англией нависла угроза вторжения Франции, Эдуард, чтобы обеспечить активную поддержку, использовал английский язык в качестве символа национального единства и государственности.

«Если Филиппу удастся, Боже упаси нас, осуществить все свои коварные планы, – сказал он, – то тогда он полностью сметет наш английский язык с лица земли». Может, он и в самом деле так считал, но, учитывая, что это сказал король, чьим первым языком был французский, а его ближайшие предки держали страну вместе с ее языком под железной пятой, трудно не усмотреть в этом здоровую долю иронии. Однако сам король видел в этом боевой клич, обращенный к новому, объединенному народу. Вторжение так и не состоялось, и Эдуард отошел от оппортунистической приверженности английскому языку: во всех официальных вопросах главными языками церкви и государства по-прежнему оставались латынь и французский.

Но его отчаянное и вдохновенное обращение к английскому языку рассчитано был превосходно. С наступлением нового, XIV века этот язык становился одним из трех языков, которые полагалось знать любому жителю страны. В 1325 году летописец Уильям Нассингтон писал:

Latyn, as I trowe, can nane

But þo þat haueth it in scole tane

And somme can Frensche and no Latyn

Þat vsed han cowrt and dwellen þerein…

Содержание фрагмента сводится к следующему: «Полагаю, на латыни могут говорить лишь те, кто изучал ее в школе, а приближенные ко двору говорят по-французски, но не владеют латынью». И далее: «А некоторые, чье владение французским далеко от совершенства, немного знают латынь. Есть и такие, кто прекрасно понимает английский, но не владеет ни латынью, ни французским. При этом образованные и неграмотные, стар и млад, все понимают английскую речь».

Последнее утверждение свидетельствует об оттепели. Английский язык, надолго замороженный в подполье и утративший многие слова под ледяным ветром из Нормандии, вновь начал выходить на поверхность, пусть еще далекий от своих прежних командных позиций, но уже готовый двигаться вперед. Песни в стиле французских трубадуров теперь пели по-английски. В некоторых областях по-прежнему продолжали переписывать и распространять древнеанглийские проповеди, что начало оказывать влияние и на другие стороны христианского учения.

Особым жанром средневековой литературы был бестиарий; в нем приводились описания птиц и животных, поведение которых легло в основу уроков о христианской морали. Считалось, что животный и растительный мир символизировали религиозные истины и что «существа этого чувственного мира означают невидимые свойства Бога». Обычно их писали на латыни, но один экземпляр конца XIII века приводил текст не на латинском, а на английском языке. В современном переложении текст этот выглядит следующим образом: «У оленя два свойства. Он носом извлекает гадюку из камня и глотает ее. Яд обжигает оленя. Затем он спешит к воде и пьет… Кит – самая крупная из рыб. Плывущий по течению кит похож на остров. Проголодавшись, он широко зевает и источает сладкий аромат».

Можно привести описание льва, чтобы лучше представить себе характер бестиария. Английский язык, освоив этот непритязательный, но красочный жанр латинской литературы, проявил стремление к росту, готовность затрагивать темы, которые, как было принято считать в покоренной норманнами стране, превышали его возможности.

Вот несколько строк на среднеанглийском:

e leun stant on hille & he man hunten here

Oder ðurg his nese smel smake ðat he negge,

Bi wilc weie so he wile to dele niðer wenden…

(Лев стоит на холме, а услышав человека-охотника или тонким обонянием почуяв его приближение, он спустится в долину.)

И тут же приводится символическое истолкование, включающее Христа и дьявола, добро и зло:

Английскому языку предстояла продолжительная, жестокая и кровопролитная битва на усеянном мучениками пути к месту, подобающему ему в церкви. Предзнаменованием этого стал англоязычный бестиарий. Будущее прокралось втихомолку благодаря животным.

Так же украдкой пришла и самая страшная за всю историю человечества пандемия чумы. В 1348 году воплощением дьявола в бестиарии был черный грызун с латинским именем Rattus rattus. Эти черные крысы пробрались на берег в Уэймуте с прибывшего из Европы корабля. Они несли с собой смертоносный багаж, который наука наших дней называет Pasteurella pestis, известный в XIV веке как Великий мор, или Черная смерть.

Самая ужасная вспышка чумы настигла Британские острова и коренным образом изменила многое, в том числе и язык.

Зараза распространилась сначала на восток страны, а затем на север. Крысы облюбовали людские поселения, гнездясь под полом, без труда пробираясь по рыхлым стенам из плетня и штукатурки и повсюду перенося за собой зараженных бубонной чумой вшей. По некоторым оценкам, погибла треть населения Англии, составлявшего в то время около 4 млн. Многие из тех, кому удалось выжить, стали калеками на всю жизнь. Местами полностью вымерли целые поселения. В Хертфордширском городке Эшвелле, например, чья-то рука, возможно, отчаявшегося приходского священника, нацарапала на стене колокольни краткую и печальную хронику на ломаной латыни: «Впервые мор пришел за один год до 1350… 1350 год был безжалостным, диким, жестоким, выжила лишь малая толика».

Однако именно малая толика продолжит нашу историю английского языка. Этой малостью были английские крестьяне, которым удалось выжить. Черная смерть, безусловно, была настоящей катастрофой, но она же повлекла за собой цепочку социальных изменений, способствовавших скорому восстановлению английского языка в правах в качестве признанного языка коренных жителей. Выжившие способствовали тому, что по тропе, проложенной Черной смертью, английский язык продолжил свой путь.

Дело в том, что Черная смерть убила несоразмерное множество священнослужителей, уменьшив тем самым власть латинского языка в стране. В условиях, где люди жили в тесном кругу, как, например, в монастыре или другой религиозной организации, число заболеваний могло быть сокрушительным. В приходах священники порой заражались, ухаживая за больными прихожанами, а иные просто убегали из охваченной чумой местности. В итоге численность говорящего на латыни духовенства значительно сократилась – в некоторых районах страны почти наполовину. Нередко их место занимали миряне, порой едва грамотные и говорящие только на английском.

Но еще важнее было то, как Черная смерть повлияла на фундамент общества – именно на тех людей, которые за английский язык держались крепче всего, среди которых он развивался и созревал.

Оказалось, что во многих районах страны почти некому было возделывать поля и выращивать скот. В результате острой нехватки рабочей силы те, кто занимался простым трудом, впервые обрели голос, им представилась возможность вырваться из феодальных тисков прошлого и потребовать лучших условий и более высокой оплаты. В отчаянной попытке заглушить поднимающийся непокорный ропот власти издавали объемные и суровые указы, запрещавшие рабочим требовать повышения оплаты. Но тщетно. Заработная плата повышалась. Цены на недвижимость падали. Многие крестьяне, ремесленники и другие люди, которых можно назвать рабочим классом, обнаружили опустевшие после чумы фермы и дома и не замедлили их заселить.

Для англичан и их языка это был значительный прорыв. Уот Тайлер поднял крестьянское восстание, которое в 1381 году всего за пять дней грозило сотворить в Англии то, что в 1790 году сотворили для своей страны французские революционеры. Если придерживаться мнения, что это восстание потерпело неудачу из-за одного действия и одного человека, то таким человеком стал почти ребенок – 13-летний король Ричард II. Он остановил восстание, проявив отвагу и смекалку: он встретился с Уотом Тайлером и его армией (захватившей лондонский Тауэр, до тех пор считавшийся неприступным) возле Смитфилда и обратился к нему по-английски. Там король, вынужденный прибегнуть к английскому языку, заманил Уота Тайлера в западню, где предводителя мятежников убили, после чего король тотчас же храбро направился к мятежникам, к которым тоже обратился по-английски. Он успокоил их обещаниями (которые вскоре нарушил) и отправил по домам (где их затем и выследили). Но в основе всей этой истории стоял английский язык. Насколько нам известно, Ричард II был первым в истории монархом со времен Норманнского завоевания, который говорил только по-английски. И заговорил он на этом языке в тот момент, когда его королевство оказалось в шаге от крушения.

Что не менее важно, вдохновителем восстания был проповедник Джон Болл, чьи речи уже были широко известны и чья проповедь в Гринвиче за день до того, как мятежники двинулись на Лондон, начиналась так: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был тогда дворянином?» Большая часть того, что он говорил на английском языке, в сочетании с его талантом слагать рифмованные стихи была гораздо ближе к древнеанглийскому эпосу, чем к изысканному слогу заморских французских трубадуров.

John Ball, priest of Saint Mary, greeteth well all manner of men and bids 'em in the name of the Trinity, Father and Son and Holy Ghost, stand manly together in truth, and helpeth truth, and truth shall help you. Now reigneith pride in price, and covetousness is held wise, and lechery without shame, and gluttony without blame. Envy reigneth with treason, and sloth is taken in great season. God make the reckoning, for now is time. Amen.

(Джон Болл, священник Святой Марии, сердечно приветствует всякого и просит во имя Святой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, мужественно держаться вместе и стоять за правду, и правда постоит за вас. Теперь в цене гордыня, и алчность считается мудростью, и распутство не ведает стыда, и чревоугодие не порицается. Всем правят зависть с вероломством, и праздность в большой моде. Помоги нам, Господи, ибо исполнился срок. Аминь.)

Английский стал языком протеста, заявив о своем праве быть услышанным и принятым во внимание в верхах. И в 1381 году верхи воспользовались им, чтобы подавить восстание тысяч его носителей.

Примерно в это время английский язык заменил французский в классных комнатах, и произошло это благодаря уроженцу Корнуолла Джону Тревизе. В 1387 году в Оксфорде он перевел с латыни «Полихроникон» Ранульфа Хигдена. Это была летопись времен от сотворения мира до 1352 года. Хигден рассматривает языковую ситуацию, сложившуюся перед первой эпидемией чумы, и приходит к выводу, который может заставить нас пересмотреть предположения, основанные на благотворном (для английского языка) влиянии смешанных англо-норманнских браков и двуязычии англо-норманнских отпрысков. По его мнению, с 1066 года английскому языку постоянно угрожала опасность. Хигден отмечал период упадка языка до эпидемии и объяснял это следующим образом (в переводе Тревизы): On ys for chyldern in scole agenes þe vsage and manere of al oþer nacions, buþ compelled for to leue here oune longage:

Одна [из причин] заключается в том, что дети в школе, вопреки обычаям и традициям других народов, вынуждены оставить собственный язык и обучаться и вести дела на французском. Это продолжается с тех пор, как норманны впервые ступили на берег Англии. К тому же дворянских детей с колыбели учат говорить по-французски, а простолюдины, желая походить на дворян, старательно обучаются говорить по-французски, чтобы о них складывалось более высокое мнение.

Точка зрения Хигдена куда более сурова, чем довольно легкомысленное мнение о том, что смешанные браки сохранят для родившихся от них детей родной язык в цитадели чужеземцев. Без сомнения, истина присутствует в обоих мнениях, однако мне по душе строгое замечание Хигдена и его напоминание о том, что означало завоевание и как оно повлияло не только на дворянское потомство, но и на народ в целом, не только на знатных младенцев в колыбели, но и на простолюдинов, осваивавших чужой язык в стремлении приблизиться к сильным мира сего.

Однако давайте обратим внимание на примечание Тревизы к этой части перевода, сделанное спустя около полувека после написания оригинала: Þis manere was moche y-vsed tofore þe furst moreyn…

(Такова был ситуация до первой эпидемии, но с тех пор она несколько изменилась, поскольку Джон Корнуолл, учитель грамматики, изменил обучение в классических гимназиях и заменил французский английским; а Ричард Пенкридж перенял у него этот метод, а у Пенкриджа его позаимствовали другие; так что теперь, в 1385 году, после завоевания, в девятый год правления второго короля Ричарда, во всех гимназиях Англии дети отказываются от французского и пишут и обучаются на английском…)

Наступил переломный момент.

С распространением образования и грамотности росла необходимость в английских книгах. Язык возобновил свой великий поход.

В 1362 году, впервые за почти 300 лет, английский язык был признан официально. Со времен Норманнского завоевания судебные дела велись на французском. Теперь же закон признал, что слишком немногие понимают этот язык, возможно, потому, что жизни многих образованных законоведов, как и духовенства, унесла эпидемия. Отныне постановлялось, что в судебных процессах для защиты, апелляции, прений сторон и приговоров используется английский язык.

В том же году в Большом зале Вестминстерского дворца начал работу парламент. Впервые за всю историю лорд-канцлер обратился к собранию не на французском, а на английском языке. Удивительно, что текст его речи не сохранился, так что далее следует достаточно правдоподобное предположение, основанное на текстах документов того времени: For the worship and honour of God, King Edward has summoned his Prelates, Dukes, Earls, Barons and other Lords of his realm to his Parliament, held the year of the King… (Во славу Господа нашего король Эдуард созвал в парламент своих прелатов, герцогов, графов, баронов и других лордов, в год короля…)

Но корону это затронуло не сразу. Понадобилось еще 37 лет ожидания, пока наконец норманнско-французская королевская власть не преклонила колена перед английским языком. Правители на английском троне, обремененные нескончаемой войной с Францией, которая уже длилась в общей сложности в течение 61 года, были вынуждены прибегнуть к языку своего народа.

Со времен Гарольда Годвинсона – 1066 года – ни один король в нашей стране не произносил во время коронации свою тронную речь на английском языке. Неизвестно, был ли с тех пор английский родным языком хотя бы для одного короля, но положение изменилось, и английскому языку предстояло в скором времени заполучить корону.

В 1399 году король Ричард II был свергнут Генрихом Ланкастером. Документ, отражающий это событие, и текст отречения от престола были написаны на английском. В Большом зале Вестминстерского дворца был созван парламент. Собрались герцоги и лорды, духовные и светские. Королевский трон, украшенный золотой парчой, пустовал. Затем вперед вышел Генрих, возложил на себя корону и заявил свои права на трон. В этот знаменательный момент он произнес речь не на латыни, государственном языке, и не на французском, языке двора, а на «своем родном языке», как красноречиво сказано в исторических документах. На английском.

In the name of Fadir, Son, and Holy Gost, I, Henry of Lancaster chalenge this rewme of Yngland and the corone with all the members and the appurtenances, als I that am disendit be right lyne of the blode comying fro the gude lorde Kyng Henry Therde, and thorghe that ryght that God of his grace hath sent me, with the helpe of my kyn and of my frendes, to recover it – the whiche rewme was in poynt to be undone for défaut of governance and undoing of the gode lawes.

In the name of Father, Son, and Holy Gost, I, Henry of Lancaster claim this realm of England and the crown with all its property and the privileges, – because I am legitimately descended from the bloodof the good lord King Henry Third – and by that right that God's grace has granted me, with the help of both my family and my friends, to recover it; the which realm was in danger of being ruined by lack of government and the undoing of good laws.

(Во имя Отца, Сына и Святого Духа я, Генрих Ланкастер, заявляю свои права на земли Англии и корону со всеми прилегающими владениями и привилегиями в силу моего законного происхождения от короля Генриха III и по праву, данному мне Божьей благодатью, с помощью семьи и друзей, дабы восстановить земли, которые пребывали в опасности быть разоренными за отсутствием управления и попранием действующих законов.)

Генрих, герцог Ланкастерский, стал королем Генрихом IV, а английский язык вновь стал языком королевской власти. Много раз положение было близким к критическому, и латынь с французским не ослабляли хватку, оставаясь языком власти и языком церкви, но английский язык добился самой дерзкой победы за 300 лет и вновь оказался на троне. Наконец-то судьба улыбалась ему, пусть даже впереди его ждали новые испытания, и еще много крови пролилось, прежде чем он приобрел статус первого языка во всех аспектах английской жизни.

Теперь же, как бы отмечая победу, он приветствовал первого поистине великого мастера художественного слова, писателя, способного воспользоваться новыми возможностями языка для создания знаменитых рассказов и поэзии – литературы, достойной языка-победителя.

6. Чосер

Чосер стал первым писателем только что оперившейся Англии. Он поведал нам о том, кто мы есть. В частности, в «Кентерберийских рассказах» он описывает персонажей, которых мы можем увидеть рядом и сегодня. Он пишет о них на новом, среднеанглийском языке – языке, который ухитрился выстоять под напором французского и вернулся, чтобы начать борьбу за власть во вскормившей его стране.

Дэвид Кристал в своей «Энциклопедии английского языка» пишет: «Ни один автор не подтверждал так наглядно существование глубинного соответствия между естественным ритмом английской поэзии и повседневной английской речью».

Здесь в конце XIV века носители английского языка обращаются к нам со страниц искусных историй, рассказанных группой паломников, чтобы скоротать время в пути от Саутваркского района в Лондоне до Кентерберийского собора. Найдется немало причин задержаться и взглянуть на английский мир сквозь магический кристалл поэзии Чосера, и важнейшая из них, на мой взгляд, заключается в том, что автор выводит на сцену множество живых персонажей, личностей, представителей всех сословий, простых и утонченных, и для каждого находит подходящие слова, грубые или учтивые, сатирические или ироикомические, и все они служат вехой на пути не только к будущей английской литературе, но и к английской жизни в целом. Но самое важное заключается в том, автор решил писать не на латыни, которой прекрасно владел, и не на французском, с которого переводил и который мог бы принести ему больше славы и почета, а на родном английском, на языке, на котором говорили в Лондоне. Власть покинула Винчестер, и теперь Лондон вместе с университетами-близнецами Оксфордом и Кембриджем все увереннее формировал английский литературный язык, нередко преодолевая негодование и сопротивление.

Чосер не был исключением. Были еще и «Видение о Петре Пахаре» Ленгленда, и «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь», были проповеди, поучения и стихи – весенняя пора английского языка, еще не вполне свободного, но уже набиравшего силу для будущего расцвета. Чосер стал знамением времени, и если мы сосредоточимся на его примере, то, надеюсь, сумеем постичь масштаб всех достижений английского языка за три норманнизированных столетия. Его история будет разворачиваться на нашем пути подобно тем историям, которыми на своем пути делились персонажи Чосера. Работы предстоит немало: его перу принадлежит 43 000 поэтических строк, два солидных прозаических произведения и некоторые занимательные вещицы вроде «Трактата об астролябии», написанного в образовательных целях для сына Льюиса.

О жизни Чосера известно довольно много, пожалуй, больше, чем о жизни Шекспира два столетия спустя. Он родился в Лондоне в середине 40-х годов XIV века в семье виноторговца Джона Чосера. В юности стал пажом на службе герцога Кларенса, а позже служил при дворе Эдуарда III. Важно подчеркнуть, что Лондон был небольшим по современным меркам городом с населением около 40 000 жителей. Блеск и нищета обитали бок о бок в тесных и перенаселенных, порой опасных для здоровья местах, где вы не рискнули бы выпить воды. Придворного пажа то и дело посылали с небольшими поручениями или сообщениями по всему городу, где тот имел удовольствие вкусить жизнь во всех ее проявлениях – жизнь лондонских улиц. В Чосере уже угадывался Диккенс, великий художественный картограф Лондона; оба были буквально пропитаны этим местом.

Чосер принимал участие в одной из кампаний Столетней войны, был взят в плен и выкуплен. Эта тема была на слуху, да и брак с представительницей знатного рода, дочерью сэра Паона Роэта (ее сестра позже вышла замуж за Джона Гонта, принца крови и влиятельнейшего вельможу того времени), тоже порождал немало сплетен и, вероятно, открывал доступ к средоточию власти. В те времена идея зарабатывать на жизнь исключительно писательским ремеслом не пользовалась успехом. Чосеру необходимо было найти источник дохода, и он обнаружил такой источник, который, как показало время, позволил ему развить свой писательский талант и предоставил точку опоры в мире денег, интеллектуальных занятий, дипломатии и общественного положения. В 1370-е годы он начал ездить за границу в составе королевских дипломатических миссий. В Генуе он заключал торговое соглашение; во время пребывания с миссией в Милане он ознакомился с ошеломляющими достижениями итальянской поэзии. Еще были живы Петрарка и Боккаччо; произведения Данте высоко ценились и изучались. В творчестве Чосера заметно их влияние.

После десятилетия походной жизни за границей (а за это время он успел написать «Птичий парламент» и «Троил и Крессида» и перевести «Утешение философией» Боэция) Чосер осел в Лондоне и стал таможенным контролером. В 1386 году он избирается в качестве «рыцаря графства», то есть депутата в парламенте от графства Кент. Тогда же приступает к работе над «Кентерберийскими рассказами» и в это же время оказывается в довольно стесненных обстоятельствах в результате интриг при дворе Ричарда II; у Чосера оказалось много долгов, но через некоторое время ситуация налаживается благодаря назначению его производителем работ при дворе. Вскоре он покидает эту должность и становится скромным помощником лесничего в Петертоне, в графстве Сомерсет; в 1399 году он снимает дом в саду Вестминстерского аббатства, но в следующем году умирает. Его жизнь вместила важнейшие события того времени, и его осведомленность и жизненный опыт придали «Кентерберийским рассказам» историческую силу и достоверность. Несмотря на то что персонажи и события здесь вымышленные, мы чувствуем, что они отражают близкое и даже непосредственное знакомство с жизнью того времени. Англия Чосера достоверна.

Книга открывается описанием весеннего дождя:

When April with his sweet showers

Has pierced the drought of March to the root

And bathed every vein in such moisture

Which has the power to bring forth the flower,

When also Zephyrus with his sweet breath

Has breathed spirit into tender new shoots

In every wood and meadow…

Then people love to go on pilgrimage.

(Когда апрель обильными дождями

Разрыхлил землю, взрытую ростками,

И, мартовскую жажду утоля,

От корня до зеленого стебля

Набухли жилки той весенней силой,

Что в каждой роще почки распустила…

Тогда со всех концов родной страны

Паломников бессчетных вереницы

Мощам заморским снова поклониться

Стремились истово…[3])

Так автор спокойно и неторопливо собирает слушателей и читателей, говоря с ними на своем языке, на языке, предназначенном больше для чтения вслух, для широкого круга слушателей, чем для чтения наедине:

Whan that Aprill with his shoures soote

The droghte of March hath perced to the roote

And bathed every veyne in swich lycour

Of which vertu engendred is the flour;

When Zephirus eek with his sweete breeth

Inspired hath in every holt and heeth

The tendre croppes…

Thanne longen folk to goon on pilgrimages.

(Когда апрель свежим дождем Пропитал сухую землю марта до корней И промыл каждую жилку той влагой, Что обладает силой пробуждать к жизни цветы, Когда зефир сладостным дыханием Вложил дух в нежные новые ростки Во всех лесах и на всех лугах… В это время народ оправляется в святое паломничество…)

Примерно четверть использованных Чосером слов заимствована из французского языка. В приведенном отрывке в каждой строке встречается в среднем, по крайней мере, одно французское слово: April, March, perced, veyne, lycour, vertu, engendred, flour, inspired. Значения многих из этих слов были со временем утрачены: lycour – влага; vertu – сила. Далее, corage – сердце; straunge – чужеземный, далекий. Zephirus – из латыни, root – из древнеисландского. Однако нет ощущения, что английский язык поглощен другими языками. Это именно английский язык. Все слова, называемые лингвистами служебными (местоимения и предлоги), являются древнеанглийскими; это компоненты, составляющие основу.

And specially from every shires ende

Of Engelond to Caunterbury they wende,

The hooly blisful martir for to seke,

That hem hath holpen [helped] whan that they were seeke.

(…Многих влек

Фома Бекет, святой, что им помог

В беде иль исцелил недуг старинный,

Сам смерть приняв, как мученик безвинный.)

Упомянутый здесь мученик – убитый архиепископ Фома (Томас) Бекет, или Фома Кентерберийский.

Такова основная структура рассказов. Внутри нее, как внутри языка, мы находим удивительное множество вариаций различных историй. Персонажи встречаются в Саутваркском районе в харчевне «Табард», что в пяти минутах ходьбы от будущего театра «Глобус». При Чосере, как и при Шекспире, это был разношерстный район города, где на извилистых ведущих от Темзы улицах было полно моряков и праздных гуляк, карманников и проституток, рынков и трактиров: «настоящий Лондон» как во времена Чосера, так и в наши дни. Вот появляются персонажи:

A knyght ther was, and that a worthy man,

That fro the tyme that he first bigan

To riden out, he loved chivalrie,

Trouthe and honour, fredom and curteisie.

(Тот рыцарь был достойный человек.

С тех пор как в первый он ушел набег,

Не посрамил он рыцарского рода;

Любил он честь, учтивость и свободу…)

Здесь Чосер перенял и приспособил язык и идеи, привнесенные Алиенорой Аквитанской, тем самым создав образ, продолжавший фигурировать в английской истории и литературе даже в XX веке. Он может быть еще не явным: человек знатный и привилегированный, неподкупный, скромный и учтивый, особенно по отношению к дамам, человек, готовый бороться за благое дело и при этом не очерствевший на войне, благородный и порядочный. Здесь присутствует некоторая доля иронии: перечень боевых отличий перекликается со списком убийств. Однако чосеровский образ рыцаря, карикатурный, идеализированный, высмеиваемый, но бережно открываемый заново с каждым новым столетием, стал первым из вереницы персонажей, определивших одну из особенностей английского характера, как мы его себе представляем.

Подобную характеристику автор дает почти каждому пилигриму. Сквозь призму своего английского языка Чосер подарил Англии первую национальную портретную галерею.

Ther was also a Nonne, a Prioresse,

That of hir smylyng was ful symple and coy;

Hire gretteste ooth was but by Seinte Loy;

And she was cleped [called] madame Eglentyne.

A Monk ther was, a fair for the maistrie [fit to wield authority],

An outridere, that lovede venerie [hunting]

A Marchant was ther with a forked berd,

In mottelee, and hye on hotse he sat;

The Millere was a stout carl [fellow] for the nones;

Ful byg he was of brawn…

(Была меж ними также Аббатиса –

Страж знатных послушниц и директриса.

Смягчала хлад монашеского чина

Улыбкой робкою мать Эглантина.

В ее устах страшнейшая хула

Звучала так: «Клянусь святым Элуа».

Монах был монастырский ревизор.

Наездник страстный, он любил охоту

И богомолье – только не работу.

Купец с ним ехал, подбоченясь фертом,

Напялив много пестрого добра.

Носил он шапку фландрского бобра

И сапоги с наборным ремешком

Да бороду.)

Особый интерес здесь представляет смешение персонажей, принадлежащих к разным сословиям. Собравшись не только из разных частей Англии, но и из разных слоев общества и понукаемые владельцем постоялого двора по имени Гарри Бейли, они по очереди рассказывают свои истории. Эта публика возвышается над феодализмом, представляя собой общество людей, претендующих на равные условия и перед Богом, и в рассказывании историй. В этом ощущается предвидение золотого века, и чувствуется, что эти люди прошли длинный туннель и теперь вместе стремятся к свету, радуясь обретению собственного языка, способного оставить их след в истории.

Что особенно удалось Чосеру, так это подобрать подходящую стилистику для каждой истории и каждого персонажа. От современных авторов мы вправе ожидать создания тона повествования и раскрытия образов персонажей с помощью языка, на котором они говорят, но представьте, как непросто это было во времена Чосера. Он доказал, что обновленный английский язык был достоин великой литературы.

Разнообразие речевых особенностей отчетливо проявляется на примере даже двух историй. В рассказе Монастырского капеллана, повествующего о тщеславном петушке и его любимой курочке, высокий стиль рыцарских романов использован в сатирических и пародийных целях, а в рассказе Рыцаря – с открытой искренностью и восторгом:

This courtly cock had at his command

Seven hens to do his pleasure

They were his sisters and his paramours

And marvellously like him in colouring

Of them the one with the most beautifully coloured throat

Was named the fair damsel Pertelote.

This gentil cok hadde in his governaunce

Sevene hennes for to doon al his plesaunce,

Whiche were his sustres and his paramours,

And wonder lyk to hym, as of colours;

Of whiche the faireste hewed on hir throte

Was cleped faire damoysele Pertelote.

(Чтобы от праздности не заскучал он,

Семь кур во всем супругу угождало;

И, золотистой свитой окружен,

Ходил он меж сестер своих и жен,

А та из них, чьи перышки всех ярче,

Кого из жен супруг любил всех жарче,

Была прекрасная мадам Пертелот.)

Здесь преобладают французские слова – governaunce, plesaunce, paramours. Первые два сравнительно новые, впервые упомянутые в письменных источниках в середине XIV века. Чосеру нравилось и использовать французские заимствования, и создавать собственные синонимы. В английском было слово hard (твердый, требующий усилий) – Чосер ввел французское (от латинского) difficulte (тяжелый). Он создал disadventure (неблагоприятное условие) в пару к unhap (неудача, злоключение), dishoneste (нечестность, обман) к shendship (бесчестье), edifice (сооружение) к building (здание), ignoraunt (невежественный, несведущий) к uncunning (то же значение). При жизни Чосера высоко ценили во Франции, и трофеи из языка давнишних завоевателей были его законной добычей. Его отношение к новому английскому было естественным: никакого жесткого фундаментализма, только эклектизм и гибкость.

Рассказ Монастырского капеллана сильнее всего отличается по стилю от рассказа Мельника, где Абсолон, церковный причетник, под покровом ночи пробирается к жене соседа, а та, так сказать, обдает его ответным выхлопом:

This Absolon gan wype his mouth ful drie,

Derk was the nyght as pich, or as the cole,

And at the wyndow out she putte hir hole,

And Absolon, hym fil no bet ne wers,

But with his mouth he kiste hir naked ers.

(Запекшиеся облизнул он губы ‹…›

Руками он зашарил в темноте.

Тут Алисон окно как распахнет

И высунулась задом наперед.

И ничего простак не разбирая,

Припал к ней страстно, задницу лобзая.)

Стиль разговорный, прямой и непосредственный, французских слов мало. Обыденные грубоватые слова он черпает в древнеанглийском, а за словом «задница» (ers) обращается к языку улиц.

У сэра Джеффри Чосера, придворного и филолога, не было сложностей с употреблением слов, которые мы сочли бы грубыми и дерзкими. Когда Гарри Бейли заставляет персонажа Чосера умолкнуть (в ответ на его нескладную пародию в рассказе о сэре Топазе), он говорит:

'By God, ' quod he, 'for pleynly, at a word,

Thy drasty rymyng is nat worth a toord! '

(Клянусь крестом, довольно! Нету сил! –

Трактирщик во весь голос возопил. –

От болтовни твоей завяли уши.

Глупей еще не слыхивал я чуши.)

Есть множество других примеров, наиболее прямой и резкий из которых, пожалуй, вложен в уста ненасытной Батской ткачихи:

What eyleth yow to grucche thus and grone?

Is it for ye wolde have my queynte alone?

(Чего тебе брюзжать, ворчать и ныть?

Ни с кем не хочешь ты меня делить?[4])

Чувства людей в те времена особенно оскорбляло богохульство и упоминание в той или иной форме имени Бога всуе. Когда Гарри Бейли просит рассказать историю for Goddes bones (в литературном переводе – «клянусь Христовым телом», дословно – «во имя Божьих костей»), священник протестует против греховного богохульства («Но отучись ты речь мешать с божбой»).

Слово swerian (клясться, сквернословить) англосаксонского происхождения и изначально обозначало дающего торжественную клятву или присягу. В наши дни бранных слов этого же происхождения на удивление мало. У Чосера это чаще всего богохульство. В рассказе Продавца индульгенций Чосер пишет:

And many a grisly ooth thanne han they sworn,

And Cristes blessed body they torente

(Чуму бранили, смерть нещадно кляли,

Божбой Господне тело раздирали.)

У него есть и «Божье пречистое сердце», и «Божьи длани», и «да укоротит Христос твою жизнь»[5]. Чтобы не навлечь гнев Церкви, стали использовать сокращенное обозначение, и это вскоре вошло в моду. Из God's blood (кровь Бога) получилось sblood, из Christ's wounds (раны Христа) – swounds и затем zounds, что могло отвлечь цензуру. Это напоминает нам о былом влиянии и всеобъемлющих полномочиях Церкви. Такие смягченные ругательства получили широкое распространение много позже, уже во времена Шекспира.

Как и следовало ожидать от писателя, чьей целью, осознанной и неосознанной, было, по-видимому, собрать как можно больше носителей английского языка и повести их по общей дороге в Кентербери, Чосер прекрасно владел диалектами. Отдельной задачей был перевод определенных слов южного диалекта для жителей северной и, возможно, центральной части страны. Джон Тревиза жаловался, что йоркширский английский был таким scharp, slyttyng, and frotyng, and vnschape (резким, скрипучим и малограмотным), что южане (и он в том числе) не понимали его.

В рассказе Мажордома Чосер рисует портрет первого «забавного северянина», персонажа, который с тех пор не покидал нас. Тот произносит ham вместо home, knaw – вместо know, gang – вместо gone, nan – вместо none, na – вместо no, banes – вместо bones. В начале XXI века он бы вполне уютно чувствовал себя на Северо-Востоке и в Ньюкасле, в Камбрии в районе Уигтона и в Йоркшире в районе Лидса. Изучение причин, по которым такое произношение само по себе считалось забавным, – это отдельная история, связанная с настороженностью южан по отношению к северянам. Сначала они яростно реагировали на собственный страх перед Севером, потом пытались приручить этот страх нервным и надменным смехом, а еще позднее – чувством превосходства в богатствах, привилегиях, культуре и акцентах. Были еще, конечно, сословия, но тут все обстояло не так просто, поскольку многие знаменитые древнеанглийские и древнескандинавские семьи были родом с Севера. Но по мере того, как язык становился одним из показателей сословия, все носители нестоличных диалектов замечали, что на них смотрят свысока.

Чосер помог английскому языку пустить глубокие корни в стране, носившей имя, созвучное этому языку, и сделал он это так искусно и уверенно, что назад пути не было: уверенность в языке и стране росла и крепла. Одним из косвенных подтверждений тому может служить распространение обычая употреблять фамилии, вызванное необходимостью как-то различать людей с одинаковыми христианскими именами, а в те времена список имен, даваемых при крещении, был довольно коротким. Джеффри – имя германского происхождения, пришедшее в Англию с норманнами. Чосер – французская фамилия, от старофранцузского Chausier (сапожник), вероятно, по названию тех мест, где когда-то жил его дед на улице Кожевенников – Cordwainer (Leatherworker) Street. Мы уже обращали внимание на преобладание на Севере фамилий, оканчивающихся на -сон: Джонсон, Ролинсон, Арнисон, Пирсон, Мэтсон, Диксон, Уилсон. При Чосере появились и другие фамилии, часто в зависимости от места жительства оканчивающиеся на -хилл, – дейл, – буш, – фелл, – брук, – филд или -лэнд и -тон. Возможно, эту тенденцию запоздало подхватили у норманнско-французского дворянства, где каждый был «де (то есть из) таких-то мест», к примеру, де Монфор. Далее шли фамилии, обозначавшие род деятельности: пекарь Бейкер, мясник Бутчер, садовник Гардинер, перчаточник Гловер, гравер Карвер, плотник Карпентер, извозчик Картер, каменщик Мейсон, мельник Миллер, бондарь Купер, торговец солью Солтер, кровельщик Тэтчер, ткач Уивер, охотник Хантер. Место, род занятий, наследие – все это характеризовало мужчин и женщин, связывало их с местом жительства, служило средством идентификации в языке и стране, которые уже осознавались как свои.

Однако Чосер стремился к тому, чтобы его мог читать и понимать при чтении вслух любой носитель английского языка, поэтому многообразие и смешение языков в стране беспокоило его. Он с горечью и тревогой прощается с одной из своих поэм – «Троил и Крессида»:

Go, litel bok…

And for ther is so gret diversite

In Englissh and in writyng of oure tonge,

So prey I God that non miswryte thee.

…

That thow be understonde, God I biseche!

(Прощай, маленькая книжка… В разговорном и письменном английском царит такое разнообразие, что я молю Бога, чтобы никто не написал тебя неверно и чтобы тебя понимали.)

Опасения автора трогательны, да и откуда ему было знать, что с учетом грядущих изменений его язык, подпитываемый центральными и западными (Уэст-Мидлендс) графствами страны, взлелеянный богатой столицей, укрепленный с развитием книгопечатания в Лондоне, станет основой литературного английского языка, обошедшего с этой «маленькой книжкой» не только Англию, но и весь мир?

До наших дней дошло свыше 50 рукописных копий «Кентерберийских рассказов» XV века, и известно, что среди их читателей были и лондонские купцы, и Ричард Глостерский, будущий король Ричард III. Еще до завершения XV века два издания этого произведения опубликовал Уильям Кекстон, и с тех пор оно постоянно было доступно для всех желающих. Эти рассказы с удовольствием читали, копировали, брали за основу для подражания, переводили, ставили на сцене, телевидении и радио. Многие поколения по праву считают Чосера отцом-основателем английской литературы.

Через полтора столетия после смерти автора в его честь в Вестминстерском аббатстве воздвигли памятник. Расположен он в Уголке поэтов, откуда рукой подать от дома, где Чосер умер в 1400 году.

Полагаю, лучше всего будет завершить эту главу цитатой другого знаменитого писателя, Драйдена, который писал о Чосере в XVII веке: «Этот человек обладал натурой удивительно многогранной, ведь он, как было по праву отмечено, охватил "Кентерберийскими рассказами" разнообразные нравы и манеры различных представителей английского народа той эпохи… форма и содержание их рассказов и их повествования настолько приспособлены для разного уровня образования, нравов и занятий, что любые из них были бы не к месту в иных устах… достаточно сказать, как гласит пословица: вот Божье изобилие».

7. Язык Бога

Английский язык показал путь поэтам, а за ними последовали и другие. В XIV–XV веках развернулось движение за главенствующую роль этого языка в обществе, где он изначально имел широкое распространение. Предстояло бросить вызов государству и Церкви. Наиболее жесткая борьба разгорелась между языком и Церковью. И велась она с умопомрачительной жестокостью.

В период позднего средневековья Англия была религиозным обществом. Римско-католическая церковь контролировала все стороны мирской жизни, включая интимную. Она владела ключами от рая и ада, а эти места были более чем реальными в глазах большинства, беспрестанно и искусно подкармливаемого религиозными наставлениями, историями о чудесах, обещаниями вечного счастья и угрозами проклятия, вечных мук и пыток. Бросить вызов власти и могуществу Церкви осмелился бы только очень влиятельный человек, да и тот пал бы под натиском всех мер воздействия, которые применяла Церковь. Но в стране были и подвижники, всецело преданные идее сделать английский язык языком Бога. Прилагая героические усилия, они претворяли эту идею в жизнь с риском навлечь на себя гнев Римско-католической церкви.

В Англии XIV века непререкаемым воплощением силы слова являлась Библия. Английского перевода Библии не существовало. Были, конечно, разрозненные древнеанглийские переводы евангелий и частей Ветхого Завета и среднеанглийские переводы псалмов. Официально считалось, что Бог говорил с народом на латыни, которая хоть и не являлась монополией духовенства, но ревностно им охранялась. Надлежало поддерживать отношения между верующим и Библией на латинском языке через посредничество священника, который толковал Священное Писание простому люду. Это во многом напоминало однопартийную государственную систему с единой линией партии. Библия была на латыни, недоступной большинству верующих, да и книг было мало. Оправданием служило то, что это было слово Божье, а познание Бога было благословением и благодатью, недоступными всеобщему пониманию. Считалось, что священник как истинный избранник Божий может избежать ереси и греховного ошибочного толкования Писания и не подпускать дьявола. Это означало, что большинство англичан не имело возможности читать Библию самостоятельно.

Если кому-либо хотелось пообщаться с Богом по-английски, можно было найти (если повезет) идеалистически настроенного местного священника, читавшего проповеди на основе библейского текста, но даже в этом случае служба начиналась и кончалась латинскими формулами In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen («Во имя Отца, и Сына, и Святого духа. Аминь»).

Были и другие пути. Особенно следует отметить мистерии по примеру тех, что поначалу исполнялись в Йорке, на площади близ монастырской церкви, огромного храма, столь же величественного, как и его близнец – норманнский замок на другом конце города.

Мистерии иллюстрировали христианскую историю от сотворения мира до рождения, смерти и воскресения Христа. Это были пьесы религиозного содержания, но они не были и не могли быть частью Писания – скорее, они представляли своего рода мыльную оперу по библейским мотивам. По сей день ежегодно разыгрывают одну из дюжины пьес, которые изначально ставила соответствующая гильдия (плотники, к примеру, отвечали за распятие на кресте). Представления проходят на английском языке XIV века.

В 2002 году, к примеру, был черед «Мистерии пастухов». Пастухи раздумывают о том, что они могли бы подарить Иисусу. Для начала литературный перевод на современный английский:

Now look on me, my lord so dear

Although I put me not in press.

Ye are a prince without a peer,

I have no present that may you please.

Lo: a horn spoon that I have here,

And it will hold good forty peas.

This will I give you with good cheer.

А вот среднеанглийский текст, по времени более поздний, чем язык Чосера:

Nowe loke on me, my lorde dere,

Þof all I putte me noght in pres.

Ye are a prince withouten pere,

I haue no presentte that you may plees.

But lo! An horne spoone that haue I here –

And it will herbar fourty pese.

Þis will I giffe you with gud chere.

(Взгляни на меня, Боже, князь, которому нет равных. У меня нет подарка, который мог бы доставить тебе удовольствие. Вот есть у меня с собой роговая ложка, и в ней поместится добрых 40 горошин. Ее и подарю тебе сердечно).

Без сомнения, большинство людей почитали и любили свою религию и Иисуса, полагались на них в поисках утешения, надежды и повседневных радостей; справляли праздники, дни святых, распевали псалмы и участвовали в храмовых процессиях. Но простой люд оставался в стороне, что наглядно подтверждают ежегодные спектакли в Йорке: актеры проходят по городу и устраивают представление в тени монастырской церкви, однако не допускаются внутрь храма.

Когда же они входили в церковь, чтобы с почтением постоять сзади или преклонить колени в молитве (а посещение церкви было для всех обязательным), служба выглядела совсем не так, как представления: здесь особо подчеркивалось таинство богослужения, а священники словно принадлежали к какому-то тайному обществу, произнося величественные латинские слова, и хотя некоторые из этих древних истин на латыни с годами отложились в памяти, основной целью было не просвещать, а производить впечатление и внушать смирение. На родном языке не было ни гимнов, ни молитвенника, и вы оказывались во власти священников, ведь лишь им одним было дозволено читать слово Божье, и даже это они делали про себя. Прихожане узнавали, что читающий достиг важного участка текста, по звону колокола. Священник возвышался над прихожанами не проводником, а стражем, охраняющим Библию от простых смертных, которым нельзя было читать Священное Писание самостоятельно.

Потребовалось немало усилий, чтобы отвоевать эту власть у духовенства и заменить латынь родным языком. Это была значимая веха на пути становления английского языка, время мученичества и высокого риска, мужества и образованности, а главным образом, время благородного и твердого убеждения, что слово Божье должно звучать на родном для народа языке. Битва эта в результате расколола Церковь на две части, о чем трудно было даже помыслить во второй половине XIV века, когда только начали раздаваться первые возгласы протеста. Борьба унесла многие жизни, но многие были готовы умереть ради того, чтобы английский язык стал языком веры.

Инициатором движения стал в XIV веке ученый Джон Уиклиф. Родился он, по-видимому, близ Ричмонда в Йоркшире, в возрасте 17 лет поступил в Мертон-колледж в Оксфорде. Он был, как говорят, обаятельной личностью и прекрасно владел латынью. Будучи крупным философом и богословом, Уиклиф был страстно убежден в том, что знаниями необходимо делиться со всеми. В стенах Оксфорда, где все подчинялось клерикальным установлениям и нерушимым традициям, он начал яростное наступление на власть и богатство Церкви, более чем на столетие опередив Мартина Лютера.

Прежде всего он призывал различать вечную, идеальную Церковь Божью и материальную – Римскую. Одним словом, он утверждал, что если что-то не упоминается в Библии, то в этом не может быть истины, что бы ни говорил папа римский. В частности, в Библии ничего не сказано о папе римском. Когда люди говорят о Церкви, отмечал он, они обычно подразумевают духовенство, монахов, каноников и братьев, но так быть не должно. Уиклиф писал: «Будь хоть сотня пап, а все монахи стань кардиналами, их мнение по вопросам веры не следовало бы принимать, если только оно не основано на самом Священном Писании».

Это утверждение было провокационным и подрывало основы власти, особенно в сочетании с требованием, которое Уиклиф и его последователи (в том числе Джон Болл) предъявили Церкви: раздать все мирские богатства бедным. У Церкви не было другого выбора: бунт следовало подавить. А Уиклиф тем временем пошел еще дальше: он со своими последователями критиковал пресуществление – веру в то, что во время обряда, отправляемого духовенством, вино и хлеб чудесным образом превращаются в кровь и тело Христово; он критиковал обет безбрачия духовенства, рассматривая его как систему ведомственного контроля над множеством священников; он критиковал принудительные исповеди, которые считал способом отлова инакомыслящих; индульгенции, приобретение которых якобы сулило избавление от мук чистилища и при этом приносило состояние Церкви; паломничества – как форму идолопоклонничества; мистерии, которые не являются словом Божьим. В своей борьбе Уиклиф не брал пленных.

Библия является высшим и единственным авторитетом в вопросах веры и жизни в соответствии с таковой, а читать и истолковывать Писание имеет право любой человек. Это важнейшее принципиальное утверждение Уиклифа, будь оно принято в каком бы то ни было виде или форме, полностью отвергло бы авторитет Церкви. Мир изменился бы, и власть имущие поняли это. Уиклиф стал их врагом номер один. Ирония заключалась в том, что, хотя Уиклиф и его последователи проповедовали на английском языке, свои основные доводы он вынужден был излагать на латыни – международном языке науки и богословия.

Поразительно, что молодой человек в тихом богословском колледже в стране, издавна считавшейся в Риме «окраиной известного мира», бросил вызов величайшей власти на земле. Он должен был ясно осознавать риск всей затеи. Что еще более поразительно, он воплотил свои идеи в жизнь, заручившись поддержкой значительного числа других ученых, чья жизнь и труды подвергались не меньшей опасности в этом захватывающем и рискованном предприятии.

Возможно, им придавало силы само состояние Церкви, свидетелями которого они были. Состояние это по мнению христианских богословов было невыносимым: повсюду царили леность и порок, а Библию даже в среде духовенства читали на удивление редко, так как зачастую священнослужители не владели латынью. Известен случай, когда епископ Глостерский опросил 311 дьяконов, архидьяконов и священников в своей епархии и обнаружил, что 168 из них не в состоянии повторить 10 заповедей, 31 вообще не знал, где в Библии найти эти заповеди, а 40 не смогли повторить «Отче наш». Такое состояние упадка и безразличие не могли остаться незамеченными для людей высокой морали, честности и истинной веры, какими были Уиклиф и его последователи: необходимо было бороться с упадком веры и изменой Богу, чтобы искоренить их. А главным оружием, естественным оружием ученого стала Библия. На родном английском языке.

Церковь запрещала полный перевод Библии на английский язык как потенциально еретический и даже бунтарский, а наказание за преступления против Церкви было суровым, вплоть до смертной казни. Любая попытка перевода была рискованной и должна была совершаться в тайне.

Уиклиф стал вдохновителем двух переводов библейских текстов, которые по праву носят его имя. Обе версии были основаны на Вульгате – латинском тексте Библии, – и точность перевода представляется непостижимой. Первый перевод подготовил Уиклиф, но основную нагрузку взял на себя Николас Херефорд из Куинс-колледжа в Оксфорде. Этот труд потребовал участия многих друзей и обращения ко многим источникам. В их задачи входил не только перевод, который сам по себе был титаническим трудом, но и распространение Библии. Комнаты тихих колледжей Оксфорда служили теперь тайными помещениями для переписывания рукописей. Были организованы целые предприятия, выпускавшие священные тексты, и по сохранившимся копиям можно судить о том, как много их было сделано. До наших дней дошло 170 копий, а это немало для рукописи 600-летней давности. Это говорит о том, что существовали рабочие группы, которые тайно переводили Писание, переписывали перевод, передавали из рук в руки полученный результат. Позднее сотни людей подверглись гонениям и поплатились жизнью за участие в создании и распространении среди народа первой Библии на английском языке.

Трудно переоценить размах и дерзость этого предприятия. Уиклиф вел своих сподвижников прямо в жерло пушки, и все понимали это, но несмотря ни на что был организован, причем весьма успешно, средневековый эквивалент антиправительственного самиздата, обходившего сталинскую цензуру в Советском Союзе. Эта кипучая деятельность весьма мало соответствовала расхожему представлению о средневековом Оксфорде как уединенном приюте чудаковатых и вялых представителей ученого духовенства. В то время Оксфорд оказался самым опасным местом во всей Англии, откуда был брошен вызов крупнейшему средоточию власти в стране; там находился центр руководства подпольной борьбой, откуда на суд общественности был явлен новый язык, на котором предстояло говорить с Богом. Ибо Уиклиф и его сподвижники верили, что им суждено изменить мир, и на короткий миг казалось, что им это удалось. Перевод Библии на английский язык был завершен. Его распространили. Его читали.

Вот первые строки этого перевода:

In the bigynnyng God made of nouyt heuene and erthe.

Forsothe the erthe was idel and voide, and derknessis weren on the face of depthe; and the Spiryt of the Lord was borun on the watris.

And God seide, Liyt be maad, and liyt was maad.

And God seiy the liyt, that it was good, and he departide the liyt fro derknessis; and he clepide the liyt, dai, and the derknessis, nyyt. And the euentid and morwetid was maad, о daie.

In the beginning, God made of naught heaven and earth. Forsooth, the earth was idle and void, and darkness were on the face of depth, and the spirit of God was borne on the waters. And God said 'Light be made!' – and light was made. And God saw the light that it was good and He departed the light from the darkness. And he klept the light day and the darkness night. And the eventide and morrowtide was made, one day.

(В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один[6].)

Этот фрагмент довольно отчетливый, но во многих местах понять перевод было непросто. Однако многие известные библейские изречения на английском языке дошли до нас именно из перевода Уиклифа: woe is me (горе мне), an eye for an eye (око за око), такие слова, как birthday (день рождения), canopy (навес, покров), child-bearing (деторождение), cock-crowing (крик петухов, рассвет), communication (общение, сообщение), crime (преступление, злодеяние), to dishonor (позорить, осквернять), envy (зависть), frying-pan (сковорода, жаровня), godly (благочестивый, набожный), graven (высеченный), humanity (род людской), injury (рана, увечье), jubilee (торжество, год покаяния и отпущения грехов), lecher (распутник), madness (безумие), menstruate (менструировать), middleman (посредник), mountainous (горный), novelty (новшество), philistine (филистимлянин, обыватель), pollute (загрязнять), puberty (зрелость), schism (схизма, раскол), to tramp (тяжело ступать, бродить), unfaithful (неверный), zeal (рвение, пыл) и множество других. Вновь произошло не только пополнение словарного запаса английского языка, но и введение новых понятий и словесное оформление уже существующих, таких как humanity и pollute, которые впоследствии, как это часто бывает, обрели новые оттенки значений, более сложные и многогранные. Новые слова – это новые миры. Вы вызываете их к жизни, а они, если достаточно сильны, идут в ногу с изменениями и по пути описывают все больше явлений, помогают проникнуть в их сущность, развиваются в устах и на страницах. Сколько тонких оттенков и значений вложено в многогранное слово «гуманизм»! Ради приближения столь высоко почитаемой им веры к англичанам Уиклиф не только обогатил церковную лексику такими словами, как graven, philistine, schism, но и ввел в обиход слова, которые за последующие 400 лет обрели значения, весьма далекие от текстов, с таким риском переведенных в средневековом Оксфорде.

Библию Уиклифа нередко упрекают за обилие латинизмов. Переводчик с таким трепетом относился к латинскому оригиналу, что переводил слово в слово, даже сохраняя порядок слов, свойственный латинскому языку, как, скажем, в таких конструкциях: Lord, go from me for I am a man sinner (Выйди от меня, Господи! Ибо я человек грешный), или I forsoothe am the Lord thy God full jealous (Ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель). Сам текст изобиловал латинскими словами, иногда заимствованными непосредственно, иногда через французский язык (mandement, descrive, cratch). Более тысячи латинских слов впервые появляются в английских письменных источниках именно благодаря Библии Уиклифа, и среди них такие замечательные слова, как profession (профессия), multitude (массы, многообразие) и glory (слава) – слово, вполне подходящее для этой первой английской Библии.

По меркам того времени это был бестселлер, книга-сенсация, и Церковь поначалу только осуждала Уиклифа. Они негодовали, что тот сделал Писание «более открытым для обучения простых прихожан и женщин, так что сокровище, принадлежавшее духовенству, стало забавой для мирян, а жемчуг Евангелия рассыпан повсюду и растоптан свиньями».

«Свиней» надо было кормить, полагал Уиклиф, и вот он, охваченный пылом миссионера, с энтузиазмом начал собирать и готовить новый монашеский орден объезжающих свой округ проповедников и отправлять их по всей Англии. Обычно они ходили в красновато-коричневых шерстяных рясах и с посохом. Вначале они состояли преимущественно из оксфордских богословов, но к ним вскоре присоединились множество простолюдинов. Вслед за Уиклифом они черпали вдохновение у 70 странствующих проповедников, которых Иисус направил в мир для обращения людей в новую веру. Целью Уиклифа и его последователей стало в буквальном смысле распространение слова Божьего на английском языке.

Все это походило на партизанскую операцию: они совершали вылазки, чтобы вернуть Бога народу с помощью родного для этого народа языка. Они выходили на большие и проселочные дороги, на сельские лужайки и поля, заходили в таверны и постоялые дворы, читая проповеди против богатства и порочности Церкви и провозглашая антиклерикальные идеи Уиклифа. За ними следили, за ними наблюдали. Они рисковали жизнью, но Уиклиф вел их все дальше. Участники этого движения стали известны как лолларды, от слова lollaerd (губошлеп), образованного от глагола lollen. Сами себя они называли христианскими братьями.

Церковь больше всего тревожило то, что они вытесняли священников.

Вот фрагмент из заповедей блаженства в переводе Уиклифа:

Blessid ben pore men in spirit, for the kingdom of heuenes is herne.

Blessid ben mylde men, for thei schulen welde the erthe.

Blessid ben thei that mornen, for thei schulen be coumfortid.

Blessid ben thei that hungren and thristen riytwisnesse, for thei schulen be fulfilled.

Blessid ben merciful men, for thei schulen gete merci.

…

Ye ben salt of the erthe.

Blessed be poor men in spirit, for the Kingdom of heaven is theirs.

Blessed be mild men for they shall wield the earth. Blessed be they that mourn for they shall be comforted. Blessed be they that hunger and thirst rightwise, for they shall be fulfilled.

Blessed be the merciful men, for they shall get mercy.

…

You are the salt of the earth.

(Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут…

…

Вы – соль земли).

Благодаря английскому языку Библия теперь обращалась непосредственно к народу. Это сочли недопустимым. 17 мая 1382 года в Лондоне (в месте, на котором сейчас гордо возвышается паб в викторианском стиле, чей изразцовый декор напоминает архитектуру времен Уиклифа) был созван церковный синод, чтобы рассмотреть труды Уиклифа. Присутствовало 8 епископов, разного рода магистры богословия, доктора общего и гражданского права и 15 монахов.

Это был показательный судебный процесс.

Решение было предопределено, и на второй день собрания было составлено заключительное заявление, согласно которому высказывания Уиклифа были признаны откровенной ересью Были осуждены и последователи Уиклифа. Синод издал распоряжение об их преследовании и аресте странствующих проповедников по всей стране. Многих из тех, кого удалось поймать, подвергли пыткам и казнили.

Для английского языка важность этого вердикта заключалась в том, что решение синода было подтверждено парламентом, наложившим запрет на все англоязычные копии Библии, и Церковь таким образом получила достаточно полномочий, чтобы действовать решительно.

Все усилия Уиклифа пошли прахом. Он бросил вызов всемогуществу Церкви и потерпел поражение. Его переводы Библии были объявлены вне закона. Все церкви, от величественных соборов до скромных приходских церквушек, оставались под властью латыни.

30 мая всем епархиям в стране надлежало обнародовать приговор. Уиклиф заболел, его парализовало. Два года спустя, в последний день 1384 года, он скончался.

Пятнадцать лет спустя, в 1399 году, церемония коронации Генриха IV будет проведена на английском языке, повсюду будут увлеченно читать на английском «Кентерберийские рассказы» Чосера, но двери Церкви для этого языка так и останутся закрытыми.

Однако лолларды, рискуя жизнью, продолжали дело: нам известно, что они тайком встречались, а особенно активно в Херефордшире и Монмутшире. Один летописец тех времен писал, что «каждый второй встречный» оказывался лоллардом и что они «ходили по всей Англии, привлекая в свои ряды дворян и аристократов». Вряд ли они были столь многочисленны и влиятельны в дворянской среде, хотя, если говорить в ином контексте, во время крестьянского восстания 1381 года английский язык продемонстрировал, что способен стать языком протеста против центральной власти, а инакомыслящие дворяне и аристократы вполне могли приветствовать такие изменения.

Лоллардом был и Уильям Ленгленд, чья религиозная поэма «Видение о Петре-пахаре» была опубликована в 1390 году. Это была самая известная поэма того времени, подтвердившая, как глубоко проникли в умы идеи Уиклифа. Ленгленд писал на западномидлендском диалекте, и в отличие от произведений Чосера, обращавшегося к Лондону и знатокам, «Петр-пахарь» привлекал набожное провинциальное и сельское население, тяжелому и зачастую безысходному положению которого автор искренне сострадал.

Поэма написана аллитерационным стихом. Чосер использовал ритмический стих и схемы рифмовки, порывая с древней традицией; Ленгленд же обратился к древнему образцу, к «Беовульфу», повествуя, как строки поэмы явились ему на Мальвернских холмах:

In a somer seson, whan softe was the sonne,

I shoop [wrapped] me into shroudes [garments] as I a sheep

were…

Ac on a May morwenynge on Malverne hilles

Me bifel a ferly, of Fairye me thoghte.

[I had a marvellous dream as if by supernatural intervention]

(Летнею порой, когда солнце грело,

Надел я грубую одежду, как будто я был пастухом…

Но как-то в майское утро на Мальвернских холмах

Со мною приключилось нечто удивительное; оно показалось мне чудом.

[Мне приснился дивный сон, будто навеянный свыше.])

Он оживляет аллитерационный стих, применяя его как основу, и его сны – о христианской жизни, о тяжелом положении бедняков и порочности духовенства – становятся более правдоподобными благодаря простоте описания. Ленгленд пишет:

Ac I beheelde into the eest an heigh to the sonne,

I seigh a tour on a toft, trieliche ymaked…

И в переводе на современный язык:

Это должно было отражать язык народа, и этим языком Ленгленд продолжает начинание Уиклифа. Этот язык и его поэзия предваряют «Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» и другие произведения, имеющие принципиальное значение для протестантского английского языка Реформации. Однако, по правде говоря, это все, что мог сделать в те времена поэт.

Несмотря на осуждение и гонения со стороны Церкви, после смерти Уиклифа копии его перевода Библии продолжали производить и распространять, даже когда смерть грозила только за обладание любыми произведениями Уиклифа. С поразительной отвагой католики, распространявшие английский язык, были готовы бросить вызов папе и рисковать жизнью и бессмертной душой ради возможности читать англичанам слово Божье на родном языке.

Но церковная иерархия не могла этого допустить. В 1412 году, спустя 24 года после смерти Уиклифа, архиепископ Кентерберийский приказал сжечь все труды Уиклифа и в письме к папе римскому привел список из 267 примеров ереси, «достойной сожжения», которые, по его утверждению, были обнаружены на страницах Библии Уиклифа. «Этот гнусный окаянный сын Змия, вестник и порождение Антихриста, Джон Уиклиф превысил меру собственной порочности, провозгласив целесообразность нового перевода Священного Писания на родной язык», – заявлял он.

В наше гораздо более светское время может возникнуть вопрос: к чему весь этот гнев? Что такого он натворил? Возможно, его бы помиловали, будь он классическим оксфордским богословом, довольствовавшимся исключительно переводом Библии. И если бы он не обрушился на Церковь, не бросил вызов ее мирской суете, не примешал богословскую критику к общественным беспорядкам, последовавшим за эпидемией чумы, удалось бы ему в таком случае впустить английский язык через главные двери и провести его по нефу к высокому аналою, на котором лежит Библия? Вряд ли. Правда, откровенная и циничная, заключалась в том, что латынь была признана языком Библии; это не подлежало пересмотру. Уиклиф представлял угрозу для устоев Вселенской церкви единого невидимого Бога. Это был уникальный пример могущества, воплощенного в языке.

Церковь не остановилась и на этом. В 1414 году император Сигизмунд, король Венгрии, созвал Констанцский собор. Это был самый впечатляющий совет, когда-либо созванный католической церковью. В следующем году Уиклифа признали еретиком, а весной 1428 года было приказано извлечь его останки из освященной земли.

В присутствии примаса Англии останки Уиклифа были выкопаны и сожжены. Предполагалось, что тем самым его лишают надежды на вечную жизнь, поскольку в день Страшного суда, когда тела покойных воскреснут, чтобы воссоединиться с душами избранников Божьих, душа Уиклифа не сможет воссоединиться с телом, и он окончательно погибнет, если раньше не сгинет в аду, о чем они с надеждой молились.

Библия осталась латинской, а неудача Уиклифа должна была послужить безжалостным уроком любому глупцу, задумавшему предпринять нечестивые нападки на Церковь, отстаивая английский язык.

Останки Уиклифа были сожжены на небольшом мосту через Свифт – приток реки Эйвон. Пепел был выброшен в реку. Вскоре появилось предсказание лоллардов:

8. Язык государства

Потерпев поражение на одном фронте, английский язык сосредоточил силы на другом. Битва за души была проиграна, и пришло время взяться за политику. Новую борьбу подхлестнуло величайшее из научно-технических изобретений – печатное дело. Английский первопечатник Кекстон предпринял для упорядочивания норм английского языка не меньше, чем самый знаменитый из его авторов, Чосер. Это была борьба, в которой у безымянных чиновников было больше власти, чем у королей. Средневековая Англия закалилась в прошлых боях и стремилась к новым; война против Франции казалась нескончаемой. В той Англии короли шли впереди и вели за собой народ, и Генрих V, один из величайших королей-воителей, подобно Альфреду Великому воспользовался английским языком, чтобы сплотить англичан.

Важный момент можно отметить в его письмах домой из Азенкура: «Верный возлюбленный брат, – писал он после знаменитой победы, – преподобные святые отцы, верные и возлюбленные в Господе! Поскольку мы хорошо осведомлены о вашем желании услышать радостные вести об удаче в заключении мира между двумя государствами… мы сообщаем вам, что… наши усилия послали нам добрый исход». Давайте взглянем на первоисточник и перевод на современный английский:

Всего лишь письмо, вроде бы мелочь, но как уместно здесь вспомнить, что из малых желудей вырастают могучие дубы, тем более что битва, о которой пишет король, по существу, выиграна за счет несгибаемой отваги «малых мира сего», английских стрелков, стоявших насмерть, как те могучие дубы. Составляя свои депеши на английском языке, Генрих V порвал с 300-летней традицией королевской власти. Это оказалось дальновидным решением. Английские короли заговорили по-английски еще во времена его отца, Генриха IV, но документы все еще составлялись на французском, как повелось с 1066 года. Письма Генриха можно рассматривать либо как окончательное признание правителями языка страны, либо как пропагандистскую акцию, для которой использовался текст, написанный на местном языке, чтобы его легче было распространять по стране.

Вот он пишет в 1420 году о мирном договоре:

upon moneday þe 20th day of þis present moneþ of May we arrived in þis town of Troyes… and þaccorde of þe said pees perpetuelle was þеге sworne by boþе þe saide Commissaires… And semblably by us in oure owne name. And þe letters (þerupon) forwiþ enseled under þe grete seel of oure saide fader to us warde and under oures to hyum warde þe copie of whiche lettres we sende you closed yn þees to þat ende: þat ye doo þe saide accorde to be proclamed yn oure Citee of london and þorowe al oure Rewme þat al oure pueple may have verray knowledge þereof for þare consolacion… henry by þe grace of god kyng of England heire and Regent of þe Rewme of ffrance and lorde of Irelande.

В переводе на современный английский:

Upon Monday the 20th day of May we arrived at this town Troyes… and the accord of the peace perpetual was here sworn by the Duke of Burgundy and semblably by us in our own name, the letters forthwith sealed under the Great Seal, copies of which we send to be proclaimed in our City of London and through all our realm that our people may have knowledge thereof for their consolation… Signed. Henry, by the grace of God, King of England.

(В понедельник, двадцатого мая мы прибыли в город Труа… и бессрочный договор о мире был клятвенно утвержден здесь герцогом Бургундии и также нами от своего имени; грамота была тотчас же скреплена большой государственной печатью, а копии мы отправляем, чтобы обнародовать ее в граде Лондоне и по всему нашему королевству, чтобы наш народ мог узнать об этом в свое утешение… Подписано. Генрих, Божьей милостью король Англии, наследник и регент королевства Франции и правитель Ирландии.)

Когда антифранцузские настроения снова усилились, он стал на сторону общественного мнения. У побед над теми, кто когда-то «нас» завоевал и теперь стал частью «нас», сложный привкус. Но по возвращении из походов Генрих Плантагенет продолжал писать по-английски и даже оформил на этом языке свое завещание. Тем самым он сделал первый большой шаг на пути к формированию государственного нормативного английского языка, на котором мог читать каждый. Народ же следовал путем, по которому его вел король, будь то во времена мира или войны.

Главной королевской резиденцией был Вестминстерский дворец, ныне известный как здание парламента. Огромный зал с изумительно сложными деревянными перекрытиями пережил великий пожар 1834 года, и именно в этом Большом зале располагался первый кабинет правительства, в том числе Канцелярия государственной печати.

Канцелярия оформляла от имени монарха личные письма, скрепляемые королевской печатью. Генрих повелел использовать английский язык, тем самым пробив наконец брешь в стенах цитадели французского языка. Английский хлынул в эту брешь, а французский был лишен статуса служебного языка. Должно быть, смещенный с должности французский язык до тех пор считался таким же неуязвимым и неприступным, как толстостенные норманнские замки с их фортификациями. И вот этот язык потерпел такое же сокрушительное поражение, как французская кавалерия при Азенкуре. Английский язык получил статус государственного, и в стране стали править бал английские чиновники.

Но что это был за английский? В стране все еще говорили на множестве диалектов, что существенно затрудняло общение. Неистребимость английских диалектов впечатляет не меньше, чем способности языка в целом к упорядочиванию, поглощению других языков и распространению по всему миру. Почти тысячу лет спустя после прибытия англосаксов, принесших с собой основу нынешнего языка, житель Нортумберленда все еще с трудом понимал жителя Кента. Устойчивость местных языковых особенностей и приверженность традиции сохранялись веками и в некоторых областях проявляются по сей день. Эта неискоренимая традиция проявляется в том, что английский превратился в международный язык, но при этом речь уроженца Ньюкасла может сбить с толку жителя Танбридж-Уэллса, расположенного в какой-то полутысяче километров оттуда. Совсем как во времена Кекстона.

Слово stone (камень) на юге звучало [ston], а не [stane], как на севере. Running (бег, бегущий) на севере произносили как [runnand], а в центральных графствах вы услышите [runnende] в Восточном Мидленде и [runninde] – в Западном. Runnand, runnende и runninde: прибавьте своеобразный местный выговор и получите представление о том, как по-разному будут звучать даже такие близкие слова.

Но особенности произношения не шли ни в какое сравнение с многообразием правил правописания. Если взглянуть на орфографическую карту того времени, то тенденция очевидна: пиши как говоришь. Из-за того что в Англии письменным языком традиционно являлась латынь, а в течение более 300 лет господствовал французский язык, до определенного момента не было нужды определять нормативы для родного языка, в том числе нормализовать правописание отдельных слов. Теперь же такая нужда возникла.

Разброс вариантов был невероятным. Возьмем, к примеру, слово church (церковь), одно из наиболее общеупотребительных слов языка. На севере Англии церковь повсеместно называли kirk, в то время как на юге говорили church. При этом, согласно лингвистическому атласу позднесреднеанглийского языка, слово kirk встречалось в написании kyrk, kyrke, kirke, kerk, kirc, kric, kyrck, kirche и kerke; church разнообразно именовалась churche, cherche, chirche, cherch, chyrch, cherge, chyrche, chorche, chrch, churiche, cirche. А еще попадались schyrche, scherch, scherche, schirche, schorche, schurch, schurche, sscherch.

И такое орфографическое изобилие процветало повсюду. Можно было насчитать свыше 500 способов написать слово through и более 60 вариантов местоимения she (она). Невероятно, не так ли?

Вот как можно было писать слово people (люди, народ): peple, pepule, pepul, pepull, pepulle, pepille, pepil, pepylle, pepyll, peeple, реореl, poepull, poeple, poepul, puple, pupile, pupill, pupyll, pupul, peuple или pople. Слово receive (получать) появляется в письменных источниках как rasawe, rassaif, rassave, recave, receave, receawe, receiuf, receve, receyf, receive, reciffe, recive, recyve, resaf, resaif, resaiff, resaive, resave, resawe, resayfe, resayff, resayve, resywe, rescaive, rescayve, resceive, resceve, rescewe, resceyve, reschave, reschayfe, rescheyve, rescyve, reseve, reseyve, ressaif, ressaive, ressave, ressawe, ressayf, ressayve, resseve, resseyve и, наконец, reycive. Для местных жителей это служило предметом гордости, для центральной же власти это было кошмаром, не зависящим от их воли.

За дело взялись чиновники Вестминстера – канцелярии, вершившей все мало-мальски важные дела в стране. Это было огромное ведомство, ответственное за канцелярскую работу, сопровождавшую управление страной: нечто среднее между судом, налоговым управлением и правительством. Деятели канцелярии понимали: очень важно было добиться того, чтобы любой документ, подготовленный в столице, могли прочесть и понять, к примеру, в полутысяче километров к северу, в Карлайле, как до этого понимали латынь и французский.

Необходимо было формировать общеупотребительный письменный язык, и канцелярия была отлично подготовлена для осуществления этой задачи. В ней царила строгая иерархия: 12 старших чиновников «первого класса», 12 чиновников «второго класса», далее 24 канцеляриста и, наконец, множество мелких служащих, которые переписывали документы, но не могли самостоятельно оформлять и подписывать их. Это учреждение ознаменовало рождение или, если вспомнить аналогичную структуру при Альфреде, возрождение английской государственной бюрократии.

В наши дни у посетителей государственного архива Великобритании есть возможность увидеть тысячи дошедших до нас официальных документов XV века. В этих высохших свитках отражается процесс формирования письменного английского языка. Необходимо было принять сотни решений о том, какую форму слова закрепить и в каком написании. Окончательное решение было, скорее всего, за старшими чиновниками. Тот факт, что большинство этих документов имело юридический статус, усиливал необходимость единообразия. Материалы должны были оформляться четкими и повсеместно понятными формулировками. Даже за самыми распространенными словами – any, but, many, cannot, ought (любой, но, много, не может, должно) – необходимо было закрепить единую форму, что в этих и тысячах других случаев означало современное написание. Распространилось написание I, хотя ich и другие варианты тоже оставались в употреблении; форму suche предпочли таким вариантам, как sich, sych, seche, swiche и многие другие. Lond закрепилось в виде land (земля), хотя далеко не сразу. Только в 1460–1479 годы, например, вспомогательный глагол shall появляется в типичной восточно-английской форме xal и затем schal, прежде чем закрепиться в привычном для нас написании.

Righte стало right. Вспомогательные глаголы hath и doth сохранялись в этой форме вплоть до XIX века, но в итоге перешли в has и does. Старшие чиновники не испытывали угрызений совести или сомнений, даже бросая вызов литературному гению: чосеровскому nat они предпочитали not, выбирали but, а не bot, these, а не thise, thorough, а не thurgh. Им в Вестминстере было виднее. Нормативы письменного языка не исключали вариативности, а устная норма была зафиксирована гораздо позже, тем не менее чиновникам главной канцелярии страны удалось обуздать языковую стихию и придать ей признаки упорядоченности.

Английский язык королевской канцелярии испытывал влияние восточных мидлендских (помимо лондонских) диалектов отчасти, по-видимому, в связи с тем, что многие люди приезжали в Лондон из центральных графств страны и некоторые из них становились секретарями. Можно утверждать, что английский язык, послуживший основой литературного языка, формировавшегося в течение XVI века, обязан не только столичным поэтам и автору «Кентерберийских рассказов», но гораздо большему числу источников. Лондон с населением 40 000 человек значительно превосходил по размерам любой другой город страны, но эти 40 000, скорее всего, испытывали заметное влияние определенной группы переселенцев. Стандарт королевской канцелярии стал нормой английской речи, и мы вновь отмечаем в развитии английского языка постоянную демократическую составляющую: первые шаги к формированию нормы состоялись благодаря совместным усилиям многих оставшихся неизвестными людей, которые проясняли и уточняли использование слов устной речи при передаче на письме.

Английский язык распространялся по стране не только в официальных документах. По знаменитым письмам семейства Пастонов из графства Норфолк (а писем этих, датируемых XV веком, сохранилось больше тысячи) видно, как родной язык становился для образованных людей второй натурой. Трудно определить, что было причиной, а что следствием – повсеместное использование по примеру, заданному высшим обществом, или же высшее общество последовало примеру широких масс. Английский стал теперь не только языком государства, но и предпочтительным письменным языком класса людей, которые, как принято полагать, являются опорой государства.

Само по себе формирование норм правописания не всегда означало его упрощение и не гарантировало следование здравому смыслу. В наши дни во многих школах на стене кабинета английского языка можно увидеть такой вот нескладный стишок:

We'll begin with a box and the plural is boxes.

But the plural of ox should be oxen not oxes.

Then one fowl is goose, but two are called geese.

Yet the plural of mouse should never be meese.

You may find a lone mouse or a whole lot of mice.

But the plural of house is houses not hice.

If the plural of man is always called men,

Why shouldn't the plural of pan be called pen?

The cow in a plural may be cows or kine,

But the plural of vow is vows and not vine.

And I speak of foot and you show me your feet,

But I give you a boot… would a pair be called beet?…

(Начнем со слова box, что во множественном числе будет boxes; а ox во множестве будет oxen, а не oxes; одна гусыня – goose, а много – geese, но много mouse не станут meese: можно встретить одну мышь (mouse) или их выводок (mice), но много house – это houses, а не hice; если много человек (man) – это men, то почему много pan не будет pen? Много cow – это cows или kine, но много vow – всегда vows, а не vine; и я говорю о ноге (foot), а вы показываете мне ноги (feet); а если вы получите boot, то станет ли их пара называться beet? И т. п.)

Стишок этот иллюстрирует живучесть древних форм множественного числа, историческое чередование звуков в древнеанглийских словах, заимствованные слова, образующие множественное число с помощью -s (vows). Короче говоря, были реформаторы, предлагавшие писать слова так, как они произносятся, и традиционалисты, настаивавшие на каком-нибудь одном из устоявшихся и привычных вариантов.

Была и третья сторона. Можем условно назвать тех, кто к ней принадлежал, преобразователями (the tamperers). В своем стремлении упорядочить основы языка и, возможно, придать ему стиль и элегантность они переделывали заимствования из французского языка на латинский лад. Так, в слова debt и doubt попала буква b, а в victuals – лишняя c. Слова предположительно греческого происхождения иногда немного адаптировали, и так слова throne и theatre получили свое h; а вот в слово rhyme, с другой стороны, эта буква попала только потому, что она входила в слово rhythm. По тому же принципу в слово could просочилось l, поскольку оно уже ранее присутствовало в should и would. В XVI веке это причудливое нововведение стали использовать, чтобы отсеивать малограмотных детей и сбивать с толку иностранцев.

Некоторые англичане прониклись горячей любовью к таким неправильным формам и даже гордились ими. Вот как заканчивается упомянутый стишок:

The masculine pronouns are he, his and him

But imagine the feminine she, shis and shim!

So our English, I think you'll all agree

Is the trickiest language you ever did see.

(Местоимения мужского рода – он, его, ему,

Но представьте себе местоимения женского рода – она, ее, ей!

Так что английский язык, согласитесь,

Самый мудреный язык на свете!)

Две последние строки провозглашают английский самым каверзным и мудреным языком, который только можно себе представить («Полагаю, вы согласитесь со мной», – заключает автор).

Преобразователи пытались по-своему рационализировать развитие языка. Английский язык никогда не отличался рациональностью, и доказательством тому может служить, одновременно с контрабандой в английские слова буквы b и непроизносимых l и h, великий сдвиг гласных, в результате которого произношение все равно изменилось.

Великий сдвиг гласных можно изучать всю жизнь, и еще одна жизнь ушла бы на попытки объяснить это явление. Проводятся все новые исследования и горячо обсуждаются его причины и следствия, остающиеся одной из загадок средневековой лингвистики. Суть же в общих чертах, полагаю, такова: книгопечатание в значительной степени определило правописание до наступления великого сдвига гласных, так что наше современное правописание по большому счету отражает систему, установившуюся еще до сдвига, в то время как язык в результате сдвига сильно изменился. В итоге возникло расхождение: фиксированность правописания и «турбулентность» устной речи.

Предполагается, что процесс этот развивался в период с конца XIV по конец XVI века. Английское произношение до сдвига гласных может показаться современному слушателю иностранным: фраза I name my boat Pete звучала бы примерно как Ее nahm mee bought Peht.

Письменность рано или поздно унифицирует любой язык, а изобретение и распространение книгопечатания заметно усилило влияние письменной речи. Первый печатный станок был изобретен Гутенбергом в немецком городе Майнце в 1453 году. Англия не сразу освоила новые технологии: станок Кекстона заработал лишь в 1476-м. Книгопечатание ознаменовало начало информационной эпохи. Вследствие масштабного книжного производства контроль над распространением идей стал затруднительным, так что плоскопечатный станок можно считать освободителем.

Уильям Кекстон родился в Кенте около 1420 года. Вначале он был учеником торговца текстилем, а в 1440-е годы отправился в Брюгге, где весьма преуспел. В 1462 году он был назначен там главой английской торговой компании купцов-экспортеров Merchant Adventurers. Кекстон был не только купцом, но и человеком эрудированным, и в 1469-м он взялся за перевод французского прозаического пересказа «Илиады», который получил название The Recuyell of the Historyes of Troye. В Кёльне он ознакомился с работой печатного станка и по возвращении в Брюгге установил собственный станок, чтобы напечатать свой 700-страничный перевод «Собрания повествований о Трое» – первую печатную книгу, опубликованную на английском языке. В 1476 году он установил печатный станок близ Вестминстерского дворца и на протяжении жизни выпустил 96 наименований книг, причем некоторые из них в нескольких изданиях.

Первой книгой, опубликованной им на английском в Англии, стала в 1477 году «Изречения и высказывания философов». Кекстон издавал романы, книги, посвященные этикету и этике, философии, морали и истории. В 1481 году вышла первая иллюстрированная книга на английском – «Зерцало мира». Он опубликовал два издания «Кентерберийских рассказов» и другие произведения Чосера, «Смерть Артура» Мэлори, стихи Гауэра и Лидгейта, а также собственные переводы.

Кекстона волновал вопрос единообразия, ведь книги должен был понимать любой читатель. Во вступлениях и заключениях к некоторым переводам отражены опасения, подобные тем, что излагал в конце одной из книг Чосер («Прощай, маленькая книжка…»). «Разумеется, – пишет автор, – трудно угодить всем и каждому по причине многообразия и изменений в языке. В наши дни любой известный в своей стране человек изъясняется таким образом, что мало кто поймет его».

В этом же фрагменте он приводит известный пример того, как люди из одной части страны «не могут изъясняться так, чтобы их понимали в другой». Кекстон пишет о том, что переводит древнеримского поэта Вергилия по французской версии, но не может решить, какое английское слово лучше использовать в переводе для «яиц». Он рассказывает историю о купцах, которые вдали от дома покупают продукты: один просит у торговки eggys (древнескандинавская форма, распространенная на севере и востоке), а та отвечает, что не говорит по-французски, чем уязвляет купца; другой спрашивает то же, но в иной, древнеанглийской форме – eyren; эта форма, возможно, все еще в обращении на большей части юга Англии, и женщина понимает его. Кекстон выбирает вариант eggs. Множество раз мастерам печатного дела, подобно чиновникам канцелярии, приходилось играть роль судьи в вопросах нормативного английского правописания. Кекстон руководствовался замечательным правилом: «На мой взгляд, – отмечал он, – общеупотребительные повседневные слова будут поняты лучше, чем слова старые и древние».

Общеупотребительные повседневные слова, которые Кекстон использует и выбирает, – это чаще всего те, что он слышит вокруг: речь лондонцев и жителей юго-востока, хотя и более подверженная влиянию говоров центральных и восточных графств, чем изначально предполагалось. Этот смешанный диалект благодаря печатным книгам и указаниям из Королевской канцелярии постепенно вытесняет диалекты других районов страны, утверждаясь в роли общего письменного языка со всеми своими отклонениями в правописании и прочим.

Король задал тон, канцелярия подхватила, а печатный станок подчеркнул важность общего письменного языка. К концу XV века английский язык стал языком государства, способным и готовым распространять государственные сообщения во все более единообразном написании на севере и юге, на востоке и западе. Англоязычные рукописи и, позже, книги на нормативном языке оттеснили старые диалекты, которые тем не менее не исчезли из устной речи.

Английскому языку оставалось покорить еще одну твердыню. Служители Римско-католической церкви, хранительницы Царствия Небесного, ощущали угрозу, исходящую по всей Европе от народных движений, подобных организованному Уиклифом. Ответной реакцией Церкви было все большее сопротивление и борьба всеми допустимыми и недопустимыми способами, мирскими и церковными. Броней для них служила латынь, и Церковь была убеждена, что сам Господь благословил и сделал эту броню неуязвимой. Любое покушение на латинскую Библию воспринималось как посягательство на дух, сущность и предназначение Церкви.

В 1521 году в селении Литтл Садбери, что в графстве Глостершир, молодой человек с оксфордским образованием оставил семейство, в котором работал домашним учителем, и начал проповедовать перед зданием церкви в Сент-Остен Грин. Вскоре он напишет книгу, которой предстояло стать самой авторитетной в истории языка, английского и любого другого.

9. Библия Уильяма Тиндейла

Предсказание лоллардов о том, что Библии Уиклифа суждено жить, оказалось пророческим. В начале своего правления король Генрих VIII все еще обещал папе, что любые «неверные» переводы будут сожжены. Под этим он подразумевал Библию Уиклифа, рукописные копии которой, несмотря на все усилия двора и Церкви, по-прежнему активно распространялась по стране.

Генрих VIII поручил кардиналу Уолси, могущественному и деятельному лорду-канцлеру, отслеживать и уничтожать еретические книги. Уолси, которому было известно о том, как в 1517 году устои Римско-католической церкви пошатнул Мартин Лютер, вывесивший свои тезисы на двери церкви в Виттенберге, также стремился угодить папе и организовал поиски по всей стране. 12 мая 1521 года у кафедрального собора Св. Павла конфискованные еретические книги были сожжены на костре. Говорили, что пламя горело два дня. Это масштабное книгосожжение демонстрировало, что произойдет с каждым, кто осмелится бросить вызов власти папы.

Именно в этом году в Сент-Остен Грин начал публичные проповеди Уильям Тиндейл, тем самым встав на путь, который коренным образом изменит не только английский язык, но и общество в целом.

Не всегда просто понять и даже вообразить, что было поставлено на карту. Шла масштабная битва за власть. Римско-католическая церковь держала под жестким контролем многие страны, государства, княжества и народы. Благодаря своим богатствам и влиянию она была востребованным союзником в войнах. Она обладала монополией на единую истинную веру и требовала повиновения. Ее священники надзирали за каждым приходом: они имели право отпускать грехи, выслушивали исповеди, следили за посещением церкви, уплатой церковных налогов и соблюдением церковных предписаний по всем вопросам общественной и личной морали; даже половая жизнь находилась в ведении Церкви. Ее величественные соборы, великолепные артефакты, роскошные облачения, процессии и празднества служили эффектным и захватывающим противовесом безрадостному и скудному прозябанию. Самое главное, у Церкви был исключительный доступ к Богу и, следовательно, к вечной жизни. Обратиться к Богу и получить надежду на воскрешение можно было только посредством Римско-католической церкви.

Уиклиф, Лютер и Тиндейл бросили вызов этой всеобъемлющей власти. Они стремились дать простым людям возможность общаться с Богом напрямую, и путь к этому видели через Библию на понятном народу языке. Битва за язык стала открытым бунтом против Римско-католической церкви как хранительницы доступа к Богу, притязавшей на исключительное представительство Бога на земле, чьим земным законам все христиане должны были всецело повиноваться так же усердно, как законам небесным. С течением времени это становилось все более неприемлемым для многих, и вот река протеста вышла из берегов. Бунт возглавляли глубоко религиозные мужчины и женщины. Они тоже верили в непорочное зачатие, в божественную сущность Христа и, самое главное, в воскрешение. Они были на расстоянии многих световых лет от атеизма или даже агностицизма. Они желали спасения человеческих душ, но не посредством указов и проповедей, исходивших на латинском языке из Рима, полномочиям которого они не находили подтверждения в Библии. Для этих людей судьба души была самым сокровенным в жизни. Более того, за нее стоило отдать жизнь.

Столетия спустя тоже рождались те, кому была дорога свобода, но даже они не были убеждены в правоте своего дела так же ревностно, до фанатичности, как Уильям Тиндейл и люди его времени, ведь Тиндейл преданно служил единому истинному Богу, создателю всего сущего, Творцу, Вседержителю, жизни подателю и хранителю, судье всех мужчин и женщин, жнецу добрых и карателю зла. Не было в жизни более достойного служения, чем служение Богу.

Для Тиндейла английский язык был, по сути, наилучшим способом общения Бога с народом и народа с Богом. Борьба за английскую Библию была битвой за спасение через Священное Писание. Возразившему ему священнику Тиндейл ответил: «Пройдут годы, и парень, идущий за плугом, будет знать Писание лучше, чем вы».

Подобно Уиклифу Тиндейл был оксфордским специалистом по классической филологии и так же всецело отвергал саму мысль о том, что такой специалист и рукоположенный священник, каковым был Тиндейл, должен довольствоваться судьбой умеренного карьериста и конформиста. Тиндейл прожил жизнь, сравнимую с жизнью героя-революционера XX века, и кончина его оказалась трагичнее, чем у большинства из них.

Примечательно, что крупное семейство в Глостершире, где он работал домашним учителем, было состоятельным – из нового поколения преуспевших торговцев шерстью, именовавших себя христианскими братьями (вежливое и политически более безопасное наименование лоллардов). Они построили в саду частную церковь Св. Аделины, покровительницы ткачей, и, похоже, были рады оказывать тайную финансовую поддержку Тиндейлу. Горячая поддержка на столь раннем этапе его жизни воодушевила Тиндейла.

Но он, как и Уиклиф, был одержим идеей. В 1524 году, в возрасте 30 лет, Уильям Тиндейл покинул родину, чтобы продолжить свое дело за пределами государства с репрессивным режимом, учрежденным Генрихом VIII и кардиналом Уолси. Ему так и не суждено было вернуться.

Он встретился с Эразмом и позднее с Лютером, двумя ключевыми фигурами движения, приведшего к распространению протестантизма. Обосновавшись в Кёльне, Тиндейл в одиночку приступил к переводу Нового Завета – не с латыни, а по древнегреческим и древнееврейским первоисточникам. Именно этот факт в сочетании с лингвистическим талантом и чутьем Тиндейла сделал его переводы такими выразительными и запоминающимися.

Два года спустя за рубежом было напечатано 6000 экземпляров, что свидетельствовало о значительной поддержке, полученной от глостерширских торговцев шерстью, и о скорости и производительности книгопечатания. Новые Библии были упакованы и отправлены на побережье, готовые к контрабандному ввозу в Англию. И вновь английский язык попадает в Англию из-за моря, на этот раз письменный английский, самый совершенный из когда-либо перенесенных на бумагу.

Однако шпионы Генриха VIII и кардинала Уолси доложили о готовившейся диверсии. В наши дни может показаться удивительным, что в боевую готовность была приведена вся страна. Чтобы не допустить проникновения слова Божьего на английском языке в английские земли, прибрежные воды патрулировали военные корабли, задерживая и обыскивая суда и производя аресты; множество экземпляров Библии было перехвачено. Эти действия, по существу, носили военный характер, и именно так их рассматривали король и кардинал. Латынь была единственным принятым в государстве языком слова Божьего, и теперь государство в полной боевой готовности вышло на защиту Церкви как своего наиболее надежного союзника.

Поначалу десяткам, а потом сотням удавалось достичь цели. Тогда епископ Лондонский сменил тактику: он попытался выкупить через посредника весь тираж издания.

Говорят, что, услышав об этом, Тиндейл сказал: «Хоть он и сожжет их, я все равно буду рад по двум причинам: я получу от него деньги за эти книги, чтобы освободиться от долгов, а весь мир будет протестовать против сожжения слова Божьего». Так и случилось. Епископ приобрел и сжег книги, а Тиндейл на вырученные деньги – деньги Церкви – переработал, подготовил и издал исправленный перевод.

Цель Тиндейла была проста: «Я понял по опыту, – отмечал он, – что невозможно сколько-нибудь укрепить мирян в истине, пока перед их глазами нет библейского текста на родном языке, чтобы они понимали течение, порядок и значение текста». Он и переводил Библию понятным разговорным стилем, как видно из приведенного ниже отрывка из Книги Бытия:

But the serpent was sotyller [subtler] than all the beastes of the felde which ye Lorde God had made and sayd vnto the woman, Ay syr [sure] God hath sayd ye shall not eate of all maner trees in the garden. And the woman sayd vnto the serpent, of the frute of the trees in the garden we may eate, but of the frute of the tree that is in the myddes of the garden (sayd God) se that we eate not, and se that ye touch it not; lest ye dye. Then sayd the serpent vnto the woman: tush ye shall not dye.

(Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть. И сказал змей жене: нет, не умрете.)

Но особый успех принесла Тиндейлу возвышенная поэтичность, постоянно сопутствующая откровению, как в заповедях блаженства в Евангелии от Матфея:

Blessed are the povre in sprete: for theirs is the kyngdome off heven.

Blessed are they that morne: for they shalbe comforted.

Blessed are the meke: for they shall inherit the erth.

Blessed are they which honger and thurst for rightewesnes: for they shalbe filled.

Blessed are the mercifull: for they shall obteyne mercy.

Blessed are the pure in herte: for they shall se God.

Blessed are the peacemakers: for they shalbe called the chyldren of God.

Blessed are they which suffre persecucion for rightwenes sake: for theirs ys the kyngdome off heven.

Blessed are ye when men shall reuyle you and persecute you and shall falsly say all manner of yvell saynges against you ffor my sake.

Reioyce and be glad for greate is youre rewarde in heven. For so persecuted they the prophets which were before youre dayes.

Ye are the salt of the erthe.

(Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали [и] пророков, бывших прежде вас. Вы – соль земли.)

Невозможно переоценить стиль, созданный на английском языке Тиндейлом. Красота ритма, простота конструкций, кристальная ясность стали краеугольным камнем английского языка, на котором мы говорим сегодня. Слова и выражения Тиндейла оказали влияние на значительную (до 80 %) часть Библии короля Якова 1611 года и через нее распространились по всему миру.

Мы знаем их до сих пор: scapegoat (козел отпущения), let there be light (да будет свет), the powers that be (существующие власти), my brother's keeper (сторож брату моему), filthy lucre (корыстолюбие), fight the good fight (подвизайся добрым подвигом), sick unto death (заболел смертельно), flowing with milk and honey (где течет молоко и мед), the apple of his eye (зеница ока Его), a man after his own heart ([Господь найдет Себе] мужа по сердцу Своему), the spirit is willing but the flesh is weak (дух бодр, плоть же немощна), signs of the times (знамения времен), ye of little faith (маловеры), eat, drink and be merry (есть, пить и веселиться), broken-hearted (сокрушенные сердцем), clear-eyed (око чисто). И сотни других: fisherman (рыболов), landlady (владетельница), sea-shore (берег моря), stumbling-block (преткновение, соблазн), taskmaster (начальник работ, приставник, надзиратель), two-edged (обоюдоострый), viper (ехидна), zealous (ревнитель, показать ревность [по Боге своем]) и даже Jehovah (Господь, Иегова) и Passover (Пасха) пришли в английский язык благодаря Тиндейлу. Он расширил значения многих слов, в том числе beautiful (красивый), которое раньше обозначало только человеческую красоту, а отныне стало обозначать и красоту божественной истины (прекрасный).

Трудно предположить, что слова сами по себе были столь сильны и поучительны, что король с кардиналом умножили усилия, чтобы ликвидировать и автора, и его труд. Но слова эти действительно мгновенно запоминались и пользовались всеобщим признанием – именно это и пошатнуло позиции латинского языка. Тиндейл подарил людям не только слово Божье, но с ним и слова, которые несли идеи, описывали чувства, позволяли выражать эмоции, умножали средства описания нашей жизни. Слова, которые говорят нам о внутренней сути нашего состояния, которые, как в заповедях блаженства, выражают великую и полную любви мечту о добродетельной жизни, применимую к любому человеку, и оспаривают однозначность любого определения общества с начала времен до сегодняшнего дня. В Великобритании и США, Австралии, Индостане, Канаде, Африке и странах Карибского бассейна один писатель за другим впитывали ритм и размер стиха Тиндейла, усваивали и использовали его слова, обогащаясь возможностями, предоставленными его языком, лексикой, дававшей пищу для размышления.

Вскоре Англия была охвачена пламенем Библии Тиндейла, на этот раз пламенем желания читать ее. В страну удалось провезти тысячи экземпляров. По словам самого Тиндейла, «разговоры о новой Библии эхом прокатились по всей стране». Карманное издание, которое без труда можно было спрятать, распространялось по городам и университетам и оказывалось в руках мужчин и женщин, даже самых смиренных. Власти и, главным образом Томас Мор, все еще ругали его за то, что тот «вложил пылкое слово Писания в язык парней от сохи», но дело было сделано. Теперь у этого языка была своя Библия, пусть и не утвержденная. Издано было 18 000 экземпляров; достигло цели 6000.

Тиндейл прожил жизнь беглецом. Постоянно преследуемый шпионами-католиками, он тайком перебирался по Северной Европе из страны в страну, где благожелательно относились к протестантизму. В 1529 году у побережья Голландии его корабль выбросило на скалы; при этом он лишился всех черновиков своего нового перевода Ветхого Завета, однако уже через год он публикует Библию в Антверпене.

In the begynnynge God created heven and erth.

The erth was voyde and emptie and darcknesse was vpon the depe and the spirite of God moved vpon the water. Than God sayd: let there be lyghte and there was lyghte.

(В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.)

Именно в Антверпене Тиндейл познакомился с двумя англичанами, которые оказались наемными убийцами. Они заманили его в ловушку и заключили в темницу замка Вилворд. Хотя Библия продолжала распространяться и положение Церкви заметно менялось, месть Генриха VIII состоялась.

В своем последнем письме Тиндейл просил «более теплый головной убор, так как я очень страдаю от холода… более теплое пальто, так как то, что на мне, очень тонкое; немного ткани залатать чулки. И прошу лампу по вечерам, ведь тяжело сидеть в одиночестве в темноте. Но более всего прошу я о вашем милосердии, чтобы комиссар позволил мне иметь при себе мою еврейскую Библию, а также грамматику и словарь, чтобы я мог продолжать свой труд».

Некоторое время ему удавалось продолжать перевод, принесший в английский язык такие выражения, как a prophet has no honour in his own country (пророк не имеет чести в своем отечестве), a stranger in a strange land (пришелец в чужой земле), a law unto themselves (сами себе закон), we live and move and have our being in Him (мы Им живем и движемся и существуем) и let my people go (отпусти народ Мой). Их было бы больше, но в апреле 1536 года суд в Голландии признал Тиндейла виновным в ереси. Его приговорили к удушению, и 6 октября 1536 года его голос умолк навсегда.

Но этим казнь не закончилась: тело этого возвышенного филолога, талантливого создателя столь многих слов и выражений английского языка, этого героического христианского богослова сожгли на костре. Перед смертью Тиндейл воззвал к Богу: «Господи, открой глаза королю Англии!»

За два года до казни Тиндейла Генрих VIII, которому ранее папа Лев X за осуждение идей Лютера присвоил звание защитника веры, бросил жену Екатерину и тайно обвенчался со своей беременной любовницей Анной Болейн. Новый папа, Климент VII, грозил ему отлучением от Церкви. В 1535 году, за год до казни Тиндейла, Майлс Ковердейл, использовав текст Тиндейла, опубликовал полное издание Библии, посвященное королю. Оно стало первым дозволенным изданием Библии на английском языке. Генриху нужны были союзники, и в 1536-м он вступил в переговоры с лютеранскими князьями в Германии. Это был год казни Тиндейла, однако нет сведений о том, чтобы король всерьез отдал должное человеку, чьи слова теперь помогали ему удерживать контроль над новой протестантской Англией. В 1537-м было получено разрешение на публикацию в Англии Библии Мэтью – сочетания переводов Тиндейла и Ковердейла. В 1539-м выходит официальное издание – Большая Библия.

Прошли века гонений, и стены рухнули: в течение шести лет было одобрено и издано три перевода Библии. Одна за другой последовали Женевская Библия 1560 года, впервые использовавшая прямой латинский шрифт; Епископская Библия 1568 года – исправленное издание Большой Библии; Дуэ-Реймсская библия 1609–1610 годов.

Английский язык влился в религию. До этого он уже вернул себе место при дворе и положение в государстве, стал языком живой и образной национальной литературы. Теперь же, с отделением государства от Рима, язык покорил последний, самый высокий бастион – Церковь.

«Библия, доступная каждому», – таков был принцип протестантизма. Если Томас Мор в 1530 году горько сетовал на позор английской Библии на языке парней «от сохи», то Большая Библия 1539 года уже вышла с предисловием преемника Мора – Кранмера, рекомендовавшего ее всем: эту Библию надлежало использовать в каждой церкви страны. Перевод гласит: «Пусть всякий, будь то мужчина или женщина, стар и млад, ученый и неученый, богач и бедняк, священники и миряне, лорды и леди, чиновники, арендаторы и убогие, девы и жены, вдовы, юристы, купцы и ремесленники, земледельцы и всякие люди какого бы то ни было сословия и положения из этой книги узнают все, во что верить, что следует и чего не следует делать, а также все о Господе Всемогущем, о себе и обо всем остальном».

Это была безоговорочная капитуляция, массовая перебежка на сторону противника. Прошлое было стерто из памяти, а английский язык теперь был языком Библии короля.

Если вплоть до 30-х годов XVI века средневековая католическая церковь и Генрих VIII яростно охраняли Библию от народа, то новая Церковь Генриха задалась целью предоставить Библию как можно большему числу людей, что оказало значительное влияние на распространение английского языка. На протяжении веков она еженедельно, а то и ежедневно была на слуху у подавляющего большинства английских христиан, где бы те ни находились, а ее заповеди, образы, притчи, аллегории, имена, обеты, слова и ритмы глубоко осели в сознании мужчин и женщин, всех, кто это услышал. Библия проникла в самую сущность того, как мы говорим, как описываем мир и самих себя. Английский язык Библии объединил англичан.

К началу XVII века набралось так много разнообразных версий, что 750 реформаторов англиканской церкви попросили Якова VI Шотландского, ставшего Яковом I Английским, поручить создание нового перевода. Из церкви и университетов было выбрано 54 переводчика, чтобы подготовить новую редакцию, которую затем надлежало предъявить епископам. На это потребовалось около пяти лет, и нельзя не отметить, что в сравнении с масштабом этого начинания достижения Тиндейла были поистине сверхчеловеческими.

Вернемся к заповедям блаженства. Тиндейл писал:

When he sawe the people he went up into a mountayne and when he was set, his disciples came to hym and he opened hys mouthe, and taught them, sayinge, 'Blessed are the povre in sprite: fot theirs is the Kyngdom of heven…

В авторизованной версии – Библии короля Якова – мы видим:

And seeing the multitudes, he went vp into a mountaine: and when he was set, his disciples came vnto him. And he opened his mouth, and taught them, saying, Blessed are the poore in spirit: for theirs is the kingdome of heauen…

(Увидев народ, Он взошел на гору, и, когда сел, приступили к Нему ученики Его. И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное»).

Последнее слово осталось за Тиндейлом.

После кончины Тиндейла прошло уже 80 лет, но 54 переводчика весьма незначительно обновили язык, которым тот пользовался. Несмотря на значительные изменения, которые претерпел язык к 1611 году, переводчики короля Якова все еще время от времени использовали форму ye вместо you (как, например, в ye cannot serve God and Mammon, то есть «не можете служить Богу и Маммоне»), хотя уже мало кто употреблял эту форму в речи. Они писали thou, а не you, gat, а не got, spake, а не spoke и т. п. Либо они были слишком очарованы красотой и силой прозы Тиндейла и не желали нарушать ее гармонию, либо это было сделано преднамеренно, в соответствии с концепцией. Возможно, они договорились сохранять архаичные формы, чтобы Библия воспринималась как книга древняя, непостижимо одухотворенная, пришедшая из прошлого, традиционно признанный авторитетный источник.

Говорят, те, кто готовил окончательный вариант текста, читали его вслух снова и снова, чтобы убедиться в верности ритма и гармонии. Тиндейл как проповедник и богослов хорошо разбирался в таких вопросах. Английскую Библию часто называли Библией проповедников: она была написана для чтения вслух, для распространения слова на родном языке этой земли, и ради этого Уиклиф, Тиндейл и сотни других английских христиан жили и отдавали свои жизни.

Наконец-то Бог принял сторону английского языка. Язык находился теперь под защитой самого Создателя.

10. Ренессанс английского слова

Воссоздавать картину английского ренессанса, не расположив в центре Шекспира, – все равно что пересказывать «Гамлета», не упоминая о самом принце. Но Шекспиру придется подождать несколько глав, пока мы подготовим для него сцену.

В течение 30−40 лет на рубеже XVI−XVII веков английский язык переживал свое очередное возрождение – на сей раз уже довольно уверенно и в более широких масштабах. Словно не насытившийся во время трапезы, в процессе которой французский язык был поглощен и переварен, новорожденный английский язык только вошел во вкус и теперь жаждал новой пищи.

Как нередко случалось в истории английского языка, новое явилось из-за моря. Не следует забывать, что здесь вполне мог обосноваться испанский язык. Грозная Армада Филиппа II, «великая и славнейшая», могла бы в 1588 году полностью покончить с английским соперничеством на море. Войска Испании, прошедшие отличную подготовку и не знавшие поражений в Европе, наверняка не встретили бы сколько-нибудь серьезного сопротивления на пути к плохо защищенному Лондону. Казалось, исход был предопределен. Нам-то известно, что Бог, шторм, мастерство английских моряков или сочетание всех трех факторов сдержали натиск испанцев, но в те дни угроза представлялась весьма серьезной – настолько, что Елизавета I, королева по праву помазанницы Божьей, вынуждена была верхом помчаться в порт Тилбери близ устья Темзы.

Там, восседая на коне посреди армии, перед великим скоплением народа, кораблей и судовых экипажей, от которых зависело будущее ее королевства, она произнесла вдохновенную речь на английском языке. Превосходное ораторское искусство, которому обучил королеву ее кембриджский наставник Роджер Эшем, и английский язык помогли приободрить англичан, поднять их боевой дух и вселить в них уверенность. Перед вами текст, записанный в 1654 году:

Мой возлюбленный народ!

Нас убеждали те, кто заботится о нашей безопасности, остеречься выступать перед вооруженной толпой из-за страха предательства; но я заверяю вас, что не хочу жить, не доверяя моему преданному и любимому народу. Пусть тираны боятся, я же всегда вела себя так, что, видит Бог, доверяла мои власть и безопасность верным сердцам и доброй воле моих подданных; и поэтому я сейчас среди вас, как вы видите, в это время, не для отдыха и развлечений, но полная решимости в разгар сражения жить и умереть среди вас; положить за моего Бога и мое королевство, и мой народ, свою честь и кровь, [обратившись] в прах. Я знаю, у меня тело слабой и беспомощной женщины, но у меня сердце и дух короля, к тому же короля Англии… и мы вскоре одержим славную победу над врагами моего Бога, моего королевства и моего народа[7].

Удача была на стороне англичан, и Англия действительно одержала славную победу над превосходящими силами противника.

Невероятно повезло и английскому языку: испанский тоже был языком-хищником и языком-завоевателем.

После 1588 года военно-морское искусство сравнительно небольшого острова окрепло еще сильнее. Это открыло путь к мировой торговле, что сразу же сказалось на языке: Англия ввозила многочисленные грузы товаров, а ее язык – грузы словарные. В эпоху Елизаветы и Иакова словарный запас английского языка пополнили еще 10 000−12 000 слов, обновив карту мира и обогатив язык новыми идеями.

В эпоху владычества на морях испанской Непобедимой армады Англия заметно отставала от остальных европейских держав по масштабу колониальных завоеваний, а ее язык неизбежно плелся в хвосте по размаху влияния за рубежом. Португальский уже заявил о себе в Бразилии и продвигался вглубь Южной Америки; на испанском уже более полувека общались на Кубе и в Мексике, а сама Испания уверенно распространяла свою торговлю, религию, культуру и язык по всему Новому Свету. Восемью веками ранее по Ближнему Востоку и Северной Африке стремительно распространился арабский, который и по сей день можно считать имперским языком; а общеупотребительным, хотя и не литературным языком густонаселенной Индии стал хинди.

Английский же язык в XVI веке, хотя и в более скромных масштабах, но все же начал распространяться в различных частях Уэльса, Шотландии и Ирландии. Но даже в таком ограниченном диапазоне он проявил жажду к поглощению новых слов и продемонстрировал способность практически мгновенно включать их в свой словарный запас.

Богатую подборку продолжала поставлять Франция. Среди новых заимствований были crew (creue, команда), detail (деталь), passport (passeport, паспорт), progress (progresse, прогресс), moustache (moustache, усы), explore (explorer, исследовать). Другие слова, пришедшие из французского или через него: volunteer (доброволец), comrade (товарищ), equip (снаряжать), bayonet (штык), duel (дуэль) и ticket (билет). Английским морякам и торговцам все было мало: ограбление банков иностранных слов было продиктовано национальным аппетитом и было чем-то вроде национального вида спорта. Из французского и испанского были заимствованы embargo (эмбарго), tornado (ураган, торнадо, от tronada – грозовой ливень), canoe (каноэ), хотя при этом слово port (порт), у которого можно предположить испанские или португальские корни, на самом деле древнеанглийское. Из Испании и Португалии пришли armada (армада) и banana (банан), desperado (отчаянный, сорвиголова) и guitar (гитара), hammock (гамак) и hurricane (ураган), mosquito (комар, москит) и tobacco (табак). Не был оставлен без внимания и голландский: из него пришли keelhaul (kie-halen, килевать, делать строгий выговор), smuggle (smokkelen, провозить контрабандой), yacht (jaghte, яхта), cruise (kruisen, круиз), reef (rif, риф), knapsack (knapzak, рюкзак) и landscape (landschap, пейзаж). Был освобожден от ответственности англосаксонский, долгое время считавшийся источником происхождения столь популярных английских бранных слов. Было выдвинуто предположение, что такие слова, как fokkinge, krappe и buggere (хотя последнее в итоге оказалось латинским bulgarus – болгары), принесли с собой из плаваний английские моряки XVI века, не устояв перед выразительностью этих слов нижненемецкого языка. Обнаруженные на более раннем этапе в английском словаре, ругательствами они еще не являлись. До рассматриваемого нами периода c**t не являлось табуированным, а bugger еще не означало содомита.

Даже по этим немногочисленным примерам мы видим, как слова не только пополняли лексику, но и порождали ход мыслей, не вмещавшийся в рамки изначальной описательной функции. Так появлялось множество новых значений. К примеру, прогресс из французского, эмбарго из испанского и португальского, контрабанда и пейзаж из голландского все значительнее обогащали английский язык.

Когда английским морякам встречались новые виды продуктов и плодов, которые можно было уложить в бочки и попытать с ними счастья на приречных рынках Англии, с товарами ввозили и их названия или англизированные формы оригинальных названий, например, абрикосы и анчоусы (опять из испанского и португальского или через них); шоколад и томаты – из французского; при этом в такой плавильне, как язык, томаты вполне могли прийти и из испанского.

Не менее полусотни языков «ввезли» в английский свои «грузы» новых слов, легко усвоенные английским, в некоторых случаях с помощью языка-посредника. Язык Возрождения изобиловал ввезенными словами: бамбук (малайское); базар (через итальянский) и караван (через французский) – персидские; кофе и киоск (турецкие через французский); карри (тамильское); фланель (уэльское); гуру (хинди); позже присоединились гарем, шейх и алкоголь из арабского, еврейский шекель, брюки (trousers) – из ирландского гэльского. Английские корабли бороздили моря по всему миру, торгуя товарами и добывая словесные трофеи.

Однако эта забава или страсть не ограничивалась одними мореплавателями: Европу начали исследовать английские художники, ученые и аристократы. Их излюбленным пунктом назначения была Италия – средоточие европейской культуры того времени. Очарованные архитектурой, искусством, музыкой, они возвращались домой, увозя с собой слова, описывавшие увиденное и услышанное, слова, открывавшие путь новым идеям о бурном развитии культуры, отголоски которых ранее доносились до островной Англии не часто. Путешественники прибывали на английский берег с полным багажом импортных приобретений – слов балкон, фреска, вилла – из латыни; купол, портик, пьяцца – все из итальянского, как и опера, скрипка (violin – от violino), соло, соната, трель (trill – от trillo), камея (cameo – от cammeo), ракета (rocket – предположительно от racchetta, но могло прийти и из французского) и вулкан; позднее были добавлены сопрано и концерт.

Однако крупнейший и важнейший источник находился в самой Англии, в основном в Оксфорде и Кембридже.

Очередной поворот в приключениях английского языка заключался в том, что новое поколение специалистов по классической филологии, чьи знания и мужество некогда способствовали переводу Библии с латыни на английский и помогли навсегда лишить латынь главенствующей роли, теперь опять увлеченно изучало латынь. Движущей силой возрождения интереса к латыни, полагаю, стала все возрастающая страсть к открытию новых слов.

Ученые эпохи Возрождения основали при двух университетах школы для изучения безупречной литературной латыни. Одним из таких ученых был Роджер Эшем, учитель Елизаветы I. Классические тексты Сенеки, Лукана, Овидия, скопированные средневековыми переписчиками, переводили на английский. Эти ученые, или гуманисты, как их стали называть позднее, видели в латыни язык классической мысли, науки и философии, вызывавших все больший интерес с расцветом Ренессанса в Европе. Это был и универсальный язык общения с другими учеными Европы. В 1517 году Томас Мор написал свою «Утопию» именно на латыни; перевод на английский был осуществлен лишь в 1551-м. В 1704 году Исаак Ньютон опубликовал «Оптику» на английском, а через два года ее перевели на латынь, остававшуюся языком международной полемики. В 50-е годы XVII века Мильтон оказался полезен Оливеру Кромвелю в основном благодаря способности излагать идеи Кромвеля на такой латыни, которая впечатляла его европейских противников.

Заманчиво предположить, что отчасти этот импульс был вызван победой английского в качестве языка Библии. Латынь больше не ассоциировалась с угнетением и не вызывала благоговения как общепризнанное воплощение слова Божьего. Все ученые того времени были религиозны, ведь без этого невозможно было получить образование. Степень веры могла быть разной, но безусловной системой верований оставалось христианство. Латынь же уже не являлась преимущественно служительницей Церкви: теперь ею можно было пользоваться в светских целях, чтобы осознавать существующие понятия и по-новому их называть. Английский, язык-победитель, мог позволить себе (и с удовольствием позволял) собирать дань с поверженного врага.

Словарный запас образованных англичан пополнился тысячами латинских слов. Спеша их ассимилировать, ученые даже не старались как-то их изменить, так что слова поглощались в необработанном виде, что называется, живьем: excavate (excavare, выкапывать), horrid (horridus, ужасный), radius (radius, радиус), cautionary (cautionarius, предостерегающий), pathetic (patheticus, патетический, трогательный), pungent (pungentum, колющий, колкий, острый), frugal (frugalis, бережливый, скудный), submerge (submergere, погружаться), specimen (specimen, образец), premium (praemium, премия, первосортный). Английский язык заимствовал из латинского словаря манускрипт, а из греческого – лексикон и энциклопедию.

Новые английские слова вскоре появились в памфлетах, пьесах, поэмах, органично вписываясь в речь, словно существовали в ней всегда, привнося в родной язык большую индивидуальность и тонкие различия, а с ними вошли и новые идеи, вмещавшиеся всего в нескольких слогах. Например, именно тогда вошло в язык и стремительно обросло (а процесс этот продолжается и по сей день) многочисленными оттенками значений и областями применения слово «абсурдность», обозначая абсурдные, нелепые ситуации, обстоятельства и людей. Все они были абсурдны и до появления этого слова, но теперь их удалось более четко определить в новую категорию (если не считать того, что систематизировать людей по категориям само по себе абсурдно). Кроме того, из латыни и греческого пришли chaos (хаос), crisis (кризис) и climax (кульминация; климакс; оргазм), подхваченные всяким, кто, как и большинство из нас, любит преувеличение, кому по душе пугающая, темная, мелодраматическая сторона жизни. Слова, как это часто бывает, зажили своей жизнью, распространяясь со скоростью эпидемии, расширяя ареал обитания. Так, слово climax обрело сексуальное и театральное значения, характеризуя развязку и заключительное противоборство или просто легкий способ внести изюминку в будни – небольшое оживление благодаря высокопарному слову. А слову chaos нашелся сегодня целый ряд приложений – от теории хаоса до беспорядка на рабочем месте.

Возрождение было эпохой, когда гуманитарные науки, искусство и разнообразные интеллектуальные занятия подпитывались по большей части за счет повторного открытия прошлого, значительная часть которого стала известна Европе благодаря арабским ученым и переводам с арабского. Науке вновь стали уделять должное внимание, и за открытием новых миров на планете последовали открытия новых миров над ней, вокруг и внутри нее. В Европе пробудилась от тысячелетнего сна медицина. В своих исследованиях ученые зачастую опирались на латинские и греческие источники, а затем прибегали к помощи латыни и греческого, описывая собственные открытия. Из латыни и греческого через латынь были позаимствованы concept (концепция), invention (изобретение) и technique (прием, метод).

Слова, заимствованные из древних языков в развивающейся области медицины, отражают картину того времени. Использование классической латыни и греческого для медицинских терминов в эпоху Возрождения оказалось столь успешным, что применяется по сей день. Среди сотен приобретенных через латынь греческих слов были skeleton (скелет), tendon (жила, сухожилие), larynx (гортань, глотка), glottis (голосовая щель) и pancreas (поджелудочная железа). Мы унаследовали от латыни и sinuses (синус, пазухи), temperature (температуру), viruses (вирусы), delirium (бред) и epilepsy (эпилепсию). Наши паразиты и пневмония, даже термометры, тоники и капсулы – все могут похвастаться классическим происхождением. О своих телах мы говорим на древних языках.

Даже сегодня мы используем латынь и греческий в медицине и технике. «Плутоний» – слово греческого происхождения, вошедшее в английский язык в XIX веке, но свое современное значение оно получило уже в XX веке. Латинские insulin (инсулин), id (ид, подсознательное, идентификация), Internet (Интернет), audio (аудио) и video (видео) были образованы в XX веке. Одним из последних дополнений к Оксфордскому словарю английского языка стало в 2002 году quantum computation (квантовые вычисления) – словосочетание исключительно латинского происхождения. В XVI веке мы ежедневно говорили на множестве языков: на латинском, греческом, французском (норманнском, франсийском и парижском), голландском, англосаксонском и скандинавском, не считая вкраплений из иных языков, от кельтского до хинди. Вместе они образовали единый новый сплав – английский язык. С тех пор список значительно увеличился.

Словарный грабеж греческого и латинского языков для нужд молодой науки и медицины Возрождения, возможно, сопровождался некоторой опаской и предубеждением. Новичкам часто важна репутация, и в этом, без сомнения, помогли древние языки. С другой стороны, начинающим нередко требуется поддержка, а что может стать лучшей поддержкой, чем языки с многовековой историей? На греческом и латыни вырастали великие империи, процветало образование, формулировались законы. Была в этом, пожалуй, и некоторая доля снобизма, который со временем заметно усиливался. Назвать что-либо по-гречески или по-латински означало приобщение к своего рода культу, отмечало печатью исключительности (ведь для этого вам были необходимы хотя бы начатки высшего образования), возвышало над обыденной речью, чем и пользовалась ранее Церковь. Некоторые знатоки латыни были убеждены, что английский язык попросту не годен для выполнения определенных задач. К примеру, Фрэнсис Бэкон на латыни писал на темы, в которых английский язык, как он полагал, «проявит свою несостоятельность».

Покойный Рой Портер, в бытность свою профессором истории медицины в институте Уэллком, высказался по этому поводу весьма красноречиво: «Внезапно обнаруживается, что существуют тысячи растений, элементов, звезд и прочих вещей, и никто не знает, как их назвать. Когда в конце XVIII века астроном Уильям Гершель открыл новую планету, ему предстояло выбрать ей имя. Но какое имя дать новой планете? Он думал назвать ее планетой Георга в честь короля Георга, но этот вариант сочли слишком заурядным (к тому же французам могло не понравиться, что целую планету назвали в честь англичанина!). В итоге название латинизировали, и получился Уран… Множество исследователей XIX века при выборе очередного названия для новооткрытого вещества таким образом притязали на то, что они не просто какие-то лабораторные пробирки, а еще и специалисты по классической филологии. Они очень гордились собой, выдумывая слова вроде палеолита, вместо того чтобы просто сказать «испокон веков». Солидные названия вроде палеолита повышали статус предмета изучения… Так, обнаружив особую горную породу в Среднем Уэльсе, вместо того чтобы назвать ее сланцевой, сероцветной или твердой породой, они предпочитали звучный вариант «силурийская порода». Это название было основано на латинском наименовании живших там когда-то племен, заимствованном из сочинений Цезаря».

Но есть что-то притягательное и даже поэтически уместное в валлийцах, некогда сражавшихся против легионов великого Юлия Цезаря, ныне увековеченных в топонимах этой земли и ее серых сланцевых скал. Большинство таких греко-латинских названий своеобразны (так сказать, sui generis), легко запоминаются и чаще всего точны.

Демонстрация силы, снобизм и бережно хранимые стилистические, классовые и фонетические различия сыграли занятную роль в приключениях английского языка. Принцип правящей элиты – «говори как мы, или покажешь свое более низкое положение» – красной нитью проходила через многие языки, и в развитии английского языка есть немало свидетельств этому, видимо, неизбежному элементу – принадлежности к элите.

Многие из этих факторов были «брошены в бой» в период пуризма и неприятия языкового педантизма, или борьбы против «порождений роговой чернильницы», или «чернильного противостояния» (inkhorn controversy[8]), названного так в связи с «чернильными терминами» – заумными книжными словами. «Чернильными терминами» называли новые, обычно вычурные и замысловатые слова, чаще всего греческого или латинского происхождения. Полемика, связанная с их использованием, была первым и, пожалуй, крупнейшим формальным диспутом об английском языке. Она стала в некотором роде вещью в себе, оставив позади и снобизм, и демонстрацию силы, и принадлежность к избранным. Она стала потоком, фонтаном, опьянением словами, перешедшим в Англии эпохи Возрождения в лихорадку. Все спешили вложить свои капиталы в новомодные «акции» на словесной «бирже».

Изобилие греко-латинских терминов, буквально заполонивших английский язык, беспокоило некоторых ученых: казалось, этому потоку не будет конца. Опасение заключалось в том, что латинские слова грозили подменить собой древнеанглийские. Дело было не только в том, что латинисты разрабатывали античные залежи слов: латинизированные слова, ранее уже заимствованные из французского при норманнах, сейчас снова входили в язык, но уже в своей изначальной латинской форме, образуя альтернативные вариации и дублеты. Теперь наряду с benison (благословение) было и benediction (благословение, посвящение в сан аббата, молитва), blame (вина) с blaspheme (богохульство), chance (случай) с cadence (ритм, темп), frail с fragile (слабый, хрупкий) и poor (бедный) с pauper (нищий).

Борьба с «чернильными терминами» была напряженной и открытой. Люди чувствовали, что определяют и обороняют само дыхание жизни. Сегодня это может показаться забавным и даже нелепым, но появились защитники истинного (по их утверждению) английского – древнеанглийского языка, преисполненные не меньшей решимостью отразить нападение захватчиков, чем Дрейк и другие участники борьбы с Армадой. Это были серьезные ученые, филологи, ревнители языка, обеспокоенные тем, что английский язык пойдет ко дну под грузом слов-переселенцев.

Филологи, подобно Фрэнсису Бэкону, описывая в ожесточенных прениях свои чувства, часто прибегали к аналогии с финансовыми терминами: новые слова были валютой; приверженцы новых слов оперировали таким словами, как «обогащение» и «кредитование»; их оппоненты-пуристы говорили о банкротстве и фальсификации.

Одним из главных защитников этой тенденции был сэр Томас Элиот (1490–1546), издавший книгу под названием «Наставник» (The Governour). Автор даже извинялся за новые слова (например, maturity – развитость, зрелость), «странные и темные», и тем не менее заверял читателя, что скоро они встанут на свои места, и их будет так же «легко понимать, как другие слова, пришедшие в последнее время из Италии и Франции». В заимствованиях из латыни он видел элемент «необходимого пополнения нашего языка».

Другим приверженцем расширения лексического состава был Джордж Петти (1548–1589), выразительно и лаконично отмечавший: «Ни для кого не секрет, сколько за эти последние несколько лет мы заимствовали слов, которые можно считать книжными, заумными словами (чернильными терминами); я не знаю, как мы можем что-либо говорить, не окрасив уста чернилами: ибо какое слово может быть более простым и незатейливым (plain), нежели само слово plain, и при этом что может стоять ближе к латыни?»

Защитники истинного английского с легкостью парировали этот нокаутирующий удар. Томас Уилсон (1524–1581) писал: «Из всех уроков этот следует усвоить в первую очередь; мы никогда не должны прибегать к чуждым заумным словам, но говорить так, чтобы было понятно всем; не стремясь выражаться слишком возвышенно и утонченно, но и не допуская небрежности, используя нашу речь, как большинство людей, и распоряжаясь разумом, как поступило меньшинство».

Спор об использовании заумных слов интересен тем, что начал продолжающуюся до сих пор дискуссию о наиболее эффективном, поэтическом, достойном и правильном, «истинно» английском стиле письма.

Наиболее авторитетным противником усиливающегося внедрения греко-латинских заимствований был Джон Чик (1514–1557), ректор Королевского колледжа в Кембридже. Он с жаром утверждал, что английский не следует загрязнять другими языками. По иронии судьбы Чик был специалистом по классической филологии и первым королевским профессором греческого языка в Кембридже. Тем не менее Чик полагал, что английский язык следует определить как язык, относящийся к германской группе.

Необходимо было вернуться назад, выявить англосаксонские корни и строить на них свой фундамент. Во времена Чика история английского языка стала модным предметом, а рукописные копии англосаксонских текстов читали вслух в среде поборников чистоты языка. Чтобы доказать свою правоту, сэр Джон даже перевел Евангелие от Матфея, прибегнув для подбора новых слов к лексическим ресурсам английского языка. Вместо resurrection (воскресение) он на английской основе придумал gainrising, вместо founded (основанный) – ground-wrought, вместо centurion (центурион, сотник) – hundreder, а crucified (распятый) заменил на crossed.

Чик утверждал: «Я убежден, что на родном языке следует писать чисто, не коверкая речь и не примешивая к ней заимствования из других языков, и если мы вовремя не проявим в этом осторожность, всегда заимствуя и никогда не возвращая, то язык будет вынужден признать себя банкротом». Примечательно, что Чик, подобно Фрэнсису Бэкону во времена Шекспира, сравнивал слова с деньгами, богатством людей, финансовой стабильностью государства. Слова, как и деньги (в бухгалтерских книгах), следует держать в положительном сальдо, а не в графе национального долга. Однако использованные Чиком слова – bankrupt (банкрот) и даже само слово pure (чисто) – отнюдь не англосаксонского или германского происхождения: они родом из романских языков, основанных на латыни – итальянского и французского. Он не одобрял так называемых фальшивых, поддельных слов, но и само слово поддельный (counterfeit) не было англосаксонским.

Чик обрел замечательного союзника в лице поэта Эдмунда Спенсера, чье творчество на английском языке в то время считалось непревзойденным. Спенсер тоже утверждал, что следует вернуть к жизни устаревшие английские слова, иногда именуемые чосеризмами, и не пренебрегать малоизвестными словами английских диалектов: algate в значении altogether (совершенно, всего), sicker вместо certainly (непременно), yblent в значении blinded (ослепленный, невежественный).

Чик добился победы на местном уровне – в собственном Кембриджском колледже. Там по сей день существуют протокольные книги, хранящие записи о зачислении в Королевский колледж со дня его основания. Название этих книг (Protocollum) и записи в них были латинскими, но в записи о Чике впервые за всю историю существования этих книг появился текст на английском языке. Короткая приписка, ставшая первой брешью в бастионах классической филологии, ограждавших и изолировавших науку и образование от простого люда, гласила: «Прежде всего, я торжественно заявляю, что не клянусь в связи с этим ни в чем, что может заставить меня пойти против истинного учения англиканской церкви». Это, без сомнения, было для английского языка шагом вперед.

Однако, как ни старался он стимулировать чистоту языка, как ни высок был авторитет Спенсера, как ни высмеивал Томас Уилсон латинизацию в «Искусстве риторики», у Чика не было надежды на успех. Никому не было под силу умерить аппетит английского языка. К концу XVI века, после более полувека расширения словаря и полемики по этому поводу, был заложен фундамент языка, который понятен нам до сих пор и который мы называем современным английским. Язык этот пронизан латинскими словами.

До наших дней дошли слова, которые в XVI и XVII веках казались странными, необычными или даже забавными: industrial (промышленный), exaggerate (преувеличивать), mundane (светский), affability (учтивость), ingenious (искусный, изобретательный), celebrate (праздновать), dexterity (ловкость), discretion (усмотрение), superiority (превосходство), disabuse (разубедить), necessitate (вынуждать, вызывать необходимость), expect (ожидать), external (внешний), extol (превозносить) и другие.

Тем не менее Чика наверняка утешило бы то, что некоторые из тысяч греческих и латинских слов, появившихся в годы полемики о «чернильных терминах», не сохранились. Произошел естественный отбор, и были утрачены obtestate (свидетельствовать) и fatigate (утомлять), illecebrous (заманчивый) и deruncinate (искоренить); остались в прошлом abstergify (очищать), arreption (внезапное устранение) и subsecive (запасной, дополнительный); исчезли nidulate (гнездиться), latrate (лаять по-собачьи) и suppeditate (поставлять). Осталось impede (препятствовать), в то время как его антоним expede (отправлять) не закрепился в языке. Как бы ни забавно выглядели для нас эти слова сегодня, они иллюстрируют живой интерес, проявленный образованными англичанами к своему языку. Пожалуй, в то время язык изучали едва ли не с большим энтузиазмом и тщательностью, чем науки и мир.

Новые формы образовывались с помощью приставок (disabuse – выбросить из головы, disrobe – раздевать, nonsense – бессмыслица, uncivilised – невоспитанный); суффиксов (gloomy – мрачный, immaturity – незрелость, laughable – смехотворный); словосложения (pincushion – игольница, pine-cone – сосновая шишка, rosewood – розовое дерево). И все это осуществлялось с полной убежденностью в правомочности таких действий.

Ричард Малкастер (1530–1611), директор Коммерческого училища Тейлора, был приверженцем идеи использования латинских слов наряду с английскими и писал: «Не думаю, что какой бы то ни было язык более способен выразить все идеи, будь то с большей тщательностью или ясностью, чем наш английский… Я чту латынь, но перед английским языком я преклоняюсь». Он выражал мнение множества образованных и часто одержимых словами мужчин и женщин, для которых язык был не только необходимостью, но и источником наслаждения, который следовало украшать, холить и приумножать.

Английский язык был теперь готов освоить богатство, утонченность и сложность, превратившие его со временем в язык международного общения.

11. Подготовка почвы

Так или иначе, набирая обороты, английский язык XVI века все еще пребывал в тени других европейских языков. Об этом, в частности, говорит ряд глоссариев, составлявшихся в виде двуязычных итальянско-, французско– и испанско-английских словарей.

Англии еще только предстояло дождаться начала XVII века, когда в 1604 году выйдет в свет ее собственный словарь. Это событие произошло за 8 лет до появления итальянского словаря, на 35 лет опередило французский и стало первым признаком вызова, брошенного остальной Европе. С другой стороны, следует учесть, что к тому моменту прошло уже 800 лет с появления первого словаря арабского языка и почти тысяча лет с появления в Индии первого словаря санскрита.

Английское слово dictionary (словарь) впервые было использовано в латинской форме dictionarius около 1225 года. Во многих отношениях это слово особенно подходит для английского языка – языка, вобравшего в себя так много других.

Первый английский словарь был составлен в 1604 году Робертом Кодри и был назван «Перечень алфавитный». Мне удалось ознакомиться с единственным уцелевшим экземпляром, хранящимся в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета. Это томик размером с ладонь, а в нем – список английских слов, по большей части (но не исключительно) латинского происхождения, с кратким толкованием значения каждого слова.

Итак, первое слово в этом первом словаре – abandon, сопровождающееся толкованием «отбрасывать, оставлять или отказываться». Как видно далее по списку, maladie – это болезнь; summarilie – вкратце или короче говоря; argue – рассуждать, убеждать, а geometrie – искусство измерения земли. Elegancie – это изящество речи, а empire – правительство или государство. Quadrangle – это четырехугольный, а radiant – светящийся или яркий.

В этом словаре всего 2543 слова. Словарный запас весьма скромный, но зато это первый опыт сбора данных. Здесь вы не найдете обиходной лексики, таких слов, как обувь, холод, еда или дом, корова, мокрый, дождь, платье, рыба или любовь. Главное, эта книга явилась признанием нового статуса английского языка. Как заявлено на первой странице «Перечня», он был «полон распространенных, но трудных для понимания английских слов, заимствованных из древнееврейского, греческого, латинского или французского и т. п.».

Кодри предназначал свой словарь для тех, кто, возможно, не понимал слова, «услышанные или прочитанные в Писании, проповедях или где-либо еще». Эта книга была не для ученых-филологов, а для знати и интеллектуалов, и в ее задачи входила каталогизация новых слов и толкование новых идей, связанных с этими словами. Население Англии росло и становилось все более образованным. По некоторым подсчетам, к 1600 году половина населения в 3,5 млн – по крайней мере, городского – обладала минимальными навыками чтения и письма и тяготела к знаниям.

Представители аристократии и дворянства, на этот раз осознанно, стремились развивать и поддерживать вкус к изысканному слову в повседневной жизни.

К середине XVI века у французов уже имелись стихи Вийона, дю Белле, Ронсара, которые если и не соперничали с творчеством Петрарки, то по крайней мере не терялись в его тени. С началом эпохи Возрождения в итальянской литературе появились Данте, Макиавелли, Ариосто, а Испания могла по праву гордиться Хуаном дель Энсиной и Фернандо де Рохасом. Английский язык мог предъявить Чосера и его современников, но их произведения были написаны на языке, который к тому моменту значительно устарел. Вследствие изменений в произношении и формах речи (в частности, утраты конечного -e) в эпоху Тюдоров уже не воспринималась мелодичность строк Чосера. Да, у англичан имелся Спенсер, но все же национальной литературы на современном языке, сопоставимой с произведениями авторов из других стран, у них пока не было, и они стремились восполнить этот пробел.

Английское дворянство и многие образованные люди отправлялись на континент, особенно в Италию, и возвращались оттуда с багажом старинных артефактов, новой моды, новых слов и новых устремлений. В Италии их восхищало то, как язык совершенствовался в поэзии. Поэзия обогащала и развивала язык, и англичане исполнились решимости последовать примеру Европы.

Писать на собственном языке, играть с ним, лепить его – таковы были цели, к которым стремились образованные англичане. Английская литература вошла в моду. Учитель Елизаветы I Роджер Эшем отмечал, что его коллеги с большим удовольствием читали бы по-английски роман середины XV века «Смерть Артура» Мэлори, нежели Библию. Они начали подражать и экспериментировать. Например, Генри Говард, граф Суррей, впоследствии обезглавленный Генрихом VIII, при переводе «Энеиды» Вергилия использовал белый стих.

Один из собратьев Говарда по перу, гуманист и придворный Томас Уайетт при Генрихе VIII был обвинен в измене, признан невиновным и, избежав казни, отправился в путешествие по Италии, Франции и Испании. При французском и итальянском дворе он обнаружил сонет – форму, которой предстояло подготовить английский язык к великому поэтическому будущему. Сонет, стихотворная форма из 14 строк, написанных пятистопным ямбом, сложился в Италии к XIII веку. Уайетт, как и множество других поэтов, обратил особое внимание на итальянские сонеты великого Петрарки, отметив характерные для многих из них любовные мотивы (ради которых сонет, пожалуй, и был создан), и ввел сонет в английский язык.

Вряд ли стоит подвергать сомнению (хотя желающие находятся), что английский сонет, источником которого послужило путешествие Уайетта по Европе, оказался решающим фактором в становлении английского языка. К тому времени язык был похож на толстый плетеный канат из множества жгутов, все еще обернутый вокруг древнеанглийской оси, все еще украшенный древнескандинавским, обильно сдобренный французским. Теперь это был язык, выполнявший разнообразные задачи: язык религии, закона, двора, полей, войны, работы, праздников; язык гнева, хамства и ханжества; язык на все времена года, но все еще не полностью готовый для выражения оттенков эмоций и не настроенный для передачи гармонии души. Сонет стал его проводником на этом пути.

Хотя строгая структура сонета могла показаться ограниченной, он стал для поэтов испытательным полигоном. На этом полигоне можно было шлифовать язык, полировать каждое слово, затмевая соперников. Совершенствуя собственные сочинения, поэты совершенствовали и английский язык.

Королева Елизавета I по праву считается самым образованным монархом, когда-либо занимавшим трон Англии. Не считая владения ораторским искусством, продемонстрированного при Тилбери, она говорила на шести языках и переводила французские и латинские тексты. Более того, она увлекалась поэзией и даже сочиняла сама:

I grieve and dare not show my Discontent;

I love and yet am forc'd to seem to hate;

I do, yet dare not say I ever meant;

I seem stark mute but Inwardly do prate.

(Печалюсь я, но мне мой долг велит

Любовь под маской ненависти скрыть,

Боль затаить, спокойной быть на вид

И слова лишнего не проронить.)

Англия нуждалась в литературе, которая отражала бы новый статус языка, и теперь придворным и рыцарям из окружения Елизаветы I выпала честь создания такой литературы на родном языке. На службу литературе был призван поэт-дворянин, владеющий пером так же искусно, как и мечом, и ему теперь предстояло сыграть свою роль в приключениях английского языка. Придворный сочинял ради собственного удовольствия, напоказ, и просто из любви к творчеству; он красовался, играя со словами, стремясь выразить в стихотворной строке себя и обретая в стихах бессмертие.

Идеальным воплощением поэта-придворного был сэр Филип Сидни. Родился этот отважный аристократ в 1554 году в одном из знатнейших семейств Англии, в Пенхерст Плейс, а погиб на поле боя, сражаясь против испанцев в Нидерландах, в возрасте 31 года. Он прославился тем, что отдал флягу с водой другому раненому солдату, сказав при этом: «Твоя нужда больше моей».

К 25 годам Сидни успел поработать послом Елизаветы I за рубежом и опубликовать сборник любовной лирики, непревзойденной по тем временам. В его распоряжении были досуг, богатство, образование, острый ум и желание сделать родной язык темой стихов и трактата о языке под названием «Защита поэзии». Он сочинял музыку и песни и был блистательным поэтом-придворным.

Один из его сонетов представляет собой беседу об английском языке. Это диалог поэта с самим собой о том, может ли сочинение стихов облегчить муки любви, и о том, как его слова воспримут другие люди. В одиннадцатой строке он приказывает своему разуму (wit, внутреннему голосу) умолкнуть, поскольку его мысли (wit, тоже разум) губят его способность писать (wit, снова разум). Но поэт все еще пребывает в сомнениях и размышляет о том, не является ли сочинительство пустой тратой чернил, хотя и надеется, что его слова, возможно, способны передать достоинства Стеллы, его возлюбленной и причины всех его страданий.

Come, let me write. And to what end? To ease

A burthen'd heart. How can words ease, which are

The glasses of thy dayly-vexing care?

Oft cruel fights well pictur'd-forth do please.

Art not asham'd to publish thy disease?

Nay, that may breed my fame, it is so rare.

But will not wise men thinke thy words fond ware?

Then be they close, and so none shall displease.

What idler thing then speake and be not hard?

What harder thing then smart and not to speake?

Peace, foolish wit! With wit my wit is mard.

Thus write I, while I doubt to write, and wreake

My harmes in inks poor losse. Perhaps some find

Stella's great pow'rs, that so confuse my mind.

(Спроси: «Зачем ты пишешь?» – Для покоя

Сердечного! «Но можно ль утолить

Словами муки – муку?» – Может быть,

Ведь прелесть есть в изображенье боя!

«Не стыдно ли стонать перед толпою?» –

Нет, это может славу породить.

«Но мудрецы ведь могут осудить?» –

Тогда суть мысли я искусно скрою!

«Но что глупей, чем вопиять в пустыне?» –

Что тяжелей, чем в боли промолчать?

Исчез покой, расстроен разум ныне…

Пишу, рядя: писать ли? Не писать? –

Чернила сякнут, мука не скудеет…

Прочтет ли кто, как Стелла мной владеет?![9])

Поэзия и связанное с ней новаторство стали отправной точкой высокого стиля. В «Защите поэзии» Сидни воспевает sound stile (безупречный стиль), не допускающий использования old rustike language (старого нескладного языка). Он утверждает, что поэзии следует стремиться к идеалу, а не копировать реальность. Поэт может украсить мир ярче, чем сама природа: слова способны изменить мир. Для молодых образованных поэтов – кавалеров Англии это был упоительный вызов, и они приняли его. Так поэзия стала испытательным полигоном для английского языка.

Сама жизнь Сидни явила собой пример, внушавший благоговение. Яркая и драматичная, она, казалось, послужила трамплином для его творчества. В Оксфордском словаре английского языка насчитывается 2225 цитат из творчества Филипа Сидни. Ему приписывают множество неологизмов, среди которых bugbear (источник страхов, пугало), dumb-stricken (лишенный дара речи), miniature (миниатюра). Он увлекался соединением слов, рождая такие выразительные образы, как far-fetched (надуманный, отдаленный) и milk-white horses (молочно-белые лошади), eypleasing flowers (радующие глаз цветы) и well-shading trees (деревья с пышной кроной), и более необычные: hony flowing eloquence (медоточивое красноречие), hangworthy necks (шеи, по которым веревка плачет) и long-with-love-acquainted eyes (глаза, давно познавшие любовь).

Он мог смелым выбором неизбитых выражений заставить давно всем известную историю зазвучать по-новому. Так, например, классическая история Купидона, поражающего человека стрелой любви, становится мрачным преступным событием:

Fly, fly, my friends. I have my death wound, fly;

See there that Boy, that murthring Boy I say,

Who like a theefe hid in dark bush doth ly

Till bloudy bullet get him wrongfull pray.

(Я в сердце поражен. Назад, друзья!

Жестокому не верьте мальчугану!

Из темноты, дыханье затая,

Он целится и вновь наносит рану[10].)

Профессор Кэтрин Дункан-Джонс, ведущий специалист по творчеству Филипа Сидни, сказала о поэте и его времени: «Полагаю, было ощущение, что с языком происходят очень своевременные перемены, полностью соответствующие потребности момента, и что язык сохранял свое прошлое, неся в себе множество греческих и латинских, равно как и французских и саксонских следов, но при этом годился для повседневного, „уличного“ применения».

Сидни был убежден, что английский язык и культура могли быть столь же богатыми, как и культура французская, итальянская и даже (не побоявшись назвать врага по имени) испанская. Сидни отлично знал испанскую литературу и культуру, ведь он был крестником самого короля Испании Филиппа и был назван в его честь. Он верил, что на почве английского языка могут и создаваться великие произведения искусства, и вестись повседневные дела. Не надо было прибегать для этого к латыни или к французскому языку дипломатов: английский годился для решения всех важных государственных вопросов.

Он ввел в употребление разнообразные слова и фразы. О возлюбленных супругах сегодня вы повсеместно можете услышать его выражение my better half (моя прекрасная / лучшая половина), ставшее в наши дни комедийным штампом, но для Сидни, как отмечает Дункан-Джонс, наполненное трагизмом. Слово conversation, сегодня благодаря Сидни подразумевающее именно речевое общение, раньше обозначало неопределенного рода отношения между людьми.

Сидни отмечал: «Но что касается благозвучной и надлежащей передачи образов, порожденных умом… что есть завершение мысли… английский стоит наравне с любым другим языком мира» (курсив мой. – М. Б.).

В этом высказывании звучит ощущение ликования, даже победы. В некотором роде благодаря Сидни поэзия – не королевские приказы, не проповеди и даже не сама Библия – именно поэзия стала точкой опоры для английского языка. К началу XVII века поэты – Джон Донн, Томас Кэмпион, Майкл Дрейтон, Бен Джонсон, Джордж Герберт и многие другие – рождали такие строки, как «Меня глазами только пей» (Drinke to me, onely, with thine eyes) Джонсона и «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе» (No man is an Iland) Донна, вошедшие в повседневную речь. Обогащая технику стиха, они одновременно обогащали и английский язык, все более пригодный для самых смелых поэтических и драматических начинаний.

Сэр Филип Сидни, путеводная звезда английских поэтов, погиб на поле боя во цвете лет, и тело его доставили из Нидерландов в Англию, как некогда, за тысячу с лишним лет до того, доставили в Англию английский язык.

Как следствие всего этого, язык придворных все больше отдалялся от языка простого люда. Отношение к местным говорам становилось все более нетерпимым; разделение общества на классы находило в речевых различиях плодородную почву. Теперь уже для того, чтобы показать свою принадлежность к верхам общества, следовало говорить не на латыни или французском, а на определенном варианте английского. Нормативным произношением стало считаться произношение жителей Лондона и прилегающих к столице графств.

В 1589 году Джордж Путнэм, автор «Искусства английской поэзии», руководства по ораторскому искусству, писал: «Поэтому возьмите [за образец] обычную речь двора, Лондона и графств вокруг Лондона в радиусе 60 миль, но не многим далее того. Я не говорю, что в любом графстве Англии не найдется дворян и других образованных людей, говорящих и особенно пишущих на южном диалекте так же хорошо, как мы пишем в Мидлсексе или Суррее, но это не относится к простому люду в каждом графстве, на который дворяне, равно как и грамотные люди, чаще всего смотрят свысока».

Такое разграничение делает Путнэм между письменным английским, который, по убеждению автора, сохраняет достоинство в любой части страны, и разговорным языком за пределами области, охватывающей Мидлсекс или Суррей, что было идеей своевременной и проницательной.

Как это соотносится с сегодняшним английским? Если говорить о газетах, журналах, статьях, учебниках и большинстве поэзии, драматургии, беллетристики и кино, за ними по большей части закрепилась именно «речь Лондона». Однако язык телеспектаклей и сериалов смело отходит от этой нормы, что нередко пользуется успехом. К примеру, «Улица Коронации» – популярнейшая английская мыльная опера с 40-летним стажем, хотя авторы сценария используют северный диалект с его специфическим акцентом. Сериал «Жители Ист-Энда» тоже предлагает любопытную задачу: хоть его действие и происходит в Лондоне, сценарий написан отнюдь не на том лондонском английском, о котором более 400 лет назад говорил Джордж Путнэм; это не мешает миллионам зрителей увлеченно смотреть этот сериал и прекрасно понимать речь его персонажей.

Аналогичные исключения можно встретить и в поэзии, и в беллетристике, и в драматургии, но их меньше. В целом в мире Путнэма уже опознается наш современный литературный мир, однако всенародным средством массовой информации у нас является телевидение, где серию могут посмотреть от 12 млн до 16 млн зрителей. Сравните эти цифры, скажем, с двумя-тремя сотнями тысяч читателей, которые со временем прочтут известный роман, или с 50 000 или 100 000 любителей поэзии, которые прочтут современное поэтическое произведение, высоко оцененное критикой. Так в чьих же руках находится английский язык?

Простой способ ответить на этот вопрос – не рассматривать сценаристов на телевидении как «популярных». Стоит отметить, что ранние романы Даниеля Дефо, действие которых происходило в Ист-Энде, восточном районе Лондона, критики тоже определяли как всего лишь популярные. Возможно, по той причине, что это были слабые романы. А «Жителей Ист-Энда», как и другие сериалы, полагаю, нельзя сравнивать с лучшими пьесами, романами и фильмами, выходящими в наши дни. Хотя не стоит пренебрегать потенциальной силой такой популярности. Дефо стал одним из основателей английской журналистики и английского романа, написав «Дневник чумного года» и «Робинзона Крузо». Может ли такое случиться с мыльными операми? Однако «эстуарный английский» заявил о себе и отступать не собирается.

До недавних пор основные положения Путнэма не подвергались ни малейшему сомнению. Томас Элиот, отстаивавший в «чернильном противостоянии» позицию терпимости, в своем «Наставнике» рекомендует няням малолетних детей аристократов говорить на английском языке, «чистом, вежливом, произнося все правильно и четко и не опуская ни буквы, ни слоги». В средние века няням детей норманнских французов таким же образом предписывали говорить с воспитанниками исключительно на хорошем французском. Все знали, каким был господствующий язык, и понимали, что необходимо было подражать ему, чтобы преуспеть. В наши дни все не так просто.

Споры о том, какую речь считать «правильной и подобающей», продолжаются по сей день. В свое время, например, девонширский акцент сэра Уолтера Роли служил предметом пересудов. Долгое время местные наречия и говоры были поводом для замечаний. В конце XVIII века отмечался камберлендский диалект Вордсворта; на рубеже XIX и XX веков – ноттингемский в стихах и рассказах Д. Лоуренса; в середине XX века – южный американский диалект Уильяма Фолкнера; ближе к концу XX века – Тони Моррисон. Но это были единичные исключения: стандарт устанавливался в Лондоне, Нью-Йорке, в столицах мира.

На эпоху Возрождения пришлось начало великого письменного раскола, отделения литературы от повседневной речи. Диалектные слова и термины нередко попадали на страницы произведений известных авторов – Марка Твена, Редьярда Киплинга, Томаса Гарди и других, но литературное творчество исключительно на диалекте занимало (как и в наши дни) весьма скромное положение в обществе. По большому счету, литература все еще занимает почетное место, как в свое время отмечал Джордж Путнэм; реалисты XVI века увидели и утвердили такое положение. Письменному творчеству предстояло соткать собственное полотно, обрести собственный ритм, постичь собственный безмолвный мир, и большинство этих задач осмысливалось и осуществлялось на высоте, недоступной для повседневной речи.

В XVI веке диалект воспринимали как просторечие, хотя и исполненное энергии. С тех пор мало что изменилось. В конце XVI века самым нескладным, пожалуй, считался диалект Южного Кента. На сцене его использовали, чтобы подчеркнуть глупость и невежество персонажа. В некоторых ранних комедиях, таких как «Ральф Ройстер Дойстер» (около 1550 года), персонажи говорят ich вместо I, chill вместо I will, cham вместо I am. Такая речь считалась безусловно простецкой, а потому, если кто-то говорил zorte вместо sort и zedge вместо say, это вызывало снисходительную улыбку.

Но выразительность диалектов и местных говоров не иссякала, пусть даже над ними смеялись в столице. Они упорствовали на удивление долго, порой свыше 400 лет, а некоторые процветают и по сей день. Наиболее яркие примеры дает нам Шотландия.

Улицы Лондона веками формировали собственный уличный сленг. В столице сосредоточивались не только верховная власть и финансы, но еще и воры, мошенники, проститутки и преступники. К языку бродяг и воров был проявлен такой интерес, что был издан целый ряд специальных словарей, в частности «Братство бродяг» Джона Одли (1575 год). Так, нам известно, что cove означало человека, fambles – руки, gan – рот, pannam – хлеб, а skypper – сарай.

Шекспир использовал рафинированный английский язык, уличный сленг и собственный местный диалект. Большую часть XVI века актерские труппы колесили по Англии, давая представления и произвольно добавляя в тексты пьес слова и произношение местных диалектов, чтобы усилить эффект и угодить местной публике. Такие представления могли быть весьма рискованными, и некоторые из них сопровождались чем-то вроде массовых беспорядков. Но эти комедианты (все они были мужчинами) знали, что такое смешение, устное смешение высокого и низкого, и с их подачи возвышенный стиль сэра Филипа Сидни в сочетании с «Ральфом Ройстером Дойстером» и динамичным саутваркским сленгом создавали на сцене гремучую смесь.

Со временем бродячие актеры обосновались в Лондонских театрах под открытым небом; первые сведения о них относятся к 1576 году. С 1583 года при дворе образовалась своя труппа, названная «Слуги королевы»; она также ездила с гастролями по стране. Актеры не говорили ни на новом языке поэтов и высшего общества, ни на языке улиц. Они заложили основу театрального языка – способ обращаться к людям независимо от положения в обществе и степени образованности, к большинству. Где бы они ни играли, это становилось знаменательным событием, и большинство зрителей, получавших удовольствие от представления, составлял именно простой люд. Актеры нагрянули в Лондон и устроили театры в районе Саутварка. Здесь находилось главное преступное гнездо столицы, грязное, густонаселенное и опасное, но зато жизнь была дешевой, а для удобства тех, кто боялся ходить пешком, поблизости имелась река. К тому же этот район располагался за пределами лондонского Сити, а значит, пребывал вне юрисдикции «отцов города», муниципального совета, обращавшегося с актерами в соответствии с суровыми законами о бродяжничестве. Там же в 1599 году был построен «Глобус». Нечто необыкновенное происходило на этих популярных общественных подмостках. Здесь украшали, углубляли, разрабатывали и приручали английский язык, превращая его в язык, способный справиться с любой задачей, передать любую мысль, действие, повествование, чувство, драму.

Сцена стала для английского языка горнилом, а драматурги той эпохи преображали беспокойный, разнородный и все еще не устоявшийся язык, на котором читали и который слышали. Они сочетали богатый словарный запас, поэзию и очарование речи придворных с вульгаризмами и искрометностью речи простонародья. У них в театрах не было ни декораций, ни разнообразной бутафории, так что покорить публику можно было только с помощью слова. Почва для Шекспира была готова.

Пьесы, написанные Шекспиром и его современниками Марло, Джонсоном, Марстоном и Чапменом, а позднее Уэбстером и Миддлтоном, привлекали поистине несметное число зрителей. «Глобус» вмещал до 3500 зрителей, и в Лондоне было еще пять других театров, способных конкурировать с «Глобусом». Считалось, что пьеса долго шла на сцене, если ее показывали в течение десяти дней и 200-тысячное население Лондона требовало все новых премьер, а посещение театров настолько вошло в моду, что за десять отведенных дней пьесу смотрело большинство желающих. По имеющимся данным, кассовый спектакль вроде шекспировского «Тита Андроника» смотрел каждый второй житель Лондона.

Появление новых слов отныне не зависело от творчества придворных поэтов и филологов. Благодаря театру это явление стало всеобщим достоянием, повернулось лицом к народу. Английский язык был готов покорить мир, и весь мир стал для него театром.

12. Язык Шекспира

У любителей могут быть свои цели, но писать о Шекспире – это особая ответственность, особенно с учетом того, как много и обстоятельно писали о нем многочисленные исследователи от его современников – Бена Джонсона и Томаса Фримена – до наших – Гарольда Блума и Фрэнка Кермоуда. О нем писали не только коллеги по цеху, поэты и драматурги, но и философы, историки и политики, психологи и социологи, ученые и композиторы, прозаики и сатирики, актеры, сценаристы и букинисты, журналисты-обозреватели и лингвисты всех специальностей, а также дилетанты всех мастей. Его по праву считают не только величайшим автором в мире, но и писателем, о котором больше всего написано, а его летописцев и комментаторов можно найти не только среди англичан, но и среди носителей немецкого, итальянского, испанского, французского, нидерландского, русского, японского, хинди. Персонажи Шекспира заговорили в переводе на более полусотни языков. Им гордились и предсказывали, что это человек не только своего времени, но и всех времен, и это пророчество сбывается по сей день.

В XVIII веке доктор Джонсон охарактеризовал творчество Шекспира в более широком контексте: «У авторов, появившихся в Елизаветинскую эпоху, – отмечал он, – речь была элегантной и пригодной для любых целей. Если бы можно было язык богословия извлечь из трудов Хукера и перевода Библии, термины естественных наук взять у Бэкона, высказывания о стратегии, войне и мореплавании у Роли, диалект поэзии и беллетристики у Спенсера и Сидни, а выбор повседневных слов у Шекспира, у человечества вряд ли нашлось много идей, для выражения которых не хватило бы английских слов».

С этим трудно поспорить, хотя со временем интерес к одним из этих предметов угас, а к другим, наоборот, разросся, по мере того как менялась мода и избирательность нашего ретроспективного взгляда сметала одних соперников и выдвигала на передний план других. Из упомянутых лишь Шекспир остается в нашем сознании как непревзойденный, остальные же потускнели или, в лучшем случае, сохраняют достоинство, как Спенсер и Сидни. Полагаю, достаточно взглянуть на творчество Шекспира, чтобы увидеть английский язык в это переломное для него время, к которому он пришел со времен вторжения фризов в V веке и вновь поднял паруса, направляясь на запад, в Америку.

Родился Шекспир в 1564 году в Стратфорде-на-Эйвоне. Его отец, Джон, был перчаточником (в творчестве писателя насчитывается более 70 подробных и достоверных упоминаний перчаток); его мать, Мэри Арден, была родом из семьи фермеров. Он был старшим из трех братьев и четырех сестер и до 15 или 16 лет учился в каких-то местных школах. О его жизни до приезда в Лондон примерно в 1591 году мало достоверных сведений: известно только то, что в 1582 году он в возрасте 18 лет женился на Анне Хатауэй, которая родила ему троих детей. Работал ли он на отца? Присоединился ли к труппе бродячих актеров? Участвовал ли в войнах во Франции или Нидерландах? Стал ли домашним учителем в крупном семействе крамольного римско-католического вероисповедания в Ланкашире? Был ли его отец тайным католиком, что было крайне опасно при протестантке Елизавете и всех папистских заговорах против нее? Его учитель в местной грамматической школе входил в группу католиков, сложившуюся в Стратфорде, но, как и многое другое, все вышесказанное лишь складывает разрозненные фрагменты мозаики в картины, оспариваемые другими любителями строить догадки и предположения.

В начале 1590-х он прибыл в Лондон как актер-сочинитель. В том году был посмертно опубликован лирический цикл «Астрофил и Стелла» все еще оплакиваемого английского аристократа и поэта-героя сэра Филипа Сидни, поэтому светские кавалеры и университетские острословы были охвачены лихорадкой сочинения сонетов. Шекспир, тогда еще, не побоюсь этого слова, провинциальный юнец, оставивший жену и семью, чтобы попытать счастья в большом и шумном городе, и ставший мишенью насмешек со стороны университетских остряков из-за отсутствия оксфордского образования, дал жизнь сонетам, которые оказались способными не только состязаться с творчеством лучших из лучших, но и превзойти их, побив, так сказать, их же оружием. Сонеты были его дуэльной территорией, лингвистической лабораторией и визитной карточкой. Он был новичком из Уорикшира, «недоучкой», «бродячим актеришкой», но уже поэтом.

Shall I compare thee to a summer's day?

Thou art more lovely and more temperate:

Rough winds do shake the darling buds of May,

And summer's lease hath all too short a date:

Sometime too hot the eye of heaven shines,

And often is his gold complexion dimm'd.

And every fair from fair sometime declines,

By chance, of nature's changing course untrimm'd;

But thy eternal summer shall not fade,

Nor lose possession of that fair thou ow'st;

Nor shall Death brag thou wander'st in his shade,

When in eternal lines to time thou grow'st;

So long as men can breathe, or eyes can see,

So long lives this, and this gives life to thee.

Сравню ли с летним днем твои черты?

(Но ты милей, умеренней и краше.

Ломает буря майские цветы,

И так недолговечно лето наше!

То нам слепит глаза небесный глаз,

То светлый лик скрывает непогода.

Ласкает, нежит и терзает нас

Своей случайной прихотью природа.

А у тебя не убывает день,

Не увядает солнечное лето.

И смертная тебя не скроет тень –

Ты будешь вечно жить в строках поэта.

Среди живых ты будешь до тех пор,

Доколе дышит грудь и видит взор[11].)

Этот сонет многое говорит о том, какого мнения о своем таланте был сам автор. Он пишет «бессмертные строки»: пока остаются на земле те, кто способен дышать и видеть, они будут читать написанное поэтом. Пожалуй, комментарий университетского острослова и драматурга Ричарда Грина о том, что Шекспир был, помимо прочего, «вороной-выскочкой», был вызван не столько завистью, сколько некоторым раздражением от самоуверенности молодого поэта (самоуверенности оправданной и обоснованной, что только усугубляло ситуацию!), а другие современники Шекспира вскоре стали поддерживать новоявленный талант.

«Медоточивый Шекспир, – писал в 1599 году Джон Уивер, – когда я увидел твои творения, то готов был поклясться, что их породил сам Аполлон». Аполлон, бог Солнца, был тут уместен: Шекспир называл себя «человеком, охваченным пламенем любви к новым словам». Связь огня и слов явно прослеживается в начале «Генриха V»:

O! for a Muse of fire, that would ascend

The brightest heaven of invention.

(О, если б муза вознеслась, пылая,

На яркий небосвод воображенья…[12])

Большинство исследователей на сегодняшний день приписывают Шекспиру 38 пьес, 154 сонета и другие произведения стихотворной формы. Он придумал персонажей, более живых, чем наши знакомые, – Фальстафа, Катарину, Полония, Яго; исторических лиц, запомнившихся лучше, чем их реальные прообразы в истории, – Ричарда III, короля Лира; подарил не меркнущие по сей день сюжеты и трагедии – «Макбет», «Отелло», «Гамлет». К его творчеству можно подходить с разных сторон, мы же с вами сосредоточимся на его вкладе в развитие английского языка. Он впервые использовал – обнаружил или создал – свыше 2000 знакомых нам сегодня слов.

Если даже и не он сам придумал такие слова, как obscene (бесстыдный), accommodation (удобство, помещение, размещение), barefaced (безбородый, безусый, явный), leap-frog (чехарда) и lack-lustre (тусклый), все равно они впервые появляются именно в его творчестве. Здесь мы снова видим, как активно развиваются слова, подобные obscene и accommodation, как только их выявили и напечатали. Кажется, новое слово, вызвавшее в нас глубокий отклик, немедленно укореняется в сознании, питается там, растет, находит новые и новые области применения и оттенки выражения и вливается в породившую его языковую среду, выводя на свет ту часть сознания, которая ждала именно этого слова. Среди других впервые появившихся в творчестве Шекспира слов мы находим courtship (ухаживание), dexterously (искусно), indistinguishable (неразличимый), premeditated (преднамеренный) и reliance (доверие, уверенность).

Более 400 лет назад словарь Шекспира насчитывал по меньшей мере 21 000 разных слов; было отмечено, что с учетом словосочетаний эта цифра могла бы достичь 30 000. Что интересно, в Библии короля Якова 1611 года только около 10 000 разных слов. Сегодня, четыре века спустя, активный словарный запас среднестатистического образованного человека составляет менее половины от шекспировского, и это притом что в распоряжении наших современников сотни тысяч новых слов, появившихся уже после Шекспира.

Язык того времени находился в непрерывном движении: должно быть, Шекспир вскружил ему голову такими выражениями, как out-Heroded Herod (переиродить Ирода в жестокости), uncle me no uncle (не зови меня дядей) или dog them at the heels (помчится за ними по пятам) – вот только некоторые из удивительных и простых переносов обыденного опыта (собака преследует кого-нибудь по пятам) во фразы, способные передавать угрозу, юмор, восхищение, досаду – и при этом легко запоминаться.

Шекспир «поженил» многие слова, до тех пор не представленные друг другу и едва знакомые друг с другом. Он сочетал узами слова ill и tuned, создав ill-tuned (плохо настроенный); слово baby вдруг обнаружило себя рядом с eyes, и на бумагу легло выражение baby-eyes (глаза [как у] младенца); smooth, не подозревая о новом товарище, соединилось с faced, и у нас появилось smooth-faced (чисто выбритый), а слово puppy встретилось с dog (кобелек). В XVI веке люди стали начинать свои реплики с oh, why и well, в то время как pray, prithee и marry постепенно утрачивали свою актуальность. Шекспир уловил это. Чуть ли не каждое слово могло появиться в виде любой части речи. Правил не было, и язык Шекспира дал себе волю.

Если престиж и значимость автора оценивать в зависимости от его цитируемости, то Шекспиру нет равных. «Быть или не быть» знакомо всему миру, это, пожалуй, самая известная цитата всех времен и народов.

What the dickens? (какого Диккенса? – в значении какого черта?) не имеет ничего общего с Диккенсом и впервые появляется в «Виндзорских насмешницах», как и as good luck would have it (мне просто повезло). А вот лишь две из множества не забытых и поныне фраз из «Антония и Клеопатры»: beggar'd all description (изобразить нет слов) и salad days (зеленая юность). Его перу принадлежит множество используемых нами сегодня выражений, однако «краткость есть душа остроумия», так что я не буду действовать безответственно и пускаться во все тяжкие (fast and loose) и не откажусь сдвинуться с места (budge an inch), а сразу, одним махом (in one fell swoop) позволю этому абзацу раствориться в воздухе (thin air), словно все наши вчерашние дни (all our yesterdays).

«Гамлет» разошелся на цитаты, как ни одна другая пьеса: the play's the thing («Зрелище – петля», «Поставлю драму я», то есть устрою сложную интригу), in my mind's eye (в очах моей души), though this be madness yet there is method in it («Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность»). Мы можем быть жестоки из жалости («Из жалости я должен быть жесток» – I must be cruel, only to be kind), подавать икру для простонародья (caviar to the general) и держать зеркало перед природой (hold the mirror up to nature). Но скорей в печали, чем в гневе (more in sorrow than in anger) эта цветущая тропа утех (primrose path of dalliance) должна подойти к концу, а дальше – тишина (the rest is silence).

В цели и задачи книги не входит изучение идей Шекспира, историческое исследование или комментарии по поводу отношений Шекспира с другими писателями-современниками. Но, как мы уже отмечали, слова выражают идеи и отражают человеческую природу, и Шекспир не скупится на примеры и иллюстрации сего. Например, в «Гамлете» всего лишь одна фраза – to thine own self be true (будь верен сам себе) – выразила понятие самоопределения личности, исследование которого с тех пор стало настолько интенсивным, что вряд ли сам автор мог такое предвидеть. Знаменитые солилоквии[13] выражают динамические изменения в душевных состояниях. Драматизм может быть внутренним. Автор утверждает ни много ни мало следующее: вот как мы думаем, а то, как мы думаем, ценно и значительно само по себе. В греческой драме длинные солилоквии демонстрировали определенное доказательство или суждение, а Шекспир обращается к познанию самого себя и совершает открытия не менее ценные, чем западные европейцы при освоении новых земель. Он делает мысль предметом мысли.

Эмерсон спрашивал: «Какие вопросы нововведений, нравов, экономики, философии, религии, стиля, образа жизни он не решал? Знания какой тайны он не показывал? О какой службе, должности или области человеческой деятельности он не вспомнил?.. Какая девушка не сочла его утонченнее самой себя? Какого мудреца не превзошел он в проницательности?»

Есть и те, кто подобно Гарольду Блуму утверждает, что вся система англоязычного восприятия мира, а может быть даже вся система восприятия сегодняшнего мира со времен Шекспира была сформирована им и уже от него она распространилась на все остальные языки Возрождения.

Стратфорд-на-Эйвоне во многом определил язык Шекспира. Во второй половине XVI века там проживало полторы тысячи человек, и Шекспир как сын местного коммерсанта, ведущего со всеми дела, с ранних лет был знаком с жизнью высшего и низшего сословий, относясь при этом к представителям среднего. Местный язык был по-прежнему грубоватым, с явным древнеанглийским произношением, и на слуху с самого детства были древние корни английского языка.

В местной классической гимназии, которую, как мы можем предположить (даже несмотря на отсутствие об этом точных сведений, столь досадное для исследователей его творчества), Шекспир посещал, проходили мастеров античной литературы: Цицерона, Вергилия, Горация и Овидия. Учителя, скорее всего, преподавали на английском, а их словарный запас был сдобрен античными образцами и включал тысячи французских слов. В старшем классе стратфордской школы, в той самой аудитории, в которой латинский язык преподается по сей день, наверняка говорили только на латыни; говорить по-английски запрещалось. Особое влияние оказали на Шекспира «Метаморфозы» Овидия, и предположение Джонсона о том, что он владел «немного латынью и того меньше греческим», представляется слишком строгим в том, что касается латыни. Французскому и итальянскому он, скорее всего, научился несколько позднее: это весьма вероятно, если учесть его способности к подражанию, многонациональный характер Лондона, куда он переехал, и влияние тех аристократов, что побывали в этих странах.

С письменным английским он также был хорошо знаком – по Библии. Хотя его отца и критиковали во всеуслышание за небрежность в посещении церкви, но для Уильяма, как и для любого другого мальчика его возраста и происхождения, увиливать от посещения церкви не представлялось возможным. Дома у них, по-видимому, была Епископская и затем Женевская Библия. В каждой приходской церкви была Большая Библия на основе Библии Мэтью, а та, в свою очередь, основывалась по большей части на переводе Тиндейла; предисловие к ней написал Томас Кранмер, и она стала повсеместно известна как Кранмеровская. Шекспиру была знакома и Книга общей молитвы – официальный молитвенник Англиканской церкви.

Возможно, исследователи могут установить библейские источники некоторых выражений и суждений Шекспира. Для юноши с таким языковым чутьем эти источники имели большое значение. Кроме того, слова, лишь недавно получившие право свободного обращения в английском языке, при чтении звучали страстно, выразительно и весомо. Это была Библия проповедников – в ней сочетались драматизм и истина. С таким языком следовало считаться. Вполне вероятно, что это неподтвержденное образование было не менее важным, чем все, что выучено на школьной скамье. В стратфордской церкви Святой Троицы приходит на ум, что Тиндейл в некотором роде обращался напрямую к Шекспиру.

Лишенный университетского образования, столь важного для модных поэтов, Шекспир должен был исключительно чутко реагировать на поэзию и новые веяния, что он и делал. Очевидно, ему хорошо было известна суть дискуссии о «чернильных терминах», и Шекспир, разумеется, активно вступил в нее. Он широко использовал новые слова, появившиеся в середине и конце XVI века: multitudinous (многочисленный, многозначный), emulate (перенять манеру, следовать примеру), demonstrate (показывать), dislocate (перемещать, нарушать), initiate (предпринимать, начинать), meditate (размышлять), allurement (искушение), eventful (знаменательный, богатый событиями), horrid (ужасный), modest (скромный) и vast (обширный). Он любил сложные слова и сам составлял их: canker-sorrow (червь тоски), widow-comfort (утешенье горестной вдовы), bare-pick't (обглоданный), halfe-blowne (полурасцветший). Некоторые из них, например, dislocate, horrid и vast, впервые встречаются в литературе именно в произведениях Шекспира.

С другой стороны, он знал и неудачи. Повседневная речь звучала бы странно, используй мы такие слова, как appertainments (права, привилегии), cadent (ритмический), questrist (тот, кто ищет), tortive (извилистый), abruption (разрыв), pensive (задумчивый), ungenitured (бесполый, бесплодный), unplausive (неодобрительный) или vastidity (обширность, необъятность). Самое длинное его слово, honorificabilitudinitatibus (почетный), тоже вышло из употребления.

Слова он искал повсюду. Обращался к собственному мидлендскому диалекту: baton в значении cudgel (дубина); batlet, бытовавшее в Стратфорде-на-Эйвоне до середины XX века и обозначавшее палку, которой колотили белье при стирке; keck для обозначения кокорыша, или собачьей петрушки; honeystalks (белый клевер); mobled в значении muffled (приглушенный, закутанный); gallow от gaily (пугать) и geek (дурак, глупец). Он писал: Golden lads and girls all must / As chimney-sweepers come to dust («Красотка, парень и монах – / Все после смерти – только прах!»[14], буквально: «Золотые парни и девушки – все превратятся в пыль, как щетки для чистки дымоходов»). До недавних пор в его родном графстве так называли одуванчики, которые тоже разлетаются и имеют форму щетки для чистки дымоходов. Дети до сих пор дуют на них, чтобы погадать.

Акцент Шекспира звучал, скорее всего, так, как некоторые современные местные акценты в речи старшего поколения, что неудивительно, учитывая, как упорно держатся и поныне диалекты Англии, сохраняющие говор более древний, чем «образованный» английский. В словах turn и heard у него звучало дрожащее [r], а в right и time слышалось не современное [ай], а [ой] – [roight], [toime]. Однако Шекспир, осведомленный о путях к власти, объявлял «истинным произношением» придворный диалект Лондона.

Мало что избежало его внимания в языке. В «Генрихе V» он записывает, пожалуй, первую из сотни тысяч будущих шуток об акцентах уроженцев Уэльса, Шотландии и Ирландии, и даже столько времени спустя эти несколько предложений воспринимаются как яркая карикатура:

Captain Macmorris (Irish):… tish ill done: the work ish give over, the trompet sound the retreat…

Captain Fluellen (Welsh): Captain Macmorris, I beseech you now, will you voutsafe me, look you, a few disputations with you, as partly touching or concerning the disciplines of the war…

Captain Jamy (Scots): It sall be vary gud, gud feith, gud captains bath: and I sall quit you with gud leve, as I may pick occasion; that sall I, marry.

(Капитан Мак-Моррис (ирландец): Скверное дело, ей-богу: работу бросили, протрубили отступленье…

Капитан Флюэллен (валлиец): Капитан Мак-Моррис! Умоляю вас, соблаговолите немного побеседовать со мной – как бы это сказать – о военном искусстве…

Капитан Джеми (шотландец): Честное слово, это будет очень хорошо, добрейшие мои капитаны. С вашего разрешения, я тоже приму участие в беседе и при случае вверну свое словцо, черт побери![15])

Шекспир охватил все, обладая и чутьем на country matters (непристойность, грубые мысли), по выражению Гамлета.

Джон Бартон, полвека сотрудничающий с Королевской шекспировской компанией в Стратфорде-на-Эйвоне в качестве исследователя, историка и специалиста по шекспировскому произношению, может продекламировать знаменитый монолог Генриха V «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом» ('Once more unto the breach, dear friends, once more') с великолепным подлинным акцентом. На страницах книги мы можем разве что пояснить, что тут дело частично в ударении (например, оно падает на второй слог в слове aspect), частично в длине гласных и звука [r] (так, war становится [waarr]), частично в использовании полного слова (например, ocean звучит как [o-cee-on]), но по большей части в грубоватости и резкости наших сохранившихся региональных диалектов, в которых осталось неизменным раскатистое звучание.

Шекспир рифмовал tea с tay, sea – с say и never die – с memory. В слове complete ударение падало на первый слог в «Троиле и Крессиде» (thousand complete courses of the Sun, буквально – тысяча полных оборотов Солнца, в литературном переводе – «Пусть он живет десятки сотен лет»), но на второй – в «Тимоне Афинском» (never complete – «Полным… не бывает никогда»). Можно найти массу других примеров так называемой поэтической вольности: в одних словах ударение падает на первый слог (an-tique, con-venient, dis-tinct, en-tire, ex-treme), в других – на последний (ex-pert, para-mount, par-ent).

«Шекспир вольно обращался со словами, – отмечает Бартон. – Он мог по-разному прочесть одно и то же слово в пределах одной сцены или реплики. Полагаю, мы смотрим в телескоп с противоположной стороны, если не учитываем, что правописание в то время еще не устоялось, что в то время можно было куда свободнее, нежели сейчас, играть со словами и языком в целом, и все, что касалось этой игры, являлось предметом частых споров».

Джон Бартон обратил внимание на удивительно простую особенность языка Шекспира: «Краеугольный камень и жизнь языка заключается в односложных словах. Полагаю, так было и у Шекспира. Возвышенные слова и речи он создает для того, чтобы низвергнуть их затем с помощью простых слов, дающих им объяснение. Это как making the multitudinous seas incarnadine, making the green one red (буквально – «широкие морские просторы окрашивая в багряный цвет, делая зеленое красным»[16]). Сначала высокий стиль, следом – простое и ясное определение. В основе, в самой сути Шекспира, если слушать его для актерского исполнения, мы обнаружим, что величайшие строки – зачастую самые поэтические – написаны односложными словами. Глубокие чувства, по-видимому, передаются именно односложными словами. Его стиль отмечен словотворчеством, но живительная сила его языка коренится, в некотором роде, во взаимодействии этих двух принципов».

Следует ли пойти дальше и утверждать, что односложные слова пришли из древнеанглийского языка или наиболее близки к нему? И что в нашем многослойном языке самые глубинные слои несут в себе глубочайший смысл, основное значение? Будто иностранные усовершенствования и замечательное остроумие новых и заимствованных слов высекают огонь только из кремня слов старых. С шекспировских времен писателей иногда делят на художников слова с затейливо экстравагантным стилем, таких как Чарльз Диккенс или Джеймс Джойс, и на более «приземленных» – таких как Джордж Элиот, Сэмюэл Беккет. Конечно, у упомянутых авторов, как и у многих других, можно найти смешение того и другого; у Шекспира же и та и другая составляющие видны отчетливо.

Изобретательность его была сродни стихийному бедствию или эпидемии. Если обратить внимание на одно только ругательство knave (подлец, мошенник, плут), в пьесах Шекспира найдется полсотни различных примеров употребления этого слова. Представьте их себе в виде такой вот вымышленной перебранки, составленной по шекспировским цитатам[17]:

А: Foul knave! (Прохвост!)

Б: Lousy knave! (Паршивый негодяй!)

А: Beastly knave! (Болван!)

Б: Scurvy railing knave! (Паршивый зубоскал!)

А: Gorbellied knave! (Толстопузый обжора!)

Б: Bacon-fed knave! (Обжора, откормленный ветчиной!)

А: Wrangling knave! (Драчливый мужик!)

Б: Base notorious knave! (Подлый жулик!)

А: Arrant malmsey-nose knave! (Отъявленный мошенник с красно-багровым носом!)

Б: Poor cuckoldly knave! (Жалкий, бедный рогоносец!)

А: Stubborn ancient knave! (Упрямый, старый плут!)

Б: Pestilent complete knave! (Отвратительный, законченный каналья!)

А: Counterfeit cowardly knave! (Трус и негодяй!)

Б: Rascally yea-forsooth knave! (Поистине бесчестный тип![18])

А: Foul-mouthed and calumnious knave! (Сквернослов и клеветник!)

Б: The lyingest knave in Christendom! (Бесстыднейший плут во всем крещеном мире!)

А: Rascally, scald, beggarly, lousy, pragging knave! (Мерзавец, плут, оборванец, вшивый хвастун и нахал!)

Б: Whoreson, beetle-headed, flap-ear'd knave! (Пес, олух, вислоухая каналья!)

А: Base, proud, shallow, beggarly, three-suited, hundred-pound, filthy, wotsted-stocking knave; a lily-livered, action-taking knave; a whoreson, glass-gazing, superserviceable, finical rogue; one-trunk-inheriting slave; one that wouldst be a bawd, in way of good service, and art nothing but the composition of a knave, beggar, coward, pandar, and the son and heir of a mongrel bitch! Pah! (Плут, проходимец, лизоблюд: низкий, наглый, пустой, нищий, трехкафтанный, стофунтовый, грязный шут в шерстяных чулках; трусливый, сутяжливый холоп; ублюдок, фатишка, подхалим, кривляка и мошенник; сволочь об одном сундучишке; из угодливости был бы своднею, но ты – только помесь плута, попрошайки, труса и сводника, сын и наследник ублюдной суки. Тьфу!)

Лучше всего охарактеризовал Шекспира его современник – Бен Джонсон. Через несколько лет после смерти Шекспира он выразил мысль, в то время считавшуюся преувеличением, но в наши дни оказавшуюся пророчески точной и меткой. Это было в 1623 году: тогда было опубликовано первое собрание пьес Шекспира – «Первое фолио».

Thou art a monument without a tomb

And art alive still while thy book doth live

And we have wits to read and praise to give.

(…Памятник свой сотворил

Ты без надгробья среди их могил.

Ты будешь вечно в этой книге жить,

А нам – тебя, ее читая, чтить![19])

По мнению Джонсона, современники значительно уступают Шекспиру. Даже к древним грекам – Эсхилу, Еврипиду и Софоклу – он взывает лишь для того, чтобы те почтили Шекспира. Джонсон гордится национальной принадлежностью Шекспира. С объединением Шотландии, Англии и Уэльса при Якове I на сцену выходит слово «Британия»:

Triumph, my Britain, thou hast one to show

To whom all scenes of Europe homage owe.

He was not for an age, but for all time…

(Британия, ликуй! Тобой рожден

Тот, кем театр Европы потрясен.

Шекспир дарован был не только нам,

Грядущим он принадлежит векам.)

В «Буре», последней пьесе Шекспира, главный герой по имени Просперо пользуется жезлом, в котором часто видят образ шекспировского пера. Волшебство Просперо сам Шекспир называл могущественным искусством. Автор так же пользовался силой языка, чтобы вызывать, как по волшебству, множество непреходящих фраз и образов. Мы можем представить, как в тот момент, когда Просперо в своей последней реплике говорит, что сломает волшебный жезл, Шекспир опускает свое перо. Так и произошло: писатель покинул Лондон, чтобы провести остаток жизни рядовым провинциальным джентльменом в Стратфорде-на-Эйвоне.

… But this rough magic

I here abjure, and, when I have required

Some heavenly music, which even now I do,

To work mine end upon their senses that

This airy charm is for, I'll break my staff,

Bury it certain fathoms in the earth,

And deeper than did ever plummet sound

I'll drown my book…

(Но ныне собираюсь я отречься

От этой разрушительной науки.

Хочу лишь музыку небес призвать,

Чтоб ею исцелить безумцев бедных,

А там – сломаю свой волшебный жезл

И схороню его в земле. А книги

Я утоплю на дне морской пучины,

Куда еще не опускался лот[20].)

Он действительно отложил свой жезл, но книги тонуть не желали. Со времени публикации «Первого фолио» через семь лет после смерти автора и по сей день выходят в свет все новые и новые издания его трудов. В Оксфордском словаре английского языка насчитывается свыше 14 000 цитат из его творчества. В XX веке было более 300 экранизаций его произведений. Почти каждый житель Великобритании прочел или посмотрел хотя бы одну из его пьес. В любой момент времени пьесу Шекспира читают или играют где-нибудь в мире, от Лондона до Бродвея, или, скажем, в любительском театре в Непале. И впервые в английской истории благодаря Шекспиру и его современникам язык стоит на службе у профессионального писателя, словесника, литератора.

В те времена английский язык пустился в одно из величайших путешествий: в Америку, где ему предстояло открыть и освоить новое пространство. Отцы-пилигримы взяли с собой в Плимут флаги, Библию и наш замечательный язык.

Шекспир подарил нам новый мир из слов и озарений, которые окрашивали, поддерживали, освещали и отображали нашу жизнь посредством мыслей и чувств. Он до предела развил такую важную и при этом такую непостижимую способность – воображение. Тезей в последних строках «Сна в летнюю ночь» говорит:

And as imagination bodies forth

The forms of things unknown, the poet's pen

Turns them to shapes, and gives to airy nothing

A local habitation and a name.

(И чуть воображенье даст возникнуть

Безвестным образам, перо поэта

Их воплощает и воздушным теням

Дарует и обитель, и названье[21].)

13. «Моя Америка!»

Английский язык снова двинулся на запад – в самое, пожалуй, судьбоносное путешествие с V века. Значительная часть первых поселенцев прибыла из Восточной Англии – земли англов, ставшей Англией. Семейства отцов-основателей, прибывших на «Мейфлауэре», и те, кто последовал за ними позднее, в целом были людьми с высоким уровнем грамотности, с несомненными духовными убеждениями, религиозным энтузиазмом и, по-видимому, весьма мужественными. Это было первое массовое переселение из небольшой страны (около 3,5 млн человек – в то время во Франции населения было в пять раз больше) и начало многовековой истории эмиграции британцев и английского языка. Были опасения, что переселение шло в ущерб размерам и качеству английского «фонда» в самой Англии, но остановить процесс было невозможно. В последний год уходящего XVI века придворный поэт Сэмюэл Дэниел, упивавшийся английским языком и его силой, размышлял:

And who in time knows whither we may vent

The treasure of our tongue, to what strange shores

This gain of our best glory shall be sent,

T'inrich unknowing nations with our store?

(И кто знает, куда мы выпустим сокровище нашего языка, к каким чужим берегам будут отправлены эти плоды нашей славы, чтобы обогатить нашим изобилием неосведомленные народы?)

Америка и американцы стали первыми наследниками английского языка и обрели на него право собственности. Из Англии и Америки он продолжил путь на край земли, где народы часто «обогащались нашим изобилием», при этом порой истощая собственные запасы. В начале XVII века англичане снова потянулись в неизведанное, подняв паруса и, как за тысячу с лишним лет до того, отправились покорять плодородные и, по их представлениям, свободные земли.

Следует начать с легендарного Плимутского камня в Новой Англии, куда причалили в ноябре 1620 года отцы-пилигримы. К концу XVI века дальше по побережью уже было основано два английских поселения. Все население одного из них, на острове Роанок, брошенное на произвол судьбы, пока с родины везли провиант, бесследно исчезло. В другой колонии, Джеймстауне в Виргинии, колонисты уже были на пути обратно в Англию, когда прибыл корабль и доставил им припасы. В районе Джеймстауна и на острове Танджир, где добывается четверть улова устриц и значительная часть ценных крабов, до сих пор около тысячи человек подтверждают свое англо-американское происхождение тем, что в их речи прослеживается корнуолльский диалект английского языка почти четырехсотлетней давности. Поскольку важнейшим американским праздником стал отмечаемый в ноябре День благодарения, празднование урожая и других благ 1620 года, пожалуй, уместно начать рассказ с отцов-пилигримов.

Прибывшие на корабле «Мейфлауэр» представляли собой религиозную группу, убежденную в правоте слова Божьего. Основой их веры и жизни была Библия на английском языке. Они желали создать новое общество, в котором можно было свободно поклоняться Богу согласно своим воззрениям. В этом заключалось их принципиальное отличие от фризских предков, которые в V веке отправились за море на Запад ради захвата плохо обороняемых сельскохозяйственных угодий. С другой стороны, последствия этого переселения вскоре выявили и сходство между теми и другими. Отцы-пилигримы (это название оправдано их стремлением отыскать и освоить Землю обетованную) поклялись в Мейфлауэрском соглашении основать колонию во славу Божью и во имя распространения христианской веры.

Однако они не были первыми на этой земле: коренные американцы проживали там уже 30 000 лет, и их разнообразные и нередко довольно развитые языки исчислялись сотнями, а с 1513 года Южную Америку начали заселять испанцы, продвинувшись до Флориды. Кроме того, свои торговые посты на территории, доходившей на севере до реки Святого Лаврентия, разместили французы. Их владения к тому времени так разрослись по всему континенту, что английское поселение долгие годы выглядело всего лишь тонким лоскутом, коркой на краю франко-испанского земельного массива. Даже голландцы, похоже, гораздо лучше и надежнее окопались в Новом Амстердаме на острове Манхэттен. Должно быть, существовало объяснение тому, что нескончаемые европейские войны – Испании с Англией, Англии с Францией, Франции с Испанией и Испании с Нидерландами – пересекли океан в поисках достаточно просторного поля сражения. Чьему языку суждено было победить? И был ли шанс на победу хоть у одного из них? Ведь к тому моменту там уже насчитывались сотни местных языков – сформировавшихся и хорошо служивших их носителям.

В «состязании» с Европой английским протестантам необходимо было набрать как можно больше очков, ведь они, в отличие от испанцев, португальцев, французов, нидерландцев и даже предыдущих групп англичан, изначально прибыли не ради грабежа и трофеев, и даже не ради торговли, а для того, чтобы обосноваться и создать новое общество в соответствии с заповедями Божьими и, главное, со словом Божьим. Они приехали навсегда.

Трудно переоценить тот факт, что они взяли с собой английскую Библию и сверяли по ней каждый час своей жизни. Их предшественников – Уиклифа, Тиндейла – за слово Божье на английском языке ждало изгнание, преследования, пытки и смерть. В Америку протестанты отправились в поисках лучшего мира. Они желали остаться англичанами и искали истинную Англию, где можно было распространить английскую Библию, право на существование которой они так смело и упорно отстаивали. Язык английской Библии они не уступили бы никому.

Выжить на новом месте им удалось лишь чудом. Прибыв на берега новой земли зимой, они не обнаружили райских садов: перед ними простиралась дикая, опасная и холодная земля, населенная дикими зверями и не менее дикими людьми. Уильям Брэдфорд, первый губернатор поселения в Плимуте и летописец пилигримов, записал в своем дневнике: «Следует принять во внимание, что стояла зима, и те, кто ведает, каковы в этой стране зимы, знают, сколь жестоки они и люты, им сопутствуют злые и яростные шторма – и все это предстало перед ними во всей своей суровости, и вся страна – сплошь чащобы и заросли – распростерлась перед ними, дикая и первобытная. Они не знали, сколько в ней скрывалось дикарей».

Один из этих дикарей и сотворил упомянутое чудо.

В течение нескольких недель от голода, холода, усталости и болезней погибла почти половина из 140 богобоязненных переселенцев, не знавших, как прокормить себя на чужбине.

В музее «Плимутская колония» в Массачусетсе удивительно подробно воспроизведено первое поселение прибывших на «Мейфлауэре» англичан. В огражденном частоколом поселке не только воссозданы маленькие потемневшие хижины, небольшой форт на холме, загоны и ворота, но и ходят актеры, каждый из которых изучил и исполняет роль одного из исконных поселенцев. Они готовят, ведут хозяйство, посещают службы и даже освоили английские диалекты начала XVII века, например диалект, на котором говорила миссис Барбара Стэндиш (вторая жена Майлса Стэндиша, которую он вызвал к себе из Ормскирка в Ланкашире, с севера Англии, и которой пришлось привыкать к «бойне и резне»).

Жителям первого поселения не удалось бы выжить, если бы не Скванто.

Вот как запечатлел эти события Уильям Брэдфорд: «Мы работали неподалеку, когда нас отвлекло от дел вызвавшее переполох появление дикаря. Он в одиночку смело прошел мимо домов к салуну, где мы остановили его и не дали войти, на что у него наверняка хватило бы дерзости. Он приветствовал нас по-английски».

Какова была вероятность, что первым словом, услышанным отцами-пилигримами в Америке, да еще и от дикаря, будет английское «приветствую»? Что их, проплывших три тысячи миль и высадившихся на берег другого континента, встретят по-английски?

Вышедший из чащи человек научился некоторым словам от английских рыбаков на побережье. Но чудом было не то, что этот дикарь говорил по-английски, а то, что он свел поселенцев с Тисквантумом, или попросту Скванто, и именно Скванто их спас. В этой главе он будет самым главным персонажем.

За 15 лет до этого Скванто был схвачен английскими моряками и отправлен в Лондон, где обучался английскому языку как проводник и переводчик. Ему удалось бежать на возвращавшемся обратно корабле. Случай или Божий промысел привел корабль поселенцев к берегу неподалеку от мест обитания племени единственного коренного американца, бегло говорившего по-английски на сотни миль вокруг и, возможно, единственного на всем континенте. И вот он оказался прямо у них в руках, точнее, они в его.

Билл Брайсон, автор книг об английском языке «Сделано в Америке» и «Родной язык», не сомневается в историческом значении Скванто: «Отцам-пилигримам невероятно повезло, что они встретили кого-то дружелюбного и при этом способного эффективно с ними общаться. Для основания нового общества более беспомощной горстки людей нельзя было и представить. Все, что они привезли с собой, было не к месту, и среди них не было никого, кто разбирался бы в сельском хозяйстве и рыбной ловле. Они были исполнены веры, но не обладали необходимой подготовкой. Тяготы и лишения доконали бы их, и лишь помощь Скванто дала им возможность уцелеть. Он не только показал им, что можно выращивать, но и научил удобрять кукурузу мелкими кусочками рыбы, которые, перегнивая, действительно удобряли землю, и использовать в пищу дары моря».

Скванто обеспечил выживание отцов-пилигримов, и именно благодаря его помощи англоязычное общество со временем окрепло и одержало победу. Их спас их собственный язык, и они уже не только выжили, но и увеличились в численности: к 1640 году две сотни кораблей доставили в Новую Англию еще 15 000 переселенцев. 25 000 человек обжили эти места, основав другие поселения. Они находили новые растения, новых животных, открывали для себя новые географические особенности и нуждались в новых словах, чтобы описать увиденное. Одни названия были взяты из местных языков, другие образованы из сочетаний английских слов. Иногда неизвестным животным и птицам давали уже известные имена.

Среди новых слов, обозначавших географические особенности, которые мало походили на ландшафт, привычный для ранних переселенцев с английских равнин, можно отметить foothill, notch, gap, bluff, divide, watershed, clearing и underbrush: предгорье, расщелину, ущелье, утес, водораздел, бассейн реки, поляну (участок земли, очищенный от деревьев и кустарника) и подлесок. Новых животных стали именовать местными словами – moose (американский лось), raccoon (енот), skunk (скунс), opossum (опоссум), terrapin (водяная черепаха); местную пищу – hominy (дробленая кукуруза и каша из нее) и squash (тыква, разнообразные сорта которой здесь произрастали). В язык вошли скво (индианка, женщина), вигвам, тотем, папус (индейский малыш), мокасины, томагавк. Уильям Пенн восхищался красотой местного языка: «Не знаю ни одного европейского языка, в котором были бы слова столь же сладостные и славные по части произношения и выразительности». Многие географические названия тоже произошли от индейских слов – реки Саскуэханна, Потомак и Мирамиши.

Языки коренных американцев отразились на карте и использовались в общении, но в английском их слов впоследствии оказалось на удивление мало, невзирая даже на то, что, по свидетельству Пенна, этих языков было много, они были красивы, да и земля, на которой обосновались пришельцы, принадлежала индейцам. Англичане и все те, кто говорил по-английски, упорно держались собственного языка.

Так, для флоры и фауны по возможности создавались новые английские слова, как видно из названий: mud hen (пастушковые), rattlesnake (гремучая змея), garter snake (полосатый уж), bull-frog (лягушка-бык), potato-bug (колорадский жук), ground-hog (сурок) и reedbird (рисовый трупиал). Даже при описании жизни индейцев предпочтение отдавалось своим словам: по-английски звучали тропа войны, бледнолицый, шаман, трубка мира, великий вождь и боевая раскраска. Так было удобнее и привычнее.

Примечательно не то, что индейские слова попали в лексикон английского языка (это было и естественно, и необходимо), а то, сколь малое их количество было принято. В IX–X веках английскую грамматику так яростно и основательно атаковал древнескандинавский, что на севере даже через 300 лет после отплытия в Америку отцов-пилигримов все еще ощущалось влияние скандинавского произношения и лексики. Латынь всегда следила за тем, чтобы ее источник не иссякал: она проникала из Церкви при Беде, через французский, итальянский, а в эпоху Возрождения – стараниями филологов-классиков; латынь дала тысячи слов. Время от времени английский язык переживал очередное нашествие французского языка. Но в Америке, лицом к лицу с сотнями других языков, английский черпал слова понемногу, малыми пригоршнями. В записях отцов-основателей едва ли наберется дюжина индейских заимствований.

Возможно, английские колонисты уже обладали таким насыщенным словарем, были так очарованы словами Библии и вошедшими в употребление словами Шекспира и его современников, что не ощущали необходимости расширять словарный запас. Чтобы освоить языковые дары Библии и Возрождения, требовалось время. Или, возможно, их избаловал Скванто: он вел за них дела с туземцами и был старательным переводчиком. Индейцам же, похоже, нравилось учить английские слова, отчасти чтобы сбивать с толку другие племена, отчасти просто ради удовольствия. Вот и еще одна причина не особенно усердствовать. Кроме того, англичанам индейские языки показались слишком сложными. Например, слово skunk (скунс) зарождалось как неудобопроизносимое segankw; squash (тыква), что еще страшнее, звучало как asquut-asquash, а raccoon и вовсе был лишь одним из целого ряда местных названий: rahaugcum, raugroughcum, arocoune, arathkone, aroughcum и rarowcun. Вероятно, попытки воспроизвести местное произношение не увенчались успехом, и поселенцы остановились на варианте raccoon.

Раз за разом колонисты отказывались использовать местные слова и предпочитали свои. Вот что говорится в труде Вуда под названием New England's Prospect («Панорама Новой Англии»):

Среди птиц и пернатых, наземных и водоплавающих…

Орлы (eagles) в стране бывают двух видов: один похож на тех, что водятся в Англии, другой несколько больше, с крупной белой головой и белым хвостом…

Колибри (hum-bird) – одно из чудес этой страны, размером не больше шершня.

Утки морянки (old-wives) – пернатые, не замолкающие ни днем, ни ночью. Немного больше обычной утки.

Гагара (loon) – птица неладно скроенная, напоминающая баклана, но не может ни ходить, ни летать.

Индейка (turkey) – очень крупная птица, весом может достигать 50 фунтов. Она так ловко пользуется своими длинными ногами, что может бегать со скоростью собаки и летать так же хорошо, как гуси.

Вот как англичане обычно называли то, что видели в Новом Свете. Здесь впервые в печати появляются такие наименования, как hum-bird, old-wife и loon, а незнакомые индейки и орлы были названы знакомыми словами. В Америке полно примеров таких англизированных названий птиц, зверей, деревьев и цветов. У малиновки (robin) красная грудка, но это разновидность дрозда. Американские кролики (rabbits) – это английские зайцы (hares).

Возможно, страх перед неизвестным заставил их прибегать к привычным наименованиям. Именно так они поступали с географическими названиями: Ипсвич, Норидж, Бостон, Халл, несколько Лондонов, Кембридж, Бедфорд, Фалмут, Плимут, Дартмут – в Новой Англии таких сотни. Многое говорят и два простых слова – Новая Англия. Основатели стремились как можно точнее воссоздать покинутую родину, прекрасно осознавая, что это новое место, но по многим причинам желая держаться за старое.

Вот что говорил Скотт Эттвуд из музея «Плимутская плантация»: «Думаю, интуиция подсказывала им, что английский язык возьмет верх. Они очень гордились тем, что они англичане. У них, конечно, были разногласия по поводу реформ Церкви и других вопросов при Якове I, но английскими корнями они все равно гордились, а свой язык считали естественным способом общения. Англичане предприняли гораздо больше попыток обучить туземцев английскому, чем самим выучить местные языки. Во втором поколении после пилигримов были основаны христианские школы, в которых местное население обучали английскому: ни у кого из англичан не возникало сомнений, что на нем говорить лучше и правильнее».

Разумеется, у этих мужчин и женщин была высокая цель. Прозорливый человек поймет, что пренебрегать языком такого количества людей, с которыми впоследствии предстоит сражаться и над которыми в конечном итоге установить господство, – это первый шаг к их покорению. Иные могут возразить, что первоочередным долгом ревностных христиан было распространение слова Божьего ради спасения душ тех, кто ранее не был в лоне христианской церкви. Индейцы просто обязаны были учить английский, чтобы узнать о Боге и обрести спасение.

Эти и другие факторы привели к тому, что английский язык стал ощущать свое превосходство над остальными и, стоя всего лишь на самом пороге огромного континента, объявил этот континент своим.

По-видимому, еще на раннем этапе происходило размывание исконных региональных диалектов. Совместное проживание сначала на битком набитом корабле, а затем и в тесноте жилых помещений колонии наверняка подхлестнуло этот процесс. Центральными и основополагающими в жизни переселенцев были длинные проповеди и чтение Библии вслух. Ораторское искусство, так высоко ценимое Елизаветой I, здесь было не в чести. Как говорилось в предисловии к «Массачусетской книге псалмов» (Bay Psalm Book, 1640 год), первой книге, напечатанной на английском языке в Америке, «божий алтарь не нуждается в нашей шлифовке». Довольно скоро начало оформляться устойчивое произношение.

Эти люди были одержимы силой слов. Неподобающая речь приравнивалась к преступлению. Богохульство, хула, злословие, профанация, ложь, поношение, оскорбление, брань, сквернословие и угрозы считались правонарушениями. Помяните имя Господа всуе – и окажетесь на три часа в колодках. Рискните опровергать Священное Писание – и вас высекут или даже повесят. Они жили языком и ради языка, при условии, что это был правильный язык.

Они задались целью контролировать язык и начали с классной комнаты.

В XVII и XVIII веках было продано свыше 3 млн экземпляров «Новоанглийского букваря» (New England Primer), в том числе экземпляров для школ, а значит, в каждой англоязычной семье в Америке ознакомились с этим доступным и лаконичным учебным пособием. Букварь был пропитан положительным отношением к религиозной жизни, ее обязанностям, целям и заповедям. Это было общество, высоко ценившее грамотность. В каждом поселении, насчитывавшем хотя бы 50 жителей, обязательно был учитель, чтобы дети могли обучаться чтению и письму.

Букварь для чтения и правописания был прост и ясен. Каждый ребенок должен был заучить его наизусть.

A: In Adam's Fall, we sinned all (в грехопадении Адама согрешили мы все).

B: Heaven to find, the Bible mind (чтобы обрести рай, помни о Библии).

C: Christ crucify'd, for sinners dy'd (Христос умер за грешников).

D: The Deluge drown'd the Earth around (Всемирный потоп покрыл землю).

E: Elijah hid by ravens fed (Илия скрылся, и его кормили вороны).

F: The judgement made Felix afraid (Феликс испугался судного дня).

G: As runs the Glass, our life doth pass (наша жизнь проходит, как песок в часах).

H: My book and Heart must never part (сердце никогда не расстанется с моей книгой).

J: Job feels the rod, yet blesses God (Иов ощущает жезл Божий, но благодарит Бога).

Найдутся критики, считающие такие тексты религиозной пропагандой, но здесь важен контекст. Сила религиозных убеждений заставила пилигримов пойти на огромный риск в своей стране. Им было дорого купленное такой ценой, и ценность эту им было необходимо и предопределено свыше передать дальше.

K: Proud Korah's troop was swallowed up (земля поглотила всех людей спесивого Корея).

L: Lot fled to Zoar, saw fiery Shower on Sodom pour (Лот бежал в Сигор, увидел дождь, льющийся на Содом).

M: Moses was he who Israel's host led thro' the Sea (Моисей провел сынов Израилевых через море).

К концу XVII века на Восточном побережье английский язык стал языком обучения и общения на территории в тысячу с лишним миль, а к первым колониям в Массачусетсе и Виргинии присоединились Мэриленд, Род-Айленд, Коннектикут, Нью-Гэмпшир, Северная и Южная Каролина, Нью-Джерси и Пенсильвания. Немного позднее, в 1732 году, добавилась Джорджия. Все штаты, кроме Массачусетса и Коннектикута, были названы в честь людей и мест в Англии, а не словами коренных американцев.

Война привела под владычество Англии новые колонии. Новый Амстердам был захвачен и в 1664-м стал Нью-Йорком. Новая Швеция стала Новым Делавэром. Голландские корни сохранились в названиях Брёкелен (Бруклин) и Гарлем, а также в словах waffle (вафля), coleslaw (капустный салат под майонезом), landscape (ландшафт – как ранее в Англии), caboose (служебный вагон), sleigh (сани, салазки), boss (босс, начальник; это слово стало очень важным: так рабы или слуги обращались к работодателю или владельцу, избегая обращения «хозяин»), snoop (ищейка, вынюхивать) и spook (преследовать, привидение, негр и др.).

Не обошлось, конечно, и без соперничества с французским. И с чего бы выходцам из Англии и Франции было забыть об извечной вражде по той лишь причине, что теперь они жили в тысячах миль к западу на континенте, где места с лихвой хватало на десяток таких стран, как Англия и Франция? Когда в 1763 году в Новом Свете завершилась война, Англия обрела господство над всей территорией между побережьем и Миссисипи и даже захватила земли на севере, в Канаде. Однако поток слов из французского языка не иссякал. Слова тобогган и карибу пришли из местного языка во французский и через него в английский, как и bayou (байю, или байу – тип водоема), butte (возвышенность, холм) и crevasse (расщелина), обозначающие особенности ландшафта. Закрепились слова depot (склад), а также cents (центы) и dimes (даймы, монеты в десять центов), хранимые в cache (запас). Пришли слова из французского Нового Орлеана – praline (пралине) и gopher (гофер, гофрировка). От бретонцев унаследовали chowder (вид густой похлебки) и picayune (пикаюн) – мелкая монета, которая со временем стала обозначать любую мелочь или пустяк. Большой поток заимствований шел из испанского языка, который и по сей день является крупнейшим источником пополнения английского словарного запаса: barbecue (барбекю), chocolate (шоколад), stampede (давка, родео, паническое бегство), tornado (торнадо) и plaza (открытая стоянка, рыночная площадь, плаза, пляж).

Американский английский наращивал собственные ресурсы, хотя некоторые исследователи утверждают, что его словарный запас становится явно американским лишь несколько десятилетий спустя после принятия Декларации независимости. Однако и до этого, в течение XVII и XVIII веков, появлялись новые для английского языка слова. Они получили распространение в результате развития американской политической системы: congressional (относящийся к конгрессу, избирательный), presidential (президентский), gubernatorial (губернаторский), congressman (член конгресса), caucus (кокус, собрание сторонников или членов политической партии или политического движения), mass meeting (массовое собрание), state-house (здание парламента), land office (государственная контора, регистрирующая земельные сделки) – еще одно подтверждение того того, как английский язык, желая утвердить что-то новое, обращается за помощью к латыни. И неуклонно, шаг за шагом, новый образ жизни обретал собственный язык -и: back country (глушь), backwoodsman (провинциал, фермер-поселенец в отдаленных лесных или горных районах), log cabin (бревенчатый дом), clapboard (обшивочная доска), cold snap (внезапное похолодание), snow-plough (снегоочиститель), bob-sled (бобслей).

Из Старого Света начали прибывать носители разнообразных диалектов и говоров. В 1681 году Уильямом Пенном была основана Пенсильвания, через год – Филадельфия. Население состояло из английских квакеров, валлийцев, шотландцев, ирландцев и немцев. После 1720 года на Восточное побережье прибывали многие уроженцы Ольстера (их было около 50 000); обнаружив, что эти земли уже заняты, они отправлялись дальше на запад и юг. К 1750 году одну треть населения Пенсильвании составляли англичане, вторую – шотландцы и третью – немцы. Немцы тоже бежали от религиозного преследования, а их гибридный язык, пенсильванско-немецкий диалект (Deutsch), сохранился в наши дни в общинах амишей и меннонитов. В следующем поколении после Каллоденской битвы 1746 года, когда шотландские землевладельцы выселили арендаторов, тысячи шотландцев направились на Запад. Население пополнялось из разных регионов Британии, и развитие английского языка не прекращалось.

Помимо осознания вышеупомянутой высокой цели английский язык имел превосходство перед другими языками Великобритании благодаря численности его носителей и ощущению полноценного владения землей. Прочнее других европейских языков, в частности, французского и испанского, он утвердился на этой земле благодаря плужному лемеху. Испанцы в основном посылали в Новый Свет армии и священников и брали золото. Французы посылали охотников за шкурами и мехом и интересовались торговлей. Англичане же отправлялись сюда, чтобы обосноваться, и в конечном итоге благодаря этому факту в XVIII веке всюду от Атлантического побережья до Аппалачских гор был слышен именно язык Тиндейла и Шекспира.

По мере своего распространения английский язык ослаблял связи с языком, на котором говорили в Англии, и постепенно отделился от него. В некоторых случаях изменились значения слов. Английское shop стало американским store (лавка, магазин). В Лондоне под словом lumber подразумевали хлам, а на Восточном побережье оно по сей день означает древесину. Английское печенье, biscuit, стало американским cracker. Американский пруд, pond, мог оказаться размером не меньше английского озера, lake. Американское rock (скала, камень) могло оказаться не больше английского pebble (галька, камешек, булыжник). В Америке участок земли получил название lot, по методу жеребьевки, когда определяли, кто станет владельцем новой территории.

Новый язык развивал и собственное звучание. Коктейль из диалектов, приготовленный еще на кораблях по пути в Америку, означал, что ни одно произношение не доминировало над остальными. Сегодняшнее произношение в северо-восточной части Америки в основном однородно, являясь результатом «перегонки» диалектов. На всей территории Америки до сих пор сравнительно немного вариантов произношения по сравнению с глубоко укорененными различиями, все еще заметными в Великобритании. Отсутствие региональных особенностей произношения вызвало одобрение английских аристократов, побывавших в Америке. Лорд Гордон в 1764 году писал: «Меня весьма удивила здесь правильность речи: представители всех слоев общества говорят на английском чисто и безукоризненно, не превосходя разве что только изысканное лондонское общество». Как отметил другой приезжий, «в Америке не услышишь ужасного саффолкского нытья, йоркширского урезания звуков или ньюкаслского гортанного говора. Никто не вставляет и не пропускает [h] там, где не надо. Общеупотребительное произношение приближается к тому, что мы слышим в образованном обществе Лондона и его окрестностей».

В 1781 году шотландец Джон Уизерспун, ректор Принстонского университета, убедительно отмечал: «Простонародье в Америке по понятным причинам говорит гораздо лучше, чем в Великобритании, а именно: гораздо менее оседлые, они часто переезжают с места на место и поэтому не подвержены влиянию местного произношения или фразеологии. Диалекты в разных графствах Великобритании отличаются гораздо сильнее, чем в разных штатах Америки».

С этим согласился даже автор «Последнего из могикан» Джеймс Фенимор Купер: «Народ Соединенных Штатов Америки говорит по-английски… несравнимо лучше, чем в метрополии». Подобное мнение высказывалось неоднократно. Американцы не просто говорили на хорошем английском, но и владели языком лучше, чем англичане в Англии. Их это радовало и даже давало повод к высокомерию: мы независимы и не нуждаемся в английской опеке ни по каким вопросам.

В 1775 году на мосту через реку Конкорд в Массачусетсе прозвучал выстрел. Это был, по выражению Эмерсона, «выстрел, услышанный во всем мире»: началась Американская революция. Год спустя 13 колоний провозгласили свою независимость. Язык был готов к такому знаменательному событию: Декларация независимости являет собой превосходный классический английский, шедевр английской прозы.

When in the course of human events, it becomes necessary for one people to dissolve the political bands which have connected them with another, and to assume among the powers of the earth, the separate and equal station to which the Laws of Nature and of Nature's God entitle them, a decent respect to the opinions of mankind requires that they should declare the cause which impel them to their separation. We hold these truths to be self-evident, that all men are created equal, that they are endowed by their Creator with certain inalienable Rights, that among these are: Life, Liberty and the pursuit of Happiness.

(Когда ход событий принуждает какой-нибудь народ порвать политическую связь, соединяющую его с другим народом, и занять наравне с остальными державами независимое положение, на которое ему дают право естественные и божеские законы, то должное уважение к мнению человечества обязывает его изложить причины, побуждающие его к отделению.

Мы считаем очевидными следующие истины: все люди сотворены равными, и все они одарены своим Создателем некоторыми неотчуждаемыми правами, к числу которых принадлежат: жизнь, свобода и стремление к счастью[22].)

Говорят, что после провозглашения независимости некоторые американцы были настолько охвачены энтузиазмом, что предложили полностью отделиться от Великобритании, выбрав другой язык – французский, иврит или даже греческий. Скорее всего, это лишь вымысел. Из 4 млн человек 90 % белого населения были английского происхождения.

Однако кое-что в этом отношении великие старейшины новой страны все же предприняли: решили попытаться сделать свой язык лучшим в мире. Они не только отделятся от Англии, но и захватят при этом ее величайшее достижение. Настроены они были решительно.

В письме, датированном 1780 годом, будущий 2-й президент США Джон Адамс писал: «Английскому языку суждено стать в последующие века языком мира в большей мере, нежели латыни в прошлом или французскому в наши дни. Причина тому очевидна: рост численности американского населения и его международные связи и переписка со всеми народами, в сочетании с влиянием Англии в мире, каким бы малым или, наоборот, существенным оно ни было, приведет к всеобщему использованию языка, несмотря на все возможные препятствия, если таковые будут иметь место».

И тогда, и сейчас это может показаться похвальбой, но он оказался прав. И с удовольствием утер нос бывшим хозяевам. «Англии, – писал он, – никогда не удастся заслужить нового почета, разве что подражая время от времени американцам». А вот в этом он ошибался.

Адамс связал судьбу Америки с английским языком, подобно тому как в самой Англии это сделали Генрих V и Елизавета I. Он писал о будущем обществе, в котором никто не окажется изгоем из-за того, как он произносит слова. Простой общедоступный язык укрепит демократические идеалы Америки. Это был уже не язык короля, а язык народа. Адамс даже предпринял попытку учредить первую общественную академию для совершенствования английского языка, но предприятие не увенчалось успехом.

Освобожденные американцы были в восторге от того, что страна способна сделать (и делает) с языком, который они теперь считали своим. Ной Уэбстер писал: «Северная Америка будет населена сотней миллионов человек, говорящих на одном языке… народ, населяющий четвертую часть планеты, сможет общаться друг с другом, как дети одной семьи».

Прозорливый Уэбстер, бывший всего лишь школьным учителем, составил небольшой «Американский орфографический справочник», из-за цвета обложки известный также под названием «Синий справочник». Справочник продавался в универсальных магазинах по 14 центов; за первые сто лет было распродано 60 млн экземпляров: это самый крупный тираж в Америке, если не считать Библии. В развитии английского языка эта книга приобрела первостепенное значение.

She fed the old hen (она покормила старую курицу).

The cow was in the lot (корова паслась на лугу).

She has a new hat (у нее новая шляпка).

He sits on a tin box (он сидит на жестяной коробке).

Правописанию обучали с ранних лет в школе по книге Уэбстера. Односложные слова были простыми, а многосложные выглядели простыми, если их разбивали на части и выделяли все слоги:

A. L. – al, P. H. A. – pha, B. E. T. – bet, I. C. – ic: alphabetic (ал-фа-вит-ный).

C. E. M. – cem, E. – e, T. E. R. – ter, Y. – y: cemetery (клад-би-ще).

Это пособие все еще в употреблении, и миллионы детей в десятках тысяч школ так же нараспев повторяют слоги, и за 200 лет это изменило и определило звучание американского английского языка. Американцы произносят многосложные слова гораздо более равномерно, чем англичане. Уэбстер не был поклонником усеченных гласных английского аристократического произношения, и его упражнения, возможно, были специально разработаны в противодействие таковому. Там, где англичанин произнесет cemet'ry, у американцев cemetery, в английском звучит laborat'ry, в американском – laboratory.

У Уэбстера были и другие целевые установки: он хотел научить Америку правильно писать. Грамотное письмо стало восприниматься по всей стране нормой хорошего образования, а знаменитый американский конкурс на знание орфографии Spelling Bee стал условием языкового и социального самосовершенствования в каждом городе и поселке страны.

Такое всенародное увлечение орфографическими конкурсами как способ провести выходной вечер заслуживает уважения. Это иллюстрирует эффективность работы американцев над собой, показывает, что к своему языку они относятся бережно и серьезно, и продолжает мысль Джона Адамса о том, что правильная речь и правописание – все, что нужно американцу, чтобы многого достичь. Кроме того, это занимательно, и американцы по сей день любят такое времяпрепровождение, которое, между прочим, может привести к серьезным последствиям: на конкурсах местного значения случаются перестрелки.

Подобно большинству реформаторов, Уэбстер прибегал к «логике»: присутствие u в словах colour и honour нелогично, и от него избавились; waggon может легко обойтись без второго g; traveller отказалось от лишнего l; plough стало plow; theatre и centre превратились в theater и center; cheque стал check, masque – mask, а music, physic и logic обронили финальное k, которым наделил их английский. Большинство преобразований были уместны, однако лично я, как и некоторые мои коллеги, предпочел бы не чинить то, что и так не было сломано. Уэбстера же ни подобные опасения, ни ностальгия не могли отклонить от намеченного маршрута. Он подправил правописание, изложил принципы произношения и повел за собой большинство соотечественников.

Страна была уверена в собственном языке. В 1820 году в Палате представителей была предложена остроумная резолюция, рекомендовавшая обучать на этом языке англичан:

Whereas the House of Representatives in common with the people of America is justly proud of its admirable native tongue and regards this most expressive and energetic language as one of the best of its birthrights… Resolved, therefore, that the nobility and gentry of England be courteously invited to send their elder sons and such others as may be destined to appear as politic speakers in Church and State to America for their education… [and after due instruction he suggested that they be given] certificates of their proficiency in the English tongue.

(Принимая во внимание, что Палата представителей, равно как и народ Америки, по праву гордится достойным родным языком и считает сей в высшей степени выразительный и эффективный язык одним из лучших своих неотъемлемых прав… настоящим постановили любезно предложить дворянству Англии отправлять старших сыновей и прочих лиц, которым предстоит говорить в церкви или стать государственным оратором, в Америку для получения образования… [и по окончании надлежащего обучения рекомендовалось выдавать им] свидетельство о свободном владении английским языком.)

Что ни говори, предложение весьма характерное.

Похоже, все интеллектуалы были одержимы английским языком. Бенджамин Франклин, один из отцов-основателей, ставший в 17-летнем возрасте наборщиком в типографии, много времени уделял размышлениям об американском правописании. Чтобы совершенствовать свой стиль, он читал очерки Томаса Аддисона, опубликованные в английском журнале The Spectator («Обозреватель»). Будучи ярым поборником американского английского, Франклин тем не менее отказался от использования таких слов, как colonise и unshakable, когда философ Дэвид Юм высказался критически по поводу их применения. При этом он придерживался радикальных взглядов на язык: стремился избавить его от букв, которые считал лишними (c, w, у и j), и добавить шесть других, а также отказаться от непроизносимых букв и провести фундаментальную орфографическую реформу. В письме к своей знакомой Мери Стивенсон, начинающемся со слов Diir Frind («дарагой друк»), он представил свой проект орфографической реформы, на что Мери в том же стиле ответила: «Придвижу множыства ниудопстф, а тагжы сложнастей» (Si meni inkanviiniensis az vel az difikylties). На том дело и завершилось.

К 1820-м годам у американцев сложилось убеждение, что они не только в ответе за будущее английского языка и не только облагораживают и украшают его, но и блюдут его чистоту, сохраняя слова, от которых отказались бывшие владельцы: burly, greenhorn, deft, scant, talented, likely и им подобные. Американцы и сегодня говорят sick в значении «болеть», а не только «испытывать тошноту». Для обозначения осени они используют слово fall вместо autumn, как когда-то англичане. Американцы произносят переднее [э] в словах path и fast, тогда как в Южной Англии от такого произношения отказались уже в конце XVIII века. Они хранят старую форму gotten, в английском сменившуюся на got. Они по старинке произносят either как [eether], а англичане – [eye-ther]. Подобно Чосеру, они говорят I guess (полагаю).

Однако они придерживались некоторой осмотрительности, чтобы не зайти слишком далеко. Франклин отступился от вполне нормальных и, как показала история, долговечных слов colonise и unshakable. Когда в 1828 году Уэбстер издал свой знаменитый словарь, он, несмотря на свое презрение к исконному английскому, поспешил заявить, что в словаре содержится менее 50 новых для страны слов. Восточное побережье все еще вращалось на той же орбите, что и старая Англия.

Но на Западе все обстояло по-другому. Здесь английский язык разгулялся, вырвавшись на простор.

14. Язык Дикого Запада

На Западе американский английский избежал контроля отцов-пилигримов с Восточного побережья и их образованных, конкурентоспособных, доминирующих и лингвистически подкованных наследников и преемников, державших в руках бразды правления по всему Атлантическому побережью. Ему предстояло покорить континент и дать названия равнинам и горным цепям, пустыням и лесам, еще не тронутым его беспокойным авантюрным духом. Английский язык проявил свою неукротимость, даже когда его холили и лелеяли достопочтенные потомки мейфлауэрских колонистов и тех, кто приплыл вслед за ними.

Кто мог тогда подумать, что благоприятную возможность устремиться в Северную Америку английскому языку предоставят французы? А началось все с Луизианской покупки. В 1804 году президент Джефферсон от имени Соединенных Штатов приобрел у французов земли, именуемые в те дни Луизианой, по цене три цента за акр. Это обошлось стране примерно в $15 млн. Территория страны удвоилась. Это как нельзя более наглядно иллюстрировало главное различие между французами и англичанами в Северной Америке: первые прибыли сюда ради торговли, вторые – чтобы осесть навсегда.

Французское господство над центральной частью Америки препятствовало освоению Запада. Там были Великие равнины, бескрайние земли, дренированные Миссисипи и ее притоками, Миссури, Огайо и Теннесси. Французская территория простиралась от Нового Орлеана на юге до Скалистых гор и сегодняшней границы с Канадой на севере.

Молодым независимым Соединенным Штатам, когда они еще делали первые шаги на мировой арене, повезло с лидерами. Президент Джефферсон не только выкупил Луизиану (приобретение, достойное звания лучшей сделки всех времен), но и немедленно снарядил экспедицию в составе 45 человек во главе с капитаном Мериуэзером Льюисом и Уильямом Кларком (трудно представить себе два более английских имени). Им предстояло найти путь на Западное побережье по судоходной реке. Одной только Луизианской покупки было бы уже достаточно, чтобы Джефферсон вписался со славой в историю молодой страны, а последовавшая экспедиция стала предприятием, на которое способны, пожалуй, только лучшие политики. Для нашей истории о приключениях языка особенно важно то, что Джефферсон прозорливо убедил членов экспедиции вести ежедневные путевые заметки. Те согласились и сдержали слово, в результате чего возникло блестящее вводное описание зачастую причудливых новых миров, открытых английским языком. При этом языку пришлось в огромном количестве изобретать и заимствовать слова для описания нового опыта.

Льюис и Кларк были армейскими офицерами и имели богатый опыт выживания в приграничной территории и лесной глуши. Когда они принялись вести дневник, все мечты Джона Адамса о чистоте языка, а также назидания Уэбстера и Франклина, да и вообще вся пуританская пристойность испарились, унесенные западным ветром.

It was after dark before we finished butchering the buffaloe, and on my return to camp I trod within a few inches of a rattle snake but… fortunately escaped his bite… late this evening we passed another creek… and a very bad rappid which reached quite across the river… a female Elk and its fawn swam down through the waves which ran very high, hence the name of Elk Rappides which (we) instantly gave this place… opposite to these rappids there is a high bluff and a little above on the lard (larboard) a small cottonwood bottom in which we found sufficient timber for our fire and encampment.

(Разделывать бизона мы закончили уже затемно, а по возвращении в лагерь я чуть не наступил на гремучую змею, однако… чудом избежал укуса… Позже в тот же вечер мы прошли очередной ручей (creek)… и одолели очень опасный порог, перегородивший реку…

В разбушевавшихся волнах плыла лосиха с детенышем, так что мы тут же дали этому месту название Лосиные пороги (Elk Rappides)… Напротив них высится отвесный утес, а немного севернее по левому борту расположена небольшая Тополиная лощина, где нашлось достаточно древесины для костра и стоянки.)

По сравнению с тем ураганом, который вскоре предстояло укротить на Западе, этот текст выглядит еще вполне ручным и послушным. Тем не менее он явно свидетельствует о том, что языка Восточного побережья и тем более лондонского английского оказалось недостаточно. В Англии creek означает приливную протоку, в Америке же это понятие вбирает в себя всевозможные виды потоков. Имя прилагательное преобразовалось в существительное, и быстрый стало быстриной, вызванной порогами. Bluff (утес) – американский термин, обозначающий череду отвесных скал, обрывистый берег. Термины rattle snake (гремучая змея) и cottonwood (тополь) демонстрируют, как два английских слова могут объединить силы, оказавшись лицом к лицу с новым материалом. Elk (лось) – пример слова, привезенного из Англии, но использованного для обозначения другого животного. Buffalo (буйвол), как ни странно, уже 200 лет было английским словом, заимствованным из португальской книги о Китае. А американский буйвол – это бизон.

Уэбстер утверждал, что в его словаре нет и 50 слов, характерных для Америки, в то время как в безыскусных путевых заметках двух жителей пограничья (или фронтира, как часто называют территории, вплотную прилегавшие к границам освоенных в то время земель), Кларка и Льюиса, мы обнаруживаем сотни новых слов, которые можно отнести именно к американскому английскому.

Примечательно, что члены экспедиции и те, кто впоследствии повторил их путь, были гораздо более открыты для индейских слов. Отчасти потому, что вокруг было столько всего неназванного и неописанного, а индейские слова были всегда под рукой. Но, полагаю, отчасти и потому, что они не были охвачены стремлением победить лондонское общество на его же поле или слепить из английского классический язык по образцу латыни, придав ему имперский масштаб, чтобы превзойти Рим.

К тому же, у этих жителей фронтира было, пожалуй, более тонкое демократическое чутье по части культуры. В их дневниках впервые встречается 500 индейских слов. Не так уж и много, но все же значительно больше, чем раньше. Одни слова со временем исчезли, другие уже были упомянуты, но все же перечислим их снова среди слов, корнями уходивших в местные языки: hickory (пекан, гикори), hominy (дробленая кукуруза), maize (кукуруза, маис), moccasin (мокасин), moose (американский лось), opossum (опоссум), pecan (пекан), persimmon (хурма), squaw (скво, индианка), toboggan (тобогган), powwow (знахарь, совет, церемония) и totem (тотем), а также менее известные kinnikinnic (сбор листьев или трава для курения), pemmican (пеммикан, консервы из мяса, жира и ягод) и tamarack (американская лиственница). Среди первых 13 штатов индейские названия носят только Массачусетс и Коннектикут, но по мере удаления на Запад их становилось все больше: Дакота (на языке индейцев сиу означает союзник), Вайоминг (на языке алгонкинов – большие прерии), Юта (на языке индейцев племени навахо означает верхние или высокие земли или земля юте), Миссисипи (большая река на языке чиппева) и Кентукки (земля лугов у ирокезов).

Встречаются, конечно, в этимологии и белые пятна. Неизвестно, например, происходит ли название whippoorwill (козодой) от индейского слова или это просто английская имитация звука, издаваемого этой птицей. Название mocking bird (пересмешник) явно придумано в английском языке и намекает на привычку этой птицы подражать пению других птиц.

В этих путевых дневниках начала XIX века, иногда впервые в печати, встречаются названия и выражения, составленные путем сложения древнеанглийских слов; чаще всего односложных: black track (труднопроходимая тропа), black bear (барибал, черный медведь), blue grass (мятлик; блюграсс), box alder (клен), brown thrush (дрозд), buck-eye (каштан), bull-frog (лягушка-бык), blue jay (голубая сойка), bull snake (сосновая или гоферовая змея) и далее к концу алфавита night-hawk (североамериканский козодой, ночная птица), sage brush (полынь обыкновенная; чернобыльник), snow-shoe (снеговой башмак, снегоступ), war-party (партия войны, военный рейд) и wood duck (каролинская утка).

Некоторые встретившиеся здесь английские слова со временем обросли дополнительными значениями: braid (шнурок, коса), crab apple (дикая яблоня), dollar (доллар), fork (вилка), gang (бригада, банда), grouse (тетерев), meal (пища), mammoth (мамонт), hump (горб) и rush (спешка). Одни стали существительными, как boil (кипеть – кипение) и lick (лизать – лизание, капелька); другие – глаголами: snag (коряга – налететь на к., очищать от к.) и scalp (скальп – скальпировать).

Во время этой экспедиции английский язык захмелел от изобилия слов и после еще долго оставался на Западе в состоянии словесного опьянения. Льюис, Кларк и их команда собаку съели в именованиях: они задействовали физические свойства: Crooked Falls (водопады Грейт-Фолс, или Кривые водопады) и Diamond Island (Бриллиантовый остров); происшествия: Colt-Killed Creek (ручей Убитого Жеребенка); имена членов экспедиции: Floyd's River (река Флойда), Reuben's Creek (ручей Рубена); имена оставшихся дома прекрасных дам тоже были увековечены в рельефе: Fanny's Island (остров Фанни), Judith's Creek (ручей Юдифи); не забыли, разумеется, упомянуть и самого Джефферсона: Jefferson's River (река Джефферсона).

Это, полагаю, наглядно демонстрирует, что перед языком все равны: он может родиться где и когда угодно. Есть в этом процессе что-то удивительно безымянное: какой-нибудь сутенер может придумать столь же долговечное слово, как и поэт, уличный торговец – как государственный деятель, неотесанный фермер – как ученый, сквернослов – как латинист, простолюдин – как аристократ, неуч – как академик. Язык порождается устами независимо от класса, пола, возраста или образования: он видит нечто, что нужно сказать или закрепить в слове, и набрасывается на это. На американском Западе английский язык охотился таким образом более полувека.

Отчасти это объяснялось, видимо, тем, что освоение новых земель сопровождалось опасениями, волнениями и надеждами (а все это сильные стимуляторы), и переселенцы, намеренные оставить свой след, часто черпали силы в опоре на язык, которым надо было овладеть, чтобы стать полноправным членом нового общества. Иммигранты. Это слово было придумано в Америке. В Старом Свете люди тоже, случалось, переезжали с места на место, но в Новом это явление стало повсеместным и определяющим.

Переселенцы, как и в наши дни, приносили новые языковые ресурсы. Если отцы-основатели были в основном с юга и востока Англии, то 200 лет спустя новые американцы из Великобритании чаще прибывали из Шотландии или Ольстера, откуда их гнали стихийные бедствия, высокая арендная плата и религиозная нетерпимость. Среди шотландцев и ирландцев были те, кто, как и многие другие, отправлялись на поиски лучшей жизни в надежде устроить ее на новом месте. Утверждали, что в Америку отбыла едва ли не половина населения Ольстера.

Вновь прибывшие обнаруживали, что Восточное побережье и ближайшие к нему земли уже заняты и разделены, и тогда они продолжали путь – на Запад. Их считали отважными бойцами и советовали осваивать фронтир, не страшась никаких опасностей. Уроженцев Ольстера несправедливо считали неотесанными, и оттуда, где им не были рады, они устремлялись в дикие пустынные места и обустраивались там. Их более древнее произношение можно до сих пор услышать от фермеров Аппалачских гор и в песнях стиля кантри и вестерна.

Шотландцы и ирландцы прихватили с собой свои слова, и те становились частью американского английского. Шотландский глагол scon, означающий скользить над водой, стал schooner (шхуна). Можно до сих пор встретить отголоски старых шотландских диалектов и произношения: ingine в значении engine (двигатель), brickie (brittle, ломкий), donsie (sickly, хилый), poke (boy, мальчик) – все из XVIII века. От ирландцев язык получил speakeasy (магазин или бар, незаконно торгующий спиртными напитками), smithereens (вдребезги), shillelagh (дубинка) – слов немного, зато они повлияли на речевые навыки: shall вместо will, ag'in вместо against, ketch вместо catch, drownded вместо drowned, утверждения yes indeedy и yes sirree.

Льюис и Кларк открыли путь на Запад. Это потребовало колоссальных усилий, однако запомнились они в первую очередь не столько этим, сколько своими ежевечерними путевыми заметками: бессмертную славу снискали им описания и слова. Великие реки стали магистралями, а места, подобные Сент-Луису, именуемому воротами на Запад, стали местом стоянки десятков колесных пароходов, перевозивших, помимо прочего, грузы слов.

Французский язык взял свое вдоль по течению Миссисипи. Его присутствие проявляется в названиях: на юге – Новый Орлеан, Батон-Руж, Лафайетт, на севере – Сент-Луис, Кейп-Жирардо; и повсюду россыпь «виллей» – Белвилл, Эббивилл, Центрвиль, Пайнвилл, Джексонвилл. Shanty (лачуга), sashay (дефилировать), chute (спуск) все родом из Франции, как и одно из самых популярных на Западе мест встречи – hotel (гостиница).

Во Франции гостиницы представляли собой богатые частные дома или муниципальные здания. В Америке лучшие гостиницы стали дворцами для народа, давая сто очков вперед тавернам и постоялым дворам Англии, предоставляя удобный и безопасный приют в бурно менявшемся мире, предлагая самое лучшее любому, кто способен наскрести мелочи на более чем умеренную оплату. Само слово встречается еще в 1765 году у Смоллетта, но является наглядным примером того, как слово не только меняет свое значение, но и набирает обороты – сначала в Америке, а позднее и повсеместно – за счет целого букета других богатых и разнообразных оттенков значений: гостиницы в центре Лос-Анджелеса у Рэймонда Чандлера, гостиницы 1820-х годов у Скотта Фицджеральда, блеск и роскошь у Трумэна Капоте в середине века; места, открытые для всех, кто способен заплатить; оазис, а то и подлинный рай. В былые времена некоторые действительно называли гостиницы народными дворцами.

Многие клиенты гостиниц были предпринимателями – businessmen. В Англии XVIII века предпринимателями называли купцов, но слово это, достигнув Америки, пополнило список своих значений – от финансовых магнатов, основавших Уолл-стрит и отель «Плаза», до мелких предпринимателей, чьи коммивояжеры олицетворяли стремление к американской мечте. Позднее племя предпринимателей пополнилось администраторами и служащими (executive), маститыми и состоятельными (well heeled), «денежными мешками» (fat cat), предприимчивыми дельцами (go-getter), подпевалами (yes-man), конвейерами (assembly line) и закрытыми предприятиями, или «профсоюзными цехами» (closed shop).

Фермеры южных штатов получили прозвище rednecks (реднеки, буквально – красношеие), так как их шеи докрасна загорали от работы на полях. Бедняки перемещались на плотах (rafts), управляемых веслами (riffs), а отсюда и слово riff-raff (хотя аналогичное выражение, rif et raf, существовало и во Франции еще в 1470 году и означало «абсолютно ничего»). Путешествующих на борту более крупных судов называли highfalutin (напыщенными) из-за высоких дымовых труб, отводивших сажу и пепел подальше от пассажиров. К тому же они играли в азартные игры.

Колесные пароходы, речные суда, неторопливо плывущие по Миссисипи и другим водным артериям, перевозящие грузы и пассажиров к новым для иммигрантов землям… разве можно представить лучшее место для азартных игр? Среди пассажиров речных судов это занятие вскоре приобрело большую популярность. Некоторые даже путешествовали только ради того, чтобы играть, а бывали и такие, кто вообще не покидал судна. Английский язык пристрастился к картежной забаве.

Из карточных игр в язык вошли выражения pass the buck (передать колоду другому игроку, что впоследствии стало означать «снять с себя ответственность») и the buck stops here (фишка дальше не идет, или последняя инстанция). Словом buck (фишка) ранее обозначали нож с рукояткой из оленьего рога, который передавали по кругу тому, кто раздавал карты. Игроки внесли в словесный фонд немало прекрасных выражений. Само слово deal (раздавать), к примеру, стало основой таких выражений, как new deal (новый курс), square deal и fair deal (справедливый курс, честная сделка), raw deal (нечестная сделка), big deal (крупная сделка, важная персона). За американским карточным столом, возможно, на судне, спускающемся к Новому Орлеану, родились такие выражения, как you bet! (ясное дело!), put up or shut up! (докажи на деле или не выступай!), I'll call your bluff (заставить раскрыть карты, вывести на чистую воду). В наши дни именно благодаря тем заядлым игрокам у вас может оказаться an ace up your sleeve (туз в рукаве), так что вы put up the ante (повышаете ставку), а когда кто-то throws in his hand (пасует), вы сохраняете poker face (невозмутимое лицо). Даже если ситуация предвещает неудачу (chips are down) и игра складывается не в вашу пользу (cards are stacked against you), можно сделать непредсказуемый ход (play a wild card) и сорвать куш (scoop the jackpot).

Во время игры, естественно, пили. Выпивка щедро поделилась с английской лексикой. В первой половине XIX века в обиход вошли bar-room (бар) и saloon (кабак), за которыми вскоре последовали bar-tender (бармен, содержатель бара), set 'em up (покупать выпивку). Такие емкости, как snifter (суженный кверху бокал, рюмка), jigger (мерный стаканчик для разливания спиртных напитков) и finger (количество алкоголя «в палец» в стакане) все родом из Америки. Как, между прочим, и коктейль. Не из 20-х годов прошлого века, а из фронтира 1806 года, когда это слово обозначало смесь алкоголя, сахара, воды и горького пива. Бутлегерство, ставшее позднее бизнесом, преступлением, общественным бедствием, корнями уходит в те дни, когда плоскую бутыль с виски прятали в обуви, чтобы незаконно продать его индейцам.

Выражений, обозначавших пьяницу, была уйма: еще до Американской революции Франклин насчитал их 229! Вот некоторые из них, собранные в «поэму» в память о тех, кто был опьянен американским английским:

He's casting up his accounts (Выблевал потраченные деньги)

He's pissed in the brook (Напился так, словно ручей выхлебал)

His head is full of bees (Голова полна пчел)

He sees the bears (Видит медведей)

He's cherry merry (Покраснел, как вишня, и развеселился)

He's wamble crop'd (Набрался [собрал такой урожай], что на ногах не держится)

He's half way to Concord (На полпути в Конкорд)

He's kill'd his dog (Убил свою собаку)

He's eat a toad and a half for breakfast (Съел полторы жабы на завтрак)

He's spoke with his friend (С друзьями заболтался)

He's groatable (Всегда найдет грош на выпивку)

He's as dizzy as a goose (Качается, как гусь, идущий по земле)

He's globular (В шар превратился [того и гляди покатится])

He's loose in the hilts (Запутался в рукоятках ножей)

He's going to Jerusalem (Отправляется в Иерусалим)

He clips the King's English (Не выговаривает «королевский английский» [выше было отмечено, что одним из первых отличий американского английского языка от его прародителя было восстановление проглатываемых при произношении звуков])

He sees two moons (Видит две луны)

He's eat the cocoa nut (Ест кокосовый орех)

He's oil'd (Намаслился)

He's been among the Philistines (Попал к филистимлянам)

He's wasted his paunch (Зря потратил жратву)

He's religious (Проникся верой)

He's been too free with Sir Richard (Слишком вольно обращается с сэром Ричардом)

He's like a rat in trouble (Словно крыса, попавшая в беду)

He's double tongu'd (Язык раздвоился)

He's tramel'd (В сети запутался)

He's got the Indian vapours (Заставил индейца разболтаться)

He's out of the way (Сбился с дороги)

Было и множество других, и еще больше появилось с тех пор. За такое изобилие язык может смело провозгласить тост: «Будем здоровы!»

On the wagon (бросивший пить) – впервые зарегистрировано в XX веке. Вероятно, это связано с тем, что управлять повозкой с пьяных глаз – не очень-то хорошая идея.

Прокладка больших проезжих дорог, по которым ездили караваны фургонов, в частности Орегонской тропы и тропы Санта-Фе, обострили отношения пришельцев и коренного индейского населения. Так, например, уже упоминавшееся безобидное английское слово скальп стало глаголом, от которого волосы вставали дыбом. Появились такие словосочетания, как war-path (тропа войны), war-whoop (боевой клич), war-dance (пляска воинов перед походом) – так белый человек определял вражеские обычаи. Осталось и несколько неясностей: выражения, ранее считавшиеся переводом с индейских языков (хоу – приветствие, бледнолицый, рай для охотников и другие), могли на самом деле возникнуть в ломаном английском, на котором говорили индейцы фронтира, или в воображении писателей, таких как Фенимор Купер. Фразы вроде no can do (этого я не могу сделать) или long time no see (давно не виделись) могут показаться дословным переводом с индейского наречия, но они типичны для пиджина, а услышать их можно и на мексиканской границе. Слово brave (индейский воин) французского происхождения. Однако тот, кто ввел в обиход фразу «белый человек говорит раздвоенным языком» (то есть лживый), доподлинно описывал жизнь фронтира. Друг другу американцы заявляли перед Богом, что действуют честно, и иногда даже старались придерживаться своих слов, а вот их обещания, данные туземцам, коренным американцам, не стоили и ломаного гроша. Слово резервация приобрело поистине печальное значение.

Тем временем взору американцев открывались пейзажи немыслимого и невиданного ранее масштаба и великолепия, но они, не утратив присутствия духа, позволили своему языку наброситься на увиденное. Фронтир звенел словами громогласно, как топор, бьющий по дереву. Язык фронтира ворвался в жизнь, подобно голодной пуме, безумному гризли, свирепой дикой кошке. Если вы полагаете, что это преувеличение, то вот вам слова, приписываемые легендарному Дэви Крокетту, американцу из семьи шотландско-ирландского происхождения:

There is times that come upon us like a whirlwind and an airthquake; they are come like a catamount on the full jump! We are called upon to show our grit like a chain lightning agin a pine log, to exterminate, mollify and calumniate the foe…! Pierce the heart of the enemy as you would a feller that spit in yer face, knocked down your wife, burnt up your horses and called your dog a skunk! Cram his pesky carcase full of thundet and lightning like a stuffed sessidge and turtle him off with a old hot poker so that there won't be a piece of him left big enough to give a crow a breakfast and bit his nose off into the bargain..!

And while the Stars of Uncle Sam and the Stripes of his country wave triumphantly in the breeze, whar, whar, whar is the craven, low-lived, chicken-bred, toad-hoppin', red-mounted, bristle-headed mother's son of ye who will not raise the beacon light of triumph, storm the citadel of the aggressor and squeeze ahead for Liberty and Glory!

(Бывают времена, которые обрушиваются на нас, как смерч или землетрясение; они приближаются одним прыжком, как рысь! Мы призваны проявлять твердость характера, как молния, бьющая по сосновому бревну, истреблять, умиротворять и оговаривать противника!.. Пронзи сердце врага, как если бы имел дело с парнем, плюнувшим тебе в лицо, ударившим твою жену, спалившим твоих лошадей и назвавшим твоего пса скунсом! Начини его дрянную тушу громом и молнией, как колбасу фаршем, и опрокинь его раскаленной кочергой, чтобы от него не осталось ни кусочка даже вороне на завтрак, и в придачу откуси ему нос!..

И пока звездно-полосатый флаг дяди Сэма победоносно развевается на ветру, где, где, где найдем мы такого жалкого, трусливого, пухлогубого, стриженого маменькина сынка с цыплячьей душонкой, который не разожжет сигнальный огонь торжества, откажется штурмовать крепость и не ринется вперед во имя свободы и славы?)

Дэви Крокетт родился, как поется в песне, на вершине горы в Теннесси. Отец его был ветераном Революции. Крокетт стал «королем Дикого фронтира», легендой Запада и главным героем серии книжек. Он стал членом Конгресса, был известен своей прямотой и погиб в 1836 году, защищая крепость Аламо. Крокетт стал первым известным популяризатором манеры речи, которая, казалось, стремилась соответствовать масштабам страны. Называлась такая манера tall talk (хвастовство, бахвальство).

Задача колонистов Восточного побережья – стать хранителями усовершенствованного классического английского языка – осталась далеко позади. В цене теперь был стиль цветистый и витиеватый: shebang (вещь, дело, хижина), shindy (суматоха, веселье) и slumgullion (варево, пойло); kerbing (сильный удар), kerflop (со звуком шлепка) и kerthump (тяжело падать). Американский английский предполагал, что американцу не нужно просто поспешно уходить: он может смыться (absquatulate) или драпануть (skedaddle); лучше не просто использовать что-либо, а истощить (exfluncticate). Язык был что надо (hunky-dory), буйный (rambunctious) и изумительный (splendiferous). Трудно удержаться и не провести параллель с Кембриджем XVI века и всеми его латинизированными «чернильными терминами», многие из которых любил и сочинял сам Шекспир. Новые слова требовались не только ущельям и стремнинам, лесам и высоким горам; появлялись и новые «уличные» слова. Например, вот такие:

It's not my funeral if you fly off the handle because you have a chip on your shoulder and an axe to grind. I won't sit on the fence or dodge the issue. I won't fizzle out. I won't crack up. No two ways about it, I'll knuckle down and make the fur fly, I'll go the whole hog and knock the spots off you and you'll be a goner. You'll kick the bucket. So face the music. You're barking up the wrong tree. You won't get the drop on me. I'm in cahoots with some people with the know-how. So keep a stiff upper lip and have the horse sense to pull up stakes. OK?

(Меня не касается [не мои похороны], что ты лезешь в бутылку, потому что жаждешь подраться [у тебя заноза в плече] и навостряешь топор. Я не стану отсиживаться на заборе и делать вид, будто ничего не происходит. Я не отступлю. Я не сдамся. Другого выхода нет: я решительно возьмусь и задам жару на всю катушку, заткну тебя за пояс, и тебе крышка. Ты сыграешь в ящик. Так что расхлебывай кашу. Ты брешешь не на то дерево. Тебе не взять меня на мушку. Я вась-вась с кое-какими толковыми людьми. Так что стисни зубы, пошевели мозгами и сматывай удочки. Окей?)

Все по-американски.

Происхождение слова «окей», предположительно самого популярного слова в мире, стало в этимологии хрестоматийным примером. Накопилось бесчисленное множество всяческих теорий и гипотез, и кто только не претендует на знание авторства! В какой-то момент мне подумалось, что ответ всецело зависит от того, кто вы, поскольку за права на слово номер один в мире сражаются различные этнические, политические и академические группы.

Вот лишь несколько из заслуживающих уважения теорий, собранных Майком Тоддом. А есть еще сотни…

У индейцев племени чокто было слово okeh, означавшее «так и есть». Есть сведения, что это слово услышал в битве за Новый Орлеан в 1815 году Эндрю Джексон. Слово ему понравилось, и Джексон стал использовать его в речи. Употреблял его и Вудро Вильсон, утверждая деловые бумаги.

В Либерии есть Oke, у бирманцев – hoakeh, и оба они могли просочиться в Америку до 1840 года, когда слово уже вошло в широкое употребление.

Есть еще бостонская молодежь, которой нравилось играть со словами (точнее, издеваться над языком). Они, к примеру, сокращали It shall be done (будет сделано) до ISBD, а SP означало small potatoes (пустяки). В газете Boston Morning Post за март 1839 года OK объявили сокращением от orl korrekt – неграмотно написанного all correct (все верно). Что, между прочим, возвращает происхождение от индейцев к потомкам англичан.

В 1840 году Мартин ван Бюрен выступал кандидатом на пост президента от демократической партии и взял себе псевдоним Old Kinderhook – Старый Киндерхук (он родился в Киндерхуке). В марте того же года демократы основали в Нью-Йорке клуб под названием OK Club на основе его псевдонима.

Сто лет спустя в «Таймс» было написано, что это слово из кокни – Orl Korrec. Французы утверждали, что так французские моряки назначали американским девушкам свидания aux quais (у причала). У финнов есть слово oikea, означающее «правильно». В «Таймс» была опубликована еще одна теория, согласно которой законопроекты, проходившие через палату лордов, должны были быть одобрены лордами Онслоу и Килбракеном, и каждый подписывал документы инициалами О. К. Латинисты отмечали, что многие поколения школьных учителей оценивали экзаменационные работы, ставя на них Omnis Korecta, иногда в виде сокращения. Кораблестроители помечали древесину для наружного киля словами OK Number I (наружный киль номер такой-то). Шотландцы подчеркивали, что OK может быть адаптацией их выражения Och aye (ну ладно). Пруссы предполагали, что инициалами О. К. подписывал свои распоряжения один из их генералов, сражавшихся за американские колонии в войне за независимость. Грекам представлялось, что это древнее магическое заклинание Omega, Khi: повторенное дважды, оно якобы отгоняло блох. В американской армии бытует мнение, что во времена гражданской войны военное ведомство США приобретало припасы печенья марки «Орринс-Кендалл»; надпись OK на коробках стала впоследствии ассоциироваться с высоким качеством… и т. д. и т. п.

Дальнейшее перечисление было бы утомительным. Мудрые лингвисты теперь говорят в подобных ситуациях о совпадающих неологизмах. Окей, я с ними вполне согласен.

Два поколения спустя после открытия Луизианы американскому английскому было бесцеремонно задано другое направление. Теперь это был тот демократический язык, появление которого предвидел Адамс, хотя вряд ли он был бы в восторге от стихийной лепты, вносимой каждым встречным. Благопристойность, этикет и такт были на этом пиру не в чести.

Золотая лихорадка повлекла на Запад еще больше народу, и снова язык был наготове. Старатель, prospector, стал новым термином: он мог застолбить участок, намывать золотой песок в русле реки, мог поймать удачу или даже напасть на золотую жилу и найти бонанзу (этим словом испанцы обозначали хорошую погоду) – золотое дно. Перспективное капиталовложение отныне называлось не иначе, как «золотая жила».

И вот на сцену выходит Леви Стросс, сколотивший состояние на изготовлении практичной одежды для рудокопов. Он применял в производстве ткань geane fustian: этому английскому названию было уже 300 лет, и пришло оно, как подсказывает написание geane, от производителей ткани в Генуе. Родились «Левис» и джинсы, не стареющие уже третью сотню лет.

Однако Леви Стросса следовало бы особо отметить за то, что он дал своим изделиям столь скромное название. Это ведь было время хвастливой манеры речи tall talk и прямого откровенного разговора, как если бы слова могли творить реальность. Особую страсть к такой манере питали зазывалы, чья работа заключалась в расхваливании недвижимости, перспектив, золота, Запада, подстегивая десятки тысяч жителей обустроенных городов Востока покидать насиженные места и устремляться на поиски Эльдорадо. Однокомнатную школу могли назвать колледжем, грязную развалюху – отелем, и в духе не столько преувеличения, сколько предвосхищения поселение в одну улицу уже гордо именовали городом. И какие это были города! Здесь, на Западе, были свои Рим, Каир, Париж и даже Парадайс – Райский город. Среди крупных ныне покинутых городов можно отметить Александрию, Афины, Берлин, Калькутту, Лондон, Москву, Оксфорд и Спарту. Громкие названия носили и рудники: Бонанза, город Богатств, Золотой Холм или Драгоценный Слиток. Не был забыт и дух Дэви Крокетта: среди названий появлялись и Каньон Мертвого Мула, Ущелье Джексона, ферма Захудалая, Скудный Холм, город Во-Всю-Прыть, Варево, Одноглазый и Шарлатанский Холм. Сила и энергия черпается в речи – речи людей активных и горячих, любителей отправить кого-нибудь в нокаут (land а КО) с помощью слов.

Газеты выступали в поддержку охваченных золотой лихорадкой людей и языка и непрестанно били в барабаны. В 1859 году в газете Rocky Mountain News («Новости Скалистых гор») писали: «Вниманию наших уважаемых читателей. Теперь уже достоверно известно, что на значительном протяжении страны существуют богатые залежи золота… Желающие попытать счастья в новом Эльдорадо могут начинать с уверенностью планировать дальнейшие действия».

История американского Запада в середине XIX века развивалась стремительными темпами. Каждое десятилетие происходили не столько изменения, сколько преобразования. Очередной вихрь деятельности закрутился с появлением железной дороги, открывшей новые возможности, и развитием связанной с ней промышленности, подарившей Западу его наиболее характерный лексический слой.

У Джозефа Маккоя родилась грандиозная идея: он задумал перегонять скот к железной дороге, часто на расстояние сотен миль, откуда его перевозили на Восток, на рынки больших городов. До этого скот забивали только для местного использования. Маккой разбогател – настолько, что многочисленные подражатели пытались выдавать себя за него, а у самого Маккоя появилась привычка представляться незнакомцам не иначе как «настоящий Маккой».

И вот мы приближаемся к ковбоям. Если можно одним-единственным словом выразить типичный идеал американского мужчины (и в последующие годы мужчин во многих других странах), если есть в языке слово, которое повлияло на поведение и манеры американского мужчины и которое переняли президенты, которое беспомощно проскользнуло между правдой и вымыслом и способно вызывать в воображении образ человека мужественного, выносливого, полного решимости, неподкупного, порядочного, уважающего женщин, соблюдающего законы, но при необходимости всегда готового действовать по своим понятиям, то это слово – ковбой. Оно происходит из английского языка XVIII века и в то время означало неграмотного парнишку, присматривавшего за несколькими смирными животными. В Америке же оно стало и остается многогранным, знаковым, исполненным героизма словом, которым страна с гордостью определяет себя.

Ковбои у мексиканской границы годами подхватывали испанские слова. Они привели эти слова с собой на Север и слили прямо в углублявшийся резервуар своего языка. Из испанского пришли такие слова, как ранчо, мустанг, а также кожаные или меховые гамаши (chaps), сомбреро и пончо, которые носили ковбои. Они пользовались подпругами (cinch) для седел, арканом (lariat) и лассо (lasso). Они выкрикивали испанское Vamoose! и Pronto! (Давайте! Живо!) и больше всего боялись stampede (давка, паническое бегство табуна). Появлялись и испано-американские гибриды вроде plumb loco (совсем с ума сошел). Из испанского в язык попали вигиланты (линчеватели, члены «комитета бдительности»), родео и фиеста.

Не остались в стороне и сами американские ковбои: благодаря этим неутомимым наездникам язык пополнился такими словами и выражениями, как cow-poke (ковбой), cowhand (скотник, пастух), cow-puncher (гуртовщик, погонщик), wrangler (работник ранчо), range-rider (наездник), bronco-buster (объезжающий полудиких и диких лошадей), hot under the collar (бешеный) и bite the dust (быть поверженным в прах). Rustler было американским словом от подражательного глагола rustle (шуршать; действовать быстро, красть): ковбои приспособили его для обозначения угонщика скота. Сэмюэл Маверик был знаменит тем, что отказался клеймить скот, утверждая, что это жестоко (его критики полагали, что причина в том, что так он мог присваивать себе весь неклейменый скот). Его наследием стало слово maverick (бродяга, неклейменый теленок, диссидент).

Затем ковбои взялись за индустрию развлечений и распространили по ошарашенному миру свои словечки, образ жизни, историю и причуды. Началось все в цирковой палатке, а задумано и осуществлено настоящим ковбоем по имени Уильям Ф. Коуди, ставшим знаменитым Баффало Биллом.

Шоу Баффало Билла «Дикий Запад» имело ошеломительный успех по всей Америке и в Европе на протяжении 30 лет. В рамках шоу инсценировали театральные сражения с настоящими индейцами, нападавшими на почтовую карету задолго до того, как индейское сопротивление было окончательно подавлено. Индейцы и Баффало Билл на белом коне гоняли по арене живых бизонов в дни, когда бизонов почти полностью перебили, а индейцев согнали в резервации. Этот абсурд, тем не менее, оставался хитом сезона. Представление в Лондоне посетила сама королева Виктория, первая из британских монархов во всеуслышание признавшая Америку после Революции. Кульминацией представления служила имитация разгрома индейцами отряда генерала Кастера при Литтл-Бигхорн.

Вскоре появились ковбои поющие, метко стреляющие, бросающие лассо и джигитующие. К этой золотой жиле устремились все: художники, писатели, газетные обозреватели, а с появлением кино ковбои заскакали по кинопленке, далеко продвинувшись вглубь XX века, в умы и сердца миллионов детей, как и я, верхом на воображаемых конях, несущихся во весь опор после просмотра этих фильмов по нашим улицам, палящих из воображаемых пистолетов по воображаемым индейцам, стараясь выглядеть и звучать точь-в-точь, как бравые киношные ковбои, а взрослые выговаривали им за американский акцент и за то, что иногда о Диком Западе они знали больше, чем о собственной стране, охваченные незамысловатым эпосом американских прерий.

Это было замечательно. Это была мечта – и наша, и их, – говорившая с нами на нашем языке… Или это уже был их язык? И не было проблем, которые порядочный человек, вооруженный истиной и кольтом 45-го калибра, не был бы способен разрешить.

Но вернемся к Миссисипи, где родилось еще одно выражение: sold down the river – продан на Юг, вниз по реке. Так поступали с непокорными рабами на плантациях: продавали их другим рабовладельцам дальше по реке, где условия существования были гораздо хуже. Свой язык был и у рабов.

15. Продан на Юг

Представьте себе язык, живущий своей жизнью, исследующий новые территории, преодолевающий препятствия, несущий потери и лишаемый свободы; представьте, что язык запускается в мир, а потом живет своей жизнью, подобно воде, что начинается с родника, бежит ручейком, затем разливается рекой – подобно воде английский язык устремился в бескрайний океан. К этому этапу своей жизни, к середине XVIII века, он уже проделал путь от мелкого диалекта, отколовшегося от группы, принадлежавшей одной из ветвей индоевропейской семьи, до языка Шекспира и Библии короля Якова и пересек океан в устах и умах ревностных и целеустремленных мужчин и женщин, чтобы укорениться в новом мире. Но, пожалуй, среди всех его побед и дипломатических компромиссов мало что так отчетливо демонстрирует его возможности, как опыт взаимодействия с африканскими языками в эпоху работорговли.

Поразительно, как этот язык объединил и впитал не одну дюжину африканских языков, причем за столь короткое время, и с какой гибкостью и уступчивостью воспринял множество слов, выражений и идей столь далеких от него культур. Ведь ему удалось осуществить симбиоз с племенными языками неродственной языковой группы и даже пережить оккупацию со стороны чуждой грамматической системы. Процесс этот набирал силу на протяжении XVIII века и вылился в создание нового варианта английского языка – негритянского диалекта, который стал подпитывать своими источниками основной поток, американский английский, особенно в XX веке.

О страшной судьбе, постигшей африканских рабов, говорилось не раз, и последующие поколения будут рассказывать о них своим потомкам. Их гнали через Африку местные рабовладельцы, а западноевропейские морские державы отправляли их на кораблях по Среднему пути вдоль экватора в Новый Свет. Везли их в нечеловеческих условиях – чтобы как можно больше сэкономить на перевозке; это история невольничьих рынков, смертей, несправедливости, клеймения, эксплуатации, телесных наказаний и обесчеловечивания. Торговля была остановлена Англией – страной, вошедшей в этот бизнес в последнюю очередь и, пожалуй, более всех преуспевшей в нем, но все же вышедшей из него первой – после 1807 года, когда парламент Великобритании принял акт о запрете работорговли, а британский флот десятилетиями следил за его соблюдением.

Наперекор всему негритянский диалект к XX веку восторжествовал и по иронии судьбы лег в основу терминологии многих искусств, служащих развлечению. Сегодня английский язык по всему миру отмечен словами и выражениями, доставшимися от тех, для кого на протяжении веков слова были единственным имуществом.

Английский язык, пришедший на восточное побережье Атлантики вместе с пассажирами «Мейфлауэра» и их потомством, оказался языком, намеренным утвердиться в качестве родного языка этой земли; он гордился тем, что он английский; широко раскинувшись по языковому глобусу, он вскоре бросил вызов Лондону и объявил Новую Англию главным гарантом истинно английского языка. Менее организованные граждане, шотландцы и ирландцы, устремились на Запад, штурмуя дикий фронтир, и набирали слова отовсюду без разбору: у индейцев, у других европейцев, у первобытной природы – прежде всего в силу необходимости отразить в словах чудеса окружающего их мира. Они придумывали новые слова и обращались к елизаветинским запасам. На Юге же оказались народы, чье влияние на английский язык вряд ли вдохновило кого-нибудь даже на пустяковое пари; однако те внедрились со своим наследием в чуждый для них язык и породили смешанное наречие, привычное для них самих как язык общения, но непривычное по своему словарному запасу для английского языка. Раз уж английский оказался способен на это и смог стать инструментом даже для тех, кого пытался подавить, и при этом выйти из столкновения с таким перевесом, то, полагаю, можно по праву называть его годным к всемирному употреблению.

От половины до двух третей перевозимых в Америку чернокожих рабов прибывали в Южную Каролину, в город Чарлстон, а остров Салливана называли островом Эллис Черной Америки. Остров Эллис гордо ассоциируется со статуей Свободы и волнующей надписью, обещающей новую жизнь бедным, измученным иммигрантам со всего мира. На острове Салливана, куда тоже попадали бедные измученные массы, нет ни статуи, ни мемориала или памятника, ни величественных слов о надежде и радушном приеме. Есть лишь мемориальная доска, установленная в 1998 году.

В окрестностях Чарлстона все еще бытует местный диалект гулла. Считается, что он близок к английскому языку, на котором говорили работавшие на плантациях вынужденные мигранты из Африки. Носители гулла предположительно родом из Анголы. Африканцы прибывали через Вест-Индию или напрямую из Западной Африки, где было несколько сотен местных языков, в том числе хауса, волоф, булу, бамум, темне, ашанти и тви. На борту корабля говорящих на одном языке разделяли по разным группам: считалось, что если рабы не смогут общаться между собой в больших группах, то не смогут и организовать успешное сопротивление. Как вспоминал в 1744 году капитан Уильям Смит в своей книге «Новое путешествие в Гвинею», «когда на корабле собираются всевозможные люди, вероятность того, что они преуспеют в организации заговора, выше, чем вероятность завершения строительства Вавилонской башни».

Чтобы общаться между собой, рабы были вынуждены найти общий язык. Из двух доступных вариантов ни один не был родным. Один из них, сабир, был средиземноморским лингва-франка для многонациональных и разноязыких экипажей кораблей. Это язык на французской или испанской основе, уходящий корнями в эпоху крестовых походов. Считается, что он положил начало вест-индскому пиджину и некоторым английским словам вроде pickaninny (негритенок, детеныш, маленький; от португальского pequeno, что значит маленький) и savvy (сообразительность, толковый, смекалистый; вероятно, из испанского).

Вторым доступным языком был английский, и английский пиджин развивался с удивительной скоростью, часто еще на борту корабля, что трудно себе представить, учитывая ужасающие условия размещения рабов на кораблях Среднего пути. Но, как отметил Роберт Маккрам, «большинство африканцев владело по крайней мере тремя языками». Знание даже шести языков не было чем-то из ряда вон выходящим. «Они, – утверждал он, – относятся к числу самых одаренных лингвистов в мире». И этот «консервный» режим породил новый диалект, английский пиджин, который затем продолжил свое развитие на берегу. Пиджин – слово, произошедшее от китайского произношения слова «бизнес». Пиджин ни для кого не является родным языком: он создается для общения между людьми, не говорящими на общем языке.

Пиджин превратился в креольский язык со своей грамматикой, структурой и словарным запасом, а от него произошел гулла. На оригинальном гулла по сей день говорят примерно 250 000 человек, и сохранился он в янтаре истории так же отчетливо, как корнуолльский диалект у 800 ловцов устриц и крабов, проживающих на острове Танжер дальше к северу. Словарный запас гулла преимущественно английский, с частыми вкраплениями диалектных слов, которые, вероятно, употребляли английские моряки, особенно из Западной страны[23]. Однако, согласно данным исследований, от 3000 до 6000 слов происходит непосредственно из африканских языков, например gula (свинья), cush (хлеб), nansi (паук), bucksa (белый человек). Он богат идиоматическими выражениями, например beat on ayun – механический, буквально «бой по железу»; troot ma-aut – правдивый человек, буквально «правдивый рот»; sho ded – кладбище, буквально «определенно мертвый»; krak teet – говорить, буквально «щелкать зубами»; tebl tapper – проповедник, от английского table tapper; daydeen – рассвет; det rain – проливной дождь; pinto – гроб.

Многие слова африканского происхождения через гулла стали теперь частью нормативного английского языка. Банан происходит из языка волоф, на котором говорят в Сенегале, в вуду прослеживается слово, обозначавшее дух на языке йоруба. Среди других примеров есть названия животных: зебра, горилла, шимпанзе; смешанные термины, такие как самба, мамбо и банджо; названия продуктов питания и растений: goober (земляной орех, арахис), yam (батат, ямс) и gumbo (окра). Были переведены африканские составные слова, давшие английскому языку выражения вроде bad mouth (злой язык, очернить); считается, что термин nitty-gritty (повседневная работа, скучные подробности и т. п.) произошел от обозначения песка, скапливавшегося в трюмах невольничьих кораблей.

У гулла и афроамериканского английского есть общие грамматические особенности, отличающие их от нормативного английского. Мы можем услышать усилительный повтор прилагательного, например, clean clean вместо very clean (очень чистый); или группы глаголов (I hear tell say he knows) и don для обозначения прошедшего времени (I don killed 'em вместо I killed 'em). Или использование вспомогательного be: He talkin' означает «он сейчас говорит», а He be talkin' – «он обычно говорит». We been see означает we have seen (мы увидели), а We been see с ударением на been – нечто произошедшее некоторое время назад.

Грамматические изменения – опущение вспомогательного is, использование don't на месте нормативного does not – служили отдельным белым гражданам доказательством того, что черные не способны усвоить «их» язык. На самом же деле ситуация поразительно напоминала время, когда саксы и даны встретились лицом к лицу за границей Данелага в Англии IX века и навсегда изменили английскую грамматику. При этом рабовладельцы, полагая, что они обладали языком так же, как рабами, хватались за все, что «доказывало» более низкое положение рабов. Филологам потребовалось время, чтобы осознать и затем признать, что речь чернокожих рабов не была неумелым подражанием речи белого человека: это был самостоятельный дополнительный язык, способный со временем обогатить основной язык, что и произошло на самом деле.

Из-за тех же предубеждений долгие годы отрицалось влияние «черной речи» на язык белых южан – и это несмотря на многочисленные свидетельства того, что белые дети часто учились языку у своих чернокожих мамок и нянек. Это вновь отсылает нас в прошлое, на этот раз в XIII и XIV века, когда был замечен и вызывал беспокойство тот факт, что французские дети усваивают английский язык своих саксонских кормилиц и нянек. В 1849 году сэр Чарлз Лайель (отметивший, между прочим, что санскрит, возраст которого достигал 4000 лет, был источником многих языков, в том числе английского) посетил США и, обратив внимание на совместное обучение белых и черных детей, писал: «К сожалению, белые, в свою очередь, часто перенимают у черных ломаный английский, и сколько бы времени ни было потрачено на последующее переучивание с целью утраты грамматически неправильных конструкций, образованные люди все же сохраняют некоторые из них на всю жизнь». Часто бывает так, что дети любят местный язык или диалект, но вынуждены избавляться от него по мере продвижения в обществе, столь зависимом от тех, кого принято относить к «низшим».

Считается, что границы диалекта белых южан совпадают с границами Конфедерации, где было закреплено рабовладение, что свидетельствует о значительном влиянии на него «черной речи». Если это так, то мы видим неожиданный поворот в вопросе расизма и расового языка на рабовладельческом Юге. В Джорджии даже сейчас, в начале XXI века можно встретить слова, обязанные своим происхождением двадцати с лишним африканским языкам.

Но в целом негритянский диалект не оказывал значительного влияния на речь белых граждан до великой миграции XIX века в такие северные промышленные города, как Чикаго. Английский язык никогда не проявлял особого уважениям к границам, как и не обращал заранее особого внимания на любые попытки контролировать его. Афроамериканская культура вывела свой диалект на основную арену преимущественно через песни и музыку конца XIX и начала XX веков.

Но сначала, чтобы расчистить им путь, пришли сказки и истории. Нам известны негритянские поэты начала XVIII века, такие как Джордж Мозес Хортон, однако первый значительный след в фольклористике оставили «Сказки дядюшки Римуса» и их популярный персонаж Братец Кролик. Дядюшкой Римусом был белый американец, «невысокого роста, рыжий и в веснушках», по имени Джоэль Чендлер Харрис. Однако, по утверждению Марка Твена, Харрис был единственным в стране мастером слова, работавшим с «негритянским диалектом» (был, правда, еще и Чарльз К. Джонс-младший, писавший похожие истории, но его слава оказалась недолговечной). Сам Харрис писал об «удивительно поэтичном воображении этого негра», говорил о «забавном и непритязательном юморе, являвшемся наиболее характерной его особенностью». На мой взгляд, важно не то, что Харрис был белым. Важно то, что он был собирателем историй на «говоре», как он его называл, плантаций южных штатов. Кто знает, был ли Гомер греком? Его истории рассказывают нам о греках.

Истории, собранные Харрисом в «Сказках дядюшки Римуса», высоко ценились поколениями афроамериканцев. Удивительно, что среди жестокости, бесчеловечности и ужаса родились истории, полные остроумия, юмора и светлого вымысла. Многие из них – прямые потомки историй о животных-трикстерах, характерных для африканского фольклора. Это величайший пример того, как человечество с помощью языка поднимается над критическими обстоятельствами. Самым знаменитым из этих трикстеров, наперекор всему сохранившим свободу, был бессмертный Братец Кролик, и с его появлением английский язык в очередной раз обогатился. Основа этого языка составлена из английских диалектов; наблюдается влияние на орфографию африканской речи и фонетической письменности тех, чья собственная речь уходила корнями в другие источники: for произносилось в другой языковой группе как [fuh], them как [dem], как и в диалектах Англии в наши дни. Вот одна из сказок о Братце Кролике, рассказанная Чарльзом К. Джонсом-младшим:

Buh Wolf and Buh Rabbit, dem bin nabur. De dry drout come. Ebry ting stew up. Water scace. Buh Wolf dig one spring fuh git water. Buh Rabbit, him too lazy an too schemy fuh wuk fuh isself. Eh pen pon lib off tarruh people. Ebry day, wen Buh Wolf yent du watch um, eh slip to Buh Wolf spring, an eh fill him calabash long water an cah um to eh house fuh cook long and fuh drink. Buh Wolf see Buh Rabbit track, but eh couldn't ketch um duh tief de water.

One day eh meet Buh Rabbit in de big road, an ax um how eh mek out fuh water. Buh Rabbit say him no casion fuh hunt water: him lib off de jew on de grass. Buh Wolf quire: ‚Enty you blan tek water outer my spring? 'Buh Rabbit say: ‚Me yent. 'Buh Wolf say: ‚You yis, enty me see you track? 'Buh Rabbit mek answer: ‚Yent me gwine to you spring. Mus be some udder rabbit. Me nebber been nigh you spring. Me dunno way you spring day. 'Buh Wolf no question um no more; but eh know say eh bin Buh Rabbit fuh true, an eh fix plan fuh ketch um.

(Братец Волк и Братец Кролик были соседями. Однажды пришла засуха. Все пересохло, воды не хватало. Братец Волк выкопал источник воды. Братцу Кролику было лень работать самому. Он жил за счет других. Каждый день, пока Братец Волк не видел, он украдкой приходил к источнику Братца Волка, набирал полный калабаш воды и нес домой – для еды и питья. Братец Волк видел следы Братца Кролика, но не мог уличить его в краже воды.

Однажды он встретил Братца Кролика на дороге и спросил, как тот добывает себе воду. Братец Кролик сказал, что ему не нужно искать воду: он питается росой с травы. Братец Волк спрашивает: «А ты не таскаешь воду из моего источника?» Братец Кролик говорит: «Я? Нет». Братец Волк говорит: «Ты, ты. Разве я не видел твоих следов?» Братец Кролик в ответ: «Это не я ходил к твоему источнику. Должно быть, это какой-то другой кролик. Я никада даже близко не подходил к твоему источнику. Я ваще не знаю к нему дороги». Братец Волк ничего больше не спросил, но он знал, что это точно был Братец Кролик, и придумал, как подловить его.)

Стоит сделать одно не вполне приятное отступление, чтобы напомнить о сложностях, с которыми пришлось столкнуться этому образцу литературы: порка, рабское положение и быстро, но прочно укоренившееся мнение, что черный значит второсортный, что негры (от латинского nigrum, черный), или ниггеры (из латыни через французское negre), не озарены светом цивилизации. Даже Байрон, борец за свободу, писал: «и остальной мир – негры и прочие». Другой знаменитый литератор, Даниель Дефо, за сто лет до этого отправил своего Робинзона на необитаемый остров. Когда появился туземец Пятница, первым словом, которому обучил его белый владелец острова, было master (хозяин). И хотя Вордсворт в 1805 году хвалил Туссена-Лувертюра, а два года спустя Уилберфорс продвинул свою реформу в английском парламенте, есть немало свидетельств тому, сколь живучи предрассудки. Ответом на это сначала послужило остроумие, а позднее – тексты музыкальных произведений, увлекших за собой молодежь всего мира независимо от национальности; это оказалось одним из самых непредсказуемых пактов, когда-либо заключавшихся между народом и иностранным, к тому же господствующим языком.

Подобным же образом завозимые в Америку африканцы использовали в своих интересах Библию. Так они стали частью давней традиции. В XIV веке Джон Болл воспользовался Библией для критики монарха и католической иерархии. Уиклиф и Тиндейл использовали английский язык для борьбы с исключающим неповиновение латинским языком в качестве языка Бога. Во время гражданских войн XVII века антироялисты с помощью Библии отстаивали нивелирование политической власти, антимонархизм и даже эгалитаризм. Отцы-основатели направлялись к новой земле и к новому государственному устройству, ведомые своим толкованием Библии. Для африканцев, захваченных в плен и отправленных за море в Америку, английская Библия была наполнена надеждами на мир и обещаниями свободы.

Это наиболее отчетливо выражено в духовных песнопениях – спиричуэлс. Когда чернокожие рабы пели об Иисусе, они пели не только о долгожданном ином мире, но и о мире, в котором они жили, и о надежде сбежать на Север и обрести свободу.

Steal away, steal away, steal away to Jesus

Steal away, steal away home

I ain't got long to stay here.

My Lord, He calls me

He calls me by the thunder

The trumpet sounds within-a my soul

I ain't got long to stay here.

Green trees are bending

Po' sinner stands a-trembling

The trumpet sounds within-a my soul

I ain't got long to stay here.

(Ускользну к Иисусу, ускользну домой, мне недолго осталось ждать. Мой Господь зовет меня, зовет громом. В моей душе раздаются звуки трубы, мне недолго осталось ждать. Зеленые деревья клонятся, грешник трепещет. В моей душе раздаются звуки трубы, мне недолго осталось ждать.)

Oh, tell me how did you feel when you

Come out the wilderness

Come out the wilderness

Come out the wilderness.

How did you feel when you

Come out the wilderness,

Oh, praise the Lord.

Oh, did you feel like fighting when you

Come out the wilderness…

Oh, will you walk the line when you…

Oh, will you go to jail when you…

Oh, will you fight for freedom when you…

(О, скажи, что ты чувствовал, когда вышел из пустыни? О, слава Богу. Хотелось ли тебе сражаться, когда ты вышел из пустыни? Будешь ли ты подчиняться правилам, когда выйдешь из пустыни? Отправишься ли ты в тюрьму, когда выйдешь из пустыни? Будешь ли ты сражаться за свободу, когда выйдешь из пустыни?)

Библия на английском языке вновь стала книгой свободы.

Начавшейся 12 апреля 1861 года гражданской войне суждено было изменить ситуацию, и со временем изменения наступили, хотя многие полагают, что путь этот пройден еще не до конца. Четыре года спустя войска Конфедерации покинули Чарлстон, а армия Союза беспрепятственно вошла в город; впереди шел 55-й Массачусетский полк – полк чернокожих добровольцев: они распахивали невольничьи бараки и расписывали стены аболиционистскими лозунгами.

Гражданская война дала нам выражение hold the fort (держать оборону); on the grapevine (по слухам, подслушать) пришло из южных штатов, где телеграфные провода были протянуты на деревьях и так закручивались, что напоминали виноградную лозу. Был еще ничем не примечательный генерал армии Союза Эмброуз Эверетт Бернсайд, установивший моду на бакенбарды – сначала их называли burnsides, а со временем устоялось написание sideburns, и всего несколько десятилетий назад трудно было бы найти портрет модного юноши, не имевшего бакенбард.

После гражданской войны 4 млн рабов были освобождены и обрели полное гражданство и право голоса. Однако Юг не сдавался и ввел сегрегационные законы об ограничении прав негров – джимкроуизм. Сформированный после гражданской войны ку-клукс-клан взял свое название из греческого языка, где κύκλος означает круг, колесо. Они дали английскому языку слово бульдозер, изначально в написании bull-dose означавшее порцию, которой хватило бы быку. Речь шла о бичевании, часто смертельном, которым наказывали негров. Частью словарного запаса южан стало и слово uppity (спесивый, наглый), характеризующее негра, не знающего свое место. Прошло еще несколько поколений, прежде чем «черные» и «белые» слова начали свободно сочетаться, и немало лет прошло с начала XX века, прежде чем слова негритянского диалекта заняли свое место в словарях. Задолго до этого они наполнили улицы, клубы, речь молодежи и – через индустрию развлечений – широкий мир английского языка.

В 80-х и 90-х годах XIX века на Юге ввели раздельное обучение, и новые законы вынудили многих чернокожих граждан переселяться в промышленные города Севера.

На том можно было бы и завершить эту главу, если бы не первый американский литературный гений по имени Сэмюэль Ленгхорн Клеменс, взявший себе псевдонимом выражение, которое выкрикивали матросы на Миссисипи: Марк Твен – «Отметка два фута!» (до дна).

Он был речным лоцманом, но гражданская война заставила его сменить занятие. Он добывал серебро в шахтах Невады и золото в Калифорнии, работал репортером в газете в Сан-Франциско, корреспондентом на Сэндвичевых островах (теперь это Гавайи), в Европе и на Востоке; выступал с лекциями, а в конце концов стал писателем. Ближе к концу жизни он признавался: «Я был писателем 20 лет и ослом 55». На своем пути он всюду подбирал слова: heap (на индейском английском означающее «очень много»), у старателей и шахтеров – strike it rich (напасть на золотую жилу) и you bet (точно, будьте уверены); из сленга – dead broke (разорившийся в пух и прах), take it easy (не принимайте близко к сердцу), get even (свести счеты), gilt edged (лучшего качества; с золотым обрезом) и close call (минимальное преимущество или перевес, на волосок, опасное положение). В предисловии к «Приключениям Гекльберри Финна» он перечисляет использованные в книге диалекты: «негритянский диалект штата Миссури, самая резкая форма захолустного диалекта Пайк-Каунти, а также четыре несколько смягченных разновидности этого последнего». Все они образуют нечто новое вместе с новым английским языком, по-прежнему основываясь на древнеанглийском и отходя от латыни и французского.

Нам уже знаком писатель, чья жизнь и языковой охват напоминают о Твене: это Чосер, человек, повидавший мир и познавший труд, получив опыт, казалось бы, совершенно не подходящий для современного литератора. Подобно Чосеру Марк Твен стоял у истоков нового языка: Чосер опирался на среднеанглийский язык Лондона, а Твен – на южный американский. Ключевым для нашего рассказа стало то, что язык Твена был прочно связан с негритянским английским. «Приключения Гекльберри Финна» были написаны в 1885 году и с тех пор (подобно «Кентерберийским рассказам») постоянно переиздаются.

Марк Твен отмечал, что «южане говорят, будто поют». Вот, например, как Гек Финн описывает жизнь на реке:

It's lovely to live on a raft. We had the sky up there, all speckled with stars, and we used to lay on our backs and look up at them, and discuss whether they was made or only just happened – Jim he allowed they was made, but I allowed they happened: I judged it would have took too long to make so many. Jim said the moon could a laid them; well that looked kind of reasonable, so I didn't say nothing against it because I've seen a frog lay most as many, so of course it could be done. We used to watch the stars that fell, too, and see them streak down. Jim allowed they'd got spoiled and was hove out of the nest.

(Хорошо нам жилось на плоту! Бывало, все небо над головой усеяно звездами, и мы лежим на спине, глядим на них и спорим: что они – сотворены или сами собой народились? Джим думал, что сотворены; а я – что сами народились: уж очень много понадобилось бы времени, чтобы наделать столько звезд. Джим сказал, может, их луна мечет, как лягушка икру; что ж, это было похоже на правду, я и спорить с ним не стал; я видал, сколько у лягушки бывает икры, так что, разумеется, это вещь возможная. Мы следили и за падучими звездами, как они чертят небо и летят вниз. Джим думал, что это те звезды, которые испортились и выкинуты из гнезда[24].)

Это один из наиболее спокойных эпизодов, однако даже здесь мы далеки от умеренного и серьезного библейского английского языка отцов-пилигримов. Эта речь и звучит иначе, и отличается по характеру. Это язык торговцев и зазывал, плутов, вралей и жуликов, но вместе с тем и простодушных мечтателей. А еще это слова и звуки негритянского английского, вошедшего в классику литературы – в словах Гека и Джима, который не на шутку боится, что его могут продать на Юг, вниз по реке.

Правящие круги Восточного побережья эта книга не порадовала. В Конкорде, колыбели Американской Революции, высококультурные члены библиотечной комиссии за диалектные слова наложили запрет на «Приключения Гекльберри Финна». Они сочли книгу «макулатурой, грубой, вульгарной и безвкусной; пригодной для рабов, а не для образованных и уважаемых членов общества». Не так уж много прошло времени, прежде чем английский язык в Америке оказался в центре конфликтов между штатами, между классами, происхождением, людьми… совсем как когда-то на исторической родине. Но сам язык просто продолжал нести свои волны, подобно Отцу Рек (Ole Man River), то есть великой Миссисипи.

На заходе солнца над Миссисипи Гекльберри Финн ставит точку в конце этой невероятной колонизации континента тем, что некогда было изолированным второстепенным диалектом:

…there ain't nothing more to write about, and I am rotten glad of it, because if I'd a knowed what a trouble it was to make a book, I wouldn't a tackled it and ain't agoing to no more. But I reckon I got to light out for the Territory ahead of the rest, because Aunt Sally she's going to adopt me and sivilize me and I can't stand it. I been there before.

(…А больше писать не о чем, и я этому очень рад, потому что если бы я раньше знал, какая это канитель – писать книжку, то нипочем бы не взялся, и больше уж я писать никогда ничего не буду. Я, должно быть, удеру на индейскую территорию раньше Тома с Джимом, потому что тетя Салли собирается меня усыновить и воспитывать, а мне этого не стерпеть. Я уж пробовал.)

16. Освоение языка

На Востоке Америки английский язык наполнил мощью жилы Декларации независимости как невиданного доселе выражения волеизъявления народа, призванного стать классическим образцом для новой страны, впоследствии превратившейся в могущественную империю. Дальше к Западу язык неукротимо прокладывал себе путь через величественные пейзажи и приключения, через сражения и объединения с различными британскими диалектами, через новые воззрения и сложнейшие индейские языки. На юге он стал основой нового языка, соединившего в себе десятки африканских наречий. По сравнению с таким разнообразием язык в штаб-квартире – в самой Англии – мог показаться укрощенным и одомашненным. Но это означало бы недооценить пристрастие англичан к идеям и мелодраме интеллектуальной полемики. В сражение ввязались не только «истинные» англичане, но и не менее «истинные» ирландцы и шотландцы: это было сражение за право собственности на слова, как на бумаге, так и на устах.

Вообще говоря, с распространением Просвещения в избранных, возвышенных, но существенных областях жизни росли и крепли идеи порядка, рационализма и власти. Гражданская война середины XVII века потрясла британское общество, и для многих такие слова, как commonwealth (содружество), restoration (реставрация), revolution (революция) и iconoclast (иконоборец, бунтарь), были шрамами того времени, возвращения которого они не желали допустить. Колесо страны повернулось, а вместе с ним развернулся и английский язык. Он обратился к натурфилософии (естественным наукам), ранее находившейся в ведении латыни, и великий Исаак Ньютон, ранее для написания «Начал» избравший латынь, в 1704 году писал «Оптику» уже на английском языке. Люди, определявшие ход развития языка, стремились внести порядок, стабильность, ясность и даже устойчивость в явление, многим казавшееся сверхмогущественным.

Однако начнем с отступления, наглядно, на мой взгляд, иллюстрирующего, насколько глубоко в умы филологов и мыслителей того времени проникла идея о языке как ключе к всеобщему пониманию. В XVII веке участились попытки обнаружить праязык, существовавший до описанного в Книге Бытия Вавилонского столпотворения, когда все говорили на одном языке. Предполагалось, что на этом «языке Адама» говорили в Эдеме и что его чистота и совершенство озаряли все предметы и мысли. Люди верили, что с помощью изучения древнееврейского языка или какими-либо иными способами можно заново открыть язык, утраченный в результате грехопадения Адама и Евы и последующего смешения языков при столпотворении. Следует отметить, что поиск этот велся параллельно с не менее серьезным исследованием глубоких тайн материи в рамках алхимии, занимавшем такие светлые умы, как ум Ньютона. Во второй половине XVII века Королевское научное общество поручило одному из своих членов, Джону Уилкинсу, создание универсального языка. Это задание рассматривалось как чрезвычайно важное.

В 1668 году Уилкинс утверждал в «Опыте о подлинной символике и философском языке», что, поскольку разум каждого человека и восприятие окружающего мира устроены одинаково, нет никаких причин сомневаться в возможности существования универсального языка. Такой язык мог бы не только как никогда прежде упростить процесс международного сотрудничества на всех уровнях, но и «стать кратчайшим и простейшим способом приобретения истинных знаний, когда-либо данным миру».

Решение Уилкинса было довольно сложным, а в основе его лежали символы. Об одном из символов, «обозначавших род пространства», он писал: «острый угол вверху слева обозначает первый отличительный признак, Время. Другой элемент обозначает девятую разновидность в рамках этого отличительного признака, Вечность. Петля на конце этого элемента обозначает слово, которое надлежит использовать как наречие. Таким образом, смысл его должен быть таким же, как в выражении "во веки веков"»[25]. «Во веки веков» в такой символьной форме не прижилось, и система не получила общественного признания, несмотря на рекомендации Джона Локка, на благоприятный отзыв Ньютона, на признание Эразмом Дарвиным и антропологом лордом Монбоддо и даже, позднее, на высокую оценку, данную в «Тезаурусе» Роже. Сохранился только один пример использования этой системы – в двух натужных письмах друзей Уилкинса, также состоявших в Королевском обществе. Уилкинс, став епископом, разработал анализ алфавита и фонетики; его труды пользовались уважением не одного поколения ученых последующих времен, а недавно были заново открыты исследователями символической логики и семантики. Однако в качестве языка для письменности эта система оказалась несостоятельной, несмотря на блестящую попытку достичь универсальности.

Тем не менее не только поэтам, драматургам и добросовестным переводчикам, но и всем желающим покорить мир знаний стало ясно, какими широкими возможностями обладает язык как ключ к лучшему и более основательному пониманию жизни. Столетие спустя француз Лавуазье успешно применил искусственный язык, который с тех пор используется как система обозначений в химии.

В 1690 году Джон Локк в наиболее значительном своем труде «Опыт о человеческом разумении» поддержал идею о том, что ясность языка принесет человечеству колоссальную выгоду. «И я хотел бы здесь, чтобы рассмотрели и внимательно исследовали, – писал он, – не являются ли споры в мире по большей части спорами лишь о словах и их значении, и не прекратились ли бы они сами собой и не исчезли ли бы немедленно, если бы употребляемые в них термины были определены и их значение сведено (как это должно быть везде, где они что-нибудь обозначают) к определенным совокупностям простых идей, которые они обозначают или должны обозначать»[26].

Это яркий пример рационального идеализма. Неужели Локк, человек великого ума, действительно полагал, что споры прекратятся сами собой, если язык привести к ясности, а аргументы упростить до предела? Очевидно, он искренне в это верил. На мой взгляд, в основе того, что представляется чистым разумом, лежит лишь слепая вера. Ведь оглядываясь назад и вспоминая гражданские войны XVII века (как делали многие поколения после него), ему пришлось бы отречься от моря человеческих обид и претензий, борьбы за власть, религиозных разногласий, подавленных вспышек гнева в местном и государственном масштабе и примитивных идеологий – ради веры в то, что словесная фильтрация, пусть даже самая мощная, способна положить конец такой нестабильности. Есть, конечно, что-то притягательное в том, что такие выдающиеся личности, как Локк, верили во власть языка, в необходимость привести язык к господству во всех сферах и в то, что все образуется, как только язык станет «чистым» и упорядоченным.

Тем временем всеобщая уверенность в статусе английского языка продолжала укрепляться. Печатные машины больше не подлежали лицензированию и стремительно распространялись по Великобритании; в Лондоне появилась и приобрела известность улица Граб-стрит с ее газетами и кофейнями, а члены наиболее влиятельного интеллектуального учреждения (того самого, которое дало поручение Джону Уилкинсу) активно утверждали, что английскую прозу натурфилософов (слово scientist, ученый, появилось только в XIX веке) следует лишить украшений и экспрессивности. Писатель должен «выражать ощущение собственной погрешимости… он не делает выводов без готовности изменить свое мнение при наличии доказательств обратного… он бесстрастно излагает свои соображения». Древнее искусство убеждения, риторику, теперь следовало оставить в стороне; в новом просвещенном мире слова должны были выражать беспристрастную истину. Все должно было стремиться к ясности и точности часового механизма; это знаменитое ньютоновское представление того времени: солнечная система как часовой механизм, контролируемый, согласно Ньютону, Богом – Великим Часовщиком.

В 1652 году в Англии открылась первая кофейня. В 1688 году появилась кофейня Ллойда, Lloyd's Coffee House, ставшая впоследствии на какое-то время крупнейшей в мире страховой компанией. Кофейни стали называть «университетами за пенни»: столько стоил вход и чашка кофе, а ради отдельных привилегий можно было бросить монетку в особый сосуд и тем самым «обеспечить быстрое обслуживание» (To Insure Prompt Service – выражение, давшее жизнь акрониму tips, чаевые). Жизнь на Граб-стрит сосредотачивалась вокруг кофеен и имела потребность в писателях, вскоре получивших прозвище hacks – наемные писаки. Слово это изначально означало «человека, нанятого в качестве поденщика», распространяясь также и на наем лошадей, а затем и «человека, выполняющего тяжелую работу» – «рабочую лошадь». В 1749 году зарегистрировано значение «пишущий по найму на любые темы», «используемый на нудной работе» (hackneyed, современное значение которого – избитое выражение, клише), trite (банальный, стертый, избитый). Жажда эссе, отзывов, стихов, беллетристики и неприличных книжек казалась неутолимой, а термин hack в те дни не считался престижным, хотя сегодня можно услышать мнение, что так зарождалась журналистика. Как писал Генри Филдинг, «несчастлива судьба живущего своим умом и вынужденного зарабатывать на хлеб писаниной по найму»:

How unhappy's the fate

To live by one's pate

And be forced to write hackney for bread.

(Жалок человек такой,

Что работает башкой

И за деньги пишет для господ![27])

Филдинг относится к числу лучших английских писателей (наряду с Сэмюелом Джонсоном и Голдсмитом), отработавших некоторое время поденщиками на Граб-стрит. Представление о профессиональном писателе приобретало все большую популярность, появились сотни подающих надежды авторов, но большинство вскоре оказалось на мели, как, например, Сэмюэл Бойс, который писал, завернувшись в одеяло и просунув руки через отверстия… или Ричард Сэвидж, взявший псевдоним Искариот Хакни, который рассказывал, как писал для Эдмунда Керлла, печально известного мошенника и издателя порнографической литературы, «всяческие непристойности под [вымышленными] именами Попа и Свифта, Джона Гея и Аддисона»: «Я адаптировал истории и описания путешествий, якобы написанные французами, и виртуозно находил новые названия для старых книг». Керлла присудили к позорному столбу за публикацию «Мемуаров Джона Кера из Керсланда», но его было не остановить. Как и прессу. Английский язык выносили на только что отпечатанных страницах газет на улицы, где его жадно поглощали новые читатели, восторгавшиеся тем, что их язык проникал теперь во все не запрещенные законом закоулки жизни.

Но наряду с этим радостным энтузиазмом, возможно, даже как его следствие, существовала и глубокая обеспокоенность состоянием языка, и выражала ее не горстка кумушек и сплетников, а те, кто привык к языку выразительному и утонченному.

Здесь важно вновь упомянуть Чосера. Поэты и писатели снимали шляпу перед его талантом, но горькая правда заключалась в том, что читать его было непросто (в последние десятилетия, что примечательно, в результате организованного изучения языков прошлого и повышенного интереса к диалектам понимать Чосера стало проще), а такие явления, как великий сдвиг гласных, лишили его стих певучести. Выдающиеся писатели опасались, что вскоре Чосер будет потерян для будущих поколений. А если под угрозой было даже творчество Чосера, то на что могли надеяться они сами? Александр Поп в трактате «Опыт о критике» писал: «Язык отцов для нас уж устарел, И Драйдена ждет Чосера удел»[28]. Писатели убеждены: предотвратить такой исход можно, лишь самостоятельно предприняв меры по устранению искажения языка. Проблема искажений и нарушений в языке поднималась снова и снова на протяжении последующих двух с половиной столетий. В 1824 году это было явно выражено в труде неизвестного автора «О диалекте Craven», написанного в поисках чистоты в стране и в прошлом: «У жителей этого района, укрытых родными горами и занятых преимущественно сельским хозяйством, не было возможности искажать чистоту своего языка чужеземными идиомами. Но, к великому сожалению, с появлением торговых отношений и, как следствие, более интенсивным общением с внешним миром уникальность языка в недавнее время была нарушена».

В конце XVI века английский язык форменным образом грабил мир, добывая слова, сам штамповал новые, торговал ими, вводил их в моду, щедро вливал слово за словом в свою сокровищницу, что отнюдь не соответствовало тому пути, на который стремились направить его перечисленные выше мыслители. Они желали исправить язык, но их уверенность в возможности такого деяния – даже у тех, кто находился в средоточии типографского бума – постепенно угасала. Ранее Шекспир писал в сонете, что написанное (по крайне мере написанное им) проживет вечно:

Nor shall Death brag thou wander'st in his shade,

When in eternal lines to time thou grow'st;

So long as men can breathe, or eyes can see,

So long lives this, and this gives life to thee.

(И смертная тебя не скроет тень –

Ты будешь вечно жить в строках поэта.

Среди живых ты будешь до тех пор,

Доколе дышит грудь и видит взор[29].)

Эдмунд Уоллер еще в 1645 году в стихотворении «Об английской поэзии» готовил почву для значимой перемены умонастроения:

But who can hope his lines should long

Last in a daily changing tongue?

(Но кто из нас от разоренья

Убережет свои творенья,

Коль неокрепший наш язык

Изменчив, как природы лик?)

В продолжение он оглашает идею, которой предстояло стать планом сражения для нового литературного мира:

Poets that lasting marble seek

Must carve in Latin or in Greek:

We write in sand, our language grows

And like the tide, our work o'erflows.

(Как мрамор Греции и Рима,

Стоят их строфы нерушимо,

А наши строчки смоет вмиг

Растущий, как волна, язык[30].)

В начале следующего, XVIII века Джонатан Свифт вторит сетованиям Уоллера и подтверждает его опасения: «Как же человек со способностями в области истории, сравнимыми с лучшими образцами древних, сможет горячо и энергично взяться за такой труд, если знает, что его будут читать с удовольствием всего несколько лет, а через эпоху-другую едва поймут без переводчика?»

Забудем о том, что в XXI век Свифт въехал без посторонней помощи, да и о том, что у большинства пишущих и без того мало шансов, что их вообще станут читать в будущем. Сетования Свифта (при его несомненном таланте) были обоснованны: он говорил о необходимости языка, который будет понятен потомкам.

Свифт развернул кампанию и первым делом обрушился на своих противников, главным из которых считал британскую аристократию, своим варварским отношением к языку подававшую далеко не лучший пример. Он разнес ее первым же залпом – в письме в журнал «Тэтлер», датированном 1710 годом. Автор утверждал, что получил это письмо:

Sir, I cou'dn't get the things you sent for all about Town. – I thot to ha' come down myself, and then I'd ha' brout'um; but I han't don't and I believe I can't do't, that's pozz. – Tom begins to g'imself airs because he's going with the plenipo's. – 'Tis said the French King will bamboozl' us agen which causes many speculations. The Jacks and others of that kidney are very uppish and alert upon't as you may see by their phizz's…

(Сэр, я во всем городе не смог достать то, что вы заказали. Я думал отправиться сам, и тогда бы я достал все необходимое; но я не сделал этого и полагаю, что наверняка не смогу. Том заважничал, потому что связан с уполномоченными. Говорят, французский король опять нас надует, и это широко обсуждается и наводит на размышления. Джеки[31] и прочие настроенные таким же образом держатся нахально и настороженно, как видно по их физиономиям…)

Примечательно, что Марк Твен по ту сторону Атлантики принимал и чтил даже менее «правильные» диалекты, а в Лондоне автор «Гулливера» стремился искоренить их. Больше всего Свифта беспокоили нововведения последних 20 лет. Он питал отвращение к сокращенным словам: rep вместо reputation, pos вместо positive, mob, penult и другие (увлечение сокращениями, как оказалось, не было временным явлением: стоит хотя бы вспомнить сегодняшние phone, bus, taxi, ad – телефон, автобус, такси и реклама). Ему не нравилось, когда глотали последний гласный звук в глаголах (drudg'd, disturb'd, rebuk'd, fledg'd), «когда, опуская гласную для экономии слогов, мы образуем звук столь резкий и раздражающий и столь сложный для произношения, что я часто удивляюсь, как такое вообще может получиться». Он не выносил модных словечек (sham, banter, bubble, bully, cutting, shuffling и palming) в речи хулиганов из среды лондонской золотой молодежи – «мохоков».

В начале XVIII века на улицах Лондона бесчинствовали представители двух группировок – «мохоки» (mohocks, хулиганы «из общества», пользовавшиеся соответствующим высокопарным жаргоном) и «задиры» (bullies, обычные хулиганы с низкопробным жаргоном). И те и другие развлекались, скатывая людей в бочках с крутой горки и опрокидывая экипажи в мусорные кучи. Говорили, что они были вооружены ножами и бритвами и «пугали наших дев и женщин». Как это часто бывает, причиной неприязни и отвращения к их языку были не только их слова, но и их действия. Таким образом, аристократия, вернее, ее отпрыски-«мохоки», не годилась для борьбы за чистоту языка.

Кто-то из аристократических кругов (может, даже какой-нибудь «мохок») в конце XVII века пустил в ход слово bloody (кровавый; в современном значении – крайне, очень, чертовски) как эмфазу, и его тотчас же подхватили низшие сословия. Шекспир использовал это слово описательно: What bloody man is that? («Кто этот окровавленный боец?»), но оно вскоре стало «ужасным». Выражения вроде bloody drunk (и для сравнения drunk as a blood и drunk as a lord, буквально «пьяный как лорд», то есть так напиться может лишь богач), похоже, перевели слово в разряд непристойной брани, и вскоре оно проникло в речь тех, кто хотел (или не мог не) разговаривать грубо. Это звучало ужасно для вежливых людей, возможно, еще и по причине ассоциации с давним богохульством «кровь Христа» (Christ's blood, сокращаемое до 'sblood), а также с кровавой бойней. Литература всегда была начеку и не замедлила перенести слово на бумагу: Драйден в 1684 году пишет о «чертовски пьяных» хулиганах (bloody drunk); Ричардсон в 1742 году написал: He is bloody passionate (очень пылкий). I saw that at the Hill[32]; год спустя Филдинг, именуемый за «Тома Джонса» и «Джозефа Эндрюса» отцом английского романа, пишет: This is a bloody positive (весьма положительный) old Fellow. Даже Свифт под конец жизни на вопрос «Ты не болен, дорогой?» ответил: Bloody sick (серьезно болен).

Свифт не чаял помощи от аристократии и обратился к собратьям по перу – части группы талантливых людей среднего сословия, пустившихся в знаменитое странствие, превратившее сырые и туманные островки на окраине Европы в центр торговли, науки, философии, коммерции и промышленности для всей планеты.

Ради этого Свифт был готов вести политическую игру и обратился напрямую к самой королеве Анне. Он подчеркивал, что стабильный язык будет «значительным образом способствовать прославлению царствования Ее Величества» и что если задача исправления языка не будет выполнена, то, возможно, последующие поколения не узнают о славе королевы, так как исторические тексты не будут понятны вследствие изменений в языке. Если история не будет записана «словами более долговечными, чем медь, чтобы потомки могли прочесть их и тысячу лет спустя», нельзя гарантировать, что «память сохранится на сотню лет дольше, чем по несовершенной традиции».

Толковать такой подход можно по-разному: кто-то сочтет это циничной интригой с целью заполучить благосклонность короны в борьбе за любимый проект; кто-то обвинит автора в чрезмерном тщеславии в безрассудной попытке «регулировать» нечто, не подлежащее регулированию, то есть ограничить значения слов; кто-то скажет, что он попросту потерял голову от сомнительного сравнения с античными классиками, чье обращение к потомкам было обусловлено обстоятельствами, весьма отличными от тех, что сопутствуют беспокойной истории английского языка. А кто-то, как и я, увидит в этом крик боли, оттого что его слова, его творчество, наглядное доказательство его нелегкой жизни и неоскудевающего воображения, будет отдано на милость языка, изменения в котором обескровят, замутят его труд и в конечном счете похоронят его заживо. Автор глядел «на свои великие деянья»[33] и отчаивался.

В поддержку Свифта выступал и его друг Аддисон из «Зрителя», эссеист, оказавший значительное влияние на многих писателей своего времени по обе стороны Атлантики (в частности, Бенджамин Франклин брал его труды за образец для совершенствования собственного стиля). Вот что он писал в 1711 году: «Я желал бы, чтобы были назначены особые заведующие языком (superintendents of our language), как назначены согласно Конституции лица, в чьи задачи входит охрана законов, свобод (liberties) и коммерции (commerce); и чтобы эти заведующие языком не пропускали к нам слова иностранного происхождения, а особенно, чтобы не позволяли распространяться (becoming current) в нашем государстве французским выражениям, в то время как наши собственные не менее ценны (valuable)».

Стоит ли говорить, что мы снова оказались в состоянии войны с французами. Аддисон использовал эту войну в качестве образца столь ненавистного ему бедствия: «Если мы побеждаем в битвах, которые можно описать нашим собственным языком, почему наши газеты так невразумительно пишут о подвигах, а французы успевают угодливо дать нам взаймы часть своего языка даже раньше, чем мы узнаем, как они были побеждены?» (Аддисон наверняка знал, что приведенные выше утверждения так и пестрят словами французского происхождения, вроде liberties, commerce, language, current, valuable.)

Выходило так, что на войне молодые люди (возможно, даже светские щеголи) писали письма домой, гордо приправляя текст новомодными словечками, чтобы озадачить, а то и позлить родителей. Они писали о morass (болото) и reconnoiter (разведка), о pontoons (понтоны) и fascines (фашины), о hauteur (высокомерие; надменность) Corps de Reserve (резервный отряд) и Charte Blanche (карт-бланш) – и дома многие из этих слов родной язык безропотно переваривал и преподносил окружающим как английские. Даже Аддисон при поддержке модного и влиятельного журнала «Зритель» был не в состоянии сдерживать этот поток.

Свифт намеревался основать академию, подобную тем, что уже существовали во Франции (с 1635 года) и Италии (с 1582 года), чтобы установить и уточнить (в значении «регулировать») английский язык. Драйден и Ивлин внесли аналогичное предложение несколькими годами ранее, но далеко не продвинулись: даже формирование комитета оказалось невыполнимой задачей. Свифт идет в наступление. Он хочет, чтобы академия сформулировала грамматические правила, выбраковала отклонения, внесла исправления и разработала постоянные нормы. В 1712 году он написал «Предложение об исправлении, улучшении и закреплении английского языка». «Закрепление» звучало солидно. Он хотел исправить язык таким образом, чтобы его произведения (в отличие от творений Чосера) можно было легко и правильно читать много веков спустя. «Я не вижу необходимости в том, чтобы язык постоянно менялся», – утверждал он. Он хотел неизменности, как в классической латыни и греческом, хотя и они претерпели значительные изменения в процессе своего развития и закрепились только после того, как их письменность стала «мертвым» языком. В «Путешествиях Гулливера» Свифт высмеивает попытки изменить язык, изображая их в карикатурном виде.

Академия Свифта, как и невостребованный «праязык» Уилкинса, не привилась. Парируя предложение Свифта, от лица многих рядовых носителей английского языка высказался Джон Олдмиксон, заявив, что был бы рад, если бы язык можно было установить, но это невозможно: «Пытаться установить язык на времена, отстоящие от нашей эпохи, доктор [Свифт] может с тем же успехом, что и основать общество по поиску философского камня, вечного движения, долготы и прочих находок». В отношении долготы он, впрочем, ошибался.

А тем временем наблюдательные люди замечали, что французы, к примеру, продолжали изменять свой язык, несмотря на наличие у них академии. В 1714 году скончалась королева Анна, у власти поддерживавших идеи Свифта тори сменили виги, а трон занял мало интересующийся английским языком немец. Идея создания академии обрушилась прежде, чем был заложен первый камень в ее основание.

В доводах Олдмиксона есть одно важное выражение – «наш язык». Многие англичане очень гордились «своим» языком. Они видели в словах воплощение своего характера и были правы. Они были убеждены, что язык воплощает, хранит и поддерживает английский дух личной свободы, дух сопротивления центральному регулированию, когда кто-то пытается учить их жить. Если кто и «попытается предпринять первую серьезную попытку навести порядок в языке» (по выражению Дэвида Кристала), это должна быть личность редкая, эрудированная чуть ли не на сверхъестественном уровне, непреклонная, несговорчивая и чрезвычайно энергичная. Вот что нужно было английскому языку: лидер, осознающий уникальность (в их понимании этого слова) языка, которым они дорожили.

И вот настал час и пришел доктор Сэмюэл Джонсон, грозный филолог, оказавший значительное влияние на лондонские умы, маяк своей эпохи, отчаянный меланхолик и, подобно Ньютону, весьма эксцентричный человек.

В 1755 году был издан двухтомный словарь Джонсона, результат кропотливого семилетнего труда, который он осуществил практически в одиночку. У членов Французской академии за полвека до Джонсона ушло около 45 лет на составление словаря Французской академии 1694 года и затем еще 18 – на редактирование и исправление. В беседе с Джоном Адамсом Джонсон рассчитал свое положение по отношению к французам, которые, естественно, предстали в крайне невыгодном для себя свете, и 40 членам их академии и заключил, что трое англичан стоят по меньшей мере сотни французов. Это заявление было горячо принято публикой (имелось и еще более лестное соотношение – 1:500: 40 французов, умноженных на 400 лет и поделенных на одного англичанина за три года). Несмотря на похвальбу, достижения Джонсона впечатляют. Он собрал 43 000 слов и дал им определения. Он указал, что и почему было им пропущено, и, несмотря на некоторую предвзятость, недочеты и недостатки, задал тон последующим словарям английского языка. Ключевым моментом при оценке его труда было то, что впервые в истории языка появился словарь, проиллюстрированный цитатами. На титульном листе автор словаря отметил, что тщательно подбирал цитаты из «лучших писателей».

Как показывает изначальный план, начинал он преимущественно на стороне Свифта и Аддисона. Он стремился создать «словарь, по которому можно зафиксировать произношение нашего языка и упростить его усвоение; сохранить его чистоту, установить его использование и продлить срок его жизни». Эта идея перекликалась с идеями Свифта об академии с той лишь разницей, что вместо четырех стен ограничивалась двумя томами.

Однако закончив работу над словарем и подойдя в 1755 году к написанию предисловия, Джонсон, со свойственными ему прагматизмом и прямотой, исполненный сожаления, но решительно изменил свое мнение: «Те, кто был высокого мнения о моем замысле, настаивают на том, чтобы язык был исправлен, а изменениям, которые до сего времени позволяли беспрепятственно внести в него время и случай, был бы положен конец. Признаюсь в связи с этим, что переоценил себя, но теперь осознаю, что позволил себе ожидания, которые не оправдываются ни разумом, ни опытом».

После этого невозмутимого вердикта английский язык распрощался со сколько-нибудь серьезной идеей академии: подобно тому как в своей диалектной письменной форме XI века он оставил далеко позади «европейских» соперников, теперь словами своего неназначенного хранителя, доктора Джонсона, язык заявлял, что отныне будет далеко позади любых назначенных исправителей слов. В обоих случаях было что отметить: язык ни при каких обстоятельствах не даст себя ограничить, а его свобода обеспечила ему, на мой взгляд, дополнительную защиту при столкновении с препятствиями или сопротивлением других языков. Признание Джонсоном своего поражения в столкновении с языком в некотором смысле значило для языка так же много, как некогда – настойчивое утверждение о силе и потенциале языка, сделанное Альфредом после одержанной победы.

Далее в предисловии к словарю сказано: «Когда мы видим, как век за веком один за другим люди стареют и умирают, мы смеемся над философским камнем, обещающим продлить жизнь на тысячу лет; на том же основании можем мы высмеивать лексикографа, который не способен привести пример народа, защитившего свой язык от изменчивости, и при этом воображает, что его словарь может забальзамировать язык, обезопасить его от искажений и помех и что в его власти изменить земную сущность или одним махом очистить мир от безрассудства, тщеславия и притворства».

Выражаясь языком тенниса, гейм, сет и весь матч остались за английским языком. Язык овладел своими владельцами. Он поддался бы одному лишь порядку: алфавитному. Несмотря на прежние заявления Джонсона, равным образом невозможно было исправить и произношение: «звуки слишком недолговечны и неуловимы, чтобы пытаться ограничить их».

Составитель словаря ввел для себя множество правил: опускал все слова, имеющие отношение к именам собственным (кальвинист, бенедиктинец, магометанин); попадавшиеся иностранные слова, оказавшиеся в языке, как он полагал, вследствие неосведомленности, «тщеславия или каприза, любви к новшествам или на поводу у моды, регистрировал в основном ради того, чтобы осудить их». Этот первопроходец среди толковых словарей английского языка шел своим путем с такими предписаниями, как «составные и двойные слова отмечал редко… не было нужды регистрировать такие слова, как thieflike (вороватый) или coachdriver (возница)». «Были оставлены без внимания отглагольные существительные на -ing, такие как keeping of the castle (охрана замка), leading of the army (командование армией)». Обычно опускались и причастия. Устаревшие слова признавались, если были встречены у современных писателей, а также если заслуживали восстановления. Составитель признается, что опускал слова, которые никогда не встречал в книгах, и те, что «не мог объяснить, поскольку не понимал». Его подход то бесил, то изумлял, то приводил в недоумение всех последующих лексикографов, но пришелся по душе широкому читателю. «Следует честно признать, – пишет он, – что опущены и многие термины из области искусства и производства; однако я заявляю, что это неизбежно: я не мог посещать шахты, чтобы изучать язык шахтеров, совершать морские путешествия, чтобы совершенствовать свое владение языком мореплавателей, посещать торговые склады купцов, мастерские ремесленников, чтобы узнать названия товаров, инструментов, сделок, которые никогда не упоминались в книгах».

В его словаре есть пробелы и в области юриспруденции, медицины и естественных наук. Больше всего, подобно Свифту, Джонсон не любил жаргон (cant), к которому он относил слова, обнаруживаемые в «занятой тяжелым трудом и торговлей части народа», где, по его мнению, «манера выражаться небрежная и непостоянная; многие из их слов образованы для временных или местных нужд». Именно доктор Джонсон выступал для языка в роли верховного жреца и тирана, и если он решал, что ваши слова являются жаргонными, то так тому и быть. Заполнять пробелы предстояло многочисленным (но меньших размеров) другим словарям. Неприязнь Джонсона по отношению к непристойным, вульгарным и жаргонным словам 30 лет спустя спровоцировала Фрэнсиса Гроуза на создание словаря вульгаризмов, которые Джонсон не удостоил бы вниманием.

У словаря Джонсона было столько недостатков, что в наши дни можно откровенно удивляться: каким образом он вообще смог обрести такое влияние? На самом же деле он не только пользовался в свое время огромным авторитетом, но и был предметом гордости: теперь, благодаря таланту одного человека, английская литература могла похвастаться огромным ядром слов. И словарь, и сам Джонсон подкрепили основные черты английского характера.

По современным меркам словарь не выдерживает критики: некоторые примеры этимологии нелепы; он необъективен, произволен и специфичен. Однако это, пожалуй, лишь прибавляет ему привлекательности. Он стал автобиографией и портретом эпохи. Кроме того, в нем впервые был укрощен массив английского языка. Вот несколько словарных статей, возможно, выбранных с меньшим благоговением, чем следует, хотя начнем мы с классической ноты:

Сеть (network): что-либо сеткообразное или пересеченное, с равными интервалами, междоузлиями между точками пересечения.

Кашель (cough): спазмы легких, раздраженных серозной жидкостью.

Дросс (dross): шлак или окалина металла.

Нет никакого сомнения, что столь грандиозная работа была проделана человеком большой эрудиции. Очевидны антифранцузские настроения:

Уловка (ruse): хитрость, проделка, военная хитрость, трюк, коварство, мошенничество, обман. Французское слово, лишенное элегантности и ненужное.

Досталось и шотландцам:

Овес (oats): злак, которым англичане кормят лошадей, а шотландцы едят сами.

Ошибки и неточности в словаре представляют немалый интерес для коллекционеров:

Тарантул: насекомое, чей укус можно вылечить только музыкой.

Есть даже редкий пример бранного слова: пожалуй, здесь сказался авторитет среднеанглийского слова verteth.

Пукать (fart): пускать ветры сзади.

As when we gun discharge

Although the bore be ne'er so large

Before the flame the muzzle burst

Just at the breech it flashes first;

So from my lord his passion broke,

He farted first and then he spoke.

[Swift]

Как видим, слово было ярко проиллюстрировано цитатой из Свифта.

Об отсутствии в словаре бранных слов даже ходила байка: это отметили в разговоре две светские дамы, на что Джонсон воскликнул: «Как! Дамы, так вы их искали?!»

Акцизный сбор (excise) автор словаря определил как «ненавистный налог на товары, назначенный не общими судьями по вопросам собственности, а негодяями-наемниками тех, кому этот сбор выплачивается». Это так оскорбило комиссаров акцизного управления, что они даже попытались (хотя и безуспешно) привлечь Джонсона к суду за клевету.

Не чужда ему и самокритика – еще одно располагающее к себе английское качество.

Лексикограф (lexicographer): составитель словарей; безвредный зануда, занятый поисками первоисточника и подробным изложением значений слов.

Граб-стрит (Grub Street): изначально название улицы в районе Мурфилдс в Лондоне, перенаселенной авторами небольших рассказов, словарей и преходящих стихотворений.

Тупой, скучный (dull): невеселый, незанятный; например: «Составлять словари – скучная работа».

Политические взгляды автора недвусмысленно отражаются в следующих определениях:

Виги: наименование фракции.

Тори: поборник многовековой конституции государства и апостольской иерархии англиканской церкви.

Его так называемый патрон, лорд Честерфилд, плохо обращался с ним, и Джонсон взял реванш на страницах словаря:

Патрон: тот, кто оказывает поддержку и защищает. Повсеместно это подлец, оказывающий поддержку высокомерием и получающий взамен лесть.

Его признания в невежестве подкупают своей искренностью.

Etch[34]: провинциальное слово, значение которого мне неизвестно.

Parsnep[35]: растение.

Pastern[36]: колено лошади.

Когда одна леди спросила Джонсона, как он мог так ошибиться с «коленом лошади», тот честно ответил: «Невежество, мадам, чистое невежество!»

Он смело включал в словарь архаичные, малоизвестные и вышедшие из употребления слова, такие как digladation (спор, пререкания), cubiculary (постельник, спальня), incompossibility (несовместимость), clancular (тайный, скрытый), jobbernowl (олух, болван), denominable (то, что может быть обозначено или названо) и opiniatry (упрямство). В Америке это вызвало неодобрение Уэбстера, написавшего: «Я склонен полагать, что авторитет Джонсона умножил, а не сократил количество искажений в английском языке. Путь любой понимающий человек взглянет на такие слова, как denominable, opiniatry, ariolation, assation, ataraxy… deuteroscopy… discubitory… indignate и им подобные и скажет, может ли служить надежной нормой письма словарь, подающий тысячи таких терминов в качестве признанных английских слов».

Американский английский не уступал напыщенному Старому Свету ни дюйма. Уэбстер был не единственным критиком: Джон Хорн Тук, например, критиковал Джонсона за нарушение его (Тука) теории, согласно которой у каждого слова должно быть лишь одно значение. Высказал опасения Уильям Смелли, издатель первой «Британской энциклопедии». Маколей назвал его «горе-этимологом». Даже его преданный друг и биограф Босуэлл ставил под сомнение некоторые примеры этимологии, хотя и утверждал, что Джонсон был «человеком, даровавшим языку своей страны стабильность». То, что Джонсон осуществил свое намерение столь своеобразным и субъективным образом, скорее, даже усиливало его популярность, по мере того как время поглощало многие из его определений.

Словарь и его составитель получили высокую оценку двух досточтимых особ за рубежом. Маркиз Николини, президент итальянской Академии делла Круска, назвал словарь благородным трудом, который станет вечным памятником славы автору, послужит доброму имени своей страны и пойдет на благо литературному миру по всей Европе. И даже в самой Франции в одном из журналов заявили, что Джонсон «заменяет академию» для этого острова.

И вот стоит она по сей день, во всем своем запылившемся, но пригодном для чтения великолепии, первая английская академия в виде книги.

Труд Джонсона возвестил появление целой вереницы грамматических систем: все стремились овладеть языком и указывать ему, как себя вести; всем не терпелось прибрать к рукам неуправляемую толпу слов, «причесать» и «пригладить», расставить по полочкам, навести порядок.

Наибольший интерес представляют взгляды грамматиста Джозефа Пристли, видного защитника гражданских и религиозных свобод, который писал об электричестве, был радикальным священником-диссентером, изобрел газированную воду и закись азота (веселящий газ), открыл углекислый газ и кислород. Он страстно увлекался наукой. Кроме того, он разработал курс, который был опубликован под названием «Начала английской грамматики» (The Rudiments of English Grammar). В этой книге он высказал новое для своего времени мнение: грамматика определяется широким общепринятым использованием и не должна навязываться самозваными грамматистами.

Книга не оказала особого влияния на читателя. «Битву» раз за разом выигрывали те, кто считался наиболее авторитетным и известным. «Краткое введение в английскую грамматику» Роберта Лаута[37] было столь же консервативным и прескриптивным, сколь курс Пристли – либеральным и толерантным. Лаут стяжал все лавры: 22 издания за 40 лет! Определенные грамматические структуры считались правильными, другие не только неправильными, но и вульгарными. Стройные ряды целеустремленных кодификаторов, чьих достойных восхищения преемников немало и по сей день, бросились в бой за доктором Джонсоном и по своей воле ни разу не отступили.

Какую форму использовать – lie или lay? Какое слово, would или had, входит в полную форму выражения I'd better (то есть I had better)? Сочетание different from предпочтительнее, чем different to. Between you and I является ошибкой. Если речь идет о двух вещах, использовать надо не превосходную, а сравнительную степень. Обсуждение вопроса о надлежащем падеже после than или as походило на петушиные бои: Лаут утверждал (и миллионы читателей вторили ему), что все зависит от подразумеваемой конструкции, так что правильно было he is older than she [is] (он старше, чем она), но he likes me better than her [he likes her] (он любит меня больше, чем ее). Двойное отрицание, украшавшее речь бесчисленное количество раз, было отправлено в ссылку.

Многие из этих правил были логичными, другие же необоснованными. Это был рай для несносных близнецов – классификации и снобизма, – и они с готовностью явились на вызов. Но в процессе интенсивного и, как видно, непредотвратимого развития языка лозунг Пристли о том, что «обиходная речь является изначальной и единственно верной нормой любого языка», в конечном итоге всегда верен, от Канзас-Сити до Канберры через Кингстон и Гонконг. Но и правила Лаута не будут сброшены со счетов.

В XIX веке в печать дружным строем последовало не менее 856 различных пособий по грамматике английского языка, предписывая ему определенный порядок. Язык нередко поначалу потакал им, но столь же часто и уходил в сторону, «в самоволку», прогуливал.

За организацию порядка в языке, когда полезную, а когда и вызывающую негодование, взялась не только грамматика. Людей в любые времена раздражают отдельные слова, и находятся желающие расправиться с таковыми. Свифт пытался казнить слова mob (толпа) и banter (подшучивание). Джордж Харрис пытался потопить driving a bargain (заключение сделки), handling a subject (рассмотрение вопроса) и bolstering up an argument (поддержка довода). Одного писателя доводило до бешенства выражение subject-matter (сущность, содержание): «Во имя всего возмутительного, даже ненавистного, что это такое? Это одно безобразное слово или два? Каково его значение? Будь я проклят, если когда-либо смогу это понять! Страшно даже заглянуть в какое-нибудь предисловие из опасения столкнуться там с этим скверным „предметом разговора“». При всем при том «предмет разговора» без труда пережил самого писателя.

Ненависть к словам и выражениям английского языка не так распространена, как любовь к ним, однако оперативные группы оппозиции всегда где-то поблизости, и иногда стоит их приветствовать. В каком-то отношении они не могут ни проиграть, ни преуспеть. Английский язык, подобно воде, всегда найдет себе уровень. Сам язык посредством словоупотребления и естественного отбора позаботится о том, чтобы выжило все, что способно выжить. Те, кто нападает на слова, могут ускорить уничтожение слабых и ненужных, но при этом укрепят упрямую мощь слов, которые (и с этим мы все так или иначе согласны) пришли в язык, чтобы в нем остаться. Пока смогут.

Неимоверные усилия, предпринятые с целью управлять и командовать языком, увенчались некоторым успехом, и сейчас ни один ценитель языка не обходится без того или иного прекрасного словаря – потомка труда доктора Джонсона. Но движет языком нечто таинственное, полускрытое и едва ли рациональное, даже с точки зрения наиболее эрудированных и здравомыслящих ученых. Значительное воздействие на него могут оказать даже столь мимолетные явления, как мода, стиль поведения или одеяние. Английский язык открыт любому воздействию, сколь незначительным ни был его источник.

17. Говорить правильно

В эпоху Просвещения, примерно в конце XVIII века, в Европе и Америке наблюдается ослабление уз религии. Начали возводиться светские храмы мысли, и деятели Просвещения полагали, что их можно контролировать. Попытка контролировать язык, будь то со стороны Уэбстера и Франклина в Америке или Джонсона и Свифта в Англии, была частью этого процесса и потерпела поражение. Однако путь к поражению может оказаться столь же значимым, что и дорога к успеху. Попытки приручить язык, заставить его прыгать через обруч, ходить на задних лапках и повиноваться начальству привели к последствиям, имевшим повсеместное, даже глобальное значение.

Теперь, благодаря первопроходческим усилиям Кекстона и его последователей в печатном деле, должному юридическому педантизму канцелярии и заключительному вкладу доктора Джонсона, непокорный язык полностью принял надлежащее правописание. С играми было покончено. Письменное слово поглощало древесину, и написанное стало доступно большему количеству людей, у которых было больше времени и склонности просто посидеть и почитать.

Письменное слово освоилось в обществе, а расхождение между написанным на бумаге и произнесенным устно становилось все заметнее. Разница существовала всегда, но теперь письменное слово диктовало свои правила устному. От звучания лучшей устной речи на английском языке все настойчивее требовалось соответствие лучшей письменной. Но как должна была «звучать» речь письменная? Кто принимал решения? Этот спор вылился в определение «наилучшей» манеры говорить и невероятное количество хитроумных признаков, выдвинутых филологами, снобами, карьеристами, сатириками. Стремление привести в порядок устную речь стало навязчивой идеей. Но язык был слишком ловок, и никто, даже сами англичане, не могли припереть его к стене. Он знал, что его будущее заключено в свободе. Правда, это не останавливало жаждущих привести его в соответствие со своими взглядами по этому вопросу.

В этой главе повествуется о том, как после неудачной попытки Джонатана Свифта придать порядок и устойчивость письменному английскому языку в «словах более долговечных, чем медь», силы, пришедшие на смену этому богатырю, сделали еще один шаг, дабы поставить свое клеймо на устной речи. На сей раз их целью явилось «истинное произношение».

Отношения между звучанием и правописанием в английском языке просто ужасны. Наша система письменности настолько далека от фонетической, что можно смело назвать ее антифонетической. Есть, к примеру, не менее семи способов передачи долгого гласного [и], одинаково звучащего для большинства людей. Сравните: free, these, leaf, field, seize, key, machine. И что делать?

Как и следовало ожидать, учитывая притягательность английского языка для любого, кто говорит и пишет на нем в каких бы то ни было целях (математик и алхимик Ньютон, например, интересовался фонетикой и писал о ней), попытки регулировать произношение предпринимались и раньше.

В 1589 году Джордж Путнэм, автор «Искусства английской поэзии», советовал начинающим поэтам, каких слов и какой речи придерживаться. Он был против всего северного; против Лэнгленда и Гауэра, поскольку, как и в случае с Чосером, мы чтим, но не понимаем их. Путнэм выступает за речь лондонцев, но оговаривает, что «не следует придерживаться речи ремесленника, или извозчика, или иных из низших слоев… ибо таковые портят хорошую речь посторонними акцентами». Это означало стать на скользкий путь: идеальным решением представлялось полное вытеснение языка улицы, «неотесанного» словоупотребления.

В XVIII веке диалекты утратили почти все прежнее влияние. Это было вызвано кодификацией письменности и принуждением писать «правильно». Диалекты и говоры перестали применяться в религиозных целях и лишь изредка допускались в литературных. Их все еще с завидным упрямством предпочитали применять при неформальном общении между земляками, но все они понесли такие же потери от приливной волны вышестоящего «правильного» языка, как языки коренных народов Северной Америки.

«Полицию произношения» возглавил ирландец Томас Шеридан. Его отец был учителем и дружил с Джонатаном Свифтом, а сын стал одним из лучших драматургов Великобритании. Томас, являясь профессиональным актером и театральным деятелем, пребывал в центре лондонской моды, и в 1750 году он обратил внимание на то, что преподаватели дикции пользуются большим спросом. Он тут же воспользовался этим. Как-то теплее становится на сердце при мысли о том, что тот английский язык, на котором, собственно, и говорят те, кто устанавливает его нормы, был в значительной мере сформирован актером-ирландцем.

Первая и важнейшая книга Шеридана вышла в 1756 году, сразу вслед за словарем Джонсона. Он многозначительно назвал ее «Британское образование». Не английское. Шеридан восстанавливал в правах земли и языки, отвергнутые англосаксами 12 столетий назад: в центре внимания теперь были британцы. «Образование» тоже было ключевым словом: никаких вам «манер речи» или «произношения». Он метил прямо в яблочко: если вам требовалось говорить наилучшим образом, то вам в первую очередь необходимо образование, а эта книга и этот автор способны его предоставить (что примечательно, со своей задачей Шеридан действительно справился).

В 1757 году он читал в Дублине, Эдинбурге, Оксфорде, Кембридже и Лондоне публичные лекции по ораторскому искусству, привлекавшие большую и влиятельную аудиторию. Он давал частные уроки некоторым представителям правящей элиты. Он обстоятельно подходил к работе, что ценилось в обществе, привыкшем жить в тени славы Ньютона и в лучах нового Просвещения. Томас Шеридан одним из первых установил количество звуков английского языка, количество и виды дифтонгов и слогов. Он также исследовал употребление ударения в словах.

Здесь можно выделить две группы идей.

Примерно до 1750 года наиболее престижной считалась столичная придворная речь, но никакого ущерба для социального статуса людей, говоривших хоть с местным, хоть с иностранным акцентом не наблюдалось ни в высших, ни в низших слоях общества. Яков I, например, правивший в эпоху Шекспира, говорил и писал с резким шотландским акцентом. Представители Ганноверской династии говорили по-немецки, как когда-то норманны – по-французски. Наиболее отзывчивую аудиторию Шеридан нашел среди честолюбивого и образованного среднего класса, который мыслью, словом и делом распространял по всему свету английский язык и Англию. Этот средний класс, этот охотно высмеиваемый, но неизмеримо влиятельный слой британского общества, стремившийся перелатынить Древний Рим и переафинить Древнюю Грецию, взял в свои руки остров-дворняжку и сделал из него свору бульдогов, которые вскорости принялись свирепствовать по всей планете. Они хотели устанавливать собственные порядки и пользоваться собственным языком. Шеридан затронул их самую чувствительную струну. В 1762 году он написал в одной из своих лекций: «Произношение… это своего рода свидетельство того, что человек бывает в хорошем обществе, и потому престижно для всех, кто желает слыть светским и принадлежать к beau monde». Пленных он не брал: «Все прочие диалекты есть несомненная печать провинциального, деревенского, старомодного или ограниченного воспитания, а посему несут с собою определенный оттенок неблагопристойности».

На случай, если этот довод не будет достаточно убедительным, он приводил вторую, благородную причину для отказа от привычного говора по его следам: «Если бы открылась возможность с легкостью предоставить всем жителям владений Его Величества освоение английского языка во всей его чистоте, в отношении как фразеологии, так и произношения, – спрашивал он, – разве это не помогло бы положить конец ненавистным различиям, поддерживаемым между подданными одного короля? Кто способен устоять перед столь благородным призывом?»

Само собой, в попытке объединить народ посредством произношения Шеридан содействовал усилению глубокого и длительного общественного расслоения по признаку «правильной» и «неправильной» речи. Последнее считалось пороком и препятствовало продвижению по социальной лестнице. Само слово accent (ударение, акцент), изначально обозначавшее словесное ударение, стало обозначать манеру произношения.

Намерения Шеридана частично осуществились. Официальный лучший английский язык преследовали и загоняли в рамки единственно верной «подобающей» манеры произношения, однако он отбивался и не уступал.

Кто принимал решения? Возьмем, к примеру, а – первую букву алфавита. Как «подобает» произносить а в словах fast, bath и last? Решение этого вопроса долгие годы оставалось лингвистическим аналогом Войны Алой и Белой роз.

Сегодня долгое [а] в современной речи южан считается большинством носителей золотым стандартом, знаком качества; однако в 1791 году филолог Джон Уокер в своем фонетическом словаре указывал, что долгое [а] произносят только «говорящие плохо, преимущественно из простонародья». Он настойчиво и выразительно подчеркивал: «Любой воспитанный слушатель почувствовал бы отвращение, услышав, что a в этих словах передается долгим [а], как в слове father». В конце XVIII века Уокер писал, что короткое а, как в слове cat (или сегодня в звучании северян), является «изящным и точным». Битва продолжалась.

В 1795 году Уильям Смит назвал произношение Уолкера «современным жеманством и манерностью… далекими от подлинного (благозвучного) произношения нашего языка».

И опять к Уолкеру. О долгом [а] Смита он писал: «Высока вероятность, что таков был звук ранее, судя по тому, что этот звук все еще используется среди простонародья: они обычно последними меняют общепринятое произношение».

Голоса разделились: короткий звук на Севере против долгого на Юге; один упрямый, но устаревший, другой изысканный, но пришедший позднее.

А произношение с тех пор стало для английского языка игрой – упоительной, неистовой, занятной и нередко до боли серьезной. Оно ворвалось в XIX век десятками трудов, таких как Hard Words Made Easy («О трудных словах по-простому»). Одна только буква h получила не меньше внимания, чем древние рукописи. Книга Poor Little H – its Use and Abuse («Бедная малютка буква h. Употребление и злоупотребление») выдержала четыре десятка переизданий. Были еще Mind Your Hs («Следите за своими h»), Harry Hawkins' H Book («Книга о Х» Харри Хокинса) и прочие. Английское произношение ввело в обиход невиданный набор предрассудков и внесло свой вклад как в уныние, так и в веселье народа.

Ирландец Шеридан отправился в Шотландию, по праву считавшуюся двигателем британского Просвещения, и поведал шотландцам о преимуществах «единообразия произношения на всей территории владений Его Величества». Мнений по этому поводу у шотландцев было по крайней мере два, а настроение менялось и того чаще, но, похоже, знатные и почтенные мужи, такие как Джеймс Босуэлл и Адам Смит, действительно стремились, чтобы их речь звучала, как у англичан из высшего общества. В Эдинбурге «Избранное общество» издало свод недвусмысленных правил. Члены этого клуба осознавали неудобства, испытываемые в Шотландии вследствие «их несовершенного владения английским языком». Они могли сравнительно чисто писать на нем, но устной речи уделялось недостаточно внимания, а ведь она не менее важна и полезна, чем письмо.

На помощь пришел Джон Уокер, написав Rules to be Observed by the Natives of Scotland for attaining a just Pronunciation of English («Правила, которые надлежит соблюдать уроженцам Шотландии для усвоения правильного английского произношения»). В 1779 подключился и Сильвестр Дуглас со своим Treatise on the Lowland Dialect of Scotland («Трактат о равнинном шотландском диалекте»). Вопрос заслуживал внимания. Центральная власть все сильнее настаивала на централизации акцента, а влиятельные шотландцы не собирались оставаться в стороне, даже если это означало во всеуслышание разжаловать собственный язык, что наглядно демонстрировало подавляющее воздействие официального языка власти.

В Шотландии было два языка; что странно, наиболее цепко держался скромный и непритязательный гэльский. С англизацией двора и церкви гэльский язык отступил под защиту неприступных островов и северного нагорья, куда не совались даже римляне. Южно-шотландский диалект был давно и тесно связан с нортумберлендским и превратился в независимый, хотя и родственный английскому язык.

Акт об унии Англии с Шотландией 1707 года означал, что законы и административное устройство Шотландии определялись в Лондоне, и с наступлением эпохи Просвещения, к сожалению многих шотландцев, гэльский язык оказался второстепенным. Шотландский стали считать языком простонародья, а столичный английский стал языком закона, правительства, образования и религии. Начиная с XVIII века шотландское дворянство стремилось получить английское образование, так что в кругах, которые Шеридан называл изысканными, а Адам Смит влиятельными, английский язык был нормой, в то время как ни один шотландский диалект не был кодифицирован. Более того, даже сам народ теперь пренебрегал собственным языком, и появилось множество книг, в которых перечислялись шотландизмы, которых следует избегать в приличном обществе. Шотландцев порицали и осуждали, но они, что называется, сами напросились. И они заставили английский работать на себя, создав на нем несколько превосходнейших образцов философской прозы.

Однако переучивание давалось не без труда. Вот один наглядный пример: «Изобилие ошибок – обычное дело, и основной недочет в произношении наших северных соседей – удлинение гласных, которые мы произносим коротко, и укорачивание долгих: так, head в Шотландии произнесут как heed, take как tak и т. п.». Ошибки! Недочеты! Тут слишком длинно, там чересчур коротко! А если они как следует старались, то в награду, встретив шотландцев с равнинного Юга, их мог одобрительно похлопать по плечу доктор Джонсон на пути в горную Шотландию. «Выговор шотландцев, – писал он, – с каждым днем становится все менее неприятным для англичан. Особенности их произношения быстро пропадают; вероятно, их диалект через полсотни лет станет провинциальным и низким даже для них самих. Все образованные, честолюбивые и тщеславные люди перенимают английское произношение и стиль речи».

Джонсон был и прав, и неправ. Гэльский язык, на котором говорили на самом севере Шотландии и на островах, существует до сих пор, он обособился после Каллоденской битвы 1746 года, ознаменовавшей прекращение попыток Стюартов завладеть английской короной. Этот язык продемонстрировал свою жизнестойкость в поэмах Оссиана. Эти поэмы хоть и представляют собой несколько странный способ продемонстрировать энергию языка и, скорее всего, являются фальсификацией, однако свидетельствуют о том, что этот старый, отброшенный с пренебрежением язык еще способен очаровать новый «правильный» мир.

В 1760 году Макферсон опубликовал «Отрывки из древней поэзии», представлявшие собой якобы «перевод» кельтского эпоса III века, творчество слепого барда Оссиана. Оссианом восхищались Бёрнс, Скотт, Вордсворт, Йейтс, Бетховен, Энгр и Наполеон, о котором говорили, что он перенес эпос в битву. Но когда доктор Джонсон объявил сей труд подделкой, среди читателей зародились сомнения. Несмотря на недавно обнаруженные факты в его пользу, Макферсона до сих пор считают великим шотландским мистификатором, но тот факт, что гэльский язык (пусть в переводе, пусть даже в сфальсифицированном переводе) сумел собрать вокруг себя столько читателей, знатных и почтенных, красноречиво свидетельствует о его неугасающей способности овладевать вниманием.

А Джонсон был в лучшем случае только наполовину прав, предсказывая, что через полсотни лет равнинный шотландский диалект станет «провинциальным и низким даже для них самих». Творчество Роберта Бёрнса, родившегося в 1759 году, опровергло утверждение Джонсона. Его стихи и песни на этом языке еще сильнее подрывают убеждение в правоте Джонсона, не говоря уже об успешном возвращении шотландского языка к своим корням в последние несколько десятилетий – в поэзии, художественной прозе, драматургии и песнях.

Роберт Бёрнс был старшим из семи детей фермера-арендатора, который несмотря на бедность смог дать сыну образование. Бёрнс стал романтическим поэтом, чья жизнь явилась воплощением романтизма и романтической поэзии. Он был, что называется, «дитя природы» и лет до пятнадцати или шестнадцати ходил за плугом, а стихи писал, чтобы найти хоть какой-то противовес обстоятельствам. Он увлекался многими женщинами и был отцом нескольких незаконнорожденных детей, среди которых были и близнецы от Джин Армор, на которой он впоследствии женился. Он любил шотландский народ и шотландский язык. Его первый сборник, «Стихотворения преимущественно на шотландском диалекте», был встречен критиками с одобрением, а в Эдинбурге ему покровительствовали и чествовали его (и, пожалуй, загубили) как «поэта-крестьянина». Скончался он в возрасте 37 лет, но наследие его огромно: четыре сотни стихотворений, и некоторые из них, такие как The Lea Rig («На лугу»), Tam o'Shanter («Тэм о'Шентер») и A Red, Red Rose («Любовь, как роза, роза красная»), признаны шедеврами. На его похороны отдать дань уважения пришли 10 000 человек, и это было лишь началом репутации, которой суждено сохраниться до тех пор, пока шотландцы, хотя бы поверхностно разбирающиеся в литературе, будут продолжать встречаться, чтобы поговорить о своей стране, выпить виски и поднять бокалы за дам и за хаггис – телячий рубец по-шотландски:

Fair fa' your honest, sonsie face,

Great chieftain o' the puddin' race!

Aboon them a' ye tak yer place

Painch, tripe or thairm:

Weel are ye wordy o' a grace

As lang's my arm.

(В тебе я славлю командира

Всех пудингов горячих мира, –

Могучий Хаггис, полный жира

И требухи.

Строчу, пока мне служит лира,

Тебе стихи[38].)

Его читали не только шотландцы, но и англичане и бесчисленные представители других народов всего света. Понять его тексты не так уж сложно: поэт часто подкидывал в помощь читателю английское слово, которое означало то же, что и малопонятные kiaugh или furms: kiaugh and care (волнения), furms an' benches (скамьи), decent, honest, fawsont (благопристойный). Пока Джонсон и его последователи ставили препоны шотландцам и их языку, этот человек от земли возрождал величие старой Шотландии (Auld Scotland), отдав ей неукротимое сердце гения, возродив ее гордость и обеспечив славу в веках.

В творчестве Бёрнса присутствует английский язык, но из-за того, что он пронизан шотландским, труд этот не был оценен по достоинству в рамках классики английской литературы. Преданность поэта одному из второстепенных и отвергнутых языков страны в некоторой степени изолировала его. Много лет шотландский язык пренебрежительно рассматривался как просторечный английский, и лишь недавно возродился он, чтобы занять причитающееся ему почетное место. С годами язык Бёрнса стал настолько значимым эталоном национальной самобытности, что получил заметное место в политике. Тут он играл ту самую роль, которая, как правило, уготована языку – ведь порой только язык может объединить народ, как это случилось с англичанами перед лицом угрозы со стороны французских норманнов.

В нескольких милях к юго-западу от родины Бёрнса простирался Озерный край, вскормивший другого поэта, Уильяма Вордсворта, находившего для своих сюжетов повседневный жизненный опыт и простой язык.

Широко признан вклад Вордсворта в английскую поэзию. По выражению Теда Хьюза, «если обращаться к прошлому, он первый, кого мы видим». В порядке возрастания он назвал Вордсворта, Мильтона и Шекспира. Значителен вклад Вордсворта и в историю приключений английского языка: в 1798 году в предисловии к «Лирическим балладам» он подчеркнул, что поэзию можно сочинять настоящим человеческим языком и что для выражения глубоких чувств она не нуждается ни в особом поэтическом языке, ни в замысловатых словах, ни в нарядных одеждах. К тому же он предпочитал писать о сельской жизни, окружавшей его в детстве, а детство его прошло географически неподалеку от мест, где родился Бёрнс, хоть это и был другой мир. В отличие от Бёрнса Вордсворт обучался в прекрасной классической гимназии и затем в Кембридже, путешествовал по Франции и Швейцарии, пользуясь возможностями, доступными лишь немногим. То, что он, погрузившись в повседневность Озерного края, писал о простой сельской жизни, представляется еще более примечательным. Причина же была в том, что «в таких условиях непременные страсти сердечные находят лучшую почву для достижения зрелости, менее ограничены и говорят на более понятном языке; что в таких условиях жизни наши основные чувства существуют в состоянии большей простоты и искренности и, следовательно, могут быть рассмотрены более достоверно».

Автор на этом не остановился: «Заимствован и язык этих людей (очищенный, конечно, от того, что представляется существенными недостатками, от всех укоренившихся и осмысленных причин неприязни), поскольку такие люди ежечасно имеют дело с тем лучшим, из чего происходит лучшая часть языка». В этом заключается целая философия, и держится она на любви Вордсворта к первому периоду Французской революции, в которую он оказался вовлечен:

Bliss was it in that dawn to be alive

But to be young was very heaven!

(Жить и видеть ту зарю – блаженство, а быть молодым – рай!)

Учитывая, что Джонсон ранее критиковал Шекспира за использование в «Макбете» слова нож («слово лавочников, инструмент мясников и поваров»), выбор Вордсвортом простых слов для передачи сильных чувств оказался шагом смелым и значимым. Для Вордсворта это был не только манифест: автор следовал принятому решению в поэмах и стихотворениях, занявших достойное место в английской литературе. Он осознавал всю ответственность такого шага. «Если читатели, привыкшие к витиеватости и бессодержательной фразеологии многих современных писателей, – утверждал он, – дочитают эту книгу [ «Лирические баллады», 1798 год] до конца, им, вероятно, придется нередко испытывать странное и неловкое ощущение: они станут оглядываться в поисках поэзии». Поначалу и многие годы спустя его осуждали за то, что он дерзнул творить поэзию из народной речи. В какой-то мере он вернул ее в лоно древнеанглийского языка.

За несколько лет до этого, в 1790 году, Томас Пейн написал трактат «Права человека» простым слогом, чтобы продемонстрировать, что «такой стиль не препятствует точности мысли и выразительности». Согласие в подходе автора политического труда, столь значимого для политической мысли, и юного поэта, которому суждено было оказать еще большее влияние на поэзию, имело непреходящее значение для развития английского языка. Получили доказательство заложенные в «простом языке» выразительная способность, поэтичность, умение передавать глубокие значения и чувства. Если представить себе мир, которого не коснулись идеи Пейна, Вордсворта и их последователей, то в нем высокие мысли и глубокие чувства можно было бы выразить только языком, отделенным от языка повседневного. Полагаю, Вордсворт оставался верным изначальной и проверенной форме языка. Он сохранил древний язык повседневной речи, возвысил его и снабдил неиссякающим зарядом литературной энергии.

Между тем в светском обществе манера говорить стала неотъемлемой частью самого общества: все оно было сосредоточено на речи и манерах, и те, кто не мог говорить так, как требовалось, рисковали оказаться предметом насмешек. Ричард Бринсли Шеридан, сын преподавателя ораторского мастерства Томаса Шеридана, внес свой вклад, создав персонажа по имени миссис Малапроп.

Ее фамилия происходит от французского mal a propos, что значит «неуместный». В речи ее наблюдался серьезный недостаток: она заменяла слова, которые намеревалась произнести, другими похожими по звучанию словами. В пьесе «Соперники» 1775 года героиня говорит: «Я не буду предварять прошлого»[39] (Make no delusions to the past), произнося delusions (обман, заблуждение) вместо allusions (ссылка, упоминание, намек). «Сегодня я перехватила еще одну записку от этого объекта», – сообщает героиня в русском переводе пьесы (в оригинале «I have interceded another letter from the fellow», буквально «ходатайствовала» вместо «перехватила») и гордо заявляет: «Если я чем-нибудь и могу похвастать, то это именно своими оракульскими способностями, богатым запасом всяких остроумных эпитафий» (If I reprehend anything in this world, it is the use of my oracular tongue, and a nice derangement of epitaphs). И еще: «Она упряма, как аллегория на берегах Нила» (аллегория вместо аллигатора). Или: «С тех пор как я произвела полную экзекуцию всей этой истории, я сделала все, что в моих силах: давно уже катастрофически запретила ей и думать об этом объекте, рассказала ей о продукте сэра Энтони, но должна, к сожалению, консультировать, что она решительно отвергает все партитуры, которые я ей предлагаю».

Термин малапропизм был впервые употреблен в 1830 году. Но уже Моток, персонаж «Сна в летнюю ночь», часто путал слова, что забавляло публику в шекспировском «Глобусе»:

Но он был «простым мастеровым», так что насмешки были в порядке вещей. А вот миссис Малапроп считалась культурной леди из пронизанного тщеславием среднего класса, и даже в обществе, где другой персонаж «Соперников», сэр Энтони Абсолют, мог воскликнуть: «Да будь у меня тысяча дочерей, Богом клянусь, я бы их скорей чернокнижию обучал, чем грамоте», ей полагалось знать, что к чему. Расстановка ударений, выбор слов, грамматика и вообще все, что касалось языка, было в руках тех, кто претендовал на положение Того, Кто Лучше Знает. Хоть в сатире, как в «Соперниках», хоть в назидательных трактатах, как в эссе Филдинга о беседе (где автор учит читателя правильно вести беседу и рекомендует, в частности, выбирать темы, понятные всем присутствующим), литераторы Англии, опиравшиеся в равной степени на мнения Вордсворта и Джонсона, стремились научить читателя наилучшим образом использовать язык и правильно говорить на нем, а те, кто не следовал их исключительным высочайшим правилам, заслуживали насмешек, пренебрежения, недоверия или даже полного презрения.

В этих условиях на сцену выходит Джейн Остин, литератор и романист (романы изначально занимали весьма скромное, даже низкое положение в литературной иерархии, подходящее разве что для женщин), проза которой так кристально ясно обрисовала Англию эпохи перехода от Просвещения к романтизму, как не смог никто до нее и мало кто после. Не сделав никаких судьбоносных заявлений, Джейн Остин подчинила себе английский язык. Благодаря редкому дару, своими описаниями, диалогами, повествованием, внутренним ритмом она открыла все лучшее в английском языке и проложила для нашего языка-путешественника новый путь.

С появлением в конце XVIII и начале XIX века частных платных библиотек, где за небольшую плату желающие могли взять на дом дорогие книги, пробудился и стремительно возрос интерес к романам. Шло время, распространялось образование, уровень грамотности населения возрастал, книги дешевели, и романы приобрели невероятную популярность. Жанр романа, как подчеркивала Джейн Остин, стал восприниматься как форма, в которой остроумие, глубина и многообразие находили столь же яркое выражение, как в традиционных формах поэзии и драматургии. Роман стал эталоном хорошего слога. Джонсон ни за что не поверил бы в такой поворот событий. Подумать только, «всего лишь роман»!

Это пренебрежительное выражение употреблено в романе «Нортенгерское аббатство». В начале книги, когда Кэтрин и Изабелла стали близкими подругами, все делали вместе, «и если дождливое утро лишало их других развлечений, они, невзирая на сырость и грязь, непременно встречались и, закрывшись в комнате, читали романы. Да, да, романы, ибо я вовсе не собираюсь следовать неблагородному и неразумному обычаю, распространенному среди пишущих в этом жанре, – презрительно осуждать сочинения, ими же приумножаемые, – присоединяясь к злейшим врагам и хулителям этих сочинений и не разрешая их читать собственной героине, которая, случайно раскрыв роман, с неизменным отвращением перелистывает его бездарные страницы. Увы! Если героиня одного романа не может рассчитывать на покровительство героини другого, откуда же ей ждать сочувствия и защиты? Я не могу относиться к этому с одобрением. ‹…› Дарования 900-го автора краткой истории Англии или составителя и издателя тома, содержащего несколько дюжин строк из Мильтона, Поупа и Прайора, статью из "Зрителя" и главу из Стерна, восхваляются тысячами перьев, меж тем как существует чуть ли не всеобщее стремление преуменьшить способности и опорочить труд романиста, принизив творения, в пользу которых говорят только талант, остроумие и вкус. "Я не любитель романов!", "Я редко открываю романы!", "Не воображайте, что я часто читаю романы!", "Это слишком хорошо для романа!" – вот общая погудка. "Что вы читаете, мисс?" – "Ах, это всего лишь роман!" – отвечает молодая девица, откладывая книгу в сторону с подчеркнутым пренебрежением или мгновенно смутившись. Это всего лишь "Цецилия", или "Камилла", или "Белинда", – или, коротко говоря, всего лишь произведение, в котором выражены сильнейшие стороны человеческого ума, в котором проникновеннейшее знание человеческой природы, удачнейшая зарисовка ее образцов и живейшие проявления веселости и остроумия преподнесены миру наиболее отточенным языком»[40].

Подобно тому как в елизаветинскую эпоху на службу языку была призвана поэзия, теперь за то же дело принялись романы. Неудивительно, что по мере возрастания роли словесного творчества женщины как наиболее преданные читатели романов, к тому же еще и обучающие английскому языку молодое поколение, находили в творчестве Джейн Остин идеал и модель для подражания. Посредством романа была сформирована своего рода неофициальная академия языка, и ее влияние на стиль и речь было не меньше (а то и больше), чем у Свифта, Джонсона или Шеридана.

Но даже у Джейн Остин были свои ограничения. Она не пускала на порог язык улицы; в ее парках не допускалось упоминание частей тела; стиль Джейн Остин был по-своему столь же виртуозен и при этом строг, как и у мужчин, которых, как показало время, она превзошла. Правильный язык, который она виртуозно использовала, проник в умы и чувства сотен тысяч ее читателей, а некоторые из них перенесли в собственные романы ее негласные, но четкие и строгие правила о том, что хорошо и что плохо в выражениях и поведении. Бранные слова были совершенно недопустимы: на станицах ее книг никого не назовут сукиным сыном и не потребуют отвалить.

В романе Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» есть такой эпизод: две монахини убеждены, что осла можно сдвинуть с места, только крикнув ему bugger (тварь, шельмец), но загвоздка в том, что произносить такие слова грех. Тогда они делят слово на двоих: так как ни один из слогов сам по себе не греховен, она кричит: Bou, bou, bou! (шель-, шель-, шель-), а вторая повторяет: Ger, ger, ger! (-мец, – мец, – мец!). В другом эпизоде Стерн комично расписывает, какое бранное слово подходит к тому или иному случаю. «Я безмерно восхищаюсь трудом джентльмена, который… сел и сочинил… подобающие формы ругательств на любой случай, от малейших до серьезнейших поводов и провокаций, которые только могут с ним произойти… они всегда были у него под рукой, на каминной полке, готовые к употреблению».

Джонсон не включил в свой словарь слово shit (дерьмо, вздор, чушь). К XIX веку возвышенность чувств (или брезгливость) становилась в английской приличной прозе все явственнее, и английский язык насильно загонялся в соответствующие рамки. Думается, Чосер, использовавший в своем творчестве множество разнообразных бранных слов, весьма удивился бы, увидев, что стало с грубой речью, этой бурной и энергичной составляющей английского языка из его словаря. Языком управляла мораль.

В результате непристойный язык с его нецензурными выражениями скрылся с глаз почтенной публики. Он ушел в подполье или в творчество скандальных писателей, от Рочестера до Д. Г. Лоуренса. Свифт предлагал обогатить страну, учредив фонд сквернословов, который собирал бы по шиллингу штрафов, взимаемых за сквернословие в соответствии с постановлением парламента.

В текстах начали употреблять слово blank (отточие, непечатное пропущено, вырезано цензурой), как, например, в цитате, датируемой 1854 годом: I wouldn't give a blank for such a blank blank (я бы не дал и <***> за такое <***><***>). А вот еще любопытный эпизод: «Миссис Битон не могла заставить себя написать слово „брюки“, поэтому, описывая, как камердинер одевает хозяина, она пропустила и слово, и сам предмет гардероба. Ужасное слово заменялось всякими эвфемизмами вроде unmentionables, или indescribables, или inexplicables, или inexpressibles (в русском языке все эти синонимы можно обозначить шутливым словом невыразимые). Одним словом, «то, чего не следует называть». Вместо «ног» она говорила «конечности». В результате получалось, что на нижних конечностях персонажей миссис Битон вообще не было брюк».

Все это «ставило английский язык на место», а самозваные цензоры обращались с ним, как с непокорной толпой, диверсионной группировкой, партией революционеров. Есть в этом что-то комическое, но в то же время свидетельствующее о силе языка. Те, кто отдавал приказы и играл роль самопровозглашенной словесной полиции, думали, что смогут получить полный контроль, если будут топором вырубать слова, казнить фразы и убивать выражения, но английский язык был слишком опасен и необуздан для новой очищенной, подстриженной и щепетильной Англии. Процесс коснулся даже Шекспира, ставшего основной мишенью Баудлеров, называемых так по имени Томаса Баудлера, чье «Семейное издание Шекспира» в 1818 году ставило целью спасти писателя от самого себя и сделать его тексты подобающими для чтения в христианских семьях.

Баудлер писал, что шекспировские пьесы «запятнаны словами и выражениями столь непристойными, что ни один родитель не стал бы показывать их дочерям в неисправленном виде». Главной мишенью стал «Отелло». Так, в редакции Баудлера Яго уже не говорит Брабанцио, что его «дочь и Мавр сейчас изображают двуспинного зверя»: вместо этого он сообщает, что они «сейчас вместе». У Шекспира Отелло переживает, что «тело и красота» Дездемоны отвлекут его от намеченной цели; Баудлер убирает «тело». Были вычеркнуты любые упоминания сексуальной близости («С ней Кассио спал», «вашу белую овечку – Там кроет черный матерой баран») и наготы («голой полежать с дружком в кровати»). Шекспировское bawdy wind that kisses all it meets («Разгульный вихрь, все целовать готовый») становится very wind (вихрь). Исчезло cuckold (наставить рога), а с ним strumpet и whore (шлюха, потаскушка). Незадолго до редакции Баудлера был издан другой вариант, из которого редактор, Фрэнсис Джентльмен, бесцеремонно вырезал 174 строки из одной только сцены – той, в которой с Отелло сделался «припадок падучей». Раз уж началось цензурное усечение, где граница, за которую оно не зайдет? Джентльмен полагал, что вырезанные им строки могли испортить «трагический эффект». Эту тенденцию наглядно иллюстрирует Диккенс в «Крошке Доррит», описывая министерство многословия (или департамент околичностей) – учреждение, где процветает волокита, бюрократизм и формализм.

Англичане, куда ни посмотри после неудавшейся академии Свифта, основополагающего словаря Джонсона и разделяющего классы ораторского искусства Шеридана, вовсю развлекались, искажая свой язык и командуя его формами и звуками, что отражало пуританские манеры, классовые предрассудки и соперничающие этические принципы. Язык покорили, рассекли на части, очистили цензурой, отшлифовали, вышколили и после всего этого на него нередко смотрели с неприязнью. В конечном счете из этого ничего не вышло: язык жил своей жизнью, и если перед ним закрывали одну дверь, он открывал дюжину других. Но в то время ситуация для некоторых была тягостной.

Провинциальный говор и диалекты клеймились и презирались еще сильнее, чем прежде. Любого джентльмена встречали не только по его богатству и происхождению, но и по правильному выговору. Язык стал орудием снобов и полезным союзником иерархов. Эти особенности вошли в английскую культуру и стали частью нашей сегодняшней жизни: до сих пор не прекращаются бои за произношение. Грамматисты все еще отслеживают публичные высказывания и радостно набрасываются на «ошибки». Исправление речи стало для англичан чуть ли не самым популярным видом спорта для закрытых помещений. В некотором роде все к лучшему: это показывает, как высоко мы ценим свой язык, а безымянная армия защитников знает, без сомнения, что хранимый ими язык поистине бесценен, и стремится поддерживать его в хорошей форме.

Хотя у английского языка есть замечательная способность объединять людей, он обладает и безграничной властью разделять их. Страны, области, города и даже мелкие деревни держались и нередко даже до сих пор на удивление крепко держатся за свой говор, хотя, казалось бы, появление в XX веке автострад единообразия давно уже подавило и лишило жизни местные речевые традиции. Вдобавок, даже после того, как хозяева и хозяйки языка вынесли свой вердикт, остались особые манеры речи, принятые в тех или иных семьях, местных группировках, клубах или даже тайных обществах. В любом отдельно взятом колледже влиятельного университета (или, скажем, в даремской деревеньке вдали от цивилизации) могла быть своя особенная и узнаваемая манера речи. Каждый из нас являет собой говорящую демонстрацию нашей истории. Акцент – это подъемы и спуски на лестнице общественных амбиций, а также один из важнейших видов оружия мошенника.

Хотя это многообразие значит для общественного мнения уже не так много и не приводит к столь суровым и значительным последствиям, как это было, скажем, на моем веку 50 лет назад, оно все еще сохраняется и по-прежнему имеет значение.

В XIX веке ему придавалось чрезмерное, на наш современный взгляд, значение, но наблюдать его можно и сегодня. Линда Магглстоун в качестве одного из примеров привела творчество Джона Китса. Во время его недолгой жизни, в соответствии с правилами хорошего тона, полагалось звучно произносить [r]. Многие (как тогда, так и теперь) этого не делали и, к примеру, lord стали произносить как laud. Такое явление часто называли cockney rhymes – рифмы в духе кокни. Томас Гуд писал Китсу, убеждая его быть осторожным с этой распространенной привычкой и следить, чтобы рифмы звучали для «образованного слушателя гармоничным колокольным звоном», а «такие чудовища, как рифмы morn – dawn, fought – sort, пагубны для поэзии».

Китса критиковали за такие рифмы, как fauns – thorns, thoughts – sorts. В 1818 году Джон Локхарт в «Эдинбургском журнале Блэквуда» (Blackwood's Edinburgh Magazine) ссылался на «грамотную речь», чтобы осудить Китса как «необразованного и неосновательного юнца… которому недостает логики, чтобы проанализировать одну-единственную идею, или воображения, чтобы сформировать хотя бы один оригинальный образ», и, что ужаснее всего, «не хватает образования, чтобы отличить письменную речь англичан от устного жаргона кокни». В 1880 году Джерард Мэнли Хопкинс все еще критиковал Китса за те же грехи, в частности за произношение его [r], которое, не будучи общепризнанным, делало его рифмы «оскорбительными не столько для уха, сколько для ума».

В довершение всего в преддверии Первой мировой войны появляется «Пигмалион», в котором Джордж Бернард Шоу пытается продемонстрировать, что можно изменить характер и социальное положение неграмотной продавщицы с цветочного рынка в Ковент-Гардене, превратить ее в светскую даму, всего лишь избавив от кокни и обучив подобающему произношению. В музыкальной постановке этой пьесы «Моя прекрасная леди» она может правильно произнести hurricanes hardly ever happen (упражнение на произношение звука [h]) и сойти за прирожденную леди. Комедия довольно близка к реальной жизни. Правильная и подобающая «приличному обществу» речь стала ориентиром: о людях, как говорится, судят по их манерам, а согласно Евангелию от профессора Генри Хиггинса из «Пигмалиона», о них судят по их произношению. Цветочницу выдало лишь одно словечко: случайно оброненное нецензурное bloody во фразе not bloody likely («ни в коем случае, черт побери»). Произнесенное со сцены, это слово вызвало такую шумиху по всей стране, что она затмила даже идеи Шоу о классовой принадлежности и языке.

В 1914 году после премьеры пьесы в газете «Дейли экспресс» опубликовали интервью с лондонской цветочницей. Та заявила, что уважающая себя цветочница как истинная кокни никогда не скажет bloody (черт побери).

18. Пар, улицы и сленг

Из множества революций XVIII и XIX веков наибольшее значение имела промышленная революция в Великобритании. Она решительно изменила историю. Она обуздала и механизировала природу, мобилизовала армию изобретателей, силой своего воображения превзошедших творцов итальянского Ренессанса. Промышленная революция освободила и вместе с тем приучила к дисциплине миллионы мужчин, женщин и детей по всему миру. Города и промышленные предприятия перехватили пальму первенства у сельских поселений: человечество начало отделяться от земли после 100 000 или 150 000 лет зависимости, когда люди составляли с ней единое целое. То, что ранее сочли бы колдовством (мчащиеся по железным путям машины, путешествия по воздуху, долго и ярко горящие лампы), и то, что раньше было бы достоянием и привилегией богачей (тепло, разнообразная одежда, путешествия), стало в полностью индустриализированных странах привычным и доступным большинству населения. Промышленная революция и эксплуатировала, и просвещала рабочие массы; она расширила жизненные возможности. А перед английским языком возникла новая проблема, которую он готов был решать: стать международным языком экономического прогресса.

В 1756 году профессор Джон Робинсон нанес визит Джеймсу Уатту (Ватту), изобретателю парового двигателя, человеку, чьим именем названа в языке единица мощности. Робинсону не терпелось выудить из знаменитого инженера последние новости, а Уатту не особенно хотелось отвечать на вопросы. Робинсон с сожалением высказывается об этой встрече в одном из своих писем, но стоит обратить внимание на слова, которыми он в этом письме оперирует. Одни из них новые, другие подстроились под нужды промышленности: конденсатор (condenser – новое), конденсация, вакуум, цилиндр, аппарат, насос, пневматический насос, пароход (steam-vessel – новое), резервуар (reservoir – новое), пароотводная труба (eduction pipe – новое), всасывающая трубка (suck-pipe – новое), сифон.

С полвека спустя, на Всемирной выставке 1851 года английский язык показал миру, что почерпнул из века машин. В ходу была современная терминология. «Ремесленные термины», дискредитированные Джонсоном и его современниками, теперь питали язык энергией, пожалуй, не менее решительно, чем Библия Тиндейла. Если Библия в свое время вложила в язык старую веру, то современные термины подрядили язык на службу новым революционным разработкам. Изобретатели отлично проводили время: они вводили в речь знакомые термины; прибегали, где могли, к аналогиям с изготовлением часов – одним из наиболее активных формирующих источников языка для ранней промышленности; обращались к древнему миру, к античности. Ими был обнаружен целый материк, нуждающийся в названиях, направлениях, указателях, ориентирах и адресах. Язык с готовностью откликнулся на призыв, для начала включив в свой состав термины «Всемирная выставка» и «международная ярмарка».

Новые слова начали обустраиваться на обширных территориях еще до каталогизации 1851 года. Уже существовали spinning-jenny (прядильная машина), donkey engine (вспомогательный двигатель; такие двигатели чаще всего устанавливались на кораблях, где было довольно холодно; в результате двигатель дал название спецовке, donkey jacket) и locomotive (локомотив, паровоз; термин уходит своими корнями к Аристотелю). Первыми пользователями прядильной машины Харгривса были часовщики, и они привнесли свои термины, связанные с часовым делом: колеса, зубцы, шестеренки, оси и т. п. Приходившие на заводы сельскохозяйственные рабочие тоже приносили с собой свои термины, обычно основанные на форме вещей: название beetle получил кузнечный молот-ручник; это слово также означает «жук», а кувалда молотобойца и пресс механического молота получил название ram (также баран). Pig-iron (чугун в чушках) назван так по форме, получающейся при отливке расплавленного чугуна в небольшие бруски, при этом устройство для их отливки казалось вчерашним крестьянам похожим на свинью, кормящую новорожденных поросят. Покупателям паровых двигателей нужно было знать, сколько лошадей те способны заменить; им в помощь было создано понятие «лошадиная сила».

Вот лишь некоторые слова, дебютировавшие в каталоге Всемирной выставки (как английские, так и заимствованные из других языков): self-acting mill (автоматический станок); doubling machine (дублирующая машина); power loom (механический ткацкий станок); electroplating (гальваническое покрытие); centrifugal pump (центробежный насос); cylindrical steampress (цилиндрический паровой гладильный пресс); hair-trigger (спусковой крючок, требующий слабого нажатия); high-pressure oscillating steam-engine (паровая машина высокого давления с качающимся цилиндром); lithograph (литография); lorry (грузовая машина, вагонетка); anhydrohepseterion (машина для тушения картофеля в собственном соку).

В наши дни трудно представить воодушевление и гордость за английское машиностроение, охватившие страну благодаря проведению первой Всемирной выставки. Некоторое представление об этом можно получить из записи в дневнике королевы Виктории, сделанной после посещения выставки:

Went to the machinery part, where we remained two hours, and which is excessively interesting and instructive… What used to be done by hand and used to take months doing is now accomplished in a few instants by the most beautiful machinery. We saw first the cotton machines from Oldham… Mr Whitworth's planning of iron tools, another for shearing and punching iron of just V2 inch thick, doing it as if it were bread!.. What was particularly interesting was a printing machine on the vertical principle, by which numbers of sheets are printed, dried and everything done in a second… We saw hydraulic machines, pumps, filtering machines of all kinds, machines for purifying sugar – in fact every conceivable invention…

(Пошли в отдел машин и производственного оборудования, где провели два часа; посещение было чрезвычайно интересным и познавательным… Прекрасное оборудование теперь за считаные минуты выполняет то, что раньше производилось вручную целыми месяцами. Сначала мы осмотрели бумагопрядильные машины из Олдема… разработку инструментов мистера Витворта для работы с железом, в частности для резки и штамповки железа в полдюйма[41] толщиной с легкостью, с какой нож режет хлеб!.. Особенно интересным оказался вертикальный печатный станок, который мгновенно отпечатывает и просушивает множество страниц… Мы увидели гидравлические машины, насосы, всевозможные фильтры, устройство для очистки сахара – словом, все существующие изобретения.)

Далее в дневнике королевы Виктории дается замечательный, полный энтузиазма обзор выставки, сделанный с точки зрения изумленного (что неудивительно) и внимательного посетителя.

Стремительно развивалась научно-техническая лексика. К концу XVII века появилось множество слов из области элементарной анатомии и математики. С начала XIX века наблюдался подъем в области химии, физики и биологии. Само слово «биология» появилось в 1819 году, и в течение века английский словарь пополнился такими терминами, как петрология (1811), морфология (1828), таксономия (1828), палеонтология (1838), этнология (1842), гинекология (1847), гистология (1847), карцинология (1852). В химии – теллурий (1800), натрий (1807), платина (1812), кремний (1817), кофеин (1830), хлороформ (1838), кокаин (1874). В физике – сонометр (1808), градус Цельсия (1812), альтиметр (1847), вольтметр (1882), ватт (1882), электрон (1891). В биологии – хлорофилл (1810), бактерия (1847), сперматозоид (1857), симбиоз (1877), хромосома (1890), фотосинтез (1898). В геологии – юрский (1831), меловой (1832), бокситовый (1861). В медицине – гастрит (1806), ларингит (1822), клептомания (1830), гемофилия (1854), дифтерия (1857), клаустрофобия (1879) – термин, которым можно еще передать и ощущения рассудка, переполненного таким множеством слов.

Чтобы описать множество новых понятий, английский вновь обратился к латыни и греческому, часто через французский: в классических языках не было слов oxygen (кислород), protein (протеин), nuclear (ядерный, атомный) и vaccine (вакцина), но зато там были корни этих слов. Некоторые слова пришли в XIX веке напрямую из латыни: cognomen (прозвище), opus (опус, произведение), ego (эго, субъект), sanatorium (санаторий), aquarium (аквариум), referendum (референдум) и myth (миф); или из греческого, как pylon (столб, опора, мачта). Было принято использовать части слов из классических языков в качестве суффиксов или префиксов: anthropo-, bio-, neo-, poly-, tele-; -glot, -gram, -logy, -morphy. Множество слов получило окончание -ize (-изировать).

Поиск названия был частью процесса изобретения. Что интересно, имена собственные для этого использовались очень редко, если сравнить, скажем, с находчивостью английских колонистов на американском Западе, усеявших новые земли именами жен, приятелей, родственников и географическими названиями старой родины. Ученые, то ли из скромности, то ли желая приравнять предмет своих исследований к достижениям древности, ворошили прошлое. Так, когда Джон Арнольд создал хронометр номер 36 (название, говорящее непосвященным ничуть не больше, чем, скажем, пронумерованные произведения Баха), его поначалу называли прибором для хранения времени (timekeeper), однако совместно с Александром Далримплом, начальником гидрографического управления ВМС, он переименовал прибор (который в почти первозданном виде использовался на всех кораблях и судах мира на протяжении более 150 лет) в хронометр – от греческого хронос (время) и метрон (измерение).

По приблизительной оценке, в период с 1750 по 1900 год на английском языке была написана и опубликована половина всех появившихся в мире печатных работ, связанных с техническими, промышленными и научными достижениями. Когда Джеймс Уатт занялся математикой, ему пришлось освоить французский и итальянский языки. Теперь же главным языком стал английский. Технология, базирующаяся на использовании паровых машин, произвела революцию в печатном деле; информация распространялась телеграфной и телефонной связью все быстрее и на все более дальние расстояния. Кроме того, язык притягивал европейских ученых: они приезжали заниматься научной деятельностью на Запад, в Великобританию. Язык доставил в числе прочих Маркони из Италии, Сименса из Пруссии и Марка Изамбара Брюнеля, отца Изамбарда-Кингдома Брюнеля, из Франции. В первой половине XIX века небольшие Британские острова стали мировыми лидерами в области коммерции и промышленности, «мастерской мира», а язык, формировавшийся столетиями, преуспевший в ремесле поглощения, похищения, изобретения и реформирования, соответствовал экономическому взрыву. Нарастив свой лексический запас, английский язык, этот продукт промышленной революции, стал ее двигателем.

Одна из особенностей английского языка, к которой не раз прибегали при выборе названий, заключается в том, как слова передаются от эпохи к эпохе и адаптируются. Так, слово chip (щепка; микросхема; удар; чипсы или картофель фри) от древесины перекочевало к кремнию и полупроводникам, заглянуло на поле для гольфа и вошло в половину английских меню. В эту эпоху словесного бума старые слова нередко призывались на службу наравне с новыми. Язык не пренебрегал ими: недолго думая, он хватал что под руку попадется и предоставлял потомкам привилегию разбираться в получившейся неразберихе. Один из простых примеров тому – слово coach (экипаж; автобус; второй класс пассажирских авиаперевозок; тренер): конный экипаж XVI века сменил в XIX веке лошадей на паровые двигатели и стал автобусом в XX веке, к тому же обозначая второй класс при пассажирских авиаперевозках, да еще и указывая более талантливым людям, что им делать, особенно в спорте. Похоже, что слово без особых усилий справляется со всей этой нагрузкой.

Слово может стать историей. Если судить по письменным источникам, слово industry (трудолюбие, усердие; промышленность) было частью языка с 1566 года; производное прилагательное industrious тоже присутствовало еще в XVI веке, означая «трудолюбивый» и «усердный», равно как и industrial, подчеркивавшее разницу между культурными и естественными плодами; и только в конце XVII и начале XVIII веков industry постепенно прибрело свое современное значение – промышленность. В 1696 году было упомянуто учебное заведение College of Industry for all Useful Trades and Husbandry (промышленный колледж для всех полезных ремесел и земледелия). Наиболее распространенное же применение получило в XVIII веке понятие house of industry (дом промышленности); это был работный дом, где сводили вместе принуждение и полезный труд. Адам Смит писал в 1776 году о «средствах, предназначенных для поддержания промышленности» (funds destined for the maintenance of industry), и к середине XIX века это значение получило широкое распространение. Дизраэли в 1844 году говорил об «основных отраслях отечественной промышленности» (our national industries); Карлейль за год до этого – о «предприятиях, занимающих ведущее положение в отрасли» (Leaders of Industry). Вскоре были образованы и производные слова: Карлейль в 1830-х годах ввел в оборот понятие индустриализм, характеризуя новый общественный порядок; Джон Стюарт Милль в 1848 году использовал понятие промышленная революция (Industrial Revolution). С развитием промышленности развивалось и обозначающее ее слово.

Представляет интерес и путь, проделанный от истоков промышленной революции через конец XIX в XX век другим словом – класс (class). По пути слово это наполнило страницы множества трудов, посвященных обществу. Примечательно здесь то, что оно не так уж и изменило свое значение, несмотря на то что вокруг него происходили существенные перемены.

Слово класс происходит от латинского classis, разделявшего римлян в соответствии с их собственностью. Позднее термин переняла церковь, и его значение стало охватывать и другие общности и группы. В XVII веке в Англии этот термин стали связывать с образованием, от классной комнаты (classroom) до диплома с отличием второй степени (Second Class Honours). Дефо в 1705 году стал предвестником своего рода английской (в большей степени, чем британской) одержимости, сказав: «очевидно, что размер заработной платы разделяет наше общество на большее количество классов, чем у других народов». Сегодня мы согласимся с Дефо, но свое время он опережал. До самого конца XVIII века (и в XIX, а в некоторой степени и в XX веке) наиболее употребительными были понятия rank (слой общества, ранг, звание, положение) и order (слой общества, порядок, орден), а estate (сословие) и degree (социальное положение, сословие) были более употребительными, чем class (класс). Все эти термины имеют отношение к происхождению.

Наше понимание класса связано с группой в рамках общества. Это возвращение к латинскому значению, характеризующее то, как общество теперь описывало себя. Происхождение теперь уже не имело такого значения, как в прошлом. Оно не исчезло целиком, но было сродни сумеркам по сравнению с полуденной яркостью времен Чосера, Шекспира и доктора Джонсона. Промышленная революция содействовала рождению иного понимания общества.

Подобно многим словам, описывающим осложнения общества, классу в привычном для нас понимании потребовалось время, чтобы утвердиться в языке. Понятие lower classes (низкие классы) использовалось в 1772 году; lowest class(es) (низший класс и низшие классы) стало общеупотребительным с 90-х годов XVIII века. В 1756 году был зарегистрирован термин middle class (средние слои общества, средний класс), который к 40-м годам XIX века стал таким же общеупотребительным, как и lower classes. С середины XIX века это слово на всех промышленных парах устремилось вперед, дав жизнь таким понятиям, как lower middle class (мелкая буржуазия, мещанство, низший средний класс), upper middle class (крупная буржуазия, верхушка среднего класса, высший средний класс), lower working class (низший рабочий класс), upper working class (верхушка рабочего класса, высший рабочий класс), skilled working class (квалифицированный рабочий класс), upper class (высшие слои общества, высшее сословие), middle middle class (средний средний класс); к тому же, были и те, кто не поддавался классификации: члены королевской семьи, аристократия, художники, бродяги, мыслители и кельты, которым часто удавалось избежать суровых оков систематизации. В наши дни понятие «класс» теряет былую определенность и силу.

Классовое самосознание как никогда обострило вопрос диалектов и произношения. Наглядным примером здесь может послужить кокни, частично вследствие того, что к концу XVIII века Лондон стал крупнейшим городом Англии; его население к концу XIX века увеличилось до 4,5 млн (при Елизавете I до этой отметки не доходило население всей страны); к тому же, в Лондоне был самый высокий уровень грамотности в стране: к 1700 году 70 % прислуги могли подписываться своим именем; 98 % всех английских книг выходило именно в Лондоне, где вели свои дела свыше половины всех книготорговцев. К тому же диалект кокни может по праву гордиться своей удивительной историей и тем, что благодаря таланту Чарльза Диккенса он сумел занять видное место в литературе.

Его, конечно, презирали те, кто стремился призвать английский язык к порядку. В XVIII веке он пользовался исключительно дурной славой: его считали языком преступности, нищеты и невежества, пригодным разве что для комических сцен во второсортных постановках в театрах Лондона.

В 1791 году Джон Уокер в своем «Критическом фонетическом словаре английского языка» (Critical Pronouncing Dictionary of the English Language) высказался по поводу кокни весьма критически, назвав его «самым варварским наречием Лондона». Автора словаря крайне удручал тот факт, что лондонцы, говорящие на кокни, не равнялись на высшее общество; более того, они столь мало пользы извлекли из наличия привилегированного соседства, что их местный говор «в тысячу раз более противен и внушает большее отвращение», чем диалекты Корнуолла, Ланкашира и Йоркшира.

В «Видении о Петре-пахаре» 1362 года слово cockeneys означало яйца, маленькие и деформированные, будто снесенные петухом. У Чосера это слово означает «маменькин сынок». К началу XVI века так называли людей, выросших в городах и не знающих «настоящей жизни». К началу XVII века это значение было применимо только к жителям одной местности – Cockney of London (лондонские кокни, 1611 год) или Bow Bell Cockney (рожденные в пределах слышимости колокольного звона церкви Сент-Мэри-ле-Боу, 1600 год) в Лондоне. Говорили, что жители этого района не интересовались ничем за пределами того клочка земли, где им довелось проживать.

Джон Уокер избрал их своей мишенью. Он с презрением утверждал, что кокни из низших слоев произносили слова вроде fists или posts в два слога: как fistiz и postiz. V и w служили заменой друг другу, так что wine произносили как vine, а veal – как weal. H провинилась в очередной раз: если не произносить ее в слове while, то по звучанию слово не будет отличаться от wile; вообще пропуск h стал отличительной особенностью: кокни говорили art вместо heart и arm вместо harm. На место th пришла f, как, например, в словах thirty (тридцать) и thousand (тысяча), произносившимися как firty и fahsn; кроме того, bother звучало как bower, а mother – как muwer. Обвинения множились: yewmour вместо humour, tewwim вместо tell him. Укоренилось такое тяжкое преступление, как двойное отрицание: There ain't nuffink te see (здесь не на что смотреть). Высказывания засоряются разделительными вопросами, и повсюду то и дело звучит That arright then? или Ain't it?, которое со временем превращается в Innit?

Отдельные писатели ухватились за эту идею с энтузиазмом жившего за океаном Марка Твена. Один из них, Генри Мейхью, в работе над исследованием «Труженики и бедняки Лондона» провел беседы со многими «преступноязычными» кокни, которых порицал Уокер, и записал колоритные высказывания, которые современного читателя забавляют и приводят в недоумение. Вот что, к примеру, сказал ему портной, выписывая счет:

Mr – nabs the chance of putting his customers awake, that he has just made his escape from Russia, not forgetting to clap his mawleys upon some of the right sort of Ducks to make single and double backed slops for gentlemen in black, when on his return home he was stunned to find one of the top manufacturers of Manchester had cut his lucky and stepped off to the Swan Stream, leaving behind him a valuable stock of Moleskins, Cords, Velveteens, Plushes, Swandown &c, and I having some ready in my kick, grabbed the chance, and stepped home with my swag and am now safe landed at my crib.

(Господин Х. не упускает случай рассказать правду своим заказчикам о том, что он недавно сбежал из России, не забыв прихватить оттуда запас парусины отличного качества, чтобы шить всякую дрянь на одинарной и двойной подкладке для разных чертей, а вернувшись на родину, обалдел, узнав, что один из лучших производителей в Манчестере смылся и рванул в [Перт], оставив ценный запас молескина, ниток, вельвета, плиса, хлопчатобумажной фланели и прочего добра, а я был наготове, случая не упустил и отправился со своей добычей домой, а теперь благополучно высадился в своей лачуге.)

У Мейхью можно найти множество подобных текстов. К счастью для нас, Лондон славится не только одним из величайших социальных историков середины XIX века, но и одним из лучших английских писателей и, по мнению многих, величайшим прозаиком. Чарльз Диккенс не первым использовал речевые характеристики как классовый признак, но именно он в своем творчестве придал этому приему особый блеск. Талант Диккенса ввел в литературу говор трущоб, столь опороченный Джоном Уокером. Он не мог не отметить невежество своих персонажей, но при этом великодушно не отказывал им и их манере речи в уважении и внимании. Своего рода эпиграф к использованию Диккенсом речи низших классов, особенно лондонских и, в частности, кокни, мы находим в произведении «Наш общий друг»:

The visitors glanced at the long boy, who seemed to indicate by a broader stare of his mouth and eyes that in him Sloppy stood confessed.

'For I ain't, you must know, ' said Betty, 'much of a hand at reading writing-hand, though I can read my Bible and most print. And I do love a newspaper. You mightn't think it, but Sloppy is a beautiful reader of a newspaper. He do the Police in different voices.'

(Гости взглянули на длинного парня, который еще шире разинул рот и глаза, как бы говоря, что он-то и есть Хлюп.

– Я сама не мастерица читать по писаному, – продолжала Бетти, – хотя Библию могу читать и вообще печатное разбираю. А газету так очень люблю. Вы, может, не поверите, Хлюп хорошо читает вслух газеты. А полицейские отчеты умеет изображать в лицах.)

Последнее предложение можно считать кредо Диккенса. Его необыкновенный успех (за три недели было продано 150 000 экземпляров дешевого издания «Оливера Твиста») был подкреплен журналистским опытом. Писатель наблюдал за жизнью Лондона и с помощью скорописи ловил его словечки и выражения. Его мастерство подражания, отточенное на любительской сцене, означало, что прямая речь зачастую заключала характеристику персонажа. Он любил речь простонародья и то, как быстро и точно она «определяла место» человека в обществе.

Например, языковед Линда Магглстоун, специалист в таких вопросах, как произношение h, отмечает, что в «Дэвиде Копперфилде» акцент Клары Пегготи передан с помощью опущения h, что сразу же определяет ее принадлежность к низшему сословию. «"А потом там море, лодки, корабли, и рыбаки, и морской берег, и Эм – он будет играть с вами…" – Пегготи имела в виду своего племянника Хэма, но говорила она о нем так, словно он был глаголом[42] из английской грамматики».

По мнению Александра Эллиса (1869 год), опущение h было «общественным самоубийством». При этом Линда Магглстоун выявляет самого знаменитого во всей литературе персонажа, опускавшего h, – Урию Гипа, – и здесь Диккенс применяет грамматическую «ошибку», чтобы предупредить читателя о неприятном лицемерном характере этого человека. Персонаж произносит humble как 'umble: I am well aware that I am the 'umblest person going," said Uriah Heep modestly, "… and my mother is likewise a very 'umble person. We live in a 'umble abode, Master Copperfield, but have much to be thankful for. My father's former calling was 'umble. «Я прекрасно сознаю, что я человек совсем маленький и ничтожный по сравнению с другими, – скромно сказал Урия. – И моя мамаша – человек маленький, смиренный. Жилище у нас маленькое, убогое, мистер Копперфилд, но все же нам есть за что быть благодарными. И мой отец прежде занимал место маленькое».

Что примечательно, опять-таки по замечанию Линды Магглстоун, когда истинный характер Гипа раскрывается во всем высокомерии, удивительным образом оживает и произношение h как отличительная особенность вышестоящего класса, подтверждающая социальное положение и власть: You had better not join that gang, – говорит он. – I have got some of you under the harrow (Советую не присоединяться к этой шайке… Кой-кому из вас угрожает беда).

Среди англичан издавна бытовало мнение, что сельскую бедноту и, по большей части, сельскую аристократию можно считать где-то в глубинной сути родственниками, о чем якобы говорит принятое среди аристократов опущение g в таких словах, как huntin', shootin' и fishin' (охота, стрельба и рыбалка), почти как в речи мистера Пегготи из «Дэвида Копперфилда»: You're a-wonderin' what that's fur, sir… when I'm here at the hour as she's a comin' home, I puts the light in the winder (Вы удивляетесь, для чего это делается, сэр?.. Если я прихожу к тому часу, когда она возвращается домой, я ставлю свечу на окно). В этом сравнении не было учтено, что герцог мгновенно определил бы происхождение Пегготи – и наоборот: говор в целом сказал бы больше, чем опущение g.

Диккенс блестяще передает в письменном виде особенности устной речи, тем самым характеризуя персонажа. Миссис Гэмп произносит minute (минута) как minnit и poison (яд) как pizon; у миссис Крапп не spasms (приступы), а spazzums. Персонаж по имени Сэм Уэллер знаменит произношением v вместо w (например, в предлоге vith) и наоборот (wery): And that was a wery partickler and uncommon circumstance vith me in those days (И это было совсем исключительное и необычайное обстоятельство для меня в то время). При этом Диккенс может умышленно не замечать речевых особенностей, когда речь идет о благородных персонажах: продавщица дамских шляп (но при этом дочь джентльмена) Кэт Никльби правильно произносит слово oblige (угодить), а мистер Пегготи использует устаревшую просторечную форму obleege. Оливер Твист, выросший в работном доме, говорит как сын леди (позже выясняется, что так оно и есть). У Диккенса сентиментальность порой затмевает талант, если автор решит, что того требует повествование; кроме того, он прекрасно знал, что его читатели из средних слоев общества (а также претендующие на принадлежность к среднему классу) предпочитали, чтобы главными героями романа были благородные особы, дамы и господа, а не заурядные личности, как бы талантливо они ни были изображены. Диккенсу нравилось время от времени удивлять и смущать своего читателя: в целом придерживаясь мнения, что речь характеризует персонажа, автор заставляет отдельных изящно изъясняющихся героев совершать плохие поступки, а тех, чья речь примитивна, вести себя благородно.

Галерея персонажей Диккенса по численности и разнообразию отражает XIX век в целом – достижения и изобретения, развитие промышленности и состав населения. Его книги служат энциклопедией речи того времени. Здесь представлены и улицы с задними дворами, и полные амбиций залы, и знатные семейства. Уважения заслуживает в равной степени богатство вымысла и словарного запаса. Нашему поколению (и, возможно, многим другим) Диккенс был известен еще и как писатель, проглотивший словарь: при первой встрече с его «большими словами» необходимо было иметь под рукой свой экземпляр словаря.

Это было время, когда жаргон больше не желал отступать в тень, особенно в Лондоне, где процветало столько разнообразных его вариантов: cant (блатной язык, жаргон), flash (воровской жаргон), gibberish («птичий язык», неграмотная речь), patter pedlars' French (условный воровской жаргон; язык попрошаек), slang lingo (специальный малопонятный жаргон; тарабарщина) и St Giles Greek (тайный язык попрошаек и воров одного из районов Лондона в окрестностях церкви Св. Жиля). Был еще университетский жаргон Оксфорда и Кембриджа: в XIX веке стало известно такое понятие, как wooden spoon (большая деревянная ложка, которой на церемонии вручения дипломов чествовали студентов, находившихся в самом конце списка награждений); to plough a paper (провалить тест), to floor a paper (ответить на все вопросы), to post (отвергнуть абитуриента), to spin (вызвать абитуриента).

В 1851 году Генри Мейхью впервые обратил внимание на рифмованный сленг кокни: «Новый стиль жаргона уличных торговцев и попрошаек основан на принципе рифмовки». Он стал наиболее заметным достоинством кокни, живым и по сей день благодаря остроумию и игре слов. Trouble and strife – wife (неприятности и ссоры – жена); apples and pears – stairs (яблоки и груши – лестница); a bull and a cow – row (бык и корова – ряд). И более свежие: Mars Bar – scar (батончик «Марс» – шрам); Tommy Steele – eel (Томми Стил – угорь); Hong Kong – pong (Гонконг – понг), а также череда более грубых рифм для D'Oyley Carte (д'Ойли Карт), elephant and castle (слон и замок), raspberry tart (малиновый пирог); Becks and Posh – nosh (Дэвид Бекхэм и его жена Виктория – еда на скорую руку). Некоторые из них (в том числе те, что приведены в начале абзаца) можно, пусть и с натяжкой, назвать классическими; к ним относятся Adam and Eve – believe (Адам и Ева – верить); Dicky Dirt – shirt (рубашка, футболка); frog and toad – road (лягушка и жаба – дорога); tea-leaf – thief (чайный лист – вор); whistle and flute – suit (свисток и флейта – костюм). И еще множество других: dog and bone – phone (собака и кость – телефон); boat race – face (состязание по гребле – лицо); elephant's trunk – drunk (хобот слона – пьяный); jam jar – car (банка варенья – автомобиль).

По мере того как викторианская эпоха в полную силу проявляла себя во всех областях, включая критику, язык широкой публики, особенно двусмысленная игра слов и сленг, давали занимательную, хотя и рискованную возможность посмеяться над человеком. Мари Ллойд, яркая эстрадная звезда, любившая повторять, что «немного лакомства идет на пользу» (a little of what you fancy does you good), разгневала наблюдательный комитет, спев she sits among the cabbages and peas («она сидит среди капусты и гороха», где peas может намекать на мочеиспускание). Мари заменила горох луком[43] (leeks), и вопрос был снят.

Появилась зашифрованная тема гомосексуализма. Слово earnest (серьезный) в сленге того времени означало гомосексуалиста. Пьеса Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным» (The Importance of Being Earnest) имеет и это дополнительное толкование. По этой пьесе были написаны научные труды, выявляющие в тексте искусно скрытое описание места гомосексуалистов в викторианскую эпоху. Некоторые доказательства выглядят довольно убедительно. Джек и Алджернон едят сдобные лепешки (muffins); очевидно, более сообразительным зрителям было известно, что слово muffin означало также гомосексуалиста, особенно привлекательного.

Соблазнительно считать XIX век апофеозом индустриализации, множество взаимосвязанных функций и умений которой соответствовало увеличению числа классов и нюансов языка, сделавшего очередной скачок вперед. Акцент и язык стали состязанием в тонких различиях, часто жестоким, целью которого стало, вероятно, указать каждому свое место. Ничто, будто на промышленном объекте, не было оставлено на волю случая. Это хорошо сформулировал Джордж Бернард Шоу в предисловии к «Пигмалиону». Его ирландская предвзятость и язвительные насмешки лишь едва прикрывают точное отражение истинного положения дел той эпохи.

The English have no respect for their language and will not teach their children to speak it. They cannot spell it because they have nothing to spell it with but an old foreign alphabet of which only the consonants -and not all of them – have any great speech value. Consequently no man can teach himself what it should sound like from reading it; and it is impossible for an Englishman to open his mouth without making some other Englishman despise him.

(Англичане не уважают родной язык и упорно не желают учить детей говорить на нем. Написание слов у них столь чудовищно, что человеку не научиться самому произносить их. Ни один англичанин не откроет рта без того, чтобы не вызвать к себе ненависти или презрения у другого англичанина[44].)

По мнению профессора Хиггинса, английский язык все еще оставался пленником первоначальной племенной принадлежности. «Ирландца или йоркширца легко узнать по грубому акценту, – утверждал он. – Я могу определить место рождения человека с точностью до шести миль, а в Лондоне – до двух. Иногда даже в пределах двух улиц».

И все же над всем этим возвышается язык, далекий от нормативного (а тем более от идеального) произношения, но тем не менее, как отметил в одном из писем Шоу, это язык господствующий. «Не составит труда, – писал он, – отыскать носителя языка, чья речь будет принята в любой части англоязычного мира, как действующая твердая устная валюта… если говорить о речи, то при таком произношении человек подойдет для должности лорда главного судьи, ректора оксфордского университета, архиепископа Кентерберийского, императора, президента или тамады в резиденции лорда-мэра в Лондоне».

Именно эта «18-каратная речь» на фоне беспрецедентного промышленного изобилия уверенно повела английский язык в путешествие по земному шару.

19. Присоединение Индии

В Индии английский язык поджидала трудная задача. Он столкнулся с огромной империей, изначально намного превосходившей его собственную, страной с развитой и замысловатой культурой, насчитывавшей не менее двух сотен языков, многие из которых давно и прочно укоренились на этой земле – санскрит, хинди, бенгали, гуджарати, маратхи, панджаби, кашмири, урду и другие. Страна не нуждалась в дополнительном языке для литературы, науки и тем более для общения, торговли, религии и светских сплетен. В этой главе приключений английского языка больше всего поражает не столько то, что английский, будучи иностранным, в результате имперского правления вошел там в употребление, сколько то, что он пережил это правление и что в наши дни в стране с миллиардным населением около 300 млн жителей в той или иной мере владеют им, а 40 млн или 50 млн говорят и пишут на нем (для них это часто второй или третий язык), причем на весьма высоком уровне, о чем свидетельствуют последние два-три поколения отмеченных премиями индийских романов. Однако он вызывал ненависть и негодование, а Ганди, величайший политический деятель Индии, был убежден, что этот язык «поработил» индийский народ.

Считается, что первый носитель английского языка ступил на территорию Индии в 882 году. Он состоял при дворе Альфреда Великого. В «Англосаксонских хрониках» говорится, что посланник Альфреда отправился туда с дарами для могилы святого Фомы, апостола, который, согласно книгам, принес в Индию и за ее пределы христианство. Этот рассказ свидетельствует о том, что Индия была доступна уже в те годы, когда корабли Альфреда осваивали океан как главный торговый путь.

Торговые связи развивались в эпоху раннего Средневековья, обогащая английский язык азиатскими словами из Индии, передатчиками которых нередко служили латынь и греческий. Например, слово перец (англ. pepper, греч. peperi, лат. piper, санскр. pippali). В недрах санскрита зародились такие слова, как beryl (берилл), ginger (имбирь), sugar (сахар), musk (мускус), sandal (сандал), camphor (камфара) и opal (опал). Это были лишь первые слова в длинной веренице слов-путешественников, отправлявшихся на Запад с купцами и моряками; давно знакомых нам слов, которые, как может показаться, «всегда» были английскими: blighty (ранение, обеспечивающее отправку на родину; родина, Англия), bungalow (бунгало), cheroot (сигара, черут), loot (разграбление, трофей), thug (бандит, головорез), pundit (ученый муж, пандит), calico (ситец, коленкор; калико), chintz (ситец, индийский набивной коленкор), cot (детская люлька), dungarees (рабочая одежда, комбинезон), toddy (тодди, пунш, пальмовый сок), dekko (осмотр, взгляд), gymkhana (место для спортивных игр; соревнование), jodhpurs (джодпуры; бриджи или сапоги для верховой езды), polo (поло), bangle (браслет), jungle (джунгли), cushy (легкий, приятный, простой), khaki (хаки), swastika (свастика), pyjamas (пижама), catamaran (катамаран). В этой краткой подборке воплощены всевозможные стороны жизни и ее опасностей.

Ставшие впоследствии более тесными и ожесточенными отношения англичан с Индией зародились в последний день 1600 года; эта дата может показаться символичной, однако такой легко запоминающейся она, пожалуй, стала случайно. Королева Елизавета I пожаловала некоторым купцам особую грамоту, предоставив им монополию на богатых восточных рынках пряностей, специй и приправ. Самый важный рынок располагался в провинции Бентам на острове Ява, где можно было приобрести перец, пряности, шелк и ароматическую древесину. Англичане надеялись увеличить прибыли, привозя в Бентам не только наличные деньги, но и индийские ткани. В те давние дни вряд ли можно было говорить об Индии как о перевалочном пункте, однако поначалу она была скорее стартовой площадкой, чем целью.

Росла коммерческая ценность тканей, однако для того, чтобы успешно внедриться в этот рынок, англичанам пришлось немало потрудиться, и они всеми правдами и неправдами прокладывали себе путь. Предприимчивых купцов встретили властители сложного восточного общества, и несмотря на всю славу королевы Елизаветы в Лондоне и легендарную победу над значительно превосходящими силами «Непобедимой армады» испанцев, великолепие Шекспира и мощь философских теорий права и естественных наук, в Индии англичанам пришлось научиться иметь дело с жесткой системой власти, с таким сложным делением общества, по сравнению с которым Англия времен Елизаветы и Якова выглядела едва ли не первобытной.

Им пришлось научиться подобострастию. Только так можно было добиться успехов в торговле.

Одна из проблем заключалась в разнообразии титулов и званий, существовавших в многочисленных языках этой страны, включая персидский: махараджа, мандарин, набоб, субадар, саиб, сердар, шейх, султан, калиф, паша, имам, шах, могул, хан, раджа, эмир, низам, наваб, падишах, лама, сейид, султанша, махарани… Здесь знали толк в иерархии. Англичане же вынуждены были раболепствовать – и они раболепствовали. Они не только не навязывали свой великолепный язык, но и вынуждены были осваивать бенгальский и хинди – и освоили. Вместо того чтобы действовать огнем и мечом, они вооружились любезными словами и умением вести переговоры. Они умасливали могулов на родном для них персидском языке. Они просили, умоляли и настаивали. В конце концов им позволили учредить торговые фактории в Мадрасе, Бомбее, а также в богатейшем Сурате. В 1689 году этим городом восторгался Джон Овингтон, капеллан Ост-Индской компании: «Сурат знаменит торговлей по всей Азии: дорогими шелковыми тканями, такими как атлас, сатин, суси, бархат и тафта; и золотой парчой из Персии; и изобилием жемчуга из Персидского залива; а также алмазами, рубинами, сапфирами, топазами и прочими великолепными драгоценными камнями, продающимися здесь в значительных количествах; и агатами, сердоликами; инкрустированными столиками и полированными и украшенными ларцами, которые можно приобрести здесь по разумной цене».

Как бы ни презирали купцы Ост-Индской компании собственные методы, но все же кланялись, улыбались, не сдавались и в итоге достигали цели. Однако английский язык в те дни еще не проник в богатые древние культуры Индостана.

И все же они застолбили участок. Если какое-то определенное место можно назвать настоящим истоком, отмечающим начало выдающегося наступления английского языка, то этим местом стала деревушка Колката на берегу реки Хугли. Английские купцы переименовали ее в Калькутту, а теперь Колкате снова вернули историческое название. Купцы основали там факторию, которая со временем выросла в один из крупнейших торговых городов мира. Английский язык сделал его своим плацдармом, и по сей день, куда бы вы ни заглянули, гуляя по этому городу, ваше внимание со всех сторон привлекают уличные вывески, рекламные объявления и разного рода яркие печатные издания на нескольких языках, и одним из преобладающих является английский.

Английские купцы обнаружили, что высококачественные, яркие, прекрасно выделанные ткани с чудесными набивными рисунками пользуются большим спросом на родине, и сколотили на этом не одно состояние. Британско-индийские отношения были сплетены посредством этих тканей. Однако несмотря на успешную торговлю английский язык все еще оставался на периферии. В конце XVII века наемных работников, говоривших по-английски, насчитывалось всего несколько сотен, и их количество очень медленно увеличивалось до тысячи или двух, а англичане, желавшие вести здесь дела, должны были освоить местные языки. Так сложилось, что они отказывались от своего языка в пользу другого, но при этом из языковых контактов они почерпнули слова и выражения, которые со временем влились в их родной язык. Они не только говорили, как индийцы, но и брали в жены местных женщин, перенимали местные традиции и носили местную одежду. Конторские служащие (их еще называли writers – писцами) должны были пользоваться множеством местных деловых терминов и других слов, которые лишь изредка доходили до Великобритании (что удивительно, учитывая завоевательную сущность языка торговли).

Это были такие слова, как batta (командировочные расходы), bigha (участок земли), cadi (судья, рассматривающий гражданские дела), chit (записка или письмо; также английское chitty), crore (десять миллионов), dawk (почта), firman (имперский указ; фирман), hashish (гашиш – местный наркотик, который, подобно слову chitty, добрался до Запада), jowar (сорго), jumma (оценка дохода с земли для взимания налогов), kotwal (начальник городской полиции), tahdaree (сбор, пошлина), sunnud (документ, грант), zemindary (система землевладения; система сбора налогов через земиндаров). Многие из них пришли из урду и хинди, иногда из персидского и арабского языков.

Можно сказать, что язык выжидал благоприятного случая.

Случай представился в XVIII веке в результате ряда событий, приведших к невероятному и чрезвычайно впечатляющему падению империи Великих Моголов. Британский флот разгромил французов. Ост-Индская компания сформировала собственную частную армию, и к 1765 году Моголы официально признали административный и финансовый контроль компании в Бенгалии, богатейшей провинции Индии.

Ситуация в корне изменилась. Британским подданным больше не нужно было умолять, пресмыкаться, льстить и бить поклоны. Однако на первых порах обнадеживающего, казалось бы, междувластия англичане еще не закрыли глаза шорами имперского мировоззрения. Они все так же брали в жены местных, так же приспосабливались к местным обычаям и по-прежнему восхищались Индией. Например, Уоррен Гастингс, генерал-губернатор Бенгалии, активно поддерживал изучение индийских языков и традиций.

И вот в это время судья Верховного суда и филолог-любитель сэр Уильям Джонс, чье имя уже упоминалось в начале этой книги, обнаружил укоренившиеся связи между индийскими языками и английским. Об этом человеке стоит рассказать подробнее. Сэр Джонс основал Азиатское общество Бенгалии, чтобы поддержать исследования «истории, гражданской и естественной, древних традиций, искусства, науки и литературы Азии». Он олицетворял собой британское просвещение. Начав исследование древнего языка санскрита, который сделался письменным языком за века до появления гомеровского эпоса, Джонс в момент озарения обратил внимание на ряд связей между санскритом и другими языками. Путь пролегал через древний праязык к другим языковым группам. Так, слово pitar (отец) из санскрита в латыни соответствовало слову pater, а также fadar в готском, father в английском; санскритское bhrater (брат) – это латинское frater, немецкое Bruder, ирландское braithair, английское brother. Похожи даже формы глаголов: английское am (быть – настоящее время, первое лицо, единственное число), древнеанглийское eom, готское im, латинское sum, греческое eimi, санскритское asmi; английское is (третье лицо), готское ist, латинское est, греческое esti, санскритское asti. Наблюдения Джонса заложили основы современной филологии. Его труды, на мой взгляд, демонстрируют глубокое уважение, проявленное в то время маленькой страной по отношению к огромному субконтиненту, на который она вторглась и в управление которым она вмешалась.

Проявление уважения со стороны англичан все еще отмечается в 1805 году на примере письма Марты Шервуд, жены капитана 53-го пехотного подразделения. В нем хвастовство сочетается со стремлением взять ситуацию под свой контроль и в то же время проявляется восхищение многогранностью новой экзотической культуры.

«По прибытии в Форт-Уильям (Калькутта) я выяснила, что наша армия была уже многочисленной. Мистер Шервуд как полковой казначей, считающийся в Индии очень важным человеком, поскольку владеет сейфом, был почти обязан иметь черного сардара или управляющего. Ему рекомендовали в Калькутте Рана Гарри, брамина и весьма порядочного человека, с чьей помощью к моему приезду в Форт нам были предоставлены остальные слуги, а именно:

• один китматгар за девять рупий в месяц: этот работник ходит на рынок, присматривает за поваром и прислуживает за столом, но не носит домой то, что покупает на рынке;

• один муссаулди, в чьи обязанности входит мыть посуду, носить фонарь и к тому же прислуживать китматгару;

• один бхисти – водонос: его имя означает «небесный», и он носит воду в бурдюке через плечо. При таком климате, как в Индии, можно понять, откуда произошло его имя. Разумеется, всякие Джоны Були[45] более низких рангов насмешливо называют этого работника Beasty (англ. зверек, насекомое)».

Последнее предложение звучит очень мило. Далее миссис Шервуд называет и описывает еще пятерых слуг сравнительно скромного жилища капитана. Здесь все еще присутствует почтительное любопытство, равно как и уважение. Однако теперь британцам было позволено вести себя как своего рода мини-моголам, и вскоре они сдались перед соблазном роскоши и власти. Настал их черед показать себя. Горстка людей правила теперь территорией таких грандиозных размеров, многовековой истории и глубоких традиций, что это не могло не вызвать иллюзии собственного превосходства.

Мы не будем на страницах этой книги обсуждать коммерческую отвагу и военную доблесть британцев в противовес их же несомненной беспощадности и причиненным ими бедствиям. Следуя путями английского языка, отметим, что с наступлением XIX века британцы делались все высокомернее: ассимиляция, принятие индийских обычаев (правда, за исключением индийских слов и выражений) и почитание местной культуры становились все менее популярными. Возможно, если учесть психологическую тяжесть новой ситуации, это было существенно для обеспечения внутренней и внешней безопасности крайне малого числа иностранцев на земле, насыщенной воинами и охваченной деятельностью всяческих разведок. А может быть, как всегда, власть развращала.

Превосходству находилось оправдание с помощью религии. В 1813 году министр иностранных дел Уильям Уилберфорс заявил в парламенте, что необходимо сменить так называемое «темное и кровавое суеверие» Индии «на благотворный свет и истину христианства». Оставив в стороне напрашивающийся вопрос, отметим, что в результате в стране появилась масса миссионеров, миссионерские школы и, что особенно важно для нашей истории, была организована первая кампания по внедрению английского языка среди многочисленного индийского населения. Это был дух владычества, или Raj – слово, заимствованное английским из хинди и обозначающее королевство или господство. Британцам предстояло править, и английский язык был мобилизован и призван.

Мнения разошлись, однако одну небольшую, но влиятельную группу индийцев впечатлило западное мышление, в особенности в области науки и техники. Они заключили, что английский язык даст доступ к новым знаниям, и поэтому, хоть он и не более развит, чем хинди, персидский и санскрит, его вполне можно изучать наряду с упомянутыми языками. Наиболее четко излагал взгляды этой группы Рам Мохан Рой (1772–1833). Узнав, что на обучение индийских подданных Великобритании будут выделены средства, он написал в письме, датированном 1823 годом: «Нас переполняли радужные надежды, что эти средства будут потрачены на привлечение талантливых и образованных европейских джентльменов к обучению индийских народов математике, натурфилософии, химии, анатомии и другим полезным наукам, в которых европейцы преуспели больше обитателей иных частей света».

За столь здравым сочетанием уважения, стремления и очевидного намерения вступить в конкуренцию, выраженным на английском языке безупречным стилем, который мог бы привести в восторг английских пуристов в Лондоне, последовало разочарование: «Мы видим теперь, что правительство учреждает школу санскрита под руководством индусских ученых мужей, чтобы передавать знания, которые и без того хорошо известны в Индии».

Но были в этой ситуации и иные аспекты, на которые следует обратить внимание. Несмотря на противодействие, временами довольно яростное, была в те дни (и остается поныне) влиятельная группа индийцев, ухватившихся за английский как за язык, способный принести немалую пользу. Они стремились к знаниям и возможностям, которые давал английский язык, и были готовы целенаправленно и усердно изучать его. Стремление британцев внедрить свой язык было вызвано целями скорее управленческими, нежели филантропическими: втянуть их в сотрудничество, заставить подчиниться, а не открыть перед ними сокровищницу просвещения. Индия стала для английского языка полем сражения: станет ли он орудием империи или окном в вожделенный интеллектуальный мир? Кому будет принадлежать этот язык, когда рассеется дым?

В 1835 году писатель, историк и член Верховного суда Калькутты Томас Бабингтон Маколей опубликовал нашумевшую «Заметку», в которой разъяснял цели преподавания английского языка. Документ этот имеет важное историческое значение. В нем, в частности, сказано: «Я вполне готов оценивать восточное образование по меркам самих жителей Востока. Среди них я не нашел никого, кто бы мог отрицать, что одна-единственная полка из хорошей европейской библиотеки стоит всей национальной литературы Индии и Аравии… Нам следует дать образование народу, который в настоящий момент не способен получить его на собственном языке. Мы должны обучить их какому-нибудь иностранному языку. Едва ли есть необходимость перечислять доводы в пользу нашего собственного языка: он превосходит даже другие западные языки».

По мнению Маколея, превосходство английского языка создало предпосылки для выдвижения Великобритании на роль мировой империи. Индийские конторские служащие и писари были мобилизованы для служения имперским целям. Необходим был класс англоязычных младших чиновников и должностных лиц, и для их размещения в Калькутте было построено колоссальное Здание секретарей (Секретариат). Индийцы часто сами стремились к изучению английского языка, но его также и навязывали им; английский добавился к «репертуару» индийских языков, который, казалось, образованные индийцы и тогда, и теперь осваивали без особого труда. Однако место он занял особое: это был язык престижа и высокого положения; лишь немногие индийцы получили систематическое образование на английском языке, поэтому он неизбежно стал элитарным и разъединяющим. Парадокс, отмеченный интеллигенцией Индии, заключается в том, что при этом без англоязычного индийского бюрократического аппарата не было бы британского господства.

Сам английский язык на новом материке принялся резвиться. Вскоре развился так называемый Butler English (английский язык дворецких, носильщиков и кухонного персонала), схожий с языком американского фронтира (как, например, выражение long time no see). Его можно сравнить также с пиджинами в Америке и странах Карибского бассейна. Вот один наглядный пример: Tea, I making water. Is boiled water. Want anybody want mixed tea, boil the water, then I put tea leaves, then I pour the milk and put sugar (Чая делаю воду. Закипела вода. Хотеть кто хотеть смешать чай, кипячу воду, потом кладу листья чая, потом лью молоко и кладу сахар).

Была также распространена языковая разновидность Babu English (ломаный английский язык в Бенгалии, напыщенная английская речь чиновников-индусов). Изначально бенгальское слово babu или baboo означало «господин», но стало использоваться для обозначения чрезмерно витиеватой разновидности английского, явившейся результатом как почтительности, принятой в общении (глубоко традиционной в Индии и перенятой англичанами за первые 150 лет проживания здесь), так и системы образования, при которой английскому языку индийцев обучали сами индийцы. Сохранялись обороты речи, встречающиеся только на страницах учебника. Как, к примеру, в следующем письме:

Sir,

Being in much need and suffering many privations, I have after long time come to the determination to trouble your bounteous goodness. To my sorrow I have not the good friendships with many people hence my slow rate of progress and destitute state. Here on earth who have I but thee, and there is Our Father in heaven, needless to say that unless your milk of human kindness is showered on my sad state no other hope is left in this world.

(Сэр,

Будучи в большой нужде и испытывая большие лишения, я по истечении длительного времени пришел к решению потревожить ваше щедрое великодушие. К моему огорчению, у меня нет хороших знакомств с многими людьми, отсюда мое медленное и трудное продвижение и нужда. Кто на этой земле есть у меня, кроме вас? Отче наш на небесах, стоит ли говорить, что не на что мне надеяться в этом мире, если только ваше сострадание не прольется на мое печальное положение!)

«Всякие Джоны Були более низких рангов» нередко высмеивали такую речь, и не согласиться с тем, что этот стиль так и напрашивается на издевательства, было бы лицемерием. Однако в 1903 году вице-король Индии лорд Керзон как нельзя ближе подошел к пониманию его содержания и контекста, отметив в нем определенные достоинства:

«Если я или кто-либо иной цитирует забавные образчики речи, повсеместно известной как бабу-английский, – писал он, – не следует полагать, что мы хотим посмеяться над умственными способностями уроженцев или подразнить их за ошибки. Напротив, в Индии весьма примечательно то, как хорошо владеют получившие лучшее образование индийцы английским (иностранным для них) языком, что позволяет им не только писать, но и говорить на нем точно и бегло, чему я не перестаю удивляться…»

Он также отмечал в отношении этой языковой разновидности, что «зачастую в ней обнаруживается чувство юмора со стороны авторов, что необычно и занятно». Если такое чрезмерное восхищение со стороны английского набоба вызывает удивление, то не меньшее удивление вызывает учтивость его снисходительных отзывов.

Этот бабу-английский выигрывает в сравнении с любым своеобразным или простонародным использованием английского языка в англоязычном мире. Вот, например, фрагмент речи индийского защитника в суде Бариза:

My learned friend with mere wind from a teapot thinks to browbeat me from my legs. But this is mere gorilla warfare. I stand under the shoes of my client, and only seek to place my bone of contention clearly in your Honour's eye. My learned friend vainly runs amuck upon the sheet anchors of my cause. Your Honour will be pleased enough to observe that my client is a widow, a poor chap with one post mortem son…

(Мой ученый коллега полагает, что может сбить меня с ног и запугать одним паром из чайника. Но это просто хулиганские приемы. Я связан обязательством, данным моему клиенту [простерт под башмаками моего клиента], и стремлюсь лишь представить зрению вашей чести предмет разногласия. Мой ученый коллега вотще неистовствует, атакуя спасительный якорь моего дела. Ваша честь соблаговолит отметить, что мой клиент – вдовец, бедняга, оставшийся с одним сыном после смерти…)

Употребление жаргона и игра слов стали настолько привычными в среде британских чиновников, что один новоприбывший генерал-губернатор пожаловался, что не может разобрать отчеты своих подчиненных. Связи между английским языком и, в частности, хинди крепли.

Военнослужащим Британской армии нравилось подхватывать индийские слова. Они гордились умением немного говорить на местном языке (или, как они выражались, bolo the bat a tora), особенно под хмельком (или high on bhang – накурившись гашиша), их мог вызвать капеллан (amen-wallah), любому могла грозить отсрочка возвращения на родину – tori peechy. Но многие образцы местного жаргона не достигали берегов Англии. Точные «выстрелы» в колониальной Индии оказывались холостыми в Великобритании. Никто больше не догадывался, что chota hazry означало завтрак, прохвост назывался badmash, durzee был портным, а двойной виски – burra-peg; что gubbrow, lugow, foozilow, dumbcow, puckerrow и bunow означало, соответственно, задирать, зачаливать лодку, льстить, стращать, схватывать и подделывать. Однако они так увлеклись заимствованием, что изданный в 1886 году огромный словарь разговорных англо-индийских слов и выражений «Хобсон-Джобсон» насчитывал почти 900 страниц.

Хобсон-Джобсон – термин армейский, представляющий собой искаженное выражение Ya Hassan, Ya Hassayn, которое выкрикивают во время своих процессий мусульмане (О Хассан, о Хуссейн!). Оно трансформировалось в Hosseen Gosseen, Hossy Gossy, Hossen Jossen, Jackson Backson и, наконец, в Hobson Jobson. Теперь это лингвистический термин, обозначающий подобные искажения слов одного языка носителями другого. Одно из самых известных слов в этом ряду – «хаки», в хинди обозначавшее тускло-коричневую ткань, пыльную тряпку. В первом словаре «Хобсон-Джобсон» есть примечание: «Говорят, его скоро повсеместно введут в армии».

Есть тысячи других примеров: лепешка (chapatti) вошла в английский в виде chowpatty, возможно, не без влияния коровьей лепешки (cowpat); индийское вьющееся растение (kawanch) стало cowage (мукуна жгучая); рыба (kakap) стала cock-up; basi khana (черствая несвежая пища или подогретый вчерашний обед) стало brass knocker; баклажан (bringal) стал brown jolly, а холеру (cholera morbus) переименовали в англо-индийском наречии в Corporal Forbes (капрал Форбс).

Хобсон-джобсонизмы возвращают нас к «новым» словам, заимствованным английским языком ид хинди. Приведем для примера небольшую выборку в алфавитном порядке: amok (амок), ashram (хинди ашрам), avatar (аватар), bandanna (бандана), bangle (браслет), caddy (кадди; банка с крышкой), calico (ситец), candy (леденец), cashmere (кашемир), cheetah (гепард), coolie (кули), cowrie (каури), cushy (легкий, приятный, простой), dinghy (динги, шлюпка), doolally (безумный), guru (гуру), Himalayan (гималайский), juggernaut (джаггернаут), jungle (джунгли), karma (карма), khaki (хаки), lilac (сирень), mantra (мантра, молитва), mongoose (мангуст), panda (панда), pariah (пария), purdah (пурда, чадра, затворничество женщин), rattan (ротанг, раттан), sacred cow (священная корова; идея), seersucker (индийская льняная полосатая ткань), Sherpa (шерпа), Tantra (тантра), thug (бандит, головорез), yoga (йога). Даже такая ограниченная произвольная выборка наглядно свидетельствует о неустанной погоне английского языка за новыми словами для описания новых вещей и явлений, нового опыта, новых идей, новых оттенков значений, о постоянном расширении англосаксонского лексикона, собирающего дани со всех языков на пути через океаны и континенты. Именно здесь британцы познакомились с блюдом, которому суждено было стать одним из излюбленных и, по статистике на сегодняшний день, самым популярным: карри.

Редьярд Киплинг, чей писательский дар нередко затмевался его пылкой приверженностью духу имперского британского превосходства, ярче кого бы то ни было из писателей поведал широкому читателю о жизни и нелегкой участи британского солдата и тайнах сказочной Индии. Его произведения широко известны. Было и множество других, чьей любви к Индии и к англичанам в Индии непросто воздать должное, учитывая темную сторону имперского проекта.

Но наша книга – о языке, так что давайте обратим внимание на дань восхищения (а этот пример – лишь один из множества), которую, несмотря на имперскую составляющую, все же можно назвать искренней и душевной. Эти строки из книги Д. Аткинсона «Карри и рис»:

What varied opinions we constantly hear

Of our rich oriental possessions,

What a jumble of notions, distorted and queer,

Form an Englishman's 'Indian Impressions'.

First a sun, fierce and glaring, that scorches and bakes;

Palankeens, perspiration and worry;

Mosquitoes, thugs, coconuts, Brahmins and snakes;

With elephants, tigers and curry.

Then Juggernaut, punkahs, tanks, buffaloes, forts,

With bangles, mosques, nautches and dinglees;

A mixture of temples, Mahometans, ghats,

With scorpions, Hindoos and Feringhees.

Then jungles, fakirs, dancing-girls, prickly heat,

Shawls, idols, durbars, brandy-pawny;

Rupees, clever jugglers, dust-storms, slippered feet,

Rainy season and mulligatawny.

With Rajah – but stop, I must really desist,

And let each one enjoy his opinions,

Whilst I show in what style Anglo-Indians exist

In Her Majesty's Eastern Dominions.

(Мы постоянно слышим самые разнообразные мнения о наших богатых восточных владениях; впечатления англичанина об Индии составлены из беспорядочной смеси искаженных и сомнительных представлений. Из чего же, из чего же сделана наша Индия? Для начала, солнце здесь свирепое, палящее и ослепительное; здесь паланкины, пот и беспокойства; комары, головорезы и кокосы; брамины и змеи; слоны, тигры и карри. Еще колесница Джаггернаута, опахала, буйволы и фактории, с браслетами, мечетями, танцовщицами и серьгами; смешение храмов, магометан и погребальных костров со скорпионами, индусами и чужеземцами. Еще джунгли, факиры, танцовщицы, потница; шали, идолы, дворцы для торжественных приемов, бренди; рупии, ловкие жонглеры, песчаные бури, туфли; сезон дождей и густой острый суп с пряностями. С раджой… но достаточно: мне в самом деле стоит остановиться, и пусть каждый останется при своем мнении, а я тем временем покажу, как живут англо-индийцы в восточных владениях Ее Величества.)

Представьте себе иронию ситуации, если бы вдруг удалось доказать, что английский язык сам по себе (ну, или почти сам) предоставил многим эрудированным индийцам возможность ознакомиться с идеями демократии и независимости, которым суждено было выхватить бразды правления страной из рук прежних властителей. Но подозреваю, что стремление к независимости все же не сводится к одному-единственному языку или культуре.

Однако кое-кто убежден, что именно английский язык и принесенные им идеи привели к протесту против власти англичан. Английский язык дал индийцам возможность управлять страной от имени Британской империи, он же мог стать фактором, способствовавшим восстанию индийцев против английского владычества.

«Заметка» Маколея и реформа в области образования дали местным жителям английский язык, а сквозь призму языка Редьярд Киплинг и другие его соотечественники увидели зарождение и развитие национально-освободительного движения. Английский язык, как опасался Киплинг, только укреплял авторитет этого движения. Киплинг отмечал «во многих местных жителях твердую уверенность в том, что они сами способны управлять своей страной». Эту уверенность разделяли и многие англичане, поскольку, как далее отмечал Киплинг, «концепция изложена прекрасным английским языком со всеми свежими политическими красками».

Разумеется, Киплинг отмахнулся от идеи независимости Индии как от красивой, но неосуществимой мечты. Но в ней было нечто большее. В ней было упорство. Идея находила отклик в домах богатых и титулованных либералов, обретала голос среди тех, кому недавно было предоставлено право голоса.

В 1903 году лорд Керзон подготовил зрелищный торжественный прием по случаю вступления на престол Эдуарда VII. Казалось, Индия никогда еще не покоилась столь надежно в руках англичан, но это был самообман. Пятью годами позже юрист по имени Ганди написал памфлет, ставший первым камнем, породившим лавину. Памфлет представляет непосредственный интерес для нашего повествования, поскольку его автор сосредоточил свое внимание не на законах, не на военном или коммерческом контроле, а на английском языке. Язык стал главной его мишенью: «Дать миллионам знание английского языка значит поработить их. Система образования, предложенная Маколеем, способствовала нашему порабощению. Я не думаю, что он хотел этого, но вышло так. Не является ли печальным подтверждением этого то, что мы вынуждены говорить о самоуправлении в Индии на иностранном языке?..

Разве не печально положение, при котором, обращаясь в суд, я должен прибегать к английскому языку? Став адвокатом, я не смогу выступать в суде на своем родном языке, и кто-то другой будет переводить для меня с моего собственного языка. Разве это не абсурд? Разве это не признак рабства?»

Ганди делает своеобразный и весьма, на мой взгляд, радикальный вывод: «Винить в этом англичан или себя? Это мы, индийцы, знающие английский язык, отдали Индию в рабство. Проклятие нации падет не на англичан, а на нас».

И когда Ганди намечает будущее своей Индии, английскому языку в этом будущем места нет. Он как бы утверждает: избавьтесь от языка, и вы избавитесь от угнетателя; его влияние на вас заключается в том, что вы, говоря на его языке, мыслите и действуете, как он.

Это точка зрения набирала силу. Чем меньше оставалось времени до обретения Индией независимости в 1947 году, тем больше борцов за национальное освобождение считали английский язык главным символом гнета. Они стремились искоренить его, и предполагалось, что с концом английского владычества в Индии постепенно отомрет английский язык. По новой конституции он должен был оставаться государственным языком только до 1965 года, после чего предполагалось полностью заменить его на хинди.

Этого не произошло.

И тому есть немало причин. Носители других языков Индии воспротивились главенству хинди. На улицах начались беспорядки, оглашались требования отклонить хинди и сохранить английский. С утилитарной точки зрения английский язык глубоко укоренился как средство достижения социального статуса и продвижения по службе; он давал выход во внешний мир, что нагляднее всего видно на примере литературы: со времени провозглашения независимости пишущие по-английски индийские романисты внесли в литературу огромный вклад и получили признание не только в Индии и Великобритании, но и в Америке и старом Содружестве, а их произведения были переведены на многие языки мира.

Хотя даже сегодня все не так однозначно. Молодой романист Амит Чаудхури, говорящий на бенгальском языке уроженец Калькутты, пишет свои произведения на английском. «Полагаю, английский язык сыграл двойную роль, – отмечает он. – Да, это был язык объединения. Это также был язык, благодаря которому народ Индии лучше осознал себя, следовательно, осознал, как индийцы отличаются друг от друга – и от англичан. Отсюда двойственность его роли. Сами англичане не должны приписывать себе эту заслугу, поскольку в то время они не подозревали о происходящем. Такое использование языка – целиком и полностью заслуга индийцев. В современной индийской истории английский язык был по большей части в центре событий. Это больше, чем просто лингва франка: он способствовал развитию национальных языков, в том числе современных форм. Он играет и все более важную роль в развитии самосознания, что также крайне важно для определения того, что есть Индия».

Английский язык многое вынес из контакта с Индией, а Индия вобрала его в себя целиком, сделав одним из своих языков. Сегодня на нем свободно говорят 4–5 % населения, и все они так же свободно владеют по крайней мере еще одним языком, с легкостью переключаясь с одного на другой. Доля может показаться небольшой, но в стране таких размеров это означает 40–50 млн человек («получивших лучшее образование», по определению вице-короля Индии лорда Керзона). Помимо этого, по статистике, свыше 300 млн человек пользуются этим языком и имеют о нем некоторое представление.

Тираж газеты The Times, выходящей в Индии на английском языке, в три раза превосходит тираж одноименной лондонской газеты. Улицы Калькутты пестрят вывесками на английском языке. Индийские авторы уверенно используют его на мировой арене во многих отраслях знаний: в науке, искусстве, политике и социологии.

Уже более полувека нет английского владычества, а английский язык остался – и процветает.

20. Вест-Индия

Название «Индия» было изначально неверным. Колумб обнаружил эти острова в поисках западного пути в Индию и после продолжительного путешествия в открытом море имел основания полагать, что достиг своей цели, так что туземцев он назвал индийцами, то есть жителями Индии. Это первый сигнал того, что исследовать язык на островах Карибского бассейна следует с предельной осторожностью. Само название «Карибский» происходит от «карибы», местного названия одного из племен.

Профессор Дэвид Кристал писал, что в этом районе существует шесть разновидностей «изменчивого своеобразия»: «Ситуация среди англоязычных стран уникальна, поскольку история этого региона свела воедино два измерения составляющих: региональное (по которому можно установить географическое происхождение говорящего) и этническое (в котором выбор языка несет в себе социальную и национальную идентификацию)».

«Кембриджская история английского языка» (The Cambridge History of the English Language) дает не менее устрашающее предупреждение: «Трудно составить себе четкое представление об истории распространения английского и креольского языка на территории Вест-Индии – в качестве стандартного или регионального британского, карибского или североамериканского варианта английского языка или пиджинов и креольских языков на основе английского. Общая история английского языка в этом регионе разделена на несколько вариантов, принятых на разных островах… Дополнительная сложность заключается в том, что история распространения английского языка в Вест-Индии и пограничных территориях не всегда совпадает с историей распространения в этом регионе политического влияния Великобритании…».

В некоторых бывших английских колониях, таких как Сент-Лусия или Доминика, английский язык используется преимущественно как второй язык; в иных областях, никогда не принадлежавших Британии (например, в Коста-Рике), английский язык является основным. Кроме того, есть еще разновидности пиджинов и креольских языков.

И это отнюдь не удивительно. Хотя мы не задумываясь именуем все эти острова Вест-Индией, все же речь идет о десятках самобытных земель, отделенных друг от друга многими километрами (иногда до тысячи) воды: как на примере Галапагосских островов продемонстрировал Дарвин, это само по себе является залогом разнообразия. Более того, наряду с английскими колониями следует помнить об испанских, португальских, французских и голландских поселениях, а более всего – о массовом принудительном заселении этих островов сотнями тысяч африканцев, говоривших на множестве различных африканских языков. В довершении всего мы говорим и о взаимообогащении всех этих наречий. Пожалуй, удивительным можно считать то, что звучание устной речи (или просодия) здесь примерно однородное.

Английский язык прибыл сюда довольно поздно. К XVI веку в Новом Свете утвердились Испания и Португалия, было введено рабство, португальцы перевозили рабов из Западной Африки, а разнообразные европейские болезни в сочетании с испанской нетерпимостью значительно сократили, а в некоторых случаях и вовсе смели с лица земли коренное население. Англичане появились здесь гораздо позже и поначалу держались на некотором расстоянии от берегов: это были пираты – Дрейк, Хокинс и другие, – поджидавшие и грабившие (с молчаливого согласия королевы Елизаветы) набитые сокровищами корабли, в частности испанские. Среди первых слов, вошедших в английский язык в Вест-Индии, были испанские дублоны (doubloons) и испанские песо, равные восьми реалам (pieces of eight).

В «Путешествиях» Ричарда Хаклюйта, сборнике морских рассказов, впервые опубликованном в 1589 году, есть такой отчет Джона Хокинса о своем путешествии в Гвинею и Ост-Индию в 1564-м, где читатель знакомится с местной лексикой: «…мы достигли острова Доминика, где обитают каннибалы, а в том месте, куда мы прибыли девятого марта, каннибалы особенно кровожадны, так что их следует избегать… Неподалеку от этого места [теперь речь идет уже о Санта-Фе] обитали некие индийцы, которые пришли к нам и угостили молоком и хлебом, приготовленным из своеобразного зерна, которое у них зовется маис… они принесли нам также кур, картофель и ананасы… на вкус этот картофель – самый изысканный из корнеплодов, намного превосходящий наш пастернак и морковь».

Так, мы видим маис, картофель и каннибалов из «индийских» языков. Слово Cannibals (каннибалы) происходит от альтернативного варианта написания племени карибов (Carib); они назывались также Canibales и были известны своей свирепостью и безжалостностью к пленным. Карибский язык дал английскому, помимо прочего, такие слова, как cayman (кайман), curare (кураре) и peccary (пекари, дикая свинья). А у другого крупного местного племени – араваков – английский язык перенял вслед за маисом hurricane (ураган), guava (гуава), hammock (гамак), iguana (игуана) и savannah (саванна). Слова canoe (каноэ) и potato (картофель) – гаитянские.

Но сойдя на берег и продвигаясь к западу, английский язык захватывал на своем пути трофеи у любых языков. От науатль, ацтеков и мексиканцев он взял chocolate (шоколад), chilli (острый перец), avocado (авокадо), cocoa (какао), guacamole (гуакамоле), tamal (толченая кукуруза с мясом и красным перцем, мексиканское блюдо), tomato (томат, помидор), coyote (койот), ocelot (оцелот), mescal (мескаль; мексиканская водка из сока алоэ; наркотик) и peyote (пейот, кактус; наркотик); многие из них заимствованы опосредованно, через другие европейские языки. Перу завоевали испанцы, но вскоре туда пришел и английский язык; к нему в плен попали слова condor (кондор; золотая или серебряная монета), llama (лама), puma (пума), cocaine (кокаин), quinine (хинин) и guano (гуано). Языки Бразилии, тупи и гуарани стали источником таких слов, как cougar (пума, кугуар), jaguar (ягуар), piranha (пиранья), macaw (ара), toucan (тукан), cashew (кешью) и tapioca (тапиока). Английский язык проявил себя как охотник-собиратель и, не брезгуя, подбирал слова на суше и на море. Английский морской волк обрел популярность, особенно докучая его католическому величеству королю Испании, который даже назначил награду за голову Елизаветы. В Англии пиратство рассматривалось как проявление патриотизма. Называли пиратов в XVI веке freebooters и filibusters (флибустьеры), а в XVII веке – privateers (или каперы) и old sea-dogs (старые морские волки). Веком раньше в ходу был cutlass (кортик, абордажная сабля), веком позже прославился пиратский флаг Веселый Роджер; вооруженный грабеж в открытом море получал благоприятные отзывы в английской прессе, а слова (добавим в общую копилку еще одно: buccaneer – пират) отдавали шовинизмом.

Английская колонизация началась в 1609 году с Бермуд и достигла стран Карибского бассейна в 1624-м, когда Томас Уорнер с дюжиной спутников поселился в Санди-Бей на острове Сент-Китс. Два года спустя сюда прибыла первая партия африканских рабов: так Сент-Китс стал первым местом, где англичане, следуя примеру других европейских держав, систематически использовали рабский труд. Они начали с выращивания табака. Сахар оказался гораздо более прибыльным, но требовал и больше трудовых ресурсов, поэтому количество рабов росло, а в подавленные, но еще не полностью истребленные коренные языки Вест-Индии, которым вскоре предстояло переплестись и соединиться с европейскими имплантатами, вторглось множество африканских. Даже к концу XVI века африканцев было гораздо больше, чем европейцев, а на протяжении следующего века их численность существенно возросла.

Язык, как всегда, выявил нечто большее, чем обмен информацией. В XVIII веке некий Джеймс Грейнджер, управляющий плантацией, написал хвалебную эпическую поэму, посвященную сахарному тростнику. Некоторые критики в Великобритании утверждали, что Грейнджер – первый подлинный писатель родом из Нового Света. Одна из причин, должно быть, заключалась в том, что в его стихах они видели отражение собственного превосходства английского языка – один за всех:

What soil the Cane affects, what care demands,

Beneath what signs to plant; what ills await;

How the hot nectar best to christallize;

And Afric's sable progeny to treat;

A muse, that long hath wander'd in the groves

Of myrtle indolence, attempts to sing.

(Какую почву любит тростник, какого ухода требует, когда его сажать; какие болезни ему угрожают; как лучше всего кристаллизовать горячий сок; как лечить черных потомков Африки; муза, до сих пор праздно бродившая в миртовых рощах, пытается петь о том.)

«Черные потомки Африки» по-другому воспринимали это произведение и располагали другими языками, на которых можно было все это выразить. Однако задача оказалась непростой.

Как я уже упоминал, повествуя о том, как африканские рабы попадали в Америку, работорговцы (в том числе европейские, доставлявшие «товар» в Вест-Индию), стремясь не допустить организованные бунты на корабле, разделяли племена, а с ними и языки. Существует мнение, что языковая общность начала зарождаться прямо на кораблях: для общения стали использовать некое подобие английского языка, перенятого у матросов.

Разумеется, доказательств этому нет, но не подлежит сомнению, что носители совершенно разных языков, покинув корабли и оказавшись на плантациях, вскоре все равно находили способы общения, и способы эти были непосредственно связаны с английским языком, учитывая, что работали они на английских рабовладельцев.

В отличие от Америки, где вновь прибывшие говорили на диалекте гулла, в Вест-Индии было два пути: пиджин и креольский язык.

Согласно определению из «Кембриджской истории английского языка», «пиджин представляет собой усеченный язык, формирующийся в результате длительных контактов между людьми, не владеющими каким-либо одним общим языком… Упрощения включают сокращение словарного запаса и опущение сложных элементов, таких как словоизменение». Так, two knifes (два ножа) становится two knife (два нож); формы в винительном падеже используются в роли подлежащего, как, например, him (его) вместо he (он): him can read (его уметь читать); множественное число образуется от формы единственного числа с помощью слова dem: de dog dem[46] вместо the dogs (собаки); упрощаются глагольные формы, в частности не используется пассивный залог: de grass cut вместо the grass has been cut (траву скосили); из вопросительных конструкций исчезает вспомогательный глагол do: why you hit him? вместо why do / did / have you hit him? (зачем ты его ударил?); вместо наречий (хорошо) используют прилагательные (хороший): I do it good (я делать это хороший).

Пиджин – превосходная скоропись, быстро изобретенная для выживания. Креольский же язык – это язык полноценный, разработанный и усовершенствованный детьми родителей, говорящих на пиджине. Эти потомки пришли к заключению, что пиджин их родителей используется куда шире, чем их родной африканский язык, и фактически сделали из него новый язык – креолизировали пиджин. Были креолизированы слова и восстановлена грамматическая система. Некоторые лингвисты полагают, что такое исключительное и на удивление стремительное (в течение одного поколения) развитие грамматической системы обусловлено свойственным человеку врожденным инстинктом, а грамматика присуща некоторой части головного мозга, как рыбе – умение плавать. При этом другие ученые Вест-Индии утверждают, что креольский язык тех мест является прямым потомком нигеро-конголезской языковой семьи, по сути охватывающей все разнообразные западноафриканские языки. По их мнению, формы были заимствованы из английского, но вошли они в западноафриканскую структуру.

Доктор Хьюберт Девениш из университета Вест-Индии приводит следующий пример. Фразу me go run school (буквально «мне идти бежать школа») можно перевести на английский как I ran to school (я побежал в школу). Вест-индийский вариант могут счесть неполноценным или неграмотным, но следует учесть, отмечает Девениш, что go – указатель направления (куда вы бежите), в то время как в английской конструкции есть предлог, так что форма с go, представляющая собой обычный глагол, например, me go there (мне идти туда), означала бы I went there (я пошел туда); однако в примере me run go school слово go используется в качестве предлога, то есть me run go / to school. Значит, креольский язык попросту сделал глаголы предлогами, когда в этом была необходимость, подобно тому как на протяжении истории развития английского языка в качестве глаголов неоднократно использовались существительные и наоборот. Этот процесс далек от неграмотности: это вполне обоснованная адаптация. В связи с этим же примером можно отметить еще и то, что западноафриканские языки, такие как йоруба и эдо, принадлежат к числу редких групп языков, в которых действительно есть подобные конструкции, а run go служит наглядным примером.

В конце XVIII века на Сент-Китсе, примерно в то же время, когда Джеймс Грейнджер изысканно и обстоятельно воспевал сахарный тростник, плотник по имени Сэмюэл Мэтьюс записал некоторые образцы речи чернокожих носителей креольского языка. Он имел дело со звуками, которые до него не были представлены в записи, а подробный разбор приведенных ниже четырех строк может дать некоторое представление о языке:

Vos mottor Buddy Quow? [What's matter, Brother Quow?] (Что случилось, брат Куо?)

Aw bree Obeshay bong you. [I believe overseer bang you.] (Думаю, надсмотрщик тебя ударил.)

You tan no sauby how [You stand not know how] (Ты, видимо, не знаешь как.)

Daw boekra mon go wrong you, buddy Quow. [That white man go wrong you, Brother Quow.] (Это белый собирается плохо с тобой поступить, брат Куо.)

В этих нескольких фразах прослеживается немало характерных черт креольского языка. Большинство слов английские, что свидетельствует, как и в случае с диалектом гулла, о значительной гибкости английского языка, принявшего вызов от нового языка из иной языковой группы. Если обратить внимание на акцент, с которым говорили на Сент-Китсе, пусть даже в письменной записи, поражает еще и сдвиг звуков. Кроме того, некоторые слова были пропущены сквозь призму Западной Африки: brother (брат) стало buddy (приятель); позже это слово получило широкое распространение, а здесь оно встречается впервые. Overseer (надсмотрщик) стало obeshay, и если повторить эти слова несколько раз, можно легко представить, как это произошло. Сочетание wh в слове what (что) становится v (Сэм Уэллер[47] наверняка одобрил бы это), а l в слове believe (верить) переходит в r – bree; th в слове that (тот) становится d: daw или dat. Во многих африканских языках есть правило, согласно которому в слоге могут быть только одна согласная и одна гласная, поэтому английские сочетания согласных креольский язык сокращает до одной буквы: в приведенном примере stand упрощается до tan. Так английская лексика с африканской грамматикой дают начало новому слову.

Среди этих фраз есть и неанглийские слова. Так, boekra происходит от африканского слова, обозначающего «белый человек»; sauby – от saber (португ. знать); далее в записях попадается также morrogou французского происхождения.

Среди других слов и выражений, впервые встретившихся в текстах Сэмюэла Мэтьюса и других жителей Сент-Китса, можно отметить How come? (Почему? Как это так?); kackar или caca в значении «экскременты» (хотя есть еще древнеанглийское cachus, означающее «отхожее место или туалет»); bong и bang (ударять), ugly (злобный), pikni (ребенок), grande (большой) и palaver (беспокойство, суета; ссора).

Есть еще креольский французский. Для Дерека Уолкотта, лауреата Нобелевской премии по литературе за эпическую поэму «Омерос», действие которой разворачивается среди рыбаков на острове, основным родным языком был официальный английский, а «языком кухни и улицы» – креольский французский. В некоторых его произведениях эти два языка соприкасаются. Именно соприкосновение слов в сочетании с новой грамматикой и обращением к множеству корней делают креольский язык богатым источником как для историков и социологов, так и для лингвистов.

Исследователи, видимо, сходятся во мнении, что наиболее сложным среди стран Карибского бассейна является креольский язык Ямайки. Это частично связано с огромным количеством завезенных сюда африканцев, частично с тем, что многие из них бежали на возвышенности, где вскоре сложились языковые группы. Несмотря на главенство английского языка здесь сохранились следы испанского. Беглые рабы, к примеру, были известны как мароны, что является искажением испанского cimmaron – дикий, неукрощенный.

Словарный состав английского языка на Ямайке следовал устоявшейся английской традиции заимствовать отовсюду и у всех. От моряков он перенял berth (койка, спальное место на судне; позднее – должность) и cot (походная кровать). У испанцев он позаимствовал parasol (зонтик от солнца); испанское savvy, употреблявшееся на Сент-Китсе, стало на Ямайке sabi; sabi-so означает мудрость. Слово yard (загон, двор, площадка) применялось изначально в значении загона для негров – территории плантации, где жили рабы. Со временем значение понятия расширилось, охватив и дом, особенно в Кингстоне. Коренные жители неофициально называют этим словом весь остров, отсюда и прозвище уроженцев Ямайки – Yardie (ярди).

Иногда слово, по всей видимости, является калькой из одного из африканских языков. Big-eye (буквально «большой глаз») в значении «жадный, скупой» соответствует словам в языках ибо и тви. Как и в Африке, здесь есть boy-child и girl-child (буквально «мальчик-ребенок» и «девочка-ребенок»). Повторы вроде big-big (огромный, буквально «большой-большой») свойственны языку йоруба. Такие конструкции увлекают: poto-poto (очень скользкий), fluky-fluky (очень суетливый), batta-batta (многократно бить).

Есть также Carnabel Day в значении «масленица» (Пепельная среда, день покаяния); словом catspraddle в Тринидаде обозначается неудачное и унизительное падение; dumb-bread – тяжелый плоский хлеб (пита или чапати). Все это лексико-семантические кальки из западноафриканских языков, как и sweet mouth (льстить, ласкать слух, буквально «сладкий рот»); eye-water и cry-water (слезы, буквально «глаз-вода», «плач-вода») из языка йоруба; door-mouth (вход в здание, буквально «дверь-рот»).

От креольского языка Ямайки с элементами Ветхого Завета и под влиянием движения черного самосознания произошла раста. Раста использует I вместо креольского mi: me считается символом черного раболепия. I означает почтение и единство и широко распространено в разных областях: I-lect (диалект), I-cient (ancient, древний), I-men (Amen, аминь), I-nointed (anointed, помазанник), I-quality (equality, равенство). Словарный запас живет своей жизнью, и некоторые слова связаны с молодежной культурой: dreadlocks (дреды, косички), dub (бой барабана; сигарета), queen (девушка, подружка), Rasta man (последователь расты), sufferer (обитатель гетто), weed of wisdom (марихуана, «трава мудрости»). Встречается и забавная игра слов: Jah-mek-ya – Jamaica (дословно «Бог сделал здесь» – Ямайка); blindjaret или see-garet – cigarette (сигарета); higherstand – understand (понимать).

Креольский язык развивается. Среди новых слов есть, например, chi-chi man (мужчина-гомосексуалист). И старые слова не утратили выразительности, как, например, при использовании trouble (беспокоить, затруднять) в значении disturb (мешать, причинять беспокойство, вредить): Don't trouble the woman's children (Не приставай к детям этой женщины), Don't trouble my car (Не порть мою машину), что напоминает язык елизаветинской эпохи (the wind troubled the waters – ветер волновал воды) и старые диалекты, такие как камберлендский. Присутствие следов английских диалектов в вест-индских языках и американском негритянском диалекте довольно ощутим. Рискну предположить, что креольские языки ждет еще немало изменений, подтверждающих мудрость, согласно которой из старых ворованных фонарей вполне можно изготовить новые.

Сахар был наиболее активным стимулом работорговли, приведшим к возникновению пиджинов и креольских языков, а теперь сахар поможет нам закончить главу, избегая упоминаний о страданиях и сосредоточившись только на самом лучшем, что из всего этого вышло, то есть на сладком.

Слово molasses (патока, меласса) пришло из португальского языка. Слово syrup (сироп) уже было в употреблении, обозначая сахарные растворы, а теперь также использовалось в значении жидкого сырья при производственном процессе. Treacle (вязкая жидкость, патока, меласса) был средневековым термином, обозначавшим лекарственное соединение. Он тоже был экспроприирован.

В Вест-Индии из сахара производили алкоголь, которому из-за его опьяняющих свойств давали разнообразные названия вроде kill-devil (искусственная приманка, блесна), rumbullion и rumbustion (волнение, шум), одно из которых, вероятно, сократилось до «ром». Ром стал напитком моряков. Адмирал Вернон в 1740 году приказал разбавлять его водой, прежде чем давать команде. Адмирал носил сюртук из фая, и по названию этой ткани, grogram, матросы прозвали его Старым Грогом. Так появилось слово грог, обозначающее ром с водой. Слово groggy поначалу означало «пьяный» и позже приобрело более общее значение «неустойчивый, шаткий».

И по сей день, пусть и где-то в глубине, можно обнаружить архаичные английские выражения, как, например, предлог from на месте since (From I was a child I could do that – «Я с детства [буквально «с тех пор как был ребенком»] умел это»: в современном английском было бы не from, а since), и aks вместо ask (спрашивать, просить; в древнеанглийском ax), и cripsy вместо crispy (хрустящий). Все это заварено вместе с йорубой, ибо, испанским, французским, португальским и взбито в языковой коктейль такого же сложного состава, как любой другой язык на нашей планете.

Сдается мне, что самый лучший способ закончить главу – это пространная цитата из стихотворения мисс Лу под названием Bans a Killin. Мисс Лу[48], известная поэтесса и вдохновительница ямайских женщин и литераторов обоего пола, написала это стихотворение-протест в защиту ямайского диалекта от обычных для того времени нападок, заключавшихся в том, что это неприличный, неправильный английский язык, и, следовательно, его необходимо избегать. Мисс Лу отлично знала английскую литературу и вооружилась английскими диалектами. В этом стихотворении она прививает собственный диалект в самую сердцевину английского языка.

So yuh a de man me hear bout!

Ah yuh dem seh dah teck

Whole heap a English oat seh dat

yuh gwine kill dialec!

Meek me get it straight, mas Charlie,

For me no quite understan

Yuh gwine kill all English dialec

Or jus Jamaica one?

Ef yuh dah equal up wid English

Language, den wha meck

Yuh gwine go feel inferior when

It come to dialec?

Ef yuh cyaan sing ‚Linstead Market'

An ‚Water come a me yeye'

Yuh wi haffi tap sing ‚Auld lang syne'

An ‚Comin through de rye'.

Dah language weh yuh proud a,

Weh yuh honour an respec –

Po Mas Charlie, yuh no know se

Dat it spring from dialec!

Dat dem start fi try tun language

From de fourteen century –

Five hundred years gawn an dem got

More dialec dan we!

Yuh wi haffi kill de Lancashire,

De Yorkshire, de Cockney,

De broad Scotch and de Irish brogue

Before yuh start kill me!

Yuh wi haffi get de Oxford Book

A English Verse, an tear

Out Chaucer, Burns, Lady Grizelle

An plenty a Shakespeare!

When yuh done kill ‚wit'an ‚humour',

When yuh kill ‚variety',

Yuh wi haffi fine a way fi kill

Originality!

An mine how yuh dah read dem English

Book deh pon yuh shelf,

For ef yuh drop a ‚h'yuh mighta

Haffi kill yuhself!

Примерно так это выглядело бы на нормативном английском:

So you're the man I hear about!

You're the one that's made

A whole lot of English oaths that say

You're going to kill dialect!

Let me get it straight, Mr. Charlie,

For I don't quite understand –

Are you going to kill all English dialects

Or just the Jamaican one?

If you've examined the English Language,

Then what makes you feel inferior when

it comes to dialects?

If you can't sing 'Linstead Market'

And 'Water come a me yeye'

Then we have to stop singing 'Auld lang syne'

And 'Comin through de rye'.

The language you are so proud of,

Which you honor and respect –

Poor Mr. Charlie, don't you see that

It springs from dialects!

They've tried to turn it into a language

From the fourteenth century –

Five hundred years have passed and now

They've got more dialects than we do!

You would have to kill the Lancashire,

The Yorkshire, the Cockney,

The broad Scotch and the Irish brogue

Before you start to kill me!

You would have to get the Oxford Book

Of English Verse and tear

Out Chaucer, Burns, Lady Grizelle

And lots of Shakespeare!

When you've finished killing 'wit' and 'humor',

When you've killed 'variety',

You will have to find a way to kill

Originality!

And how are you going to read those English

Books there upon your shelf,

'Cause if you drop an 'h' you might

Have to kill yourself!

(Вот, значит, тот самый человек, о котором я наслышана! Тот, кто поклялся многими английскими клятвами убить диалект. Погоди-ка, господин Чарли, давай разберемся. Я не вполне поняла, собрался ли ты уничтожить все английские диалекты или только ямайский. Если ты изучил английский язык, что тебя так унижает, когда речь заходит о диалектах? Если ты не способен спеть Linstead Market или Water come a me yeye, давай мы перестанем петь ваши Auld lang syne и Comin through de rye. Ты так гордишься этим языком, почитаешь и уважаешь его! Бедняга Чарли, разве ты не видишь, что он произошел от диалектов? Его с XIV века пытались превратить в язык; прошло 500 лет, и теперь у вас больше диалектов, чем у нас! Прежде чем избавиться от меня, тебе придется сначала убить ланкаширский, йоркширский, кокни, резкий шотландский акцент и вместе с ним ирландский! Тебе придется также взять «Оксфордскую антологию английской поэзии» и вырвать из нее Чосера, Бернса, леди Гризеллу и самого Шекспира! Когда закончишь расправляться с остроумием и юмором, когда уничтожишь разнообразие, тебе придется отыскать способ убить оригинальность! Ну, и как ты собираешься читать все эти английские книги там, на полке? Ведь если ты опустишь h, тебе придется убить самого себя!)

Бёрнс, Гарди, Лоуренс и носители диалектов по всей Великобритании наверняка одобрили бы эти слова.

21. Покорение Австралии

Несколько веков этот континент носил латинское название Terra Australis Incognita – Неведомая южная земля. В 1770 году Джеймс Кук отправился в научную экспедицию на поиски легендарного материка. Корабль Кука «Эндевор» впервые бросил якорь у ее Восточного побережья, и участник экспедиции ботаник Джозеф Бенкс собрал там гербарий и коллекцию местных животных. Кук хотел назвать залив, в котором стоял в это время его корабль, Гаванью скатов-хвостоколов (Stingray Harbour), но в честь Джозефа Бенкса дал ему другое название – Ботаническая бухта[49] (Botany Bay). Так началось именование и освоение новой земли.

Английский язык впервые высадился на континент в 1788 году, когда в Австралию были доставлены 723 каторжника, которым предстояло основать здесь исправительную колонию. Вне всякого сомнения, эта колония оказалась самой знаменитой, успешной и преуспевающей каторгой из всех, известных миру. Заключенных сначала доставили в бухту Ботани-Бей, но оказалось, что засушливым летом обследованные Куком берега весьма негостеприимны. Корабль прошел дальше на север и остановился в большом заливе Порт-Джексон, ныне известном как Сиднейская гавань.

Первые контакты английского и местного языков можно проиллюстрировать двумя примерами. Во-первых, словом «кенгуру». Вероятно, в Порт-Джексоне странные животные, которые так поразили британцев, носили местное имя «патагоронг». Но так ли это? Судя по всему, в Австралии существовало около 250 местных языков, многие из которых в настоящее время можно считать утраченными, и потому не исключено, что и для кенгуру существовало 250 названий. Возможно также, что слова «кенгуру» вообще прежде не существовало, что собеседник кого-то из участников экспедиции Кука, австралийский абориген, в ответ на вопрос о том, что это за забавное животное, попросту сказал: «Я не понимаю, о чем ты спрашиваешь», и его слова трансформировались в «кенгуру». Но откуда бы ни взялось это слово, оно прижилось. Вновь прибывшие поселенцы оказались здесь не по своей воле, им нужно было поскорее приспособиться к новым условиям. И они извлекли из местных языков все, что могло им пригодиться в будущем.

Первые заимствования англичане совершили из языка даруг – языка жителей окрестностей залива Порт-Джексон. Это такие слова, как бумеранг, динго, коала, валлаби, валлару и вомбат. Среди самых удачных заимствований оказалось слово «кууи» (cooee) – возглас, которым австралийские аборигены окликали друг друга издалека. Сигнал кууи, которым обменивались обитатели засушливого буша – австралийской саванны – распространился по всему англоязычному миру и многие десятилетия использовался как дружеское приветствие, возглас в детских играх и оклик соседей, переговаривающихся через забор; слово из диких краев прекрасно освоилось в цивилизованных пригородах. Следует вспомнить и о сове бубук (boobook), растении телопея (waratah), ставшем цветочной эмблемой Нового Южного Уэльса, о втором наименовании динго – warrigal, о метательном снаряде вумера (woomera). Из других языков пришли волнистый попугайчик баджеригар (budgerigar), морской окунь баррамунди (barramundi) и еще одно наименование бумеранга – кайли (kylie). Если присмотреться, можно обнаружить близкое сходство с тем, как английский язык взаимодействовал с языками коренных жителей Америки. Англичане неуклонно использовали и внедряли свой родной язык и сопротивлялись воздействию местных языков, но наличие новых, незнакомых реалий вынуждало их прибегать к заимствованиям. Этот процесс напоминает отношения пришельцев-фризов и местных жителей кельтов в пятом веке.

И снова, точно так же, как это было в Америке, английские слова беспощадно вытесняли местные названия; примеры тому – magpie (сорока) и apples (яблоки). Англичане привезли с собой и привычные географические названия. Севернее Сиднея находится Ньюкасл, а в его окрестностях множество населенных пунктов, именующихся так же, как и деревни Нортумбрии близ города Ньюкасл-он-Тайн.

Слово «абориген» (aboriginal) вошло в обиход не сразу, а примерно спустя столетие после того, как в Австралии обосновались первые британцы. Сначала они называли людей, обнаруженных на новом континенте, коренными австралийцами (Native Australian), это название возникло как производное от латинского australis (южный), но вскоре стали именовать их по-иному, взяв за основу названия народа латинское слово aborigine – первые обитатели. Древние римляне именовали так вытесненных даже не ими, а их предшественниками древнейших жителей той области, где находится Рим. Название «аборигены» закрепилось за местными жителями, а пришельцы стали именовать себя австралийцами.

Межъязыковое заимствование осуществлялось в обоих направлениях. Аборигены никогда прежде не видели лошадей; на языках некоторых племен эти животные получили название ярраман (yarraman), по всей вероятности, от местного слова yara (зубы).

Заимствованные аборигенами и зачастую сильно искаженные (пиджинизированные) слова английского языка нередко просачивались в формировавшийся австралийский диалект английского языка. В Австралии широко распространено словечко джамбак (jumbuck), которым там называется овца. Оно может представлять собой либо искаженное jump up (прыгать), либо (что, по моему мнению, менее вероятно) происходить от австралийского jombok (джомбок) – большое белое кучевое облако. Пришедшее из диких необжитых мест слово walkabout, означающее в наши дни пеший туризм или просто прогулку, можно услышать на улице любого города.

Доктор Кейт Барридж из Мельбурнского университета Ла Троб указывает на вариативность и множество особенностей диалекта австралийских креолов. Он, по ее утверждению, поразительно отличается от литературного английского языка, но при этом, к удивлению тех, кто считает его сильно упрощенным, может превосходить по сложности литературный австралийский, или английский английский. Она приводит весьма красноречивый пример: «Возьмем систему местоимений. В литературном английском имеется лишь одна форма первого лица множественного числа we (мы), так что если я скажу вам: we're going now (мы сейчас идем), вы лишены возможности узнать, кто именно подразумевается под этим «мы» и входите ли вы сами в эту группу. В австралийском креольском языке используются четыре различных we: существует форма «ты и я – нас двое», форма «я и кто-то, не считая тебя», форма «ты, я и целая толпа народу» и «я и целая толпа народу, но без тебя». Весьма знаменательные различия».

За 80 лет в Австралию через полсвета перевезли около 150 000 каторжников; любопытно, что, по некоторым данным, примерно столько же фризских захватчиков и переселенцев попали в Англию в пятом веке. По имеющимся сведениям, во многих случаях преступления по тяжести своей отнюдь не заслуживали каторги; с точки зрения современного права часть этих заключенных вполне могла бы быть оправдана, а часть отделалась бы несколькими днями общественных работ. Известно, что перевозимых преступников обеспечивали хорошим, по тем временам, медицинским обслуживанием, поскольку на месте назначения требовались здоровые люди. И среди них, как сообщает в «Роковом берегу» Роберт Хьюз, были вполне достойные люди.

Но 200 лет назад сострадание встречалось редко. Наказание рассматривалось как Божья кара, а милосердие было неуместно. Хьюз в своей книге приводит сочиненную в 1790 году балладу, где воспевается отправка «воров, грабителей и злодеев» в бухту Ботани-Бей. Там, в частности, говорится:

Some men say they have talents and trade to get bread,

Yet they sponge on mankind to be clothed and fed,

They'll spend all they get, and turn night into day –

Now I'd have all such sots sent to Botany Bay.

There's gay powder'd coxcombs and proud dressing fops,

Who with very small fortunes set up in great shops.

They'll ran into debt with designs ne'er to pay,

They should all be transported to Botany Bay.

You lecherous whore-masters who practice vile arts,

To ruin young virgins and break parents' hearts,

Or from the fond husband the wife lead astray –

Let such debauch'd stallions be sent to the Bay.

(Кое-кто говорит, что обладает талантом и ремеслом, чтобы заработать на хлеб,

На деле же и пропитание, и одежду они вымаливают у добрых людей.

Они промотали все, что имели, путают день и ночь,

Всех таких пьяниц нужно сплавить в Ботани-Бей.

Беззаботные напудренные хлыщи и горделивые щеголи,

Что без денег идут в самые дорогие лавки.

Они лезут в долги и не собираются их возвращать.

Всех их нужно отправить в Ботани-Бей.

Вы развратники, шлюх повелители, мастера гнусных дел –

Что губят юных дев и разбивают сердца их родителей

Или жен уводят от добрых мужей –

Пусть таких развратных жеребцов сошлют в Ботани-Бей.)

Так что нечего удивляться тому, что австралийцы до сих пор бурно радуются, когда побеждают британцев в спортивных состязаниях.

Как обычно, диалектные слова тоже успешно путешествовали. Переселенцы, подобно колонистам на Западе, принадлежали по большей части к таким общественным классам, представители которых пользуются преимущественно диалектной речью. Здесь хорошо прижились многие диалектные слова, уже забытые в Европе. Так, слово dinkum (австрал. настоящий; истина) в Центральных графствах Англии обозначало работу, а fair dinkum (австрал. истинная правда) – полноценную дневную выработку; отсюда произошло выражение fair play (честная игра). Cobber – приятель, дружок – по-видимому, происходит от английского диалектного слова cob – испытывать симпатию (к кому-то). А использование в том же значении – приятель, товарищ – слова digger (имеющего самое распространенное значение «землекоп») пришло на австралийские золотые прииски с английских ферм.

К тому же, преступники привезли и свой собственный жаргон – flash, или kiddy talk (воровскую речь), от английского kid – красть, обжуливать.

Слова из лексикона преступного мира поразительно легко вошли в язык, а время безупречно очистило их. Словом chum в оксфордском колледже называют соседа по общежитию, а его первоначальное значение – сокамерник в тюрьме (ср. кореш) – давно забыто. Слово swag – мешок с награбленным – послужило одним из корней в слове swagman, бродяга, все имущество которого помещается в узелке. Так же сложилась судьба у слов bash (в значении «избить»), cadge (попрошайничать) и croak (в значении «умереть»), dollop (кусок, порция чего-то съедобного), grub (в значении «пища»), job (ограбление), judy (женщина), mug (лицо), pigs (свиньи – полиция), to queer (портить), seedy (жалкий, не внушающий доверия), snooze (бездельничать), stink (вонять, в значении «причинять беспокойство), swell (светский человек), whack (доля) и yoke (колодка, которую надевали на шею преступника; ярмо). Все это относится и к beak (в значении «судья»), lark (в значении «шутка», «шалость»), split (предать), stow it (замолчи, заткнись) – все эти слова можно встретить в Австралии ничуть не реже, чем на страницах «Оливера Твиста» или в Саутварке времен Шекспира.

Были и менее распространенные слова. Unthimbled означает, что у вас украли часы, полицейский агент получил название trap, вор – prig; lagged for your wind – ссылка на пожизненную каторгу, а если этот приговор выбил почву у вас из-под ног, значит, вы bellowser (пожизненный каторжник; второе значение этого слова – удар в живот). Само плавание до каторжной колонии называлось marinate (маринованием) или pike across the pond (прогулкой через пруд). Если заключенных сковывали друг с другом кандалами, то они оказывались married (женаты). Словарь уголовного жаргона новых обитателей Австралии собрал в 1812 году Джеймс Харди Во. По его словам, он записывал разговоры своих сотоварищей по каторге ночами, после тяжелой работы.

Было бы удивительно, если бы британцы не привезли с собой в Австралию классовую систему своего общества, но под влиянием местных условий ее, с одной стороны, модернизировали, а с другой стороны, упрочили. Здесь жили каторжники и их родившиеся в Австралии потомки, получившие название currency (белые уроженцы Австралии), и свободные переселенцы, именовавшиеся pure sterling (что можно перевести в данном случае как «монета без примесей» или «серебро высокой пробы»). Первые сформировали местный диалект, а вторые старались придерживаться лондонского варианта английского языка. Человеку, стремящемуся подняться по лестнице общественной иерархии, которая в Австралии выглядела почти так же, как и в Англии того времени (разве что разрыв между классами мог быть чуть пошире), нужно было овладеть английским языком «хорошего общества». И употребление таких слов и выражений, как caning (избиение палкой; от cane – тростник, лоза), когда речь шла о том, чтобы вкатить кому-нибудь сотню плетей, smiggins в значении «тюремный суп, ячменная баланда», scrubby brushes в значении «плохой хлеб» (буквально «мелкий кустарник») или sandstone в значении «человек с истерзанной после порки кожей» (буквально «песчаник»), определенно закрыло бы дорогу наверх.

Существует и такое слово, как bloody (кровавый, проклятый, чертовский и т. п.), имеющее продолжительную и небезынтересную литературную историю в связи с войной, насилием, богохульством и просто бытовой руганью. Не удивительно, что оно было весьма популярно среди заключенных и получило в Австралии широкое распространение. Один путешественник отметил, что слышал, как один из австралийцев употребил «отвратительное слово» 27 раз за четверть часа, и с помощью несложных вычислений вывел, что за 50 лет оно должно было прозвучать 18,2 млн раз. Он добавил также, что не сомневается в способности упомянутого австралийца достичь этого результата. Это наблюдение подтверждает и первая строфа стихотворения Джона О'Греди «Всеобъемлющее прилагательное» (The Integrated Adjective).

I was down on Riverina, knockin' round the towns a bit,

An' occasionally restin', with a schooner in me mitt;

An' on one o' these occasions, when the bar was pretty full

an' the local blokes were arguin' assorted kinds o' bull,

I heard a conversation, most peculiar in its way,

Because only in Australia would you hear a joker say,

«Where yer bloody been, yer drongo? 'Aven't seen yer fer a week;

«An' yer mate was lookin' for yer when 'e come in from the Creek;

«'E was lookin' up at Ryan's, an' around at bloody Joe's,

«An' even at the Royal where 'e bloody never goes.»

An' the other bloke said «Seen 'im. Owed 'im 'alf a bloody quid,

«Forgot ter give ut back to 'im; but now I bloody did.

«Coulda used the thing me-bloody-self; been orf the bloody booze,

«Up at Tumba-bloody-rumba shootin' kanga-bloody-roos.»

(Я бродил по Риверайне[50], шлялся по городам,

Не упускал случая посидеть с пивной кружкой,

И как-то раз в битком набитом баре,

Где местные парни спорили о разных породах быков,

Я подслушал разговор – весьма своеобразный, в некотором смысле –

Ведь только в Австралии можно услышать такую болтовню:

«Ихде, проклятье, ошивался ты, придурок? Неделю тебя не видал;

И твой кореш все ждал, когда ты заявишься с Крика,

Тебя искали и у Райана, и в чертовом заведении Джо,

И даже в «Рояле», куда ты ни черта носу никогда не совал».

А второй парень отвечал: «Видел его. Задолжал ему пол, черт его дери, хвунта,

Напрочь запамятовал отдать, но теперь-то, проклятье, вернул,

А ведь это мне и самому, блин, сгодились бы, хушь на пойло-горлодер,

Чтоб под тумбу – черт ее – румбу пошмалять по кенгу-мать их – ру.)

Как это бывает со многими диалектами, креольские и нестандартные варианты английского языка – то, что отторгалось высшими слоями общества, – зачастую бережно сохранялись в других слоях общества как одно из отличий от «говорящих по правилам». Это язык отверженных, которые все же достаточно уверены в себе, чтобы противопоставлять себя хозяевам жизни. Это знак принадлежности к клану, выражение вызова и внутренней свободы, обеспеченной законами клана.

Слово convict (каторжник, заключенный) имело куда более оскорбительное значение, нежели bloody. Новые обитатели Австралии предпочитали названия emancipist (поселенец, бывший каторжник), government man (осужденный; буквально этот эвфемизм переводится как «человек правительства»), legitimate (в значении «оправданный», «законопослушный), exile (изгнанник, ссыльный), empire builder (строитель империи).

С годами Австралия возлюбила-таки и свой новый акцент, и свою способность создавать выразительный жаргон. В 1880 году в Сиднее начала выходить еженедельная газета Bulletin («Бюллетень»), она же Bushman's Bible («Библия бушмена»; бушмен здесь – житель малонаселенной местности в глубине материка), в которой широко употреблялись такие слова и словосочетания, как fair dinkum (многозначное словосочетание, означающее «честно», «серьезно», «по-настоящему» и т. п.), larrikin (молодой хулиган), bonzer (удача, везение; шикарный, первоклассный), уже известное нам bloody, offsider (напарник, помощник, приятель), fair cow (мошенник, негодяй; что-либо неприятное), battler (бродяга) и bludger (бездельник, нахлебник). Появилась и стала характерной особая фразеология: better than a poke in the eye with a burnt stick (лучше, чем выколоть глаз головешкой) или as miserable as a bandicoot on a burnt ridge («жалкий, как бандикут на обгоревшей борозде»). Таким образом народ находил для себя новую самобытность, причем делал это самым естественным способом – при помощи слов, которые сам же создавал и которые изначально принадлежали только ему. «Библия бушмена» печатала и стихи; одно из этих стихотворений – баллада Waltzing Matilda («Вальс с Матильдой»), лексическая сокровищница австрализмов, ставшая, можно сказать, неформальным национальным гимном Австралии.

Ее написали на овцеводческом посту, то есть на овцеводческой ферме; считается, что слово «пост» (station) было использовано потому, что каторжники, почти поголовно городские жители, настолько плохо представляли себе сельскую жизнь, что ферму (farm) называли военным словом «пост» (station), а стадо овец у них именовалось muster (собрание) или mob (банда, толпа). Банджо Паттерсон сочинил ее в 1895 году, а в 1940-х годах – я лично могу это засвидетельствовать – школьники младших классов, живущие в северной Англии, распевали ее с таким же воодушевлением, как и соотечественники автора в Австралии. И, несомненно, эта песня сманила на другой конец света немало обитателей Британии.

Для тех, кому все же не довелось в школьные годы восторгаться этой песней, приведу здесь ее текст:

Once a jolly swagman camped by a billabong

Under the shade of a Coolibah tree,

And he sang as he watched and waited till his billy boiled,

You'll come a-waltzing Matilda with me.

Waltzing Matilda, Waltzing Matilda,

You'll come a-waltzing Matilda with me,

And he sang as he watched and waited till his billy boiled,

You'll come a-waltzing Matilda with me.

Down came a jumbuck to drink at that billabong,

Up jumped the swagman and grabbed him with glee.

And he sang as he stuffed that jumbuck in his tucker bag,

You'll come a-waltzing Matilda with me.

(Как-то раз веселый бродяга присел отдохнуть на берегу пруда

В тени эвкалипта-кулиба.

Он напевал, глядя на закипавшую в котелке воду:

«Плясунья-Матильда, пойдешь ты со мной.

Плясунья-Матильда, Плясунья-Матильда,

Плясунья-Матильда, пойдешь ты со мной».

Он напевал, глядя на закипавшую в котелке воду:

«Плясунья-Матильда, пойдешь ты со мной».

Спустилась овца к пруду, к водопою.

Метнулся бродяга и сцапал ее.

И напевал он, запихивая ее в мешок:

«Плясунья-Матильда, пойдешь ты со мной».

* * *

Решил бродяга в устье речки примоститься.

Поет, сыскав под эвкалиптом уголок:

«Кто словит нас с Матильдой-танцовщицей?» –

и смотрит в свой кипящий котелок.

«Слови меня с Матильдой-танцовщицей.

Поди поймай меня с Матильдой, с дорогой!

Кто словит нас с Матильдой-танцовщицей?

При мне Матильда и всегда бурдюк с водой».

А тут и случай подошел повеселиться:

Вдруг к омуту овца пришла на водопой.

«Уйдешь со мною и Матильдой-танцовщицей.

Чья ты ни есть, а быть в мешке с едой»[51].)

При всей кажущейся простоте этой песни она не совсем понятна для тех, кто не знаком с жаргоном, который использовали в конце XIX века обитатели малонаселенных районов Австралии. Такой лексикон, я полагаю, был выбран автором сознательно, из соображений своеобычности новой нации, для того чтобы доказать уместность сложившегося у нее языка. Swagman – бродяга. Billabong – пруд. Укрывается бродяга в тени дерева coolibah – австралийской разновидности эвкалипта. С котелком (billy can) все ясно. Jumbuck – овца; с tucker bag (котомка для еды) тоже все понятно, однако, как и в случае с котелком, это словосочетание также добавляет тексту австралийского колорита. «Матильдой» на жаргоне именовалась скатка из одеяла, «вальсировать с Матильдой» (waltzing Matilda) означает «шляться по дорогам» с болтающимся за спиной узлом, где хранились все небогатые пожитки бродяги. Так что герой песни поет о том, что сейчас снова тронется в путь – без задержки, не откладывая. Но все же он промедлил. Его настиг скваттер (squatter) – фермер, который некогда захватил эту землю, а потом был признан ее законным владельцем – и конная полиция.

Up rode the squatter, mounted on his thoroughbred,

Down came the troopers, one, two, three.

'Who's that jolly jumbuck you've got in your tucker bag?

You'll come a-waltzing Matilda with me. '

Up jumped the swagman and sprang into that billabong.

You'll never take me alive, ' said he.

And his ghost may be heard as you pa-ass by that billabong,

You'll come a-waltzing Matilda with me. '

(Появляется скваттер верхом на своем скакуне,

За ним полицейские – один, два, три.

«Чью милую овечку ты в котомку упрятал?

Плясунья-Матильда, пойдешь ты со мной».

Взметнулся бродяга и кинулся в пруд,

Крикнув: «Живым вы меня не возьмете!»

Коль к пруду подойдешь, встретишь там его дух…

Плясунья-Матильда, пойдешь ты со мной.

* * *

Явился скваттер на породистой лошадке.

Трех полицейских пригласил он как конвой.

«Ты чью овцу в своей запрятал скатке?

Бери Матильду-танцовщицу – и за мной!».

Вскочил бродяга, да и прыгнул прямо в омут

и утопился посредине бела дня.

Там дух его споет теперь любому:

«Кто словит нас, Матильду и меня?»[52].)

В школе нам всегда советовали петь последнюю строку очень тихо, чуть слышно.

Для Австралии эта песня бесценна как лексикологический и исторический документ. Взять хотя бы слово «скваттер» (squatter), которое в Англии приобрело чуть ли не уничижительный смысл, тогда как в Австралии оно означает богатого землевладельца. Кража овец с древних времен считалась в Британии тяжелейшим имущественным преступлением и каралась смертью, и решались на такое дело лишь умирающие от голода люди или самые лихие браконьеры. В самой Англии этот закон остался в далеком прошлом, поэтому можно считать уместным пример одного из последних применений его в Австралии. И неожиданно драматичный финал тоже уместен. Благодаря ему банальная кража овцы превращается чуть ли не в героическое деяние, проявление независимости и протест против властей, за который не жаль заплатить собственной жизнью. А жаргон скрывает суть событий от непосвященных (например, от нас), вызывая образ некой Матильды, танцующей вдоль берега реки.

Австралийцы не устают восторгаться своим языком. В 1965 году Аффербек Лаудер (Afferbeck Lauder) опубликовал книгу Let Stalk Strine (в ее названии использована преднамеренная игра слов, позволяющая перевести ее двояко: «Давайте говорить по-австралийски» и «Давайте проследим [путь развития] австралийского языка»; страйн – австралийский диалект английского языка). В ней приводились такие примеры изменения написания и произношения слов, как gonnie в значении do you have? – (у вас есть?); gonnie apples? – «у вас есть яблоки?»; half past – harps (half past two – половина третьего – превращается в Австралии в harps two), baked и necks (имеются в виду bacon and eggs – ветчина с яичницей) – emma necks, breakfast foods (продукты для завтрака) – scremblex (омлет).

Cossie означает купальный костюм, pokies – торговые и игровые автоматы, drongo – глупец, no-hoper (неудачник) и gutless wonder (размазня, рохля) в пояснениях не нуждаются, chine означает mate (приятель, от China plate в рифмованном сленге). Об особо уважаемом человеке говорят blood worth bottling (отличный парень, буквально «твою кровь стоит разлить по бутылкам»). Деньги, как и везде, получили массу наименований: splosh, spondulicks, boodle; спиртное отстало лишь немного – spifflicated, rotten, full as a boot; для пускания ветров нашлось выражение shooting a fairy. Коротким словом pom называют англичанина, обычно с пренебрежением, но все же (я знаю это по собственному опыту и опыту многих знакомых) признавая в нем родственника, хоть и дальнего.

Однако эти типично австралийские слова завоевали официальное признание сравнительно недавно. До 1970-х годов настоящий язык австралийских улиц и степей, язык, который, собственно, и является австралийским, не имел доступа в словари.

Словарь Маккуори (Macquarie Dictionary) в конце концов допустил этот язык в почтенный твердый переплет.

Bluey: изначально – свернутое голубое одеяло, принадлежность путешественника по австралийскому бушу, а также ироническое наименование рыжеволосого человека; hump the bluey – вести жизнь степного бродяги.

Bonzer (прил.): замечательный, превосходный, а также восклицание, выражающее радость.

Boofhead: глуповатый верзила; слово обязано своим возникновением персонажу комиксов, публиковавшихся в «Сидней дейли миррор» с 1941 года, и происходит от buffalo head.

Daggy: грязный, неряшливый человек; позднее – невежа.

Dob: точно ударить ногой (как в футболе); he's dobbed another goal – он забил еще один гол; dob in – предать; dob on – «настучать» на кого-нибудь.

Druthers: искаженное I'd rather (выбор, предпочтение); if I had my druthers, I'd be in bed (будь у меня выбор, я уже лежал бы в постели).

Dunny: уборная на улице; используется в таких фразах, как all alone like a country dunny (совсем один, все равно что сельский нужник) = отдельный (с 1960-х гг.); bangs like a dunny door in a gale (гремит, как дверь нужника в бурю); couldn't train a choko vine to grow up a dunny wall (не сумел пустить лозу чоко по стене уборной) = бесполезный (чоко или чайот – распространенное в Австралии культурное растение); слово является сокращением от dunniken из британского диалектного danna (экскременты) и ken (дом).

И так до конца алфавита:

Widgie: женщина, принадлежащая к контркультуре 1950–1960-х гг., внешними признаками которой служат короткая стрижка, обтягивающая одежда, грубость в поведении и беспорядочная половая жизнь (мужчины такого рода называются bodger или bodgie).

Woofering (военный жаргон): обряд посвящения в курсанты, в ходе которого к гениталиям новичка приставляют горловину шланга работающего пылесоса.

Wowser: брюзга или человек, которому нравится портить другим настроение; предположительно акроним фразы we only want social evils remedied (мы стремимся лишь к исправлению общественных пороков), лозунга, введенного журналистом и политиком Джоном Нортоном (1862–1916).

Доктор Кейт Берридж охарактеризовала то, что, по ее мнению, является «наиболее отличительной особенностью австралийского английского языка». Ее наблюдение может показаться довольно прозаическим, но, как это не единожды бывало в истории английского языка, накопление мелких, на первый взгляд, частностей (например, распространение предлогов) влекло за собой важные сдвиги. Все происходящее с английским языком (слово «приключение» вновь представляется здесь вполне уместным), как мне кажется, часто зависит от мельчайших различий, совершенно незаметных развилок на дороге, но после того, как путь выбран, время и обстоятельства эволюции могут направить язык по совершенно неожиданному и непредсказуемому руслу.

Возможно, так и произошло из-за пристрастия австралийцев не только к сокращениям, но и к добавлению в конце слов -o и -ie. Кейт Берридж приводит, в частности, такие примеры: Robbo, the weirdo journo from Freeo ended up on a dero and metho (Робб, странноватый журналист из «Фри», в конце концов сделался бродягой и пьет метиловый спирт) или I took some speccie piccies of us opening our Chrissie pressies at brekkie (я сделал несколько прекрасных фотографий того, как мы распаковываем наши рождественские подарки за завтраком). Она сама признается, что эти примеры – преувеличение, но не исключено, что действительность вскоре подтянется до этого уровня, поскольку такие явления кажутся эндемичными, характерными для путей, по которым австралийский английский стремится стать самостоятельным языком. Интересно, что такое стремление подталкивается отнюдь не австралийским истеблишментом, который даже сейчас, когда я это пишу, сохраняет вассальную преданность Лондону и Елизавете II и не желает говорить на австралийском «просторечии». Однако именно австралийское просторечие определяет языковые события, а возможно, и будущее языка.

Над такими окончаниями можно посмеиваться, как над уменьшительными, но те же самые окончания могут выражать и «ласкательный» смысл. Доктора Кейт Берридж, например, называют Като (Kato). Человек, работающий на верфи (wharf), становится wharfie, музыкант – muso; москит – mozzie, magpie (сорока) – Maggie; и, пожалуй, самым распространенным из таких слов следует считать arvo – afternoon. Доктор Берридж до сих пор не смогла понять, почему к одним словам присоединяется -o, к другим – ie, а многие вовсе не сопровождаются уменьшительно-ласкательным окончанием. Но, думаю, она права в общей оценке самого явления.

Еще одним и наиболее поразительным для многих иностранцев свойством австралийского английского языка является австралийский акцент. Долгое время он раздражал и оскорблял даже власти самой Австралии. В книге «Ужасный австралиец» (The Awful Australian, 1911) Валери Десмонд пишет: «Приезжего поражает не само причудливое произношение. Его прежде всего поражает необычная интонация, свойственная речи австралийца. В этой стране не существует такого явления, как культурная спокойная беседа; каждый подает свои реплики нараспев, как будто декламирует белые стихи в манере плохого чтеца».

Так все и продолжалось вплоть до 1926 года, когда директор по образованию штата Новый Южный Уэльс писал: «Говорят, что представители других народов могут распознавать австралийцев по их речи».

Решился бы он повторить эти слова сейчас? Благодаря своим «мыльным операм», своим спортсменам и своим писателям, австралийцы сейчас воспринимаются всем миром как люди, неприкрыто гордящиеся своим языком и нисколько не сомневающиеся в своем праве говорить так, как они говорят. Австралийский английский звучит молодо, он полон жизненных сил и энергии. Главное заключается не в том, что он обрел собственный голос. Он издавна начал добиваться этого в уникальных условиях, к этому приложили свои объединенные усилия обитатели различных областей Англии, лондонцы, ирландцы и шотландцы, многим из которых меткие высказывания и полутайные речевые «коды» помогали выжить. На мой взгляд, главное состоит в том, как он могучим всплеском энергии, особенно на протяжении жизни двух последних поколений его носителей, сбрасывал оковы метрополии, но цепко сохранял сердцевину полученного от нее языка, переделывая его на австралийский манер.

22. «Со всеми бородавками»

Случается, что достоянием истории становятся, казалось бы, совершенно незначительные эпизоды из жизни великих людей. Оливер Кромвель, цареубийца, первый лорд-протектор, создатель единственного в своем роде Содружества, сокрушитель могущественных замков, которого Мильтон назвал Our Chief of Men – «Наш вождь, неустрашимый Кромвель» (перевод Ю. Корнеева), запомнился также и фразой «со всеми бородавками» (Warts and all), произнесенной при обсуждении того, каким должен быть его парадный портрет. У английского языка «бородавок» не меньше, чем их было на лице Кромвеля, и поскольку тень в портрете не менее важна, чем свет, мы в этой главе рассмотрим именно то, что можно было бы назвать бородавками.

Есть и другой повод для обращения к этой теме. Как-то раз, когда я говорил об английском языке на собрании, некий студент поднялся и указал на то, что английский язык, конечно, «великий» (его слово), но в той части света, откуда он родом, английский также активно используется как орудие расизма и расовой эксплуатации. Студент был совершенно прав. Английский язык великолепно справляется с описанием и расширением многих сфер нашего внутреннего и внешнего бытия; в число этих сфер входят также сквернословие, богохульство, оскорбления, грубая брань и расизм.

Расизм отчасти обусловлен устрашающе быстрым распространением английского языка. Жители небольших островов, несомненно, ощущали опасность, угрозу и в то же время эйфорию, сумев на протяжении жизни всего нескольких поколений перенести свою национальную принадлежность и язык (на переломе XIX столетия) в Америку, Канаду, Вест-Индию, а затем в Южную Африку, Сьерра-Леоне, Гану, Гамбию, Нигерию, Камерун, Кению (после 1920 года), Танзанию, Уганду, Малави, Замбию, многочисленные тихоокеанские острова, Сингапур, Гонконг, Австралию, Новую Зеландию, Тасманию, Индостан и т. д. – не говоря уже о многочисленных других странах, которые пусть неохотно, но приняли английский в качестве необходимого второго языка.

Но этим дело не ограничилось. Расизм неукоснительно низводит другие народы в ранг нижестоящих. Расовое унижение – всегда демонстрация силы, попытка навязать полный контроль, использование языка для подавления собственных страхов и насаждения невежества и предрассудков. Мы можем лишь признать, что английский язык оказался, без сомнения, не первым, и, к сожалению, не единственным и не последним из языков, в котором присутствует расистская лексика.

Возможно, ключом к этой главе может послужить литературное произведение, по мнению многих, первый английский роман – «Робинзон Крузо» Даниеля Дефо. Уцелев после корабле– крушения, герой романа оказывается на необитаемом острове, где через много лет одинокой жизни встречается с чернокожим уроженцем соседнего острова, которого доставили сюда его враги, чтобы убить и съесть. Вот что сообщил об их взаимоотношениях сам Крузо: «Я понял многое из того, что он хотел мне сказать, и постарался внушить ему, что я им совершенно доволен; вскоре я начал разговаривать с ним и учить его разговаривать со мною; прежде всего я сообщил ему, что буду звать его Пятницей, поскольку именно в этот день недели я спас ему жизнь; так что я назвал его так во имя памяти о времени; затем я научил его произносить слово "господин" и дал понять, что это мое имя; научил также произносить "да" и "нет" и растолковал значение этих слов».

Этот абзац насыщен содержанием: тут и спасение жизни, и использование в общении не силы, а языка, который рассматривается как средство управления, и главное слово – «господин», слово, которое, несомненно, с болью произносили и слышали многие рабы. Но в 1719 году «господин» прозвучало и в некотором роде определило положение дел на 200 лет вперед.

«Пятница» звучит вполне невинно. А слово «ниггер» в очень многих местах по всему земному шару сделалось совершенно недопустимым. Неважно, что у этого слова нейтральная история, что происходит оно от слова, обозначавшего черный цвет по-латыни, а потом и по-французски: в слове, которое было заимствовано оттуда английским языком, слышится свист бичей на плантациях. Такое восприятие все еще живо, и употребление этого слова является таким же тяжелым проступком, чуть ли не преступлением, как богохульство в Средние века. Однако в наши дни как среди афроамериканцев, так и представителей иных народов и рас, находятся люди, употребляющие слово «ниггер» с гордостью. Таково одно из свойств английского языка: многие оскорбительные слова, употребляемые в самых различных контекстах, вдруг превращаются в своего рода почетный знак. К таким словам относятся, например, hack (в значении «проститутка», «наемник») или old contemptibles («презренные старые вояки», оскорбительное прозвище английских экспедиционных войск, действовавших во время Первой мировой войны во Франции). Но слово «ниггер» на протяжении многих лет было (и зачастую даже в наши дни остается) неприемлемым, глубоко оскорбительным, а тому, кто его употребляет, может грозить вполне реальная опасность оказаться избитым.

То же самое относится и к таким словам, как вог (wog), означавшему на британском военном жаргоне времен Второй мировой войны уроженца Индии и являвшемуся, по-видимому, акронимом от worthy (почтенный, достойный) или wily (хитрый, лукавый) oriental gentleman (восточный джентльмен); самбо (sambo) от испанского zambo – потомок смешанного брака индейцев и негров Латинской Америки; кули (coolie) от тамильского наемный работник; кафир (kaffir) от арабского слова, означающего «неверный»; даго (dago) от испанского имени Diego (Диего); лягушка или лягушатник (frog), применявшемуся сначала к голландцам, а потом к французам. Слово savage (дикарь) применяется ко всем без разбора. «Кафирами» сначала обзывали самих британцев в Индии, но потом уже они стали применять это слово как оскорбительное обращение к жителям Южной Африки. Слово barbarian (варварский), используемое повсеместно, как и savage, восходит к древнегреческому слову, обозначавшему заикание; так греки насмехались над звуками любых языков, кроме своего собственного. Подобно драконьим зубам из античного мифа, несколько семян дали богатые всходы. Презрительные наименования spic (латиноамериканец), yid (еврей), paddy (ирландец), chink (китаец), black и spade (любой чернокожий), jock (шотландец), taffy (валлиец), pom (англичанин, в том числе недавно переехавший в Австралию) и yank (янки, потомок первых английских колонистов, поселившихся в Америке), как я считаю, пополнили список, который вскоре может обогатиться такими словами, как English (англичанин) и American (американец) – судя по тому, как разворачиваются события в мире.

Оскорбительные наименования чернокожих, особенно в Америке, были наиболее болезнетворными, поэтому оставленные ими шрамы заживают дольше всего: negro, nigger, niggra, thicklips (толстогубый), Rastus (от имени Erastus), Uncle Tom (дядя Том), cottonpicker (сборщик хлопка), coon, hard-head (тупоголовый) и boy (слуга-туземец, бой).

Слово boy (слуга-туземец белого колонизатора на Востоке) – хороший пример того, как совершенно безобидное, на первый взгляд, слово, если звучит от определенных людей, в определенное время и при определенных обстоятельствах, превращается в неистребимое клеймо, невыносимое оскорбление. «Boy!» Одним из свойств языка является то, что все слова уязвимы. Не существует абсолютно непорочных слов. Возьмем слово mother (мать). В наши дни оно может представлять собой первые два слога грубого оскорбления, состоящего из четырех слогов, хотя большинство воспринимает его как самое ласковое слово на свете. Или взять пример противоположного рода – bugger (мужеложец, содомит). Прежде оно воспринималось как оскорбление, а теперь получило распространение среди молодежи, как выражение доброжелательного отношения: Where've you been, you old bugger? (Где ты был, старина?). Слово может, фигурально выражаясь, изменить курс с северо-востока на юго-запад, но на листе бумаги будет выглядеть одним и тем же. Когда я был молодым, слово wicked трактовалось как «злобный, безнравственный», а мои дети в таком же возрасте понимали его как «чрезвычайно, до истерики, смешное». Подобные стремительные изменения напоминают нам о том, что при всех тончайших различиях между значениями слова в конечном счете выражают современные, сегодняшние чувства, страсти, ощущения, причем зачастую не регулируемые словарями и справочниками, и эти стихийные чувства, как стремящийся к убийству безумец, обозначат любой предмет, который требуется обозначить, и выразят то, что требует немедленного выражения. Даже столь неподходящее, «неправильное» слово, как boy, в экстремальной ситуации может быть использовано в качестве оружия.

Оскорбительные значения слов не являются исключительным свойством английского языка. Причиной их возникновения является, отчасти, страх, которым сопровождается встреча с чуждым народом, и это происходит, как я полагаю, на протяжении не менее сотни тысяч лет. Пока соседнее племя не предоставит убедительных доказательств своего дружелюбия, его следует воспринимать как врага, и чтобы убедить себя в том, что вы сильнее, чем они, и вам не следует их опасаться, вы формируете в своей среде уничижительное отношение к ним. Такое происходит до сих пор и в нашем умудренном, интеллектуально развитом и прогрессивном XXI веке, с той же боязнью и яростью, и произрастает на том же невежестве, хотя мы и знаем, например, что генофонд всего человечества поразительно, даже опасно мал, что все ныне живущие люди происходят, вероятно, от нескольких сотен предков, которые когда-то умудрились выжить где-то в Африке, и что под кожей все мы, в буквальном смысле, совершенно одинаковы. Но тем не менее мы претендуем на полное превосходство над другими, ссылаясь на мнимые различия. Это проявляется и в том, каким образом английский язык начал воспринимать себя не только богатым, многосторонним, могучим и блистательным языком, каким он является на самом деле, но и языком, превосходящим все остальные.

В 1848 году в сугубо научном лондонском журнале «Атенеум» были опубликовано следующее рассуждение об английском языке: «Благодаря простоте грамматических конструкций, крайне ограниченной флективности и почти полному отказу от использования грамматического рода, за исключением случаев, обозначенных самой природой, простоте и точности окончаний и вспомогательных глаголов, равно как и своей величественности, мощи и изобильности, наш родной язык по строению своему кажется вполне пригодным для того, чтобы стать мировым языком». Автор был прав в своем заключительном тезисе. А вот остальная аргументация оказалась не столь бесспорной.

Профессор Дэвид Кристал в работе «Английский как мировой язык» разбил статью из «Атенеума» в пух и прах. Он заявил, что язык становится мировым лишь благодаря реальной силе, которая за ним стоит. Латынь сделалась «языком международного общения», поскольку римляне (как и британцы), несомненно, пусть и уступали в численности народам покоренных земель, но, тем не менее, были сильнее. Они – благодаря армии, мы – благодаря военно-морскому флоту. Он писал: «Язык становится международным по одной главной причине: по причине политического могущества народа, которому он принадлежит, в первую очередь – его военного могущества». Латинский язык в ходе своей истории получил еще один мощный толчок, закрепивший его уникальное положение на полтора тысячелетия, – от римской католической церкви. Тут мы видим прямую аналогию между британским английским (латынью) и американским английским (римская католическая церковь).

Профессор Кристал не признает силы за врожденными эстетическими или структурными качествами языка. В разное время все это говорилось о еврейском, греческом, латинском, арабском, итальянском, испанском, китайском и французском языках. Этот аргумент, настаивает он, заводит в тупик.

Рассматривая статью из «Атенеума» в подробностях, он указывает на то, что «латынь была когда-то ведущим международным языком, несмотря на развитую флективность и наличие грамматических родов. Сходную структуру имеет французский язык… а также и флективные греческий, арабский, испанский и русский языки».

Впрочем, он не отказывает английскому языку в некоторых уникальных преимуществах, которые считались и считаются важными в напряженной борьбе за лидерство. Английский язык, по его утверждению, близок ко многим другим языкам, поскольку веками заимствовал и вбирал в себя тысячи новых слов из других языков (в отличие, скажем, от французского, который, напротив, старался отгородиться от других языков). Английский язык изначально тяготеет к космополитизму. Кристал утверждает, что, невзирая на происхождение от германских корней, английский за первое тысячелетие своего существования стал в значительной степени романским языком, объединив таким образом две чрезвычайно мощные силы. Профессор Кристал также допускает, что «в английской грамматике отсутствует система кодификации социально-классовых различий, что, возможно, придает языку определенную "демократичность"». Тем не менее он приходит к выводу, что «эти преимущества несущественны», и указывает на главную слабость языка – отсутствие стабильной системы правописания.

Распространение английского языка, утверждает он, происходит благодаря преимуществу, обеспеченному «мечом и морем» и поддержанному торговлей. К тому же, нашему языку благоприятствовали промышленная революция XIX века и техническая революция XX века, в первую очередь новые технологии связи (телеграф, телефон, радио) и развлечений (кино и телевидение). Язык идет следом за торговцами, которые следуют за флагом; процесс распространения английского языка в Америке дает возможность понять причины его нынешних успехов и вполне может рассматриваться как решающий фактор современной истории. Бисмарк, канцлер Германии и один из выдающихся людей XIX века, назвал в числе важнейших составляющих новейшей истории тот факт, что Северная Америка говорит по-английски.

Впрочем, нельзя сказать, что американский английский сейчас полностью возобладал – и британский английский, как мы увидим дальше, сохраняет большое влияние, равно как и существующие в разных частях света ветви английского языка, о которых мы говорили выше. Но профессор Кристал стремится истребить любые предположения, в которых можно усмотреть хотя бы намек на романтику, не говоря уже о мистическом представлении, согласно которому в самом английском языке, в его уникально сложном и длительном жизненном пути от фризов к Шекспиру, от Шекспира к Джойсу и от Джойса к Хомскому есть что-то «особенное». Трудно не согласиться с профессором Кристалом человеку, далекому от лингвистики. Но разве сам масштаб достижений английского языка не заслуживает иного подхода?

Существует и иное мнение, высказанное, правда, 150 лет назад, но высказанное гением. Якоб Гримм прославился не только тем, что был одним из двух братьев Гримм, «Волшебные сказки» которых – сказания, дошедшие до нас из дремучих лесов устного творчества, – до сих пор считаются классикой в литературе, психологии, фольклористике: он еще и являлся признанным специалистом в области лингвистики и филологии. Слова, написанные им в 1851 году, получили одобрение современников и, по моему мнению, представляют интерес и в наши дни: «Из всех современных языков ни один не достиг такой великой силы и жизнеспособности, как английский. Он добился этого путем простого освобождения от древних фонетических законов и практически полного отказа от флексий; благодаря отказу от смешанных звуков, ударений, которые не усваиваются, а должны быть заучены, он достиг характерной выразительной силы, какой, пожалуй, никогда не обладало ни одно из прочих человеческих наречий. Его возвышенный дух и поразительно удачный путь развития явились следствием удивительно тесного союза двух старейших языков современной Европы – германцев и римлян… ни один из живых языков не может сравниться с ним по богатству, рациональности и компактности строя».

Войн без жертв не бывает. Эта фраза может показаться до оскомины банальной, однако же, как и многие другие банальности, она верна. Английский язык участвовал во многих войнах, воюет он и сейчас. Тем языкам, которые в этих конфликтах погибли или были ранены – подчас смертельно, – можно поставить большой памятник. Языки американских индейцев и аборигенов самых разных мест, от Карибского бассейна до тихоокеанских островов, покорились или отступили. Впрочем, подобное замечено не только за английским, но и – гораздо раньше – за древнегреческим, латынью, арабским и испанским языками; правда, ни один из них не достиг такого размаха в своих победах, поскольку никогда прежде история не знала такого масштаба языковой экспансии. К тому же, нельзя не признать того факта, что языки тоже смертны. Языки умирали задолго до того, как на сцену вышел английский язык, на протяжении последних полутораста лет их вымирание происходило и без участия английского; несомненно, каким-то языкам еще предстоит умереть. Появятся новые языки, от пиджин-диалектов до креольских. Но английский язык свободен от пут.

Ближайший пример – судьба соседа, валлийского языка. Валлийский язык сложился на основе кельтского, имевшего широкое распространение на Британских островах. В ходе нашествия германских племен его оттеснили на окраины страны. В начале этой книги уже отмечалось, что в английском языке от него остались лишь малозаметные следы. Этот, по сути, побежденный и отвергнутый язык утратил всякое значение для развития, распространения, восприятия нового и агрессивности, которые и сформировали историю английского языка в ходе его победоносного движения вперед. На главном острове кельтский язык оказался, в буквальном смысле этого слова, географически изолирован – на гэльском севере Шотландии, в Корнуолле и Уэльсе. Он казался законсервированным навечно, чуть ли не погребенным, и на протяжении многих веков мог бы считаться исключительным в каком-то роде неправдоподобным примером языка, выжившего чудом.

Пропустим тысячу лет благополучного прозябания языка кельтов и попадем в эпоху Тюдоров и Актов об Унии 1536 и 1542 гг., которые уравнивали в правах (по крайней мере, на словах) валлийский и английский языки. Жители Уэльса, как говорилось в этих Актах, могут говорить, как им нравится, при условии, что «все правосудие… будет отправляться… во всех судах… на английском языке»; «и все присяги будут приноситься… на английском языке»; «любое лицо или лица, использующие валлийскую речь или язык, не имеют права занимать официальные должности… в королевстве Англии, Уэльсе или иных королевских владениях… если такое лицо или лица не используют английский язык и не владеют английской речью».

Если уж столь туго были натянуты вожжи даже при Тюдорах, которые сами происходили из Уэльса, то можно представить, под каким гнетом находился валлийский язык при их предшественниках. Английский язык правил бал. И все же валлийский язык выстоял: ушел в стихи и песни, но не покорился.

Репрессии против него не ослабевали. В 1847 году королевская комиссия провозгласила: «Валлийский язык суть злостный порок Уэльса и барьер на пути морального развития и коммерческого процветания народа. Из-за своего языка множество валлийцев сильно отстают от англичан во всех областях практических знаний и умений… Как в старом, так и в новом доме его язык держит его в неволе невежества, ибо на нем нельзя ни сообщить, ни получить необходимые сведения. Это язык отсталого сельского хозяйства и теологии, простой деревенской жизни, тогда как весь мир вокруг говорит по-английски… Он существует где-то на дне, а общество развивается без его участия».

Работы комиссии в опубликованном виде заняли два тома в синих переплетах; «Синие книги предательства», как называли их в Уэльсе, заложили основы проводимой в XIX веке политики дальнейшей маргинализации валлийского языка в пользу английского.

Следующим шагом на этом пути явился принятый в конце XIX века закон об образовании, согласно которому все валлийские дети должны были достичь определенного уровня владения английским. Это вменялось в обязанность учителям, и память о жестоких мерах, к которым прибегали многие из них, сохранилась до наших дней. Случалось, что валлийцам полностью запрещали пользоваться в школах своим языком. Детям, которые нарушали это правило и говорили на родном языке, вешали на шеи таблички с надписью WELSH NOT («валлийский запрещен»). Эти слова стали символом сопротивления.

Валлийский сопротивлялся изо всех сил, прибегая и к политике, и к терроризму, и к либерализации официальных установок – и все же сумел подняться в общественной иерархии. Ему и сейчас приходится сражаться, однако действуют и валлийское радио, и валлийское телевидение; разумеется, поддерживается давняя традиция валлийской литературы; существуют дорожные знаки и уличные таблички на валлийском языке; он пережил фризское, норманнское и, напоследок, английское иго. Тем не менее у него остается проблема в виде могущественного соседа, предоставляющего возможности, которые без него были бы недоступны. В силе остается опасение, что валлийский язык исчерпает свои ресурсы в борьбе за самосохранение и в результате утратит способность к развитию и станет не живым языком, а чем-то вроде музейного экспоната. Все больше и больше валлийцев переходят на английский язык. В 1921 году на валлийском говорили 37 % валлийцев, а в 1981 году – лишь 19 %. Но нельзя не отметить, что язык проявил поразительную стойкость, и его возрождение после стольких веков поистине поразительно. Следует отметить, что в наши дни число говорящих по-валлийски постепенно возрастает.

Валлийский, ставший первой жертвой в войне языков, в настоящее время служит первым примером их сосуществования. Английский сосуществует с валлийским так же, как и с гэльским – на дальних северных островах. Он сосуществует со многими другими языками. Случается, что его заимствуют другие нации: например, быстро растущая индийская сеть центров телефонного обслуживания укомплектована индийцами, прекрасно говорящими по-английски и заменившими на этой работе англичан, как некогда англичане заменили индийцев в торговле текстилем. Австралия воспрянула и практически утратила то, что называлось «преклонением перед культурой»; более того, теперь уже англичане нет-нет да и окажутся в таком положении по отношению к своим антиподам, давно уже выбравшим собственный путь. И все же в Индии и в Вест-Индии, например, на Ямайке, где прилагают немало усилий для того, чтобы уравнять в социальном плане патуа (Patwa) с английским, остается солидная база для английского языка. В этих странах «повесть о двух английских языках» рассказывается все чаще.

Проникновение английского языка в чужие земли можно описывать по-разному. Например, используются и наверняка будут использоваться такие выражения, как «бедствие», «угнетение», «несчастье», «культурный геноцид» и еще более резкие формулировки. Но наряду с ними многие, говоря об английском языке, могут упомянуть о преимуществах и возможностях.

В наши дни Британия сделалась местом, куда стекаются многочисленные представители тех наций, групп, народов, которыми она когда-то управляла. На ее улицах и на сцене, в стихах и кинофильмах находится место для языков из Вест-Индии, Африки, Индии и Пакистана. Уже не одно поколение испытывает сильнейшее влияние американского английского. Другие ветви английского языка также энергично отвоевывают себе место под солнцем. Котел продолжает кипеть, и языки, к которым прежде относились с пренебрежением, возвращаются на родину английского языка, принося с собой лексикон и произношение, немыслимые всего 50 лет назад.

23. По всему миру

Как биологический вид, мы должны были поначалу разговаривать на одном языке. Часть лингвистов уверена, что рано или поздно удастся доказать, что все языки, на которых мы сейчас говорим, восходят к общему праязыку. По нему тоскуют многие. Было предпринято несколько попыток искусственно создать всемирный язык. Самым известным из таких языков является, по-видимому, эсперанто; в 1887 году польский врач-окулист Л. Заменгоф объявил о создании всеобщего второго языка, который все народы смогут использовать для международного общения, и применил в качестве его лексической основы латинский язык. В наши дни эсперанто используют около 100 000 человек в 50 странах. Например, фраза It is often argued that the modern world needs a common language with which to communicate (Часто утверждается, что современный мир нуждается во всеобщем языке для общения) в переводе на эсперанто будет выглядеть так: Oni ofte argumentas ke la moderna mondo bezonas komuna linguon por komunikado.

Незадолго до этого, в 1879 году, немецким священником Йоханом Мартином Шлейером был изобретен волапюк; в 1928 году датчанин Отто Есперсен разработал новиаль. Существовали такие проекты, как интерлингва, предложенный итальянцем Джузеппе Пеано (1903), и идо – разработка француза Луи де Бофора (1907). И все же сегодня, несмотря на огромную численность населения Китая и возрождение испанского языка в обеих Америках, по всему миру продолжается победоносное шествие английского языка, возникшего у малочисленного – несколько десятков тысяч человек – народа где-то около середины первого тысячелетия нашей эры. На протяжении последнего столетия или около того, наряду с тем, что английский язык непрерывно демонстрировал поразительную продуктивность, собрав целый набор «английских ветвей» на всех континентах, набирал обороты американский вариант английского языка. Его рывок оказался самым поразительным. Американцы изобрели и переозначили массу слов, описывая собственное общество.

В какой город США ни попади, нельзя не заметить господства американского варианта английского языка. Нам придется пройти по кварталу apartments (многоквартирных домов) и оказаться в penthouse (пентхаусе, очень дорогой квартире повышенной комфортности на крыше многоэтажного жилого дома), нас завалят новостями mass media (средства массовой информации), за покупками мы отправимся в chain store (сетевой магазин), на завтрак съедим cornflakes (кукурузные хлопья) и откажемся от hot dog (булочка с горячей сосиской; дословно – «горячая собака»), наблюдая, как commuters (жители пригорода, работающие в городе и ежедневно ездящие на работу) торопливо идут в свете neon (газосветных рекламных вывесок), не позволяя себе jaywalking (зевать по сторонам), что было бы moronic (идиотизмом, проявлением слабоумия), но, если бы они были executives (администраторами) или go-getters (удачливыми, пробивными дельцами) – но не yes-men (подхалимами) или fat cats («денежными мешками», живущими на проценты с капиталов), то занимались бы big business (большим бизнесом, доходным делом), хотя вряд ли стали бы связываться с assembly line (сборочным конвейером) или closed shop (предприятием, где могут работать только члены определенных профсоюзов). В таком городе мы наверняка столкнемся с traffic jam (дорожной пробкой), так что о speeding (езде с недозволенной скоростью) можно и не мечтать, но и joy-riding (угон машины для того, чтобы покататься) вряд ли угрожает. В общем, чем больше underpasses (подземных переходов и туннелей для транспорта), тем лучше. И, конечно, в центре любого такого города нас будет окружать целый лес skyscrapers (небоскребов). Это слово родилось в английском парусном флоте – так назывался самый верхний парус, который ставили в полный штиль, надеясь поймать хоть какой-то ветер. Такое имя носил знаменитый скаковой жеребец, победитель Дерби в 1788 года, а мода называть высокие здания небоскребами распространилась лишь много лет спустя. Позже так называлась разновидность шляпы, потом слово сделалось непочтительным прозвищем очень высокого человека. В Америку это слово попало как бейсбольный термин, означающий удар, при котором мяч взлетает очень высоко (по-русски такие удары называют «свечками». – Прим. пер.). Теперь же во всем мире это слово употребляется в единственном значении «очень высокое здание», преимущественно в американских городах.

Затем вы можете отправиться в hotel (гостиницу; изначально это пришедшее из французского языка слово обозначало большой частный дом), зайти в lobby (англ. вестибюль), найти desk clerk (портье) и bell boy (коридорного), кивнуть hat-check girl (гардеробщице) и пройти в elevator (лифт). У себя в номере вы включите телевизор, пробежитесь по каналам и остановитесь на каком-нибудь фильме из жизни gangsters (гангстеров) и их floozies (сожительниц, «телок») в glad rags (роскошном «прикиде»).

В спальне, где у англичан было бы bedclothes (постельное белье), у американцев лежат covers; халат будет называться не dressing gown, а bathrobe, занавески – drapes, а не curtains; одежду вы повесите не в wardrobe, а в closet, в ванной будете мыться не в bath, а в tub, куда вода будет наливаться не из tap, а из faucet (крана).

Американцы и англичане постоянно обмениваются колкостями (в большинстве своем довольно добродушными) по поводу языков друг друга. В истории этой перепалки имеются особо примечательные моменты. Так, Колридж возмущался ужасным американизмом talented (талантливый, одаренный), который на деле является английским словом. Уолт Уитмен сказал, что американский – великолепный новый язык, созданный заново вдалеке от традиций и давления британского варианта английского языка. Существует опасение, что американцы корежат «наш» язык: кому могли бы понравиться такие словосочетания, как the inner child (внутренний ребенок; психологический термин), have a nice day (пожелание всего лучшего при расставании) или authoring (собственно, создание, авторское исполнение) книги? Как оказывается, многим из нас. Точно так же мы используем cave in (оседать, проваливаться), flare up (вспыхивать, загораться, а также выйти из себя, вскипеть), fork over (раскошелиться), hold on (держатся, прикреплять, а также упорствовать и ждать у телефона), let on (притворяться, делать вид, а также раскрывать секрет), stave off (предотвратить, отсрочить), take on (браться за работу, нанимать, а также волноваться), fall for (влюбиться или поддаться на обман), get the hang of (приобрести навык, сноровку) – все эти прекрасные, вполне английские выражения, скорее всего, родились в Америке.

Порой кажется, что Америка завладела монополией на наименование явлений современной жизни. Photogenic (фотогеничный), beauty queen (королева красоты), beauty parlour (салон красоты), beautician (косметолог), nutritionist (диетолог), sex appeal (сексуальная привлекательность), sugar daddy (пожилой богатый мужчина, содержащий любовницу, «папик»), pop song (модная эстрадная песня, «попсовая» песня), smash hit (пьеса, фильм, песня, пользующиеся большим кассовым успехом), record store (магазин звуко– и видеозаписи). В финансовой и компьютерной сферах, а также в жаргоне положение ближе к равновесию. Вот несколько примеров за десяток минувших лет: anorak (анорак – Великобритания), Big Bang («большой взрыв» – Великобритания), Black Monday («черный понедельник» – США), car boot sale (распродажа товара прямо из машины – Великобритания), cashback (получение наличных в магазине при оплате товара дебетовой карточкой; компенсационная скидка с рыночной цены – Великобритания), cyberpunk (киберпанк – Великобритания), cyberspace (киберпространство – США), derivative (производный финансовый инструмент – Великобритания), desktop publishing (настольная издательская система и ее использование – Великобритания), enterprise culture (предпринимательская культура – Великобритания), golden parachute (договоренность о денежной компенсации для руководителя высокого звена в случае его увольнения – США), hacker (хакер – США), Internet (Интернет – США), World Wide Web (Всемирная паутина – Великобритания), laptop (небольшой компьютер, с которым можно работать, держа его на коленях; то же, что ноутбук – США), loadsamoney (огромное богатство; грести и швырять деньги лопатой – Великобритания), mattress money (деньги, хранящиеся на руках у населения – США), PEP (личный план покупки акций – Великобритания), scratchcard (скретч-карта, билет моментальной лотереи – Великобритания), short-termism (работа в области краткосрочных финансовых проектов – Великобритания), slacker (человек, уклоняющийся от службы в армии, а также просто бездельник – США), subsidiarity (субсидиарность; один из принципов государственного управления – Великобритания), trailer trash (шваль; деклассированные элементы среди белого населения – США), trustafarian (иждивенец; состоятельный молодой человек, ведущий богемный образ жизни – Великобритания), yuppie (молодой преуспевающий и амбициозный горожанин; противоположность хиппи – США).

Существует даже опасение – безосновательное, – что активная жизнь английского языка, так сказать, возможность выполнять подачу со своей стороны поля, подходит к концу. В 1995 году принц Уэльский, обращаясь к Британскому совету, выразил тревогу многих современников: «Мы должны теперь принимать меры для того, чтобы английский язык… и то, что, с моей точки зрения, является английским английским языком… успешно сохранил свою роль мирового языка в следующем столетии». Совершенно ясно, что он боялся, выражаясь терминологией крикета, как бы «хозяева поля» не оказались в сугубо оборонительной позиции, не пропустили шестиочковый аут; впрочем, он предвидел, что мы окажемся в невыигрышном положении, даже если и справимся с данной ситуацией. Но мы «готовы отбить подачу», хотя среди нас появилось столько фанатиков правильного словоупотребления, что под запретом оказалась даже яркость, бывшая некогда отличительной особенностью языка. Когда мать Руперта Брука увидела публикацию, где говорилось, что ее молодой сын – поэт и герой Первой мировой войны – покинул Кембридж «в ореоле славы», она взяла ручку и подставила вместо этих слов: «в июле».

Английский язык в своем аппетите не брезгует никакими новшествами. Во время Первой мировой войны английский английский принес нам shell-shocked (ветеран, заработавший нервное расстройство на поле боя), barrage (заградительный огонь), no man's land (ничейная земля; в этом понятии возродился термин XIV века), blimp (аэростат наблюдения). Развитие авиации и начало воздушных боев принесли air ace (летчик-ас), dogfight (воздушный бой), nose dive (пикирование) и shoot down in flames (наголову разгромить). The balloon goes up (воздушный шар поднимается; перен. – начинаются серьезные осложнения) – сигнал для артиллерии открыть огонь. Over the top означало, в буквальном смысле, подняться над краем окопа и приготовиться идти в атаку. Если нужно было приглушить звук граммофона, в его трубу заталкивали носок (put a sock in it), а фраза at the eleventh hour (в одиннадцатый час; перен. – в последний момент), заимствованная из Евангелия, означает точное время окончания Великой войны – 11 часов 11 числа 11 месяца 1918 года.

В Америке язык чернокожих с юга распространялся на север, по мере того как его носители поступали работать на стремительно развивающиеся[53] фабричные и заводские производства. В 1890-х более 90 % афроамериканцев жили на сельском юге; 60 лет спустя 95 % переместилось на городской север. Они обнаружили, что colour bar (расовый барьер) не остался в их прежнем местообитании, а переехал вместе с ними, на новые места их жительства, неизменно оказывались на the wrong side of the tracks (не на той стороне рельсов). Но их языку удалось взять верх над языком тех, на кого они работали. Он часто ассоциировался с житейскими удовольствиями. Публика начала танцевать cake walk, hootchy-kootchy и the shimmy, потом наступил черед jive и boogie-woogie. Jazz и blues, переселившиеся на север в начале XX века, навсегда изменили музыку. Hip, вероятно, является сокращением африканского слова hipikat, которым называли хорошо приспособившегося к своей среде человека. Слова jazz и rock'n'roll впоследствии приобрели значение «совершить половое сношение». Jelly roll (рулет с джемом), cherry pie (вишневый пирог) и custard pie (кремовый торт) стали эвфемизмами для обозначения женских гениталий, boogie-woogie – для сифилиса; словом boogie на юге называли проститутку. Выражение shack up, означающее «сожительствовать» (в юридическом смысле этого слова), также пришло в свое время из речи черных американцев.

А потом настало время, когда англоговорящая молодежь всего мира приняла «черный» американский английский язык как отличительный признак поколения. Всем захотелось быть cool (клевыми), groovy (то же самое), mellow (славный, а также подвыпивший), но, конечно не square (обыватель, фраер). Если вас так назовут, вы можете blow your top (взбеситься, завестись), uptight (разволноваться, обидеться); есть еще right on (правильно, в самую точку, путем), hassle (подраться), far out (клево, круто), bread (в жаргонном значении – деньги), make it (добиться, достичь, а также, совершить половой акт), put down (подавить, унизить), ripped off (избить, изнасиловать, ограбить, «развести» на деньги), cop out (попасться, погореть, погибнуть), no way (ни в коем случае, невозможно). Обращение man (в значении «дружище» и т. п.) было впервые зарегистрировано очень давно, еще в 1823 г. в «черном» английском. Out of sight (потрясающе, великолепно; вне поля зрения) и kicks (обувь, «корочки») тоже восходят к XIX веку.

Язык обладает собственной силой и, по-моему, откликается на требования и нужды, которые отнюдь не всегда согласуются с принятым представлением о том, что языковое доминирование достигается только за счет экономического и военного превосходства. Заметную роль могут сыграть политические группировки и революционеры. Афроамериканский английский язык возник в среде меньшинства, почти поголовно состоявшего из крайне бедных и угнетенных людей, изначально говоривших на языках, весьма далеких от английского. Однако выражения из лексикона этих людей широко внедрились в английский язык, причем не только в молодежный. Даже президент Никсон употреблял такие обороты, как right on, и выражал одобрение (thumbs up), поднимая большие пальцы.

Особенность всех ветвей английского языка – непринужденность, с которой он заимствует или крадет слова у других языков. К концу XVI столетия «английскими» сделались слова из 50 различных языков. Когда в Америку хлынул поток иммигрантов, результат оказался таким же. На основу английского языка пуритан, который старательно лелеяли потомки «отцов-основателей» с «Мейфлауэра» и иных переселенцев из Англии, наложились ирландский и шотландский языки (особенно заметно это было на землях фронтира), а также слова из языков коренных американцев и представителей различных европейских народов. Ouch! возникло менее ста лет назад из немецкого слова autsch. Немецкий язык также дал нам hamburger (гамбургер) и frankfurter («франкфуртская» сосиска), wanderlust (охота к перемене мест), seminar (семинар) и игру под названием «покер». Bum в значении «бродяга» происходит от немецкого Bummler (бездельник), hold on! от halt an!, а so long (пока, до свидания) от so lange.

И, разумеется, идиш. Из него пришли слова nosh (еда), bagels (бублики, рогалики), pastrami (копченое мясо, бастурма), dreck (мусор, хлам), glitch (затруднение), schmuck (тупица), schmaltz (сентиментальный вздор), schmooze (пустая болтовня), schlock (дрянь, халтура) и glitzy (блестящий, замечательный). Оттуда же и такие фразы, как Am I hungry! (Я голоден!), I'm telling you (Я вам говорю), Now he tells me! (И он мне еще говорит!), Could I use a drink (Я бы выпил), I should worry (А мне-то что за дело!).

Обогащению языка способствовали не только люди, но и целые субкультуры. Например, из гангстерской субкультуры пришли racketeers (рэкетиры), hoodlums (хулиганы, шпана), goons (громилы, головорезы) и finks (предатели, стукачи). Можно было take the rap (взять на себя чужую вину) и закончить на hot seat (горячем сидении – электрическом стуле), особенно если вы были причастны к hijack (вооруженному ограблению или налету) с «пушкой» (submachine gun), что привело в крайний ужас вашу bimbo (телку, чувиху), которая постоянно была on the blower (на телефонной связи). Проболтается (spill the bean) ли она, или ее вовремя «отправят в путешествие», то есть убьют (take for a ride)? Разумно было не связываться с junkies (наркоманами) и pushers (сбытчиками наркотиков), завязать с hooch (пойло, сивуха) и вести нормальную жизнь, без gimmicks (фокусов).

Существовала также культура Talkies (звукового кино). Люди ходили на movies (кинофильмы) в movie theater (кинотеатр), чтобы увидеть stars (звезд) крупным планом (close up) на цветной пленке Technicolor. Кино могло быть weepie или tear-jerker (душещипательным, таким, что заставляет рыдать), spine-chiller (страшным, аж мороз по коже), cliff-hanger (захватывающей приключенческой историей) или старым добрым фарсом (slapstick) с участием ham actors (киномяса, второсортных актеров). У входа зрителей встречала usherette (билетерша) в униформе. Зрителям приходилось терпеливо сидеть, пока перед началом фильма показывали рекламные ролики (trailers), зато любой был вправе мечтать, что когда-нибудь сам попадет на screen-test (кинопробу).

Когда же кинофильмы попадали на восток, в Великобританию, их там с нетерпением ждали миллионы зрителей, которые жадно поглощали слова и фразы, копировали прически и пытались воспроизводить в своей речи американский акцент. В общенародном «голосовании» американский английский побеждал с большим отрывом. Подражая ему, мы преувеличивали его значимость. Однако оппоненты тоже находились. «Двадцать лет назад никто в Англии не позволял себе start in (приниматься, браться за дело), start out (отправляться в путь или собираться что-то сделать) или crack up (смеяться до упаду или распсиховаться). Мы не stand for (поддерживали что-то) и не fall for (влюблялись), как сегодня» (New Statesman & Nation, 1935). «Такие поистине тошнотворные трансатлантические заимствования, как to help make (помочь сделать), worthwhile (стоящий, дающий результат), nearby (поблизости) и colourful (красочный) распространяются, как чума» (Daily Telegraph, 1935). «Слова и акцент были совершенно отвратительны, и не может быть сомнения, что такие фильмы оказывают крайне дурное влияние на наше общество» (интервью сэра Альфреда Нокса, члена парламента от партии консерваторов).

Американцы отзываются о нашем английском языке более вежливо, чем мы об их английском. Высказывались опасения насчет того, что мы лишились «нашего» английского языка, что его у нас отобрали, и теперь новые владельцы не желают заботиться о нем так, как он того заслуживает; еще сильнее пугало, что на передовой позиции теперь «они», что приключения организуем уже не мы. Но родина языка все же не утратила своего творческого потенциала, что по сей день с успехом доказывают ее лучшие представители. Британские сценаристы, поэты-песенники, драматурги, романисты и поэты и в прошлом, и теперь с удовольствием пользуются американскими словами, они присваивают их, превращают в принадлежность английского языка и непрерывно обогащают его своими собственными образами. Порой шутку бывает очень трудно понять. Наиболее английский из писателей, П. Вудхауз, прожил в Америке около полувека. В его пьесах, мюзиклах, песнях и романах представлено множество персонажей-американцев, и кто может сказать, на которой стороне Атлантики родились те или иные из характерных особенностей его языка. Сокращения vac вместо vacation (каникулы, отпуск), caf вместо cafeteria (кафетерий, столовая самообслуживания) могли в равной степени быть британскими иди американскими, gruntled как состояние, противоположное disgruntled (рассерженный, недовольный), – это чисто вудхаузовское изобретение, но под каким влиянием оно было сделано – английским или американским? Понять это ничуть не легче, чем одно из загадочных свойств Дживса: In the matter of shimmering into rooms the chappie [Jeeves] is rummy to a degree (Откуда только у него эта удивительная способность вырастать как из-под земли![54]).

Вудхауз учился в расположенном в южной части Лондона Далидж-колледже, как и американец по рождению Реймонд Чандлер. Чандлер дал центральному персонажу своих произведений фамилию Марлоу (Marlowe) – в память о своем факультете в Далидж-колледже. Для многих читателей и литераторов сдержанность его прозы воплощает самый что ни на есть современный стиль. В 1949 году он написал: «Я сноб-интеллектуал, питающий, так уж случилось, нежное пристрастие к американскому жаргону; в значительной степени так получилось потому, что я вырос на латинском и греческом языках, и американский мне пришлось изучать, словно иностранный язык». Это аргумент для любого, кто захочет распутать узел из четырех языков Чандлера – греческого, латинского, английского английского и американского английского.

Учитывая колоссальные размеры Америки и множество народа, нахлынувшего туда отовсюду, даже странно, как простой, по большей части односложный древнеанглийский язык смог дать столь мощный и динамичный резонанс. Но, судя по речи Уинстона Черчилля, смог: We shall go on to the end… we shall fight on the seas and oceans… we shall fight with growing confidence and growing strength in the air… we shall fight on the beaches, we shall fight on the landing grounds, we shall fight in the fields and in the streets, we shall fight in the hills; we shall never surrender (Мы пойдем вперед до конца… мы будем сражаться на морях и в океанах… со все возрастающей уверенностью и силой мы будем сражаться в воздухе… мы будем драться на побережье, мы будем драться в районах высадки десанта, мы будем драться на полях и на улицах, мы будем драться в горах; мы никогда не сдадимся).

Эта война сопровождалась первым массированным нашествием американцев в Великобританию. Прибывавшие туда Джи-ай (GI, аббревиатура от government issue – казенное имущество; прозвище американских солдат во время Второй мировой войны), везли с собой небольшие разговорники, которые должны были помочь им общаться с местными жителями. Там объяснялось, что kipper – это red herring (копченая сельдь), а вместо bowling alley и tenpins (боулинг и десять кеглей) существует skittle alleys и ninepins (кегельбан с девятью кеглями). Five and ten store (универсам) следовало называть bazaar, а вместо OK, которое уже было на пути к тому, чтобы стать самым знаменитым словом в мире, – надо было говорить righto. Там же разъяснялось: «Британцы – народ упорный… Английский язык не распространился бы за океаны, через горы, джунгли и болота по всему миру, будь эти люди panty-waist (слабаками, маменькиными сынками)» (Американское panty-waist (штанишки, пристегнутые к детскому лифчику, в переносном значении – слабак) соответствует английскому sissy (от sister, сестричка, в переносном значении – неженка, размазня).

К 1944 году по всей Великобритании было расквартировано более 1,5 млн американцев. Эта война, как и все войны, обогатила лексикон новыми словами: jitterbug (джиттербаг, быстрый танец), doodle-bug (самолет-снаряд), smooch (обниматься и целоваться), stakeout (полицейский надзор), passion-wagon (автомобиль, в котором парочка может «пообжиматься»), teenager (подросток; юноша или девушка в возрасте от 13 до 19 лет), ballsy (пробивной, хваткий), gung-ho (энтузиаст – от китайского выражения «работать вместе»), genocide (геноцид), anti-gravity (антигравитация), jet plane (реактивный самолет), chicken (в значении «трус»), laundromat (прачечная самообслуживания) и squillion (неопределенное очень большое число).

С середины XX века английский язык широко распространился по всему миру, так что в 2000 году никто не удивлялся тому, что римский папа, поляк по национальности, глава Ватикана, официальным языком которого является латынь, прибыв в страну, где говорят по-еврейски, говорит на английском языке: May this be God's gift to the land that He chose as His own – Shalom (Да будет это Божьим даром земле, которую Он избрал Своей – Шалом). Равно как никого не удивляет сейчас, когда я пишу эти строки, что очень многие из дипломатов и лидеров государств в Организации Объединенных Наций говорят с мировой прессой по-английски.

В ряде стран, например, в Японии, изучение английского языка является обязательным. У японцев уже сложился своеобразный японский английский язык: beer (пиво) они произносят как biiru, ice-cream (мороженое) как isukrimu. Американские солдаты, в свою очередь, доставили в США немало японских слов: honcho (начальник, босс; как мужчина, так и женщина – от японского hancho, лидер, руководитель); kamikaze (воин-смертник, камикадзе), hari-kiri (ритуальное самоубийство, харакири) и tsunami (разрушительная волна, вызванная землетрясением или тайфуном).

В 1945 году Джордж Оруэлл обогатил английский язык новым термином cold war (холодная война). Эта война также принесла с собой новые слова и понятия: Big Brother («большой брат»), Gulag (ГУЛАГ), Newthink (новое мышление), double speak (демагогия), fallout (выпадение загрязненных осадков), overkill (избыточное уничтожение противника), megadeath (1 млн убитых – единица подсчета количества жертв в ядерной войне). Из мира шпионов пришли moles («кроты»), sleepers (законсервированные агенты), brainwashing (промывание мозгов), bug («жучок», подслушивающее устройство) и safe house (конспиративная квартира, явка).

События второй половины XX века принято описывать в осуждающем тоне как «кока-колонизацию» мира. Американские фирменные знаки, американская поп-музыка, ее кинофильмы и телевидение атаковали мир, и на какое-то время объектом поклонения для молодежи стал музыкальный автомат. Чтобы покупать и продавать, восторгаться и участвовать, петь и быть услышанными везде и всюду, все в большей и большей мере требовался американский английский.

При этом число говорящих на английском языке не так чтобы очень уж велико. Так, мандаринское наречие китайского языка является основным языком для более миллиарда китайцев. Рядом с ними 380 млн людей, для которых родной – английский, выглядят довольно скромно. Тем замечательнее кажется международный успех английского языка. Если же говорить о тех, для кого английский не родной, то свыше 300 млн человек используют английский язык как второй или третий; скажем, в Индии и Сингапуре без него нельзя вступить в те круги, где вершатся общественно значимые процессы. Существует еще одна многочисленная группа, использующая английский язык в качестве языка-посредника для межнационального общения. Многие представители различных языков в настоящее время говорят друг с другом, употребляя английский вместо одного из своих родных – например, вместо русского или малайского. По некоторым данным, численность этой группы превышает миллиард и быстро увеличивается.

Можно оценить языки более объективно, с точки зрения их экономического веса. Оцененный в миллиардах фунтов стерлингов, китайский язык «стоит» 448 млрд, русский – 801, немецкий – 1090, японский – 1270 млрд, а английский – 4271 млрд. Английский язык – язык покупателей и продавцов, основной язык рынка.

Кроме того, английский язык – первый среди равных языков в Организации Объединенных Наций, в НАТО, Всемирном банке, Международном валютном фонде. Это единственный официальный язык ОПЕК, Организации стран-экспортеров нефти, единственный рабочий язык Eвропейской ассоциации свободной торговли, Ассоциации балтийских морских биологов, Азиатской любительской ассоциации легкой атлетики, Африканской хоккейной федерации… и второй язык столь несхожих организаций, как Комиссия юристов Андского региона и Арабская ассоциация грузовых авиаперевозчиков.

И это еще не предел.

24. А что теперь?..

На протяжении многих веков английский язык исключительно успешно подпитывался от других языков и обогащался, зачастую наделяя заимствования качествами, благодаря которым они кажутся исконно английскими. Теперь же английский сам обогащает другие языки.

Например, в русский язык вошли слова футбол, чемпион, кемпинг, хобби, клуб, стриптиз, ралли, бойкот, лидер, памфлет, бифштекс, грог, кекс, пудинг, мюзикл, компьютер, мобильный телефон, факс, консультант, брокер, спонсор, парламент, президент, спикер, электорат, консенсус, офис, супермаркет. О паре слов, вошедших в японский язык, мы говорили выше; а вот еще несколько: raiba intenshibu (labour intensive – трудоемкий), rajio (радио), konpyu-ta (компьютер), kare raisu (curry rice – рис карри), supootsu (sports – спортивные состязания), autodoasupo-tsu (outdoor sports – виды спорта, которыми занимаются на открытом воздухе), sutoresu (стресс), insentibu (incentive – стимул), akauntabiriti (accountability – ответственность), ran-chi (ленч), kissu (kiss – поцелуй). Бразилия близка к тому, чтобы запретить использование ряда английских слов и выражений, число которых постоянно увеличивается. Это касается, в частности, таких слов и оборотов, как sale (распродажа), 50 per cent off (50-процентная скидка), spring (весна), summer (лето), shopsoiled (просроченный, залежавшийся [товар]), exuberant (роскошный, пышный), overtime (сверхурочная работа), watch shop (часовой магазин), New Garden (Новый сад). В торговом центре Сан-Паулу из 252 магазинов 93 включили в свои названия английские слова. Когда президент Кардозу недавно употребил в своей речи слова fast track (средство быстрого достижения цели), его подвергли критике. Вне всякого сомнения, некоторые правительства считают (в этом был глубоко убежден, например, Ганди), что использование английского языка порабощает народ и представляет угрозу для родного языка.

Сильнее всего такой протест выражен у французов, от которых в английский язык пришли многие тысячи слов. Это движение было практически односторонним вплоть до середины XX века, когда поток вдруг изменил свое направление. Французам это очень не понравилось. И все же, невзирая на все свое кажущееся упорство, они говорят le weekend (уик-энд), le twin se (костюм-двойка), le look (взгляд, вид), un holiday (праздник), le midwife (акушерка), le parking (стоянка), le gros rush (rush hour – час пик), le garden party (прием в саду), les drinks ([спиртные] напитки), le score (счет), le front desk (стойка портье, администратора), le building (здание), le mixed grill (ассорти из жареного мяса), un pullover (пуловер), aftershave (лосьон после бритья), le babysitter (приходящая няня), le barmaid (буфетчица), le camping (кемпинг), le cowboy (ковбой), le cocktail (коктейль), le hold up (остановка, задержка; налет, вооруженное ограбление), le jogging (бег трусцой), le jukebox (музыкальный автомат), le jumpjet (реактивный самолет с вертикальными взлетом и посадкой), le know-how («ноу-хау», секрет изготовления, производства), le manager (менеджер), le name-dropping (похвальба знакомством с видными людьми), le rip off (воровство, плагиат), le sandwich (сандвич), le self-made-man (человек, добившийся успеха собственными силами), le showbiz (шоу-бизнес), le stress (стресс), le supermodel (супермодель), le zapping (переключение каналов, «бегство от рекламы» при просмотре телепрограмм). Список можно продолжить.

В 1994 году французское правительство приняло закон, запрещающий использование английских слов при наличии французских эквивалентов. Нарушение этого закона влечет за собой крупный штраф. В новое издание «Словаря Французской академии» вошло около 6000 новых для французского языка слов, в том числе le cover girl (портрет фотомодели, публикуемый на обложке журнала), le bestseller (бестселлер) и le blue jeans (джинсы [из синей ткани]), но не попало ни одно из перечисленных выше – от le weekend до le zapping. Время покажет, кто победит в этом споре: уличная речь или государственные цензоры. Беспокойство Франции по поводу судьбы своего языка усиливает и тяготение Европейского союза к английскому языку. Сегодня людей, владеющих английским языком, в Европе втрое больше, чем говорящих по-французски, и соотношение все увеличивается.

Среди многочисленных пророчеств о будущем английского языка следует упомянуть то, в котором утверждается, что со временем на родном языке, каким мы его знаем, испытанном и доведенном до совершенства в Англии, затем в Великобритании, а позднее в Америке, Австралии, Индии, Канаде, Новой Зеландии, Южной Африке, будет говорить лишь небольшая часть носителей английского языка. Постоянно формируются все новые его варианты.

Хороший пример – так называемый синглиш (Singlish), на котором говорят в Сингапуре. Английским языком в Сингапуре пользуются уже полтораста лет, и когда страна в 1958 году получила независимость, Сингапур сделал его официальным языком государственного управления и делового общения, в частности потому, что английский язык обеспечивал взаимопонимание китайской, малайской и индийской групп населения, а также благодаря его значимости для коммерческой и финансовой жизни. Но наряду с официальным английским языком вы услышите там синглиш, который растет и развивается, несмотря на усилия, которые правительство прилагает для того, чтобы его выкорчевать. Некоторые лингвисты полагают, что синглиш предрекает дальнейшую судьбу различных ветвей английского языка. В очень многих своих особенностях он привязан к манерам разговора, традициям и тональным ударениям жителей Сингапура гораздо лучше, чем официальный английский язык, и явно угрожает вытеснить его. Не является ли он просто еще одним диалектом английского языка?

Некоторые слова английского языка можно распознать без особого труда: go stun означает дать задний ход, полностью изменить (от морского go to stern – отправиться на корму), а blur (пачкать, делаться неясным, затемняться) – «смущенный, озадаченный». Но многие слова происходят из малайского языка и цюаньчжанского наречия китайского языка, например, habis (закончено), makan (еда, принимать пищу), cheem (трудно), ang mo (рыжеволосый, следовательно, белый человек вообще), kiasu (очень сообразительный, особенно часто применяется к студентам). Некоторые из этих слов уже стали нормой сингапурского английского языка и способны основательно изменить его. Применение множественного числа и различных форм прошедшего времени происходит на вкус говорящего, так что можно встретиться с такими фразами, как What happen yesterday? (Что случается вчера?), You go where? (Вы куда идти?), Got so many car! (Получил так много автомобиль!), The house sell already (Дом уже продать). То же относится и к употреблению глагола to be. She so pretty (Она [пропущено «есть»] такая хорошенькая), That one like us (Этот [есть] похож на нас), Why you so stupid? (Почему ты [есть] такой глупый?). Эти фразы легко воспринимаются носителями более традиционного английского языка; часто они оказываются очень меткими, остроумными и энергичными.

То же самое происходит и в Южной Африке, где местные слова употребляются наряду с нормативным английским лексиконом, что свидетельствует о лексическом равноправии и рождении очередного английского языка. Вот, например, цитата из южноафриканской газеты: First they told us they would lend us the maphepha[55] to buy the old four-roomed matchbox which masipala[56] put us in… So by the time you are eighty years old – if you have survived the marakalas[57] we live under – they can tell you to voetsek[58] out of t house because somebody with the cash in hand wants it now (Сначала нам говорили, что ссудят нам денег, чтобы мы могли выкупить старую четырехкомнатную спичечную коробку, в которую муниципалитет пустил нас [жить]… Значит, к тому времени, когда вам сравняется 80 лет – если вы смогли столько прожить в тех условиях, в которых мы обитаем, – вам могут приказать проваливать из дома, потому что в нем захотел поселиться кто-нибудь располагающий деньгами).

Даже в Европе признается распространение различных английских языков. Вовсе не обязательно излагать все на «правильном» английском языке. Английский лингвист Дэвид Грэддол указывает, что английские, на первый взгляд, слова в Европе часто несут французские значения. Он приводит три примера: federal (федеральный; федеративный, союзный), subsidiarity (субсидиарность, передача полномочий от высшей власти к ее местным представителям) и community (община, сообщество). Немцы называют мобильный телефон словом handy (удобный, находящийся под рукой), и если вы летите рейсом Lufthansa, вам напомнят, что следует turn your handies off (выключить ваши мобильные телефоны).

Чем шире распространяется английский язык, тем разнообразнее он становится и тем сильнее тяготеет к дроблению. Подобно латыни, которая когда-то господствовала в огромной лингвистической империи, а потом разделилась на французский, итальянский, испанский, португальский и румынский языки (все с общими корнями, но – кроме испанского и португальского – затруднительные для взаимопонимания), так, возможно, в будущем и английскому языку предстоит из единого языка стать прародителем семьи языков.

Ной Уэбстер предсказал такой ход развития еще 200 лет назад. Хотя он считал, что все это произойдет в пределах его родной Америки, но его доводы точно приложимы к нынешнему положению английского языка мире. В своих «Трактатах об английском языке» (1789) он писал: «Многочисленные местные причины, такие как новая страна, новые сообщества людей, новые сочетания идей в искусстве и науке, а также некоторые взаимоотношения с племенами, совершенно неизвестными в Европе, введут в американский язык новые слова. Эти причины сделают со временем язык Северной Америки столь же отличным от будущего языка Англии, как современные голландский, датский и шведский отличаются от немецкого языка или друг от друга».

А теперь вместо Северной Америки, о которой Уэбстер писал 200 лет назад, подставьте слово «мир». Английский язык может разделиться на несколько независимых ветвей точно так же, как древнегерманский диалект, из которого он когда-то родился, разделился на нидерландский, датский, шведский и немецкий. Предсказание Уэбстера о том, что язык Северной Америки будет отличаться от языка Великобритании так же сильно, как шведский от немецкого, пока не сбылось. Я подозреваю, что для этого потребуется намного больше времени, чем думал Уэбстер. Если это вообще когда-либо случится. Но у этой теории есть сторонники, и, конечно, следует признать, что нарастание различий ускоряется.

Есть ученые, которые полагают, что будущее английского языка будет определять даже не та языковая семья, на основе которой он сформировался, а люди, для которых он является вторым языком и которые значительно превосходят численностью «коренных» англоговорящих. Доктор Дженнифер Дженкинс видит в этой теории рациональное зерно. Она отмечает, что если в традиционном английском языке talk about (говорят о чем-то или что-то) или discuss (обсуждают что-то), то почти все, для кого английский – второй, discuss about (обсуждают о чем-то). Она уверена, что этот оборот закрепится и войдет в литературный язык, так же, как и (в этом она тоже уверена) фраза How can I say? (Как я могу сказать?) и многие другие. Возможно, в «Оксфордском словаре» найдется место для слов, которые мы считаем всего лишь грубыми ошибками в произношении. Так, в Корее, Тайване и некоторых других местах вместо product говорят produk. Каковы шансы неверно произносимого слова вытеснить правильный вариант по мере роста благосостояния азиатских стран? И сложная английская система расчлененных вопросов (Have you? Haven't you? Could you? Couldn't you? Won't you? Didn't you? В общем значении – «Не так ли?», «Верно?»), по мнению профессора Дэвида Кристала, наверняка претерпит упрощение. Он предполагает, что все они могут уступить место короткому nesspa? (от французского n'est-ce pas? – «разве не», «не так ли?», «да?»). Разве нет?

Интернет родился и стремительно развивался, используя английский язык, и хотя на сегодняшний день в Интернете присутствует полторы тысячи языков, 70 % его содержания все же представлено на английском. А недавно на родину явилась новая форма английского языка – Text English, английский язык для электронной переписки.

Термин возник в статье «Английский как иностранный язык», опубликованной в Guardian в начале 2003 года. Статья Джона Маллана из Университетского колледжа Лондона была пародийной, но, как и любая хорошая пародия, ухватила сущность того, как используется язык:

Dnt u sumX rekn eng lang v lngwindd? 2 mny wds & ltrs?? nt we b usng lss time & papr?? we b 4wd tnking + txt? 13 yr grl frim w scot 2ndry schl sd ok. Sh rote GCSE eng as (abt hr smmr hols in NY) in txt spk. (NO!) Sh sd sh 4t txt spk was 'easr thn standard eng'. Sh 4t hr tcher wd b:) Hr tcher 4t it was nt so gr8! Sh was: (& talkd 2 newspprs (but askd 2 b anon). 'I cdnt bleve wot I was cing!:o' –! –! –! OW2TE. Sh hd NI@A wot grl was on abut. Sh 4t her pupl was ritng in 'hieroglyphics'.

Прочесть это можно примерно так:

Don't you sometimes reckon English language is very longwinded? Too many words and letters? Shouldn't we be using less time and paper? Shouldn't we be forward-thinking and text? A 13 year old girl from a West Scotland secondary school said 'Ok! ' She wrote a GCSE[59] English essay (about her summer holidays in New York) in text speak. (No!) She said she thought text speak was 'easier than Standard English'. She thought her teacher would be pleased. Her teacher thought it was not so great! She was unhappy and talked to newspapers (but asked to be anonymous). 'I couldn't believe what I was seeing! ' [Shocked symbol] Or words to that effect. She had no idea at all what the girl was on about. She thought her pupil was writing in hieroglyphics

(Вам не приходилось задумываться о том, что английский язык слишком многоречив? Что в нем слишком много слов и букв? Разве не лучше было бы тратить меньше времени и бумаги? Разве не лучше проявить дальновидность и применять язык текстовых сообщений? Тринадцатилетняя девочка из средней школы на западе Шотландии считает, что так и есть. Сочинение на экзамене по английскому языку (о летних каникулах, проведенных в Нью-Йорке) она написала на языке текстовых сообщений. Подумать только! Она сказала, что считает такую запись «легче нормативного английского». Она думала, что учительница будет довольна. Учительница же была не в восторге. Она прокомментировала ситуацию журналистам, но пожелала, чтобы ее имя не было названо. «Я не могла поверить своим глазам!» [смайлик «в шоке»] Или что-то в таком роде. Она понятия не имела о том, что написала девочка. Она полагала, что ученица писала каким-то иероглифами.)

Это еще один английский язык, причем совершенно понятный для тех, кто на нем общается, а эти люди по большей части молоды и потому способны оказать влияние на будущее развитие языка.

I love you (я люблю вас / тебя) теперь чаще пишут как i luv u. Словарь текстовых сообщений уже вышел на улицы. На день святого Валентина 2003 года в Великобритании было отправлено приблизительно 70 млн текстовых SMS-сообщений, что в пять раз больше, чем открыток-валентинок, и чаще всего встречалось сообщение i luv u.

На первый взгляд, этот текст имеет некоторое сходство с каким-нибудь из древнегерманских диалектов, что не удивительно, ведь для современного специалиста этот самый технологически продвинутый из всех письменных языков тем не менее основан на том же запасе слов, что прибыл в Англию из Фрисландии более 1500 лет тому назад.

В наши дни существуют сотни словарей английского языка – словари сленга, науки, искусства, бизнеса, креольского и иных диалектов, спорта, богохульств, юмора, увесистые, всеядные словари.

Вот некоторые из новых слов, недавно включенных в «Оксфордский словарь английского языка»: ass-backwards (шиворот-навыворот, буквально «задницей вперед»), bigorexia (бигорексия; психическое расстройство), blog (блог, сетевой дневник в Интернете), clientelism (клиентелизм; явление из системы общественных отношений), clocker (хронометрист, а также торговец наркотиками), dischuffed (обиженный, «обломанный»), dragon lady (женщина-дракон, драконица: о женщине, способной постоять за себя), emotional intelligence (эмоциональный интеллект, способность к пониманию эмоций), lookism (лукизм – отвергание непривлекательных внешне людей), rent-a-quote (человек, готовый публично высказываться на любую тему), rumpy-pumpy (веселое заигрывание, шуры-муры), sizeist (человек, отвергающий тех, кто не отвечает «стандарту размера»), sussed (сообразительный, догадливый), unplugged (не подключенный к Сети; музыкант, играющий без помощи технических средств), weblogger (человек, который ведет блог в Интернете). И этот процесс продолжается. Английский язык, похоже, стремится именовать и таким образом объявлять своей собственностью все, что улавливают его антенны.

Приведем ряд слов, которые уже стоят в очереди и колотят в двери, стремясь попасть в «Оксфордский словарь»:

Whitelist[60]: поместить название, адрес электронной почты, адрес веб-сайта или программу в список ресурсов, не содержащих спама или вирусов.

Conscientious neglect (сознательное пренебрежение): садоводство на основе выносливых местных сортов растений, не требующих применения химических или иных средств, вредных для окружающей среды.

Anglosphere (англосфера): сообщество англоговорящих наций, которые поддерживают принципы общего права и гражданских прав.

Earworm (буквально «ушной червь»): навязчивая песня или мелодия, звучащая в памяти.

Google (гуглить): искать информацию в Интернете, в частности, используя поисковую машину Google; искать в Интернете информацию, связанную с новой или потенциальной подругой или возлюбленным.

Zorse: животное, гибрид зебры и лошади.

Gaydar (гей-радар): способность выделять в обществе гомосексуалистов по особенностям поведения, интересам, одежде и др.

«Словарь Чамберса» ведет свой собственный – достаточно колоритный – список слов, ожидающих признания:

Bricks and clicks («кирпичи и щелчки», то есть фактически существующий и виртуальный) о компании, совмещающей традиционную торговлю с интернет-торговлей; о таких фирмах говорят также clicks and mortar («щелчки и [строительный] раствор»).

Cyberskiver (киберпрогульщик) человек, в рабочее время занимающийся поиском развлечений в Интернете.

E-lancer: внештатный работник (фрилансер), общающийся с клиентами через персональный компьютер.

Gayby: младенец, рожденный суррогатной матерью для однополой пары.

Netspionage (сетевой шпионаж) похищение конфиденциальной информации путем злонамеренного использования Интернета.

New economy (новая экономика) сектор экономики, в котором заняты компании, использующие Интернет.

Uber-nerd[61]: человек с крайне слабыми навыками общения, буквально: сверхзануда.

Как и в случае co многими из сотен тысяч слов, что вошли в английский язык начиная с V века, практически невозможно обнаружить единственного главного создателя этих слов, слов, расширяющих наши знания о мире и жизненные возможности. Они, кажется, магическим образом возникают из воздуха, которым мы дышим; будучи произнесены, они возвращаются обратно в воздух и разносятся, как цветочная пыльца по ветру.

Любое приключение рано или поздно подходит к концу, но нет завершения у поразительного и волнующего странствия английского языка от маленького родника до могучих рек мысли, поэзии и науки, впадающих в океаны религии и политики, промышленности, финансов и техники, океаны, где гуляют штормы, обрушивающие английский язык, словно ливень, на всех согласных и не согласных с ним. Другие языки вбирают его в себя, ломают на свой лад, приспосабливают и растут из него, подобно тому как сам английский язык постепенно выковывался в суровых условиях на своих островах, заимствовался, испытывался и поглощал многие другие языки. Он продолжает развиваться и до сих пор. Новые слова ежегодно выстраиваются в многотысячные очереди, чтобы пройти апробацию и получить признание у составителей словарей: получив от хранителей этих книг жизни одобрительный кивок, они входят в заветный круг, в сокровищницу и историю слов, чья изобретательность, демократичность происхождения, разнообразие, выразительность, даже гений – все превосходит самое богатое воображение.

Благодарности

Эту книгу я начал писать с нуля, но некоторая ее часть основана на моем опыте работы на радио и телевидении. Книга во многом отличается от предыдущих проектов прежде всего своим объемом и поставленными задачами. Благодаря ее значительным размерам у меня появилась возможность включить в нее больше материала, рассмотреть больше вопросов и привести дополнительные точки зрения.

Работникам эфирного вещания хорошо известно, что программы, в отличие от книг, создаются командой. Несколько лет назад я предложил идею «Приключений английского языка», и в итоге за нее взялась целая команда, состоявшая по большей части из сотрудников художественного отдела London Weekend Television[62]. Работать с ними было одно удовольствие.

В первую очередь я хочу поблагодарить литературного редактора Саймона Черри, чей вклад в проект был обширным, вдумчивым и доброжелательным. Он искусно прокладывал себе путь по минным полям датирования и правописания тысяч слов. Мне повезло, что на разных этапах в той или иной программе в проект включались такие исследователи, как Джонатан Леви, Клэр Холланд, Энди Марино и Люси Левегль. Режиссеры Роберт Би, Дэвид Томас и Найджел Уоттис – мои давние коллеги и друзья. По мере того как мы старались отдать должное столь грандиозной теме, располагая достаточными, но не безграничными средствами, они привносили в сериал высокую квалификацию и множество дельных предложений. Дэвид Лиддимент утвердил проект на ITV, а Стив Андерсон, глава отдела документальных программ, стал значимым творческим союзником.

«Приключения английского языка» потребовали самого изнурительного труда из всех моих проектов на телевидении. Сложность заключалась в том, что я был и автором, и продюсером, и порой эти две роли мешали друг другу. Иногда сценарий переписывался по десять раз. У режиссеров появилась привычка убеждать себя, что лучшее время суток для съемки – рассвет.

До телесериала я выпустил для «Радио-4 Би-би-си» 25 радиопередач под названием The Routes of English («Пути английского языка»). Продюсером был Саймон Элмс, чьи глубокие познания в области английского языка сослужили неплохую службу этому документальному циклу, которому посчастливилось заслужить одобрение и слушателей, и критиков. При создании этих радиопередач я познакомился с несколькими лингвистами, в том числе с Кейт Берридж, Линдой Магглстоун и Дэвидом Граддолом. Я чрезвычайно заинтересовался их идеями и трудами, что в конечном счете подвигло меня на создание восьмичасовой телепередачи, в рамки которой мы попытались в организованном порядке втиснуть 1500 лет существования английского языка. Мы устанавливали для себя правила, подыскивали, где возможно, подходящие места для съемок, наводняли экран словами, говоря на древнеанглийском, среднеанглийском и других вариантах английского языка (надеюсь, это звучало достаточно достоверно), и куда бы мы ни отправлялись, нам оказывали всяческое содействие.

Я благодарен всем, кто согласился принять участие в наших телепрограммах, в особенности Шеймусу Хини, Кэтрин Дункан-Джонс, Линде Магглстоун, Джону Бартону, Хьюберту Девенишу и профессору Саликоко Муфвене; многие ученые и специалисты любезно ответили на наши вопросы. Доктор Кэтрин Лоу из университета Глазго была не только соавтором телесериала: именно к ней я обратился по окончании работы над книгой с просьбой просмотреть текст, и я признателен ей, что просьба моя была выполнена со всей ответственностью и скрупулезностью. Она внесла множество предложений, с большинством из которых я согласился. Полную ответственность за любые ошибки, если таковые встретятся в книге, я беру на себя.

Прилагаю также библиографический указатель. В нем вы найдете книги, которые мы сочли в процессе работы весьма полезными, в том числе увлекательные исследования профессора Дэвида Кристала в его замечательной «Энциклопедии английского языка» (Encyclopaedia of English).

Хочу поблагодарить Руперта Ланкастера из издательства Hodder & Stoughton за тщательную редактуру книги, а также моего хорошего друга Джулию Мэтисон, с которой я с удовольствием сотрудничаю уже много лет.

Напоследок хочу выразить благодарность множеству писателей, чьи книги я прочел, и множеству людей, с которыми я побеседовал: все они, как и я, убеждены, что зарождение и долгая жизнь английского языка вызывают глубокий интерес и достойны восхищения.

Мне трижды повезло, поскольку я получил возможность, во-первых, выпустить передачи, посвященные английскому языку, во-вторых, сотрудничать в процессе с замечательными интересными людьми, а в-третьих, начать все заново и написать книгу на тему, которая увлекала меня с детства.

В моем родном городе Уигтоне в 40–50-х годах прошлого века мне довелось познакомиться с Уилли Керриком, который писал рассказы на местном диалекте. Он работал секретарем городского совета, был знатоком местной истории и заметной фигурой в наших краях. Благодаря ему я понял, что наш диалект не утратил ни качества, ни ценности: он богат, имеет давнюю историю, и мы можем по праву им гордиться.

Позднее, уже в школе, учитель английского языка, господин Блэкер, заставлял нас читать вслух английскую поэзию, то и дело останавливая и задавая вопросы о значениях ключевых слов и выражений и подчеркивая их содержательность и глубину.

Обоих давно уже нет с нами, но я надеюсь, что на страницах этой книги отразилось эхо их голосов – и их любовь к английскому языку.

Сноски

1

Опубликованные стихотворные переводы на русский язык произведений Бертрана де Борна замечательно передают звучание оригинала, но далеки от него по лексическому строю. – Прим. пер.

2

Прозвище Хереварда – the Wake – встречается в разных русских переводах и чаще всего переводится как «Будитель», но английские источники, в частности, Оксфордский словарь, приводят в качестве толкования слова the watchful one или wary, что означает «осторожный», «бдительный», «осмотрительный». – Прим. ред.

3

Здесь и далее перевод И. А. Кашкина и О. Б. Румера.

4

Это литературный перевод. В оригинале не «меня» делить, а «мои половые органы». – Прим. пер.

5

В литературном переводе: «Да сократится дней твоих предел». – Прим. пер.

6

Здесь и далее цитируется по Синодальному переводу. – Прим. пер.

7

При переводе речи был использован следующий источник: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Engl/XVI/1580-1600/Elisabet/rede_tilbery.phtml?id=4838. – Прим. пер.

8

Inkhorn – роговая чернильница для перьев; controversy – спор, дискуссия, полемика; inkhorn terms – книжные, заумные слова.

9

Перевод Л. Темина.

10

Перевод В. Орла.

11

Перевод С. Я. Маршака.

12

Перевод Е. Бируковой.

13

Солилоквий (лат. solus – один, loqui – говорю) – речь, адресованная к самому себе. Разновидность драматического внутреннего монолога.

14

«Цимбелин», действие IV, сцена 2.

15

Здесь и далее перевод Е. Бируковой. В переводе, к сожалению, особенности произношения не передаются.

16

В литературном переводе М. Лозинского – «Их празелень окрасит в красный цвет».

17

Перевод следующих выражений взят из русскоязычных изданий Шекспира.

18

В русскоязычных изданиях опущено.

19

Перевод Е. Б. Корюкина.

20

Перевод М. Донского.

21

Перевод М. Лозинского.

22

Дается по приложению к русскому переводу книги Э. Чаннинга «История Северо-Американских Соединенных Штатов». – М., 1897.

23

Графства, расположенные к юго-западу от Лондона.

24

Перевод Н. Дарузерс.

25

Описанный символ выглядит следующим образом:  – Прим. пер.

26

Локк Дж. Сочинения в 3 т. Т. 1. Опыт о человеческом разумении. – М.: Мысль, 1985.

27

Перевод Д. Самойлова.

28

Перевод А. Субботина.

29

Перевод С. Я. Маршака.

30

Перевод М. Бородицкой.

31

Простонародье. – Прим. пер.

32

Цитата из произведения «Памела, или Вознагражденная добродетель».

33

Аллюзия к сонету «Озимандия» П. Шелли: Look at my works, ye mighty, and despair! (перевод К. Бальмонта).

34

Травление, гравирование.

35

Пастернак.

36

Путовая кость, бабка.

37

Robert Lowth's Short Introduction to English Grammar.

38

Перевод С. Я. Маршака.

39

Здесь и далее перевод Ю. Кагарлицкого.

40

Джейн Остин. «Нортенгерское аббатство» (перевод И. Маршака.)

41

Примерно 1,27 см.

42

Am – глагол to be (быть) в I лице единственного числа.

43

К большому удовольствию поклонников, двусмысленность звучания при этом не исчезла. – Прим. пер.

44

Здесь и далее пер. П. Мелковой и Н. Рахмановой.

45

Прозвище типичного англичанина. – Прим. пер.

46

De и dem образованы, соответственно, от определенного артикля the и местоимения them (их). – Прим. пер.

47

О Уэллере см. главу 18. – Прим. пер.

48

Луиза Беннетт-Каверли. – Прим. пер.

49

На русских картах она называется также бухтой Ботани и заливом Ботани-бей. – Прим. пер.

50

Риверайна (Riverina) – равнина на юго-востоке Австралии.

51

Пер. В. Кормана. http://www.poezia.ru/article.php?sid=51653.

52

Перевод В. Кормана. http://www.poezia.ru/article.php?sid=51653.

53

Например, объем продукции одной только сталелитейной промышленности США увеличился за последние 30 лет XIX века более чем на 11 000 %.

54

Перевод В. К. Ланчикова.

55

Бумажные деньги.

56

Муниципалитет.

57

Условия.

58

Проваливай.

59

GCSE – общее свидетельство о среднем образовании.

60

Глагол, образованный от словосочетания white list – белый список.

61

Сверхботаник или сверхтупица; в русском языке пока нет устоявшегося эквивалента этого английского термина. – Прим. пер.

62

Компания LWT в настоящее время является частью английского телеканала ITV. – Прим. пер.

Content

Мелвин Брэгг
Приключения английского языка

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

1. Общий язык

2. Великое избавление

3. Норманнское завоевание

4. Противостояние

5. Речь королей

6. Чосер

7. Язык Бога

8. Язык государства

9. Библия Уильяма Тиндейла

10. Ренессанс английского слова

11. Подготовка почвы

12. Язык Шекспира

13. «Моя Америка!»

14. Язык Дикого Запада

15. Продан на Юг

16. Освоение языка

17. Говорить правильно

18. Пар, улицы и сленг

19. Присоединение Индии

20. Вест-Индия

21. Покорение Австралии

22. «Со всеми бородавками»

23. По всему миру

24. А что теперь?..

Благодарности

Сноски