А. Веста

Хазарская охота

Пролог

Осень 1994 года.

Северный Кавказ

Человеку бывает трудно, а то и вовсе невозможно объяснить природу случайных совпадений на своем пути. Игра Фортуны и ее чисто женское внимание отличает героев от суетливых статистов, любимцев от пасынков. Почему в тот вечер именно его, Глеба Соколова, вытащили из прокуренного кубрика в Моздокской общаге, где обитали сверхсрочники, и вызвали к командиру? До дежурства на блокпосту у села Черное было еще двое суток, и этот внеочередной вызов был почти личной просьбой командования.

А вот задание оказалось не будничным и даже романтичным. Какие-то запоздалые археологи не смогли выехать из предгорий Осетии. То ли горячие местные джигиты не выпускали, то ли груз оказался сверхценным, и для сопровождения контейнеров с находками им нужен был «человек с ружьем». Выезжать нужно было немедленно, на ночь глядя, чтобы на рассвете эвакуировать всю группу.

В круглом, засаженном липами дворе штаба дивизии ждал «под парами» уазик, переоборудованный под спецперевозки, и Глеб не мешкая запрыгнул на переднее сиденье.

До стоянки «гробокопателей» было километров семьдесят по ночной дороге – горному серпантину: ощущение не для слабонервных. Машина резко выруливала на поворотах, не сбавляя скорости, судорожно прощупывая пространство фарами ближнего света. Из бездонной пасти темноты угрожающе надвигались столбы ограждения, похожие на поломанные зубы. Местами трасса была пробита под скалами, и камни нависали мрачной громадой, застя яркие осенние звезды. Иногда справа открывалась долина с россыпью огней – поселок или казачья станица, но чаще внизу, сразу за обочиной простиралась первозданная тьма лесных предгорий, и ни огонька не светилось в их густой мгле.

– Стоп, машина, приехали! – водитель заглушил мотор.

Впереди, на склоне горным тюльпаном алел костер, и вокруг него, точно в шаманском танце, мелькали силуэты людей.

– Отмечают, что ли? – водитель облизнул пересохшие губы, ему одному как всегда не перепадет и капли из рога винного изобилия.

Глеб выпрыгнул из машины и, закинув автомат за плечо, пошел к костру. На газетном достархане красовались спелые осенние помидоры, нарезанный хлеб, открытая тушенка и бодрый строй початых «чекушек». Четверо радостных, дочерна загорелых мужиков окружили Глеба.

– Савва Колодяжный, вожак всей этой банды, – представился высокий сухощавый старик с веселыми, хулиганскими глазами.

Мельком взглянув в военный билет Глеба, он обрадовался.

– Ого! Знатная у тебя фамилия, Соколов.

– Фамилию не выбирают, – осторожно заметил Глеб.

– Не скажи… Садись, человек со знаком Сокола.

Приехавших усадили поближе к костру. Глебу плеснули водки, но он осторожно отставил руку с латунным стаканчиком. Он тихо ненавидел спиртное и пил только на поминках.

– Зачем охрану вызвали? Золото нашли? – поинтересовался водитель, запивая тушенку крепким кофе, сваренным тут же на костре.

– Що мы побачили, хлопче, на твоем уазике не вывезти, – заверил дочерна загоревший рабочий.

– Только проворонили мы находку, как и всю нашу великую страну, – вздохнул кто-то.

– Что, абреки увели? – оживился охочий до баек водитель.

– Какие абреки? Хазары, самые настоящие.

– Слухай сюда, хлопчик! – Колодяжный ласково приобнял водителя, в глазах заиграла озорная сумасшедшинка. – Откопали мы высокую «дуру» из известняка килограммов на двести. Подняли, расчистили, глянули: межевой столб с буквой «Ш», это уж потом трезубец разглядели.

– Да никакой это не трезубец, а сокол пикирующий, родовой знак Рюриковичей, – в раздражении бросил щуплый человечек в очках.

– Что же ты раньше не агитировал, правдолюбец ты наш, когда к нам сюда высокое начальство спикировало? – проворчал его сосед.

Человечек смолчал, он отчаянно мерз и поминутно грел руки над огнем.

– Для наших гостей поясню, – Колодяжный одарил Глеба широкой улыбкой. – «Дура» и вправду оказалась межевым столбом со славянским знаком, о чем мы честно телеграфировали начальству. В тот же день к нам прилетели «варяги» с кафедры археологии. «Варяги» – это так, к слову, не варяги они вовсе, а скорее их антропологические антиподы. И стали антиподы нашу находку со всех сторон щупать и изучать сквозь мощную лупу, но никакого трезубца не обнаружили, после чего приказали подтемнить канавки на камне графитовым порошком, чтобы сфотографировать. Ночью ливень прошел, в углублениях образовалась угольная кислота, и через день «трезубец» растаял.

– Химическая реакция носила необратимый характер, – подтвердил один из свидетелей этой диверсии.

– Осталось, правда, несколько нечетких фотографий, но ни одна научная комиссия не возьмется их изучать и рассматривать. Дальше больше, объявили антиподы, что на фотографиях вовсе не трезубец Рюрика, а еврейская буква Шин, отчасти похожая на трезубец, а все вместе – хазарский территориальный знак:

и наша робкая версия о раннем русском присутствии в этом регионе была со смехом отвергнута.

– Это что же выходит? Хазарии уже и в помине нет, а хазары все еще воюют за свои территории? – не унимался водитель.

Колодяжный молча поворошил угли в костре, и Глеб разглядел давний, должно быть, военный шрам, наискосок перечеркнувший его лоб.

– Есть легенда, что в горах Чечни спит проклятый клад Ашинов, последних хазарских царей, – издалека начал Колодяжный, – и ничьи руки, кроме рук священной династии, не смеют коснуться его! Что есть хазарское золото? Золотой солнечный свет – это сублимированные труд, мудрость и талант, храбрость и удача? Или спрессованное горе, кровь, и ползущее следом предательство? Слезы и плач матерей, у которых отняли детей, изломанные жизни юных девушек, отданных в гаремы, юношей, которых сделали кастратами? Богатство, возросшее на лихве и безудержной работорговле? По воле Богов именно Хазария стала первым историческим врагом Руси; воплощением метафизического зла, настолько чуждого и опасного, что даже его оплот подлежал тотальному разрушению и очищению огнем! Судьба хазарского золота нам неизвестна, возможно, оно было спасено и укрыто где-нибудь на окраине Великой Хазарии. Есть старая раввинская легенда о том, что хазарские святыни и Ковчег Яхве, владыки Земли, спрятаны в горах Чечни, и сила древних заклятий такова, что мир придет в «страну камней» не раньше, чем будет поднят на свет проклятый клад.

– Мир во все времена стоил дорого, – заметил Глеб, – его покупают кровью. Так, по-вашему, все, что происходит сейчас на Кавказе, имеет отношение к какому-то кладу?

– Несомненно! – подтвердил Колодяжный.

С этой минуты Глеб потерял интерес к разговору. Он вытянулся на туристическом коврике, подложив руки под голову. Из небесной глубины на него кротко и внимательно смотрели звезды, они помнили все, что когда-либо было в этих горах, сейчас они слушали цветистый рассказ Колодяжного:

– Под мощным воздействием иудейской Хазарии Русь разваливалась на глазах, превращаясь в вассала каганата. Она была вынуждена не только платить ему дань, но и воевать за его интересы, совершенно чуждые славянам. «Победа или Смерть!» – иного пути у Руси не было, когда в 975 году новой эры Святослав двинулся на каганат. Торговая столица Итиль-Хамлидж, цветущие города побережья и каменные крепости Хазарии были разрушены столь яростно, что очевидцы были уверены: на Хазарию пал гнев северных богов. Тысячу лет назад историческая Хазария исчезла с мировых карт, но она все еще наносит удары. Черная, белая, желтая, красная, электронная– она меняет цвета и маски, но всегда остается тем, что она есть, и война продолжается, и люди гибнут как на войне!

У костра стало тихо, археологи пили не чокаясь. Пламя с хрустом пожирало валежник, и Глеб забылся, завороженно глядя в огонь. В пламени оживала его сокровенная память, и он становился тем, кем был всегда, и сто и тысячу лет назад. Русские воевали здесь с перерывами уже тысячу лет, когда разбуженные народы мерились силами и в буйных набегах делили земли. Тогда его предок вот так же смотрел в костер и грезил добычей и новыми походами за край земли. И даже породой Глеб пошел в того далекого, легкого на подъем ратника; был собран сухо и ладно, ничего лишнего – как боевое оружие, и лицо было отмечено неяркой, но чистокровной красотой.

На рассвете несколько дощатых ящиков загрузили в салон УАЗа, в их недрах уместились все находки этого сезона. На выезде из ущелья дорогу перегородили белые «жигули» и старенький микроавтобус, до отказа набитый мужиками из местного ополчения. К остановившемуся уазику вразвалку подошел смуглый бородач в камуфляже. На переговоры с местным неформальным лидером делегировали Колодяжного, Глеб встал поодаль, перевесив автомат на грудь.

– Вы осквернили могилы наших предков. Мы хотим знать, что вы везете, – размеренно и спокойно говорил бородач, точно разучивал речь.

– Могил мы не оскверняли, копали гораздо выше старого кладбища, – в тон ему ответил Колодяжный. – Можешь убедиться: в ящиках только фрагменты древней керамики и небольшой клад арабских монет. Мы нашли его в фундаменте крепости. Тысячу лет назад здесь стояла сторожевая вежа.

– Ее строили наши отцы? – спросил бородач.

– А вот это еще надо доказать. Но если это так, то древность твоего рода никак не меньше тысячи лет, и в этом смысле ты – настоящий князь. Ты получишь документ, подтверждающий возраст наших находок, и сможешь приехать в наш музей, как почетный гость.

Бородач задумчиво гладил бороду.

– Зачем армию вызывал? – он оглянулся на неподвижно стоящего автоматчика. – Приезжайте еще, мы сами будет вас охранять.

Глава 1

Легенды Кремля

Москва, Кремль. Декабрь 1994 года

30 декабря, ближе к вечеру в небе над Кремлевскими холмами появилось черное облако. Темная косматая туча прошла сквозь фабричные дымы и рев кольцевой автодороги, пронеслась над заснеженными спальными кварталами, над суетой предновогодних улиц, перелетела через теплую мазутную реку и словно зацепилась за золотые купола.

В небе над Красной площадью она свернулась в огромную воронку и внезапно рассыпалась на тысячи черных галдящих птиц. Вороны с бранчливым клекотом садились на гребни крыш и дворцов, на вылизанную ветром брусчатку Соборной площади. Куранты пробили четыре часа пополудни, и стая взметнулась в хмурое небо, но не улетела. Птиц дразнил золотой блеск, и стайный инстинкт неудержимо влек их к Красной Голгофе.

У Московского Кремля были свои неписаные легенды. Согласно одной из них все, что случалось в эти последние в старом году дни, имело силу знамения. Такое нашествие вороньих стай бывало на Руси, когда некий царь, окруженный мздоимцами, лживой челядью и лукавыми чернокнижниками, затевал гиблый поход, случалось и ранее, когда хмельные от крови опричники жгли посады. Менялись цари и правители, но сила знамения сохранялась. Так в первую январскую ночь 1993 года на Кремлевские ели вместо снега лег черный горючий пепел.

Из окон Большого Кремлевского Дворца Президент с неудовольствием наблюдал воронье нашествие. Птицы дрались, сорили перьями, роняли слизь на золоченые маковки церквей и на лакированную броню автомашин и по-хозяйски мерили шагами Красную площадь.

В тот день традиционный предновогодний прием в кабинете у Главного затянулся допоздна. Министр обороны, Стратиг, как звали его в Кремле, игнорируя общеизвестную народную кличку, оказался последним, и Главный принимал его уже по-домашнему, в рубашке с расстегнутым воротом и теплых стариковских тапочках. За окном бесновались черные птицы, они на лету заглядывали в окна дворца, словно где-то внутри, за ампирными завитками, за желтой штукатуркой стен, тлел огромный мертвец, и падальщики издали чуяли его запах. В кабинете резко стемнело.

На столе среди початой снеди, бутылок и пепельниц красовались подарки: карликовая елочка-бонсай, ханукальные свечи в золотом подсвечнике, антикварная библия, сабля, исписанная арабской вязью, новогодние талисманы и драгоценные безделушки.

– Садись, Паша, – Президент ударил рукой по спинке золоченого кресла.

Президентский секретарь, высокий, хищно-поджарый, с непроницаемым взором служащего ритуальных VIP-услуг, сделал быстрое точное движение над столом, намериваясь на четверть налить бокалы, но Президент остановил его руку, взял со стола запотевшую бутыль «Легенды Кремля» и, подрагивая ладонью, налил сам, пока водка не выгнулась упругим куполом над краями стопки.

– С днем рождения тебя, Паша! – Расплескивая водку, Президент пошарил по столу и протянул приготовленный подарок.

Это был золотой сувенир – старинные настольные на малахитовом основании часы с заводной птицей на крышке: то ли петух, то ли фазан… Хвост и хохолок играли самоцветами, а рубиновые глазки пламенели злостью.

Президент лукаво улыбнулся и утопил пальцем сапфировую кнопку в корпусе часов.

Птица на часах вздрогнула и повернула головку, раскрыла алмазный клюв и выставила алый подрагивающий язычок. В золотой грудке родился скрип, похожий не то на кладбищенский грай, не то на грачиный гвалт на городской свалке. Стрелка передвинулась на одно деление, золотой петушок замолчал.

Министр бережно принял «часы с птичкой» из рук Президента.

– А подарок-то с намеком… Время, Паша! Время дорого! Я сегодня говорил с Биллом… – последовала пауза, во время которой Президент собирался с мыслями, а министр лихорадочно соображал, чем грозит лично ему эта очередная дружественная беседа: два президента запросто приятельствовали и перебрасывались через океан телефонными звонками, точно теннисными мячиками.

– Так вот… – Президент налил еще «по шкалику». – Американцы обещали вложиться в Трубу, если к февралю вокруг Трубы будет тихо.

«Как на кладбище», – продолжил про себя Стратиг.

– А уж мы тебя не забудем! – пообещал Президент, должно быть, разумея под этим «мы» себя и Билла.

Стратиг едва заметно пожал плечами: Грозненский нефтекомплекс был давно поделен между крупными корпорациями. Этот сырьевой проект кто-то остроумно назвал «Хазария – XXI век». Согласно этому плану нефтяная труба с Апшерона пройдет по территории Чечни, этот нефтеносный нерв оживит ампутированные конечности России, нефтевладыки стянут и срастят разлезающуюся на куски империю и из ее костей создадут небывалое торговое государство – сырьевую биржу по продаже нефти, никеля, золота, алмазов, земли, леса и человеческого материала. Как и тысячу лет назад, мозгом этой территории станет совет банкиров и ростовщиков, ее венами и артериями – торговые пути: газопроводы, нефтяные трубы и железные дороги. Ее чуткими нервами будет кривая биржевого курса и графики продаж. Стальные мышцы империи: военные и спецслужбы, обеспечат стабильность получения выгоды и беспечальную жизнь нефтяных вампиров. Грех обижаться, он, Стратиг, тоже был в доле, и секретный счет на его имя регулярно пополнялся, но это до первой бомбы, упавшей на разработки и нефтепровод.

– Попробуем, Борис Николаевич! Вот после праздников и начнем – накрутим усы Дудаеву!

– Пробовать будешь девок и… ананасы, а мне нужна Труба! Понимаешь? Срочно!!! – внезапно вскипел Президент.

Голос у него был сухой, скрипучий, точно перекатывались в гортани ржавые колесики. Стратиг всегда легко подчинялся приказам, и сам умел безжалостно давить, точно был сделан из гибкого и умного металла, но нетерпение Главного застало его врасплох. Никакой срочности гнойник в Чечне не представлял, и прежде Москва не спешила поддерживать антидудаевскую оппозицию, хладнокровно разыгрывая «кавказскую карту» даже тогда, когда Грозный был практически взят пророссийски настроенными гантемировцами.

Опасаясь новой вспышки ярости, Стратиг осторожно напомнил Президенту о предварительных сроках начала боевых действий. Секретная директива уже была разослана в штабы войск. Операция по захвату чеченской столицы планировалась на вторую половину января. В назначенный штабистами час «Х» Грозный до отказа заполнится военной техникой, бэтээрами, танками, реактивными установками и боевыми машинами пехоты. Части группировки войдут в город, выставят блоки, продвинутся к дворцу Президента, займут почтамт и вокзал, захватят опорные точки и мягко выдавят боевиков через оставленные коридоры в степь, на плоскую равнину, где их добьет огненный кулак артиллерии и авиации, и вся операция приобретет тяжелую поступь неотвратимого возмездия.

– Если через три дня город не будет взят, мы потеряем контракт с американцами. И запомни, ни одна бомба не должна упасть на нефтекомплекс. Ни одна! – Президент раздраженно взмахнул беспалой рукой, опрокинул водку, уронил со стола маленькую елочку в серебристых игрушках и сейчас же наступил на нее ногой. Министр, согнувшись в крепкой широкой пояснице, помог поднять новогоднее дерево.

«Вот так, весь Новый год псу под хвост! Президенту срочно нужна Труба! Труба нужна Биллу! Через две недели эта война будет на хрен никому не нужна!»

Около семи часов вечера Стратиг был уже в своем рабочем кабинете. Не снимая шинели с крупными звездами генерала армии, так похожими на маршальские, он нажал несколько кнопок и вызвал на связь оперативный штаб группы «Юг». Донесения были неутешительны: Южная группировка войск стояла на равнине уже неделю, поджидая подхода с востока и севера заблокированных чеченцами механизированных колонн, и никаких мероприятий, предшествующих штурму дудаевской столицы, не проводилось, но приказ Президента не оставлял армии этих нескольких спасительных дней и ночей для подтягивания огневого резерва, переброски пехотинцев и проведения тщательной разведки. Армия не готова к войне на Кавказе, к войне «за Трубу», она вообще не готова ни к какой войне! Русский солдат так устроен, что может сражаться и побеждать только за кровное, священное. Чтобы отбить у этой войны сырьевой привкус, оправдать вторжение и предельно разъярить армию, спецслужбы несколько лет подкармливали боевиков русским мясом, сдавая «последних русских» стариков, не замечая украденных славянок и проданных в рабство мужчин, доколе кровь и нефть не сравнялись на весах государственных интересов.

Как честный армеец и бывший десантник, Стратиг по-своему любил Родину и болел за нее душой, но волей-неволей именно он становился проводником рискованного плана, а тут еще день рождения, будь он неладен! Через час приказ пойдет в войска, и его дуболомы-генералы наизнанку вывернутся, чтобы угодить министру.

Ну что ж, была не была! Самым рьяным он пообещает звезды Героев, остальные прокрутят новые дырки в погонах. В конце концов, война – это та же дипломатия, только горячая от крови и огня, это вскрытие столетних нарывов скальпелем трассеров и автоматных очередей.

Глава 2

Золотой петушок

Золотая птица была у хазарского царя Иосифа, которая всякий раз кричала в ту сторону, откуда шли враги. В год Барса птица трижды прокричала на север, и повел Иосиф войско в степи, а русы в тот год пришли с юга, так и пал Итиль.

Хазарские хроники Х века

Москва. 31 января 1994 года

Около полуночи Стратиг вызвал машину и выехал в город. Зная, что в эту ночь отдыхать ему вряд ли придется, он решил скоротать время в теплом кругу доверенных людей.

Черная «Чайка» притормозила у дверей особняка на Покровке. Стены этого дворца взметнулись в небо как застывшая волна валютного прилива, разорившая хижины бедняков и зашвырнувшая все их достояние на остров Блаженных. Внутреннее убранство особняка сохраняло колорит средневековой крепости: серый плиточный камень, устланный коврами, и металл, побежденный искусством чеканщиков и кузнецов. В высоком камине плясал живой огонь. Столы ломились от изысканных блюд. На серебряных подносах стыли курганы золотистого мяса с прозрачной розовой слезкой по краям и горы терпкой молодой зелени.

Стратиг, разгоряченный от жара камина, издалека улыбался знакомым и символически поднимал бокал. Внимая льстивому красноречию тамады, он осторожно отметил, что в эту ночь в зале много чеченцев, но не придал этому факту особого значения. У него было много знакомых среди чеченских бизнесменов, всех их связывали со Стратигом общие проекты, но не напрямую, а через посредничество финансовой группы «Лабиринт». Благодаря хитрым аферам Дудаеву удалось присвоить военные склады, а после выгодно продать «русское» оружие мусульманам Сербии. С подачи «Лабиринта» все остались в выигрыше, включая Стратига. Как ни странно, Стратиг по-своему даже понимал Дудаева, молодого амбициозного генерала, не желавшего идти под руку прогнившей Москвы. До поры до времени эта рука позволяла чеченцам истреблять друг друга, цинично посмеиваясь, что хороший чеченец, это мертвый чеченец.

В эту ночь Стратиг пробовал закуски и вина без обычного веселого азарта, словно где-то рядом отстукивал неумолимый метроном. Повинуясь этому чужому жесткому ритму, Стратиг то и дело поглядывал на часы. Его состояние не осталось незамеченным. Хозяин особняка Роман Быховец, теневой глава «Лабиринта», осторожно наблюдал за министром. За столом, по правую руку от Быховца, сидела высокая юная девушка, с пустым, словно отключенным, лицом, должно быть, элитный телохранитель. Она была золотисто загорелой, точно только что прибыла с экватора, и ее волосы, припорошенные блестками конфетти, казались одного цвета с кожей. Вечернее платье облегало сильное, как у гимнастки, тело. Перед началом банкета Быховец представил ее Стратигу как свою Золотую Нику, маленькую победу, и Стратиг подумал, что девушку должно быть зовут Виктория. У Быховца была своя школа секьюрити – его люди умели слушать кожей и видеть спиной и взглядом нажимать кнопки мобильников.

Однако на чужой роток не накинешь платок, и записные остряки давно перекрестили Быховца, в «Овцебыка», но в тайной иерархии «Лабиринта» он носил более почетную кличку – Минотавр, ведь именно в лабиринте когда-то обитала химера с человеческим торсом и бычьей головой.

В полночь Минотавр объявил о сюрпризе. На этот раз вместо музыкальной пантомимы или стриптиза Быховец заказал балет «Золотой петушок». Стратиг поежился: эта детская сказка всегда казалась ему фрагментом тайной истории. Лучше бы завели «Лебединое озеро», хотя и с ним по части символики не все в порядке.

Вызов по спутниковой связи раздался за пять минут до Нового года. Сквозь разрывы петард и вспышки фотокамер до Стратига донесся хрип, стон, и бульканье:

– Размозжили в …! Горим! Жахни двойным!!!

Мобильник вздрагивал от близких разрывов, вопил жуткие заклинания, словно сигнал прорвался сюда из другой галактики, с межпланетного Армагеддона, где в последнем отчаянии крошили друг друга осатанелые армии инопланетян.

Стратиг выскочил на крыльцо под колючую метель.

– Кто? Кто говорит?!! – срывая глотку, кричал он в раскаленную мембрану.

В ответ только треск помех. Он вызвал штаб группировки и едва слышным голосом потребовал доложить обстановку.

– Не понимаю, говори громче! – шептал он, захлебываясь снежным пеплом, сыпавшим с неба. В ухо вливались абсолютно ясные убийственные слова:

– Колонна бронетехники встретила ожесточенное сопротивление, несет тяжелые потери…

Стратиг поднял глаза в темную воронку неба. Снег внезапно иссяк, и в черной клокочущей пустоте открылась бездонная дыра, похожая на оскаленный провал рта и раструбы ноздрей. Демон ледяных космических пустынь, безликий убийца-пожиратель летел к Земле. Это для него была приготовлена дымящаяся площадь посреди Грозного, похожая на кровавое жертвенное блюдо. Внезапно искаженные черты фантома дрогнули и растворились в метели.

В лицо Стратига с сочувствием заглядывал Быховец:

– Что с тобою, плохие вести?

Стратиг пьяно кивнул и зажмурился, вновь узнавая пустынного демона. Быховец потрепал министра по спине, как умную собаку, приглашая, обратно в теплый уютный зал.

– Суки, – бормотал Стратиг, покорно ступая за Быховцом и с ненавистью глядя на его блестящую тонзуру посреди курчавых золотистых завитков. Он и впрямь был похож на рыжего быка Зевса, умыкнувшего Европу, на Золотого Тельца, попирающего копытами священные скрижали. Три года назад он впервые появился перед Стратигом, вырос внезапно, как посланец тайного царства, как сказочный скопец с бездонным мешком, завалил подарками, поймал на обычных, вполне невинных человеческих страстишках, на слабости к дорогим машинам и мужским удовольствиям. Это он завлек в его бездонную дыру провала, посулил дулю, а отлил пулю, заставил его, честного служаку, присягнуть слепому демону смерти, и теперь именно ему, Стратигу, суждено стать черной птицей гниения – пернатым могильщиком, вестником гибели.

Стратиг вернулся в сияющий огнями зал к радостно клокочущему пиршеству, его крепкие плечи болезненно ежились, точно на них уже стояла алая отметина лазерного прицела, и многие заметили, что во время недолгого отсутствия с него словно содрали лицо.

Стратиг залпом опрокинул стопку мертвой жгучей жидкости и налил еще. Он пил не пьянея, раз за разом вливал в себя водку, вытесняя бессмысленный ужас катастрофы.

– Суки… Я бригаду положил за ихнюю нефть.

И он заплакал, не скрывая слез.

* * *

Через час Стратиг был в своем кабинете. Этот моложавый и крепкий мужчина внезапно одряхлел, словно осел в позвоночнике и потерял упругость, как промороженный боровик, сочащийся старческой желчью.

Золотой петух завопил далеко за полночь. Стратиг ненавидяще уставился на злосчастный подарок. Агатовые глазки птицы вспыхнули мстительно и злобно, крылья захлопали, рассыпая золотое сияние и легкий металлический звон.

Заводной недремлющий страж озирал со стен столицы грядущий день и вещал о гибели войска в тесном ущелье улиц, в ловушке гор. Этот золотой могильщик уже отмерил время России, он вычислил противостояние ее планет и созвездий и час ее убытка и теперь готовился заглотить ее вместе с пашнями и космодромами, втянуть в себя ее выстуженные равнины и льдышки северных озер, расклевать ее молодость и силу.

«Петушок кричит опять, Царь скликает третью рать… И ведет ее к востоку…» – прошептал Стратиг, как злой заговор. Птица продолжала победно кричать. Стратиг схватил малахитовую подставку и стукнул часы о столешницу. Петух уронил золотую головку и затих.

Глава 3

Крепость Грозный

А на востоке горочки под угольком Ичкерии,

И подгорели корочки на хлебушке империи.

М. Струкова

Чечня. Город Грозный. 1 января 1995 года

Разведгруппа Н*-ского парашютно-десантного полка была поднята по тревоге на рассвете первого января, когда стало ясно, что мирная операция по занятию Грозного провалена. В эти первые часы управление войсками отсутствовало, тыловые части и боевые подразделения еще только готовились к переброске. Из-за снежной погоды и низкой облачности на военных аэродромах творилось столпотворение.

Измятый ротный нервно тыкал в карту Грозного, словно дразнил сквозь решетку пленного зверя, и его обвисшее лицо с седыми скомканными усами и потерянные слезящиеся глаза говорили больше, чем скупые слова инструктажа:

– …Операция носила бескровный демонстративный характер: припугнуть кого надо, в соприкосновение не вступать, оставить коридоры для мятежников и выдавить всю свору на равнину; зенитчики шли замыкающими. В районе вокзальной площади танковая бригада была обстреляна неизвестным вооруженным формированием…

Разведчики, уже экипированные для броска, слушали ротного, не веря ни одному слову, лишь одно было окончательно и бесповоротно ясно: «Война!». Это короткое звонкое слово отвечало сразу на все вопросы. Почему операция против дудаевцев началась на две недели раньше, чем планировалось? Почему оперативная группа не успела собрать сведений о противнике? Почему бронетехника, застопорив движение, сгрудилась у вокзала и не выполнила приказ об отходе? Почему маршрут следования танковой колонны не был предварительно прощупан до последнего кирпича?

– Спецназовец один вырвался, – понизив голос, добавил ротный, – говорит, что мясорубки такой даже в Афгане не видал… Короче, горячо вам придется, парни…

Ротный отшвырнул указку и закурил, пряча рубиновый огонек в кулаке, так курили на позициях, чтобы огонь не засек снайпер.

Группу перебросили вертолетом на базу и пересадили в бэтээр, опасаясь поднимать вертушку на простреливаемую высоту. Несколько часов машина ползла по размозженной танковыми гусеницами степи, изредка выруливая на шоссе. Ехали мимо зажиточных поселков, мимо двухэтажных домов из красного кирпича, похожих на крепости. Из-за кирпичных заборов взвивались в небо иглы мечетей, похожие на заряды гранатометов. Люди словно исчезли, в одночасье сдутые равнинным ветром.

Глеб Соколов спокойно и даже лениво смотрел в стальную «щель», приберегая адреналин для броска. Во время инструктажа и заброски он был холоден и спокоен, как снаряд с непотревоженным запалом. «Железо снаружи, железо внутри», – пошутил кто-то, глядя на солдат его группы, обвешанных боеприпасами, рациями и связками гранат. Предварительная разведка и составление данных о численности дудаевской группировки и о плотности огневых точек на подступах к центру города была их задачей. Передвигаться следовало кучно и скрытно, в навязанный бой не вступать. Группа была собрана наскоро, в хаосе разгрома, и бойцы все как на подбор оказались из молодых, даром что отличники боевой и политической…

Вот Плюшко, смешливый хохол, чернобровый и смуглый, с густым румянцем на пухлых щеках, настоящий гарный парубок, только одень его в широкие синие шаровары и смушковую папаху. Но вместо шаровар и папахи Плюшко был обвешан броней и подсумками с запасными магазинами. Даже в прыгающем бэтээре он умудрялся кемарить, привалясь на мешок с военным имуществом.

Второй – Кореец, коренной туляк из двужильной мужицкой породы. Экзотическим прозвищем своим он был обязан Виктору Цою, с кассетой которого не расставался и всякую свободную минуту напевал любимые песни.

Третьим был снайпер по прозвищу Блиц, родом из казахстанских немцев, и настоящая фамилия его была Криг. Блиц-Криг тоже наблюдал за степью, цепко отмечая потенциальные позиции и укрытия.

Около полудня разведчики высадились вблизи неухоженных вокзальных окраин и сразу затерялись среди старых, поросших кустарником вагонов и заброшенных железнодорожных терминалов. Казалось, что солнце так и не взошло над городом. Издалека были видны клочья черного лохматого дыма. Было сумрачно и снежно. Бойцы, застегнутые в глухую «броню» и обвешанные «лифчиками» с боеприпасами, флягами и другой нехитрой армейской аммуницией, двигались неуклюже и медленнее обычного. Во время коротких перебежек через открытые пространства – возможные сектора обстрела – «тяжеловесы» могли стать легкой добычей снайпера или автоматчика.

Подходы к вокзалу были забиты искореженной техникой. На площади перед зданием вокзала догорала танковая колонна, и в этом неумолимом горении таяло железо и испарялась человеческая плоть, плавился асфальт и горела земля под ним. Лопнувшая, искореженная взрывами танковая броня и выжженные до дыр борта бэтээров и наливников медленно выгорали дотла, до чудовищных первобытных остовов. Одновременный взрыв боекомплекта кумулятивных гранат проплавлял в броне круглые, почти ровные отверстия. Внутренние взрывы вскрывали броню транспортеров, вспарывали огненным скальпелем и разворачивали ее, как лепестки страшных железных цветов.

Группа двигалась по горячему ущелью, перешагивая через изуродованные обгорелые людские останки – уже припорошенные снежком, и еще тлеющие смолистые «факелы».

На удушливый запах слеталось воронье. Оно тучами кружилось над стынущей братской могилой. Птицы дрались, схватывались в воздухе и жадно разевали глотки, наполняя воздух злым хищным клекотом.

В центре котла загнанными в ловушку оказались необстрелянные солдаты-срочники, это отчасти объясняло невероятное число погибших. Скользнув взглядом по этой уже безучастной материи, Глеб не клялся отомстить и не жалел погибших, он не чувствовал ничего, что потом мог бы вспомнить, опрокидывая в себя раз за разом обжигающий спирт. Он умел переходить от полного покоя к неукротимой ярости, как проснувшийся хищник, зато и остывал так же мгновенно.

Жилые дома вокруг площади были целы. Они толпились мрачной замершей грудой с пустыми глазницами окон, из этих провалов на площадь прицельно смотрела смерть. Их короткие марш-броски по открытым частям площади отследил снайпер, открыв стрельбу, и его сейчас же поддержали из окон соседних домов, отрезая группу от площади.

– Все назад – занимаем подвал! – крикнул Глеб.

Огрызаясь короткими очередями, бойцы укрылись внутри приземистого строения, прикладами сбили замки и ворвались в подвал. Через узкое окошко под потолком проникал зимний свет. Подвал был завален разорванными мешками с мукой: группа заняла городскую пекарню.

– Плюшко, осмотреть чердак и доложить обстановку, – приказал Глеб. – Кореец, на тебе подвал!

В подвальное окно он скрытно осмотрел двор, отсюда были хорошо видны соседние дома и «полоса отчуждения», покрытая свежим снежком.

В подвал скатился красный от волнения Кореец, хоронясь от света, протиснулся к Глебу:

– Все вроде тихо, дошел до котельной, а там чеченец мертвый валяется! – прошептал он, возбужденно блестя глазами, как мальчишка, нашедший клад.

– Ты что, докладывать разучился? – вызверился Глеб. – Есть выход из подвала?

– Тупик, – констатировал Кореец. – Полный пипец!

Из уцелевших мешков бойцы наскоро забаррикадировали окна и заняли позиции.

Под прикрытием стен установили рацию, и Глеб передал обстановку. Сообщение шло на прямой частоте секретным «морским ключом». Внезапно в ухе засвербило, и сквозь эфирные шумы пробился голос с резким кавказским акцентом.

– Русский, сдавайся! Руки за голову, выходить по одному…

Этот уверенный наглый голос взбесил Глеба: чеченцам были известны даже внутренние полковые коды. Эти тайные пароли продали заранее, как продали военные склады и сведения о передвижении войск. За все была назначена цена: за грех и за святость, за кровь и железо, и за бессмысленный героизм их, непродажных. Это не укладывалось в голове: словно, у его народа внезапно подменили Бога и вместо заветных святынь водрузили Золотого Тельца чистогана; его золотое копыто, вымазанное в крови и навозе, ступало по обгорелым трупам на площади и по еще живым бойцам. Владея секретными кодами, чеченцам ничего не стоит засечь месторасположение его группы, и, подтверждая его худшие опасения, боевики открыли шквальный огонь по окнам. В ответ остервенело заговорили «калаши» с чердака и из подвала пекарни. В дымном воздухе свистели и скрещивались алые трассеры и белые стежки пулеметов. Блиц работал аккуратно, тонкими точечными уколами, но плотность огня нарастала с каждой минутой. Стены пекарни разлетались в цементную пыль, и под ними обнаружилась деревянная опалубка, и после взрыва здание стало тихо, неторопливо выгорать изнутри.

Внезапно грохот стих, но это было дурным знаком. Должно быть, чеченцы готовились к штурму, и к пекарне полным ходом рулила то ли самоходка, то ли «трофейный» танк. Оставив вместо себя Плюшко, Глеб пошел осмотреть подземелье. Оно оказалось сухим и надежным, с множеством закоулков и коридоров. В котельной парила распоротая труба, и в ее недрах было нестерпимо жарко. Поперек коридора и впрямь лежал чеченец, припорошенный цементной крошкой. Глеб скользнул по мертвецу фонариком. Чеченец лежал ничком, широко раскинув ноги. На бритом, белом от пыли затылке темнела пулевая пробоина.

– Командир, там чечи грузовик подогнали, – окликнул Глеба Кореец.

Вдвоем они поднялись на чердак. Плюшко и Блиц молча смотрели в окно. Отсюда была видна часть шоссе и припаркованный у обочины грузовик. Бородачи в кожаных крутках, резвые и поджарые, выгружали из машины реактивные установки и ящики со снарядами. Команда уничтожения занимала позиции.

– Серьезные дяди, – заметил Блиц, – Еще минута, и из нас пух полетит.

– Будем ждать, пока прикурить дадут из гранатомета? Хреново… – хрипло сказал Плюшко.

Его позиция была самой ответственной, если начнут палить, то чердак пекарни окажется на линии огня.

– Что думаешь, командир?

Глеб промолчал. До подхода техники у них еще был шанс дождаться ночи и пробиться к окраине, теперь боевики подтянули силы и взяли объект в кольцо. Скрываться и выжидать не имело смысла.

– Плюшко – чердак! Остальные – подвал. Команда голосом! По машине – огонь!

Через минуту чердак и подвал пекарни огрызнулись раскаленными струями. Чеченцы сначала бросились врассыпную, но потом вернулись и под огнем затащили гранатомет за машину.

– Поливай их! Гаси, чтоб ни один не ушел!

Но боевики уже были неуязвимы для автоматных очередей.

Плюшко кубарем слетел в подвал.

– Сейчас пальнут! Уходить надо! – орал он. – Уходить!

Глеб обреченно оглянулся. Наверху догорала деревянная опалубка, с сухим треском осыпался цемент. Через полчаса, максимум через час подожженное здание осядет под собственной тяжестью. В чердачное окно с воем ворвался фугас. Позади Глеба обрушилась балка перекрытия, и, перегораживая выход, загудело высокое голодное пламя.

Внезапно в огне мелькнула размытая тень, и Глеб невольно вздрогнул: сквозь пламя, слегка приподняв ладони, шагнул человек.

– Кто такой? – Глеб вскинул автомат, и точно мгновенно отнялись мышцы во всем теле.

– Свои… – человек выше поднял безоружные руки, точно дирижер перед первым аккордом.

Блиц недоверчиво уставился на его камуфляж без знаков различия. Незнакомец был одет как-то слишком празднично и чисто, из-под свежего подворотничка выглядывал синий тельник. Красивое смуглое лицо было приветливо и спокойно. На груди висело аж два фотоаппарата в плотных футлярах из толстой кожи. Верно сказано: «Кому война, а кому – мать родна!» Незнакомец отбросил со лба волнистую каштановую прядь и блеснул ровными, красивыми зубами.

– Как зовут… Паспорт, удостоверение? – приступил Глеб.

– Ну ты даешь… У Ангела-хранителя тоже «корочки» спросишь?

– Так ты прямиком с небес? – уточнил Глеб.

– Скорее из преисподней, – усмехнулся незнакомец.

– Комитетчик, что ли? – догадался Кореец.

– Почти угадал. Слышу, в квадрате шум поднялся – АКМ лупит: по-русски, стало быть, заговорили.

– Наша классика – Пушкин и АКМ, – похвастал эрудицией Кореец.

– Молодец, еще шуткуешь…

– А мы даже умираем весело, слыхал, как хохочем? – огрызнулся Глеб.

Стены подпрыгнули от близкого взрыва, справа от Глеба зарычал и забился на полу раненый Блиц: осколок распахал его ногу поперек бедра. Бросившись к раненому, Глеб и Кореец пытались сдержать судороги. Плюшко сорвал с бинта упаковку, но пришелец остановил его руку.

– Куда прешь? Видишь, артерия перебита! – взвился Плюшко.

– Тихо, солдат!

Незнакомец снял черные вязаные перчатки и склонился над развороченной раной. Не касаясь, он провел рукой, как шаман, латая воздух вокруг раны, и слегка подул.

Блиц обмяк и затих, дыхание стало ровным, словно у спящего. Кровь иссякла, изошла кровавой росой и пересохла.

– Берите его, уходим!

– Куда идти? Чечи в кольцо взяли!

Перекрытия дрогнули от удара, с треском расселась надвое наружная стена, и в открывшееся пространство донеслось раскатистое: «Алла-а-х Акб-а-а-р-р-р!». Подвал заволокло ядовитым дымом.

– Уходим. Живо! – Незнакомец шагнул в бурую мглу подвального коридора. Сгорбившись, они прошли сквозь дым. Кореец и Плюшко волокли «спящего» Блица. В котельной среди густой копоти незнакомец на ощупь отыскал люк. На поверхности оставили связку гранат с зажженным запалом, чтобы люк завалило обломками и надежно скрыло их отход.

По воле пришельца группа оказалась в подземных коммуникациях и быстро покинула зону боев. В кирпичном бункере пришелец уверенно нашел спрятанный в темноте кран и с наслаждением выпил холодной воды. В сухом кирпичном бункере устроились перекурить.

– Где так лечить насобачился? – поинтересовался Глеб.

– Так, по вдохновению, – отмахнулся пришелец. – Меня, между прочим, Рафаилом зовут, что означает «целитель».

– Это по-каковски будет? – поинтересовался Плюшко.

– Да неважно, главное есть такой Архангел.

– О как! – не то одобрил, не то озадачился Плюшко.

– Архангел, значит, а служишь «темной стороне»… Давно в Грозном?

– С вечера тридцать первого.

– Как выжил?

– Тень в воде не тонет и в огне не горит.

– Так вот ты кто – Тень! Вот только чья?

– Я ничей, сам свой…

– Так не бывает, – попытался улыбнуться Глеб, но на темном, закопченном лице улыбка вышла похожей на оскал.

– Ладно, шутки в сторону; для чеченцев – я фотокор на вольных хлебах, но это только для чеченцев. А для вас я – наблюдатель.

– Международный? – удивился Кореец.

– Скорее межпланетный: кто-то должен приглядывать за всем этим бардаком. Несколько снимков для Космической Коалиции? – Тень сдернул кожух с аппарата и прицелился в Глеба.

– Не дури! – Глеб отвел жадно сверкнувший раструб.

– Зачем пришли в город, пока армия не подошла? – спросил Кореец.

– А вы что, ничего не знаете? – белозубо усмехнулся Тень. – День рождения Паши-Мерседеса. Слыхали про такую дурь? Грозный вроде торта под красной лентой.

– Почему остались у вокзала?

– Встретили ожесточенное кавказское гостеприимство, – уточнил Тень. – Сам видел: женщины и старики вышли с живыми цветами, с хлебом-солью. Елку на вокзальной площади нарядили, шашлыков нажарили для солдатиков. Приготовили, так сказать, теплый прием для воинов-освободителей…

– Да уж… До сих пор дымится, – проворчал Кореец.

– В том-то и дело! Боевики знали о времени ввода войск минута в минуту, и дальше все было по часам. В семь утра Дудаев приезжал, чеченцы зикр танцевали. Пленных на колени бросили и головы…

Тень перевел фотокамеру в режим просмотра, на дисплее вспыхнули кадры казни.

– Мамкам теперь одинаковые сны приснятся, – ахнул Плюшко.

– А я бы на месте чеченцев эти головы министру обороны послал… В подарок… Получите и распишитесь! – пробурчал Кореец.

– Это наша с тобою война, разведчик, – закончил Тень.

Глеб только крепче сжал челюсти. То, что рассказывал этот странный человек, ловкий, умный и абсолютно спокойный, оседало на дне памяти, и даже еще глубже. Эта война, раз начавшись, уже никогда не кончится. Она будет переходить по наследству вместе с формулой крови, и он, Глеб, будет мстить яростно и хладнокровно, пока не превратится в машину смерти или не умрет сам.

Тень знал подземелья назубок. Он уверенно вывел группу к металлической лестнице, ведущей к люку. Крышку вытолкнули наружу и очутились на относительно тихой окраине, километрах в трех от ожидающей их машины.

– Выходи, не заперто! Проверено: мин нет!

– Ну, прощай, Тень! – Глеб пожал руку в черной перчатке. – Может быть, с нами?

– Рановато… – пожал плечами Тень.

– Тени исчезают в полдень? – пошутил Глеб.

– Тени не подымутся … – загадочно парировал Тень и нырнул в темноту.

Через месяц Грозный был разрушен с запоздалой яростью, и он, Глеб Соколов, был частью этого безумия. Он вступил в эту войну совершенным орудием мщения, но внезапно что-то случилось с его зрением, и теперь за обыденной правдой каждого дня просвечивала иная, неведомая прежде правда: не бывает священной войны, она – обоюдоострое проклятие. Эта правда была выше ненависти и мести.

В Грозном он видел церковь, словно выжженную изнутри шквальным пожаром. Уцелели только стены, исклеванные осколками мин и гранат. В церковном дворе, теперь ставшем улицей, русобородый батюшка в туго перепоясанной телогрейке бережной мелкой щепотью крестил проходящие бэтээры, и разведчики Глеба сняли черные вязаные шапки, так похожие на скуфейку батюшки, и неуклюже перекрестились на пустые, обглоданные огнем купола.

Глеб не верил в молитвы, заговоры и ритуалы. Он знал и помнил только свое злое везение. «Я вернусь другим, или не вернусь вовсе», – шептал он перед каждой заброской и всякий раз возвращался. Над ним посмеивались, когда на аэродроме, спрыгнув с борта вертолета, он брал в ладонь пропахший дымом снег или рыжую, спаленную жаром землю и целовал.

Глава 4

Тайная река

…В мире есть несколько тайных властителей, держателей незримых империй.

Их жизнь подобна руслу подземной реки.

Но когда нечто необычайное заставит их громко заявить о себе, то природный порядок вещей терпит бедствия.

Хазарские хроники Х века

Испания. Гранада. Январь 1995 года

Удивительно, что в нашем мире бурь и войн все еще есть счастливые города, которых не касалось нечаянное или намеренное разрушение. Такова Гранада – невеста времени, и все ее приданое давно сосчитано и внесено в туристические справочники. «У Гранады – две реки, пятьдесят родников и тысяча и один фонтан…» – писал влюбленный в Гранаду поэт, но мало кто знает, что в подземном русле под ее улочками и площадями протекает тайная река без берегов. Имя этой реки указано в древних кожаных свитках и книгах времен владычества мавров, но попробуйте отыскать ее название в тысячах фолиантов хранящихся на полках библиотек!

Дон Рауль Алрой прибыл в Гранаду год назад с твердым намерением отыскать эту реку. Но если бы он прямо об этом заявил, его приняли бы за сумасшедшего, поэтому для всех он был скромным библиографом и архивариусом, приехавшим по приглашению уроженца этих мест, влиятельного финансиста и члена испанского парламента Карлоса Альведо.

Библиотека и архив семьи Альведо размещались в сухом подвале под дворцом. Несколько столетий книги и свитки, написанные по-арабски, на иврите и латыни ожидали прикосновения человеческой руки. Это запечатанное подземелье и было тайной рекой времени, и дон Рауль с головой окунулся в ее волны.

В его обязанности входила систематизация архива, составление перечней и реставрация документов.

По вечерам в залах библиотеки стоит обманчивая тишина. Прошлое полно голосов: кличи атак и победные фанфары, скрежет сабель и крадущиеся шаги предательства, любовный стон и предсмертный хрип спят под обложками фолиантов, как царственные мертвецы в фамильных склепах, но они не мертвы, они лишь ждут прикосновения мага, который выпустит их на волю. Дон Рауль и был этим магом. Он возвращал к жизни «мертвецов», он будил их своим дыханием, он благоговейно готовил бальзам из пчелиной перги замешанной на жабьей слюне, – древнего и проверенного средства для здоровья старинной бумаги, он накладывал «шины» из картона и шептал едва слышные заклинанья.

Как у большинства магов, у дона Рауля никогда не было семьи, да и откуда ей было взяться, если с юности и до седин его единственной любовью оставались старинные книги и документы, в единой букве которых было больше могущества, чем в деснице короля.

Дон Рауль был по-старомодному честен и втайне страдал, что не оправдывает слишком щедрого жалованья, положенного ему – «простому библиографу» Кордовского университета, в свободное время разбирающего рукописные архивы состоятельных господ. За год он так и не нашел ничего хоть сколько-нибудь примечательного, что послужило бы чести хозяина поместья и дало бы возможность дону Раулю напомнить о себе.

Похожий на высохшую цикаду, он не заканчивал работы, пока последний солнечный луч не уходил за витражную розетку – шестиконечную звезду в обрамлении загадочных символов. Летом это соответствовало восьми часам вечера, зимой пяти с половиной часам по полудни. Сегодня он задержался до звезд. Письмо, найденное им в большом ковчеге для старинных свитков, было написано на тонко выделанной телячьей коже и облито толстым слоем воска. Оно не застало своего давнего адресата и так и осталось нераспечатанным.

Бурый от времени кожаный свиток хранился в отделе торговой переписки и, по всей видимости, принадлежал перу купца: вместо печати была оттиснута древняя монета, и этот оттиск был неоспоримым свидетельством подлинности документа.

Едва дон Рауль развернул запечатанный воском пергамент, по подвалу потек тонкий аромат. Должно быть, автор письма торговал амброй и мускусом. Волнующий запах и шелест пергамента походили на шорох и запах крахмальных женских юбок. Но летучий флер быстро исчез, точно удалился призрак красавицы, навещавшей эти подвалы столетия назад.

Дон Рауль перенес письмо на приборный столик, осторожно отогнул край письма, прижал его пластиковым прессом, бережно расправил, накрыл стеклом и включил лампу синего света, чтобы едва заметные черточки и стежки взошли из глубины волокон.

Столь древние письма обычно начинались с подписи, и этот манускрипт не был исключением:

Я, Исаак Рамуди, больше известный по имени Тоху-Боху, Знающий дороги Трех Царств…

Эта строка определенно указывала на занятие корреспондента. Знающими дороги трех царств некогда называли купцов-рахданитов. Эти предприимчивые и смелые люди кружили по земле, как сок кружит по стволу дерева, как кровь блуждает по телу. И везде, где раскидывали рахданиты свои шатры, они оставляли часть своего духа – сторожевую башню своей кочующей империи. Из трех царств, известных рахданитам, лишь одно принадлежало миру земному, два других пролегали в областях незримых, тайно сокрытых от иных народов. Дон Рауль обвел глазами полки с рукописями, разрозненными листами и папками, сундуки с вертикально стоявшими свитками и прослезился, шепча благодарственную молитву.

Первый пергамент говорил о крушении древнего царства и красочно живописал бедствия, постигшие побежденных. Письмо было написано на древнем диалекте, но дон Рауль без усилий перевел текст:

…Истребление продолжалось до тех пор, пока кровь их не стала литься через пороги домов, через кустарник и края водостоков. Кони тонули в крови. Камни весом в десять кикар[1] катило кровавым потоком. На протяжении четырех фарсахов морская вода была окрашена кровью и земля тряслась…

Виноградник был у дяди твоего Исайи два фарсаха в квадрате, и множество рабов день и ночь носили воду на поля его, но пролился дождь из крови на виноградное поле, и говорили видевшие это: сто лет святая лоза будет плодоносить без удобрений.

На этом месте дон Рауль отложил письмо, и уставился на дату. По всей видимости, это письмо было отправлено в Кордовский халифат одним из очевидцев разрушения Великой Хазарии. В Андалузии было много торговых общин родственных хазарским евреям, и то, что случилось летом 965 года в дельте Волги и в горах Кавказа, касалось богатейших семейств Кордовского халифата.

После сего сократилась страна, как воловья кожа, которую держат на огне, и пролил Господь чашу гнева на головы их. Все великие сокровища Храма – Ковчег Завета Божия и Скинию и сосуды и все реликвии укрыли в горах Каф, у Хазарских ворот. Место это до сего дня называется могила Барса в память князя Рош.

По спине дона Рауля сверху вниз ползали «муравьи», на лбу выступил липкий пот, словно в его костях и крови ожил давний ужас.

…А что до князя Рош, то о нем известно, что Куркут, князь печенегов, прозванных besenah – бешеные, убил их князя и взял голову его. Печенеги есть самые презренные из кочевых племен, они не различают времен года и чтут новый год с вырастания травы, так же и до всего остального… Черепная кость была окована в тонкое золото и снабжена надписью на языке божественной Торы, и пусть не удивляет никого язык надписи. Наши единоверцы, путешествующие с товарами от Фаранджа[2] до Синди,[3] выкупили чашу у печенегов, и те рады были продать ее.

Под текстом была сделана прорисовка местности: дельта Рас-реки, как некогда называли Волгу, морское побережье и горы Каф, похожие на клыки хищного зверя. Клад был зарыт в горах Кавказа на равном расстоянии между двух морей – Сурожского и Хазарского, так некогда называли Азовское и Каспийское моря. Горный перевал, названный «Хазарскими воротами» был помечен особым знаком. Даже если название этого перевала не сохранилось, его наверняка можно будет восстановить по приметам ландшафта.

Дон Рауль закрыл глаза и улыбнулся – точно повела губами бледная посмертная маска. Он был стар настолько, что предпочитал не говорить, сколько ему лет. Когда-то знаменитый в Мадриде астролог и каббалист доктор Люль составил для него прогноз по гадательным таблицам и звездным картам. Согласно этому пророчеству он, Рауль Алрой из рода Ашхенов, не умрет, пока не найдет подземную реку, скрывающую святыню.

Легендарные хазары хоронили своих правителей-каганов на дне осушенной реки, после плотину отворяли, и вся мощь потока становилась замком на запретной двери. После крушения каганата несметные сокровища династии Ашинов и реликвии Избранного Народа канули в неизвестность, но потомки беженцев из Хазарии под страшным заклятьем передавали друг другу легенды о таинственной реке, скрывающей клад.

Пророчество сбылось! Подземная река отступила и обнажила дно с зарытым кладом. Это письмо – одно из редчайших событий, от которого мир не просто поведет толстой шкурой, а подпрыгнет, как ужаленный мул. Дон Рауль усмехнулся тонкими старческими губами, представляя, как взбрыкнет копытами этот лошак, так мудрецы называли потомство осла и кобылицы, иначе глупости и силы.

Старые часы с потускневшей от времени бронзовой птицей пробили десять раз. Дон Рауль запер подвал, оседлал старенький велосипед и, тихо позвякивая спицами, поехал к воротам, отделявшим имение от городской площади.

Близилось Рождество, и небо над городом тряслось от выстрелов, взрывов хлопушек и фейерверков. На старинных площадях было тесно от праздничных лотков. У Королевских ворот распевали монахини из монастыря святого Фомы. В эти рождественские дни телеграф работал круглосуточно, и красивая девушка с живой розой в вырезе платья приняла у дона Рауля телеграмму. Старый библиограф не пользовался мобильным телефоном и даже заказчика, Карлоса Альведо, вызвал по старинке – срочной депешей.

* * *

Ожидая приезда заказчика, дон Рауль прохаживался по вестибюлю библиотеки. Глядя на потолок и стены в старинных гравюрах, он собирал всю свою эрудицию, чтобы встретить заказчика горячей поздравительной речью.

Около полуночи за стеной мягко прошелестели шины, яркий свет фар разрезал пространство внутреннего дворика и уперся в стену библиотечного хранилища. В темноте, под мандариновыми деревьями мелькнула белоснежная рубашка Карлоса Альведо, вернее обозначились ее рукава, все остальное сливалось с ночным сумраком. Должно быть, в машине было жарко – Карлос снял черный длиннополый пиджак и остался в пикейном жилете и широких брюках, немного убавлявших габариты его грузного тела.

У дона Карлоса были длинные, черные, как смоль, вьющиеся волосы и густая длинная борода. Ему было лишь чуть за сорок, но набрякшие мешки под глазами, лиловые мясистые губы и нос в сиреневых прожилках свидетельствовали о разбитом здоровье.

– Ну-с, что случилось? Отчего такая спешка? – пробурчал Альведо, отирая платком лоб.

Библиограф молча указал на приборный столик, где под лампой синего света лежала разогнутая и прижатая стеклом рукопись.

– Что это? – сухо осведомился заказчик.

– Письмо знаменитого Тоху-Боху, старейшины торговой общины Итиля. До сих пор он считался легендарной личностью, как множество мессий и светлых умов, посетивших наш народ в годы рассеяния.

– Ближе к делу. Через несколько часов я должен быть на Мальте, – Альведо посмотрел на часы с птицей.

– Конечно, конечно. Я не отниму у вас много времени, – немного обиженно прошептал библиограф. – Итак, это письмо говорит о судьбе хазарских сокровищ, спрятанных в горах Северного Кавказа, на территории современной России, точнее в горах Чечни…

– Вам нужны сокровища? – изумился Альведо. – Не хватает денег?

– Речь идет вовсе не о деньгах! – с обидой прошептал библиограф. – Во время крушения Хазарского царства все сокровища Второго Храма – Скиния Завета, Ковчег Яхве и множество других реликвий были безвозвратно утеряны, но память о них передавалась по тайной цепи мекаббалим. Все тайное в свой срок становится явным. Акумы[4] тоже догадывались о их существовании. Эти святыни искали гитлеровцы, когда как одержимые штурмовали Эльбрус. А с каким упорством немецкие археологи вели раскопки на развалинах хазарского Саркела!

– Вы полагаете «арийцы» нуждались в семитских святынях? – усомнился Альведо.

– Да… c Ковчегом Завета Божьего связано немало тайн. Одна из них – язык Откровения и алфавит, которыми они были написаны. Есть предположения, что это был язык высокоразвитой расы, некогда обучавшей египтян. Кто они были? Атланты? Лемурийцы? Или пресловутые Арии? Как бы то ни было, в Ковчеге Завета сокрыта тайна всей нашей цивилизации и мистического первородства народов!

– Вы читали последние газеты? Какой-то генерал поднял мятеж на Кавказе, а вы толкуете о сокровищах! – нахмурился Альведо. – В горах идет война!

– Война – самое лучшее время для обретения сокровищ, и уж вы, финансисты, знаете об этом лучше других, – скромно потупившись, заметил Рауль. – Судите сами – если победят чеченцы, то найденное сокровище будет немедленно национализировано, а если победят русские, то их пограничники будут отслеживать любое передвижение по горам, поэтому в наших интересах, чтобы эта война длилась подольше.

– Простите, дон… – нахмурился Альведо, роясь в бумажнике.

– Рауль, – подсказал библиограф.

– Я деловой человек, и поиск кладов – не мой профиль. Наше сотрудничество с вами – моя дань теням предков, не больше. Если письмо действительно важное, я могу продать его Мадридскому университету или еще кому-нибудь. Помогите назначить цену, и я возьму вас в долю.

– Нет-нет, ни в коем случае. – Из глаз дона Рауля брызнули желтоватые слезы, этот цвет они приобрели от библиотечной пыли и походили на посмертные слезы, которые изредка испускают мертвые, обиженные живыми.

– Ничьи руки, кроме священной династии не должны коснуться Арон-Ха-Брит, Ковчега Свидетельства! – библиограф внезапно умолк, как проговорившийся шпион.

– Вот что – считайте, что вы не открывали этого письма! – Дон Карлос быстро чиркнул в чековой книжке. – Возьмите чек, я надеюсь, это с лихвой вознаградит вас за труды. Больше в ваших услугах я не нуждаюсь.

В ту ночь драгоценный манускрипт остался лежать на приборном столе, как пришпиленная бабочка. Дон Рауль погасил лампу и покинул библиотеку ранним утром, чтобы направить еще одну телеграмму, на этот раз на остров Крит.

Текст не содержал ничего примечательного и был адресован дальним родственникам Рауля Алроя.

С доном Карлосом они больше не виделись. Сразу после их разговора Альведо отбыл на Мальту на международный экономический форум. Во время обеда на яхте в заливе святого Бонифация в его горло попала зеленая испанская маслина, и он погиб от мгновенной асфиксии. Скромный книжник Рауль Алрой остался в гранадском имении до дня похорон. Альведо тайно захоронили в фамильном склепе в присутствии избранного круга – представителей родовитых семейств Европы.

В ночь перед похоронами над его телом был произведен странный ритуал, не описанный в справочниках придворного этикета или в сборниках дворцовых установлений. В присутствии стражи, бодрствующей у гроба, маленький сухонький человек в черном плаще и белых перчатках вложил в рот умершего золотую монету. Через неделю скончался дон Рауль. Он был найден задушенным в своей маленькой скромной квартирке на набережной Святой Надежды. Орудие преступления – толстая бычья жила валялась тут же. В его окоченевшую ладонь была вложена древняя золотая монета с надписью «Иосиф Благословенный Царь Хазарский».

От имени этого давно усопшего царя была объявлена неутихающая тысячелетняя война. Горные ущелья и плоская скифская степь, где она вновь завела свой жуткий танец, никогда не знали долгого и прочного мира, словно над ними и впрямь тяготело проклятие.

Свиток первый

Два змея

Каждому купцу, принявшему правую веру, будет дано в услужение два змея, которые добудут для него из сокровищниц Севера и Юга жемчуг, злато и все возможные драгоценные камни.

Хазарские хроники Х века

Киев. Лето 6465 от Сотворения мира (957 год. За восемь лет до разрушения Хазарского Каганата князем Святославом). Ранняя весна

С полуночи подул северный ветер и студеным дыханьем обмел палаты. Лампада с кедровым маслом качнулась и едва не погасла. Старшина хазарской торговой общины Зеев Бен-Шаддай запахнул плащ из черного соболя, наглухо задвинул волоковое оконце и вздохнул с облегчением. Ночь – время верных, когда говорит с человеком Бог языком светил и ночного ветра. «День акумов – ночь для нас, и их ночь – наш день», – учат равви, и их потаенное слово пускает корни везде, где есть хотя бы трое Избранных. Ни расторопные слуги, ни приказчики из черных хазар – его верные помощники в торговых делах не знали о ночных бдениях Бен-Шаддая. Что с того, что эти «двуногие» усердно посещают дома молитв и талдычат страницы сефир[5] своим варварским языком? Что с того, что приняли они обрезание и гордо называют себя единоверцами Шаддая? Всякий раз, глядя на их лица, похожие на щиты, обтянутые красной кожей, Бен-Шаддай благодарил Единого и Неизреченного за счастье родиться в лоне Избранного народа.

Каждую ночь, дождавшись благословенной тишины на днепровской пристани, да еще когда разбредутся по подворьям пьяные варяги, Бен-Шаддай вынимал из походного сундучка связку пергаментов, пузырек с чернилами, остро заточенное стило византийской работы и садился за переписку.

От Красного моря до Китая насчитывается двести дневных переходов, а вокруг северного берега Каспия и того больше. По всей длине этого пути у Шаддая были верные уши и глаза. Его депеши поплывут в родственные общины в Синд и Фарандж, в Хорезм, Андалус и в страну Пирамид. Благодаря налаженному обмену сведениями на протяжении тысячи фарсахов, на всех торговых путях одновременно вздымались и опадали цены, и те, кто успел скупить товар или вовремя избавиться от излишков, оставались в выигрыше.

Предварив свой труд короткой молитвой, Бен-Шаддай взялся за перо. В письме он посылал привет и ободрение троюродному племяннику, собиравшемуся открыть свою факторию севернее Вышгорода. Экономя пергамент, он писал маленькими буквами, каждая не больше червячка, что живет в ларе с прошлогодней мукой. По обычаю он писал справа налево, из будущего в прошлое, и писал он все чаще о прошлом:

«…Две головы было у хазарского змея: Итиль и Киев, два тела – Волга и Днепр, и как на посохе учителей-левитов сплелись они воедино. Некогда Киев был столь же веротерпимый и богатый город, как Итиль хазарский, и место это было благодатно для нас. Прежде оно звалось „Горы“, и русы звали его Катай, аланы – Киево, арабы Куява, угры – Самбат, а мы – Саббатай, что означает субботняя река. Доселе протекает в том месте река небольшая, но бурная, и прежде являла она знамение правоверным. Все шесть дней недели она катила камни и лишь в субботу мелела и умолкала. И тогда наши люди, жившие по обе стороны, могли разговаривать и обмениваться новостями, но ни разу не перешли тихую реку, соблюдая субботний запрет.

Край сей богат, как никакой другой, и будь здесь виноградные лозы, оливковые деревья и смоковницы, можно было бы принять эту землю за Землю Обетованную. Так и было, пока не пришли с дикого севера Русы, одетые в шкуры и вооруженные голодом своих мечей…»

Огонек масляной лампы задрожал, хотя в комнату не проникало и малого сквозняка снаружи, Бен-Шаддай отложил перо и подул на пергамент.

Где-то далеко за городской стеной перекликались петухи и сонно лаяли собаки. На рассвете Бен-Шаддай собирался покинуть Киев-Саббатай с партией рабов. Тысяча человек была куплена им на княжьем подворье, это были проданные за долги данники и пленники славянской крови, захваченные княжьей дружиной в усмирительных походах.

«Ты хорошо знаешь наш товар, – вновь заскрипело перо в неутомимой руке Бен-Шаддая, – у нас принято называть его гоим – скот, и нет никого в этой земле, кто бы действовал успешнее нас…»

И это не было пустой похвальбой. Больше двух столетий многочисленный клан Шаддаев держал цепь факторий и гаваней вдоль Припяти, Десны, Днепра, Дона, и Рас-реки. Там партии славян, текущих с севера, пополнялись за счет добычи кочевников. Гузы, угры и печенеги оспаривали друг у друга это прибыльное дело. Да и прежний хазарский царь Вениамин поспешил построить каменные крепости вдоль внешних берегов Донца и Дона, откуда хазары каждый год опустошали славянские села.

«Но ныне не имеем мы прежней доли в торговле нашим товаром … – вздохнув, продолжил Бен-Шаддай. – Множество русов устремилось по нашим стопам, оставляя нам роль перекупщиков. Хуже того: купцы русов, воистину бесчестные люди, они совокупляются с молодыми девственными рабынями, а после продают нам испорченный товар. У ворот Хамлижа и Царь-града они громко исповедают себя акумами-христианами, чтобы избежать высоких пошлин, положенных для язычников. Эти гнусные варвары продают нам своих братьев и сестер, говоря при этом, почему мы должны отказывать себе в наживе? Воистину звери лесные милосерднее их!

Тем временем авадот зора,[6] поклонники Распятого, приносят нам все больше беспокойства. В Саббатае они богаты и влиятельны, и уже Ольга, княгиня этого дикого и необузданного племени, тайно слушает проповедников Распятого…»

В конце письма Бен-Шаддай привел длинный список цен на рынке в Саббатае и усталый, но довольный запечатал пергамент, собственноручно облил его горячим воском и спрятал в тайник.

Пристань уже проснулась, тревожно блеяли овцы, погонщики загоняли их на корабли, как живой провиант, щелкали бичи, покрикивали хазары-надсмотрщики, пересчитывая «товар» по головам. Толпа пленников стояла на коленях на дощатом помосте, измазанным жидким навозом и рыбьей чешуей. Безнадежно голосили связанные попарно женщины. Их лица были грязны, а одежды разорваны. У многих мужчин был выколот правый глаз. Это были воины, захваченные в плен, во время усобиц.

Лишенные глаза, они больше не могли стрелять из лука, но годились вращать мельничные жернова, месить ногами глину пополам с тростником или носить воду для полива полей и виноградников.

При виде Бен-Шаддая надсмотрщики усерднее заработали бичами, а рабы, наоборот, – испуганно смолкли.

Бен-Шаддай приказал отделить от толпы красивых отроков и юниц, во время пути их следовало сытно кормить, чтобы подороже продать в гаремы, где по восточной традиции из отроков сделают евнухов, а «белей», девочек, не достигших возраста первых месячных, отдадут в наложницы.

Брезгливо морщась, Бен-Шаддай осмотрел и ощупал женщин. Всякий раз, сколачивая партию, он заранее отбирал «подарки» старейшинам торговых общин по всему пути следования, но на этот раз все пленницы были худы и измученны.

О, нет, Бен-Шаддай не был от природы жесток или кровожаден. Он с большей радостью торговал бы шелком, благовониями или изысканными пряностями, а не этим шумным и неблагодарным стадом. Его тонкий нюх страдал от вони нечистот стекающих с помоста в реку, но ничего не поделаешь: рабы – единственное, чем была подлинно богата эта страна с жестокими правителями и коварным климатом. И даже заносчивая Ольга платила дань хазарскому царю своими подданными.

Закончив осмотр, Бен-Шаддай приказал грузить «скот». На палубе пленников сбили плотнее, и они скорбно застыли, глядя на уходящий берег. Мерно плескали волны и наперебой стучали топоры в Почайне. Там готовили княжьи ладьи для дальнего похода. Глашатаи выкликали на пристани опытных кормщиков, знающих пути через пороги, вдоль берега Понта и Сурожи. То готовила княгиня Ольга посольство в Царьград.

Свиток второй

Княжее крещение

Один вопрос тревожит,

Но каверзный вопрос:

«Какой нам бог поможет –

Перун или Христос?»

М. Струкова

Май 957 года

Споро бегут днепровские воды. Майский ветер толкает флотилию к Вотичеву. Шелковые паруса украшены ликами Солнца и княжими знаками. Впереди на белых стругах, увешанных алыми щитами, плывут лепшие Ольгины дружинники. На Красной ладье воздвигнут шатер от солнца, там устроены покои, ибо княгиня уже в летах маститых, и трудно переносит жару и качку.

На острове Березань переоснастили ладьи для морского плаванья. В три дня посольство прошло путь от Эдессы до Царьграда и с попутным ветром вошло в бухту Суд. В то время пала на город великая жара. На солнце позеленела и загнила вода в Суде и великим зловонием окутала флотилию. День за днем терпели русы от промедления греков. Так мстили ромеи за «Олегов щит», прибитый к Златым Воротам Города Царей. Но минул грозный час северных мечей, и стихла слава Хельги Мурманца, прозванного Вещим и Ингвара Безрассудного, отбросившего хазарские разъезды далеко за Дон. Вместе с Ольгою вдовела Русь. А сыновья ее – Святослав и Улеб – еще безусы и не могут водить войско. Год за годом платит Русь позорную дань «кровью», и даже русское слово «отрок» у хазарских купцов означает «раб».

Сорок дней стояло в Суде княжее посольство, и с каждым днем рос гнев Ольги, но тайная цель, как плод, зреющий под сердцем, звала к терпению. Русская княгиня ждала помощи от Византии в борьбе с хазарами и многим была готова поступиться ради Русского царства Великого.

Но на исходе сорокового дня стояния в Суде приказала Ольга наутро поднимать паруса. Прознали про то греки, приносящие на корабли пищу и воду, и решили, что достаточно поучили русов смирению. И на рассвете следующего дня сотни воинов-ромеев вошли в воду и на руках вынесли ладью с величаво сидящей княгиней.

Русских бояр, мужей нарочитых, согласно правилу разоружили у северных «Варварских ворот». Верно сказано: нет у Руси вернее друга, чем кованый меч харалужный, и напрасно заглядывает она в лукавые византийские очи.

Первыми шли за княгиней боярыни: жены и дочери знатных семей. Кто-то с опаской, а многие дерзко следили за византийским порядком. Следом ступали мужи. Был среди русов посадник Гюрята, родом из новгородцев упрямых, буйно кричащих на вече и палками бьющих кумиров.

Впервые шел именитый посадник в самом хвосте у посольства, за бабьею свитой. Мрачно озирался по сторонам старый воин, помнивший все Игоревы сечи. Шел осторожно, словно попал в западню, и привычно искала рука литой крыж меча.

Сорок дней готовили ромеи великие удивленья для княгини-«варварки». Трон базилевса украсили пологом с длинными жемчужными нитями по краям паланкина. Сталкиваясь, они производили гром и мерцание, наподобие грозы. Рядом с троном стояли львы и орлы из полого золота, наполненные благовониями, и едва вошла Ольга, звери испустили из пастей дым, а самодвижущиеся медные ратники вознесли пики и громко ударили в щиты. Бровью не повела княгиня на золоченые игрушки. А когда распахнулись жемчужные ворота и весь двор – патриции, стратиги и придворные дамы – распростерлись ниц, княгиня-«варварка» осталась стоять, не меняя горделивой стати.

Сверху, с дворцовых хоров грянули певчие хвалу владычице Севера, и одарил император Ольгу и людей ее золотыми динариями, строго отмерив монеты по низшему посольскому рангу. Закусив тонкие губы, приняла Ольга скупое даяние, но венцом цареградской хитрости была сама трапеза. Показали княгине и свите ее на отдельный стол слева от императора. Такой порядок был заведен в царских трапезах, что благоверный царь за одним столом с идолопоклонниками не вкушал. От великого унижения затмилось Ольгино сердце, но знала она цену заветам и сама крепко держалась законов старины.

За обедом поднимал базилевс Константин рубиновые кубки за здоровье княгини русов и ублажал льстивыми речами:

– Кому, как не тебе и не сынам твоим, править в странах полночных?

На подвластных Византии землях назначал базилевс своих архонтов, уже и в Болгарии и в Македонии правили подвластные ему династии. И сынам Ольгиным прочил он ту же участь, если оставят служение идолам и исповедуют Бога истинного. Но крепки были в Ольге русские боги, и каждое утро воздавала она Крамолу – хвалу и моление Солнцу. Мудростью глубокой владела княгиня и слыла Вещею.

Зная об этом, хитрые греки задумали поколебать этот порядок: отвели Ольге покои со стеклянным потолком и поставили музыкантов играть в тишине ночной разные гимны. Миртом и лавром украсили спальню, а также травой, что дает забвение. Над ложем Ольгиным воздвигли полог из черного бархата, осыпанный изнутри драгоценными камнями, сверкавшими в ночной тени, подобно звездам и планетам.

Проснувшись, по обыкновению, рано утром, чтобы восславить Солнце, Ольга приняла блеск каменьев за сиянье звездное и так проспала до первого часа дня, и тем впервые нарушила завет, укоризну сотворя себе и роду своему.

За обедом играла музыка, и перед Ольгой плясали босые девы с пальмовыми ветвями в руках, и отроки в золотых сандалиях выказывали свое искусство на мечах и в бросании факелов.

Вечером в храме Святой Софии показали Ольге церковную службу. Сладкий аромат курений вскружил ей голову, блеск облачений затмил вещие очи. Как зачарованная слушала Ольга сладкоголосое пение и с материнской слепотой возмечтала просватать сына Святослава за племянницу базилевса и тем обручить Русь с премудростью греческой. Лишь намекнула она, что вера греческая приятна ей, возликовал весь царский двор.

Так улестили греки северную веприцу, ослепили золотым блеском, сладким дымом курений усыпили и обаяли хитрыми речами. Ночью перед крещением приснился Ольге сон, что текут молоком ее груди и кормит она правой грудью львенка, а левой змееныша.

Вместе с Ольгой приняло крещение все северное посольство. Пропели греки торжественные гимны, и трижды патриарх Фотий окунул русичей в золотые крещальные купели, помазал телеса елеем и надел на шеи серебряные кресты.

Почти сто человек крестились с Ольгой – все посольство вместе со слугами, и много ликованья было при дворе базилевса. Среди ночи метали в небо огни, и воины били в щиты, и устроил Константин пир, втрое пышнее того, что был прежде.

Грустно смотрел окрещенный Гюрята в серебряный кубок, Чуров и Русалок тайком поминая. И едва подумал о родной крепостице Ладоге и синем Поозерье – вмиг опостылела сладкая пища, и прогоркло вино в венецианском бокале.

Не укрылась его печаль от патриарха Фотия, человека многоопытного и мудрого. Видя уныние важного мужа из Ольгиной свиты, передал патриарх, что дарует в утешение гостю бесценный дар: моравского монаха Филофея, старца ученого и крепкого в вере. С этой минуты честной отец Филофей был неотступно приставлен к Гюряте, а с ним толмач, писец и несколько простых монашков. За сей премудрый светоч веры богатые дары отвалил посадник монастырю: серебряных дирхем две меры и связку черных соболей. По совету святейшего выкупил он на рынке рабов-христиан и отпустил на все четыре стороны.

Провожая святого отца в полночные страны, патриарх пожелал, чтобы гостил он у Гюряты не одно лето.

На прощание напутствовал патриарх новообращенную княгиню, и с радостью внесли писцы в записи императорского двора ее последние слова:

«Люди мои – поганые есть, да сохранит меня Бог от этого зла!»

Так впервые изрекла она страшное слово отступничества и презрения к родной вере, словно подменили княгиню в цареградской купели из чистого злата; тайным волхованьем вынули душу и спрятали в ларце на дне морском. И еще много лет после княжения Ольги страшный слух будет колебать народ: будто сидит на троне подменыш-змей, чужак по крови и вере, и тот миф окажется живучее всех прочих.

С того дня делил Гюрята трапезу с чернецами, и вкушал лишь то, что готовили греки, но демон языческий еще никого не оставлял добровольно. День ото дня худел и хирел Гюрята, уже и брюхо на сторону скособочилось. Еще весною зайца-тумака в поле за версту различал, а тут словно ослеп на оба глаза.

В греческом городе Корсуни вынесли посадника на берег и оставили на постоялом дворе. Слепой, покрытый вередами, лежал Гюрята на каменном ложе, ибо даже лежанки в том краю были из серого ноздреватого камня. На полу кишмя кишели рыжие усатые жуки, и под ножки постели были поставлены лоханки с водою, чтобы жуки не ползли к больному.

Как к последней надежде припал Гюрята к Филофею. Долго молился инок, и получил чудный ответ: если водицы святой вдоволь испить и в зеницы слепые побрызгать, мигом соскочит недуг и прозреет болящий!

Пил как послушный ребенок Гюрята ту воду святую. Только горька, точно уксус, казалась водица. Выпив корчагу до дна, он заснул непробудно и поутру, пробудясь вместе с солнцем, вдруг разглядел на стене злую рыжую мошку, и блюдо с плодами увидел, и старца седого с крестом, зажатым в смуглой ладони.

День-другой, и повеселел Гюрята, и не пожалел, что отстал от посольства. Накупил на рынке редких товаров: персидских ковров, паволок китайских, запечатанных корчаг с красным вином, да заморских сластей для прохлаждения в пути. Не забыл и про монахов: набрал для них ученого товара – чернильной сепии в склянках и дешевых пергаментов-палимпсестов, где старое было наскоро соскоблено, но все еще проступали древние надписи и чертежи – наследие времен поганских.

На пристани нанял Гюрята стражу из черкес и хазар и с радостью великой отбыл в отчие края.

Единая река Волхов вытекает из Ильмерь-озера и уходит на полночь, в озеро Нево, а в устье того озера плещет студеное море Варяжское. У истока Волхова, на высокой гряде, среди болот и заливных лугов стоит город Ладога, а супротив его, на насыпном холме – крепость посадника Гюряты, словно кованый замок на Янтарном пути, а ключ в кулаке у Гюряты.

Дружина из верных людей уже давно поджидала его в Новгороде. Ладьи с товарами посадник оставил на пристани, а сам сел верхом на сивого конька и налегке, с небольшим обозом, тронулся к крепости.

Торопко бегут кони. Звенят уздечки с серебряным набором, седла новые черкесские поскрипывают, но скорбно поют в крытом возке черноризцы. Уж кажется чего лучше? Снаружи возок телячьей кожей обит и медным набором украшен. Окошко-глазок плотно затянуто рыбьим пузырем от студеных ветров ильмерских. Лавки выстланы черным мехом. И вина и рыбки сушеной и фиников, что в Аравии ходят заместо денег, – всего с заботой припас Гюрята на долгую дорогу, но строго смотрит сквозь рыбий пузырь отец Филофей, и сжимает смуглая рука крест.

Рядом с Гюрятой скакал мечник Рогуй, что ждал его с малой дружиной в Чернигове, а поодаль на молодых коньках тряслись два гридня-меченоши,[7] Радим и Олисей, эти так и вовсе не покидали вотчины, только-только вышли из отроческих лет.

Радим – коренной ладожанин из вольных словен, от того волосом светел, а телом, словно из железа слит. На правом плече у Радима бьет крыльями белый сокол-кречет в сафьяновом клобучке с бубенцами, а за левым приторочен короткий меч в кожаных ножнах с серебряными накладками. Без меча и сокола не покидал Радим крепости, от того и прозвище ему было – Кречет.

Олисей – иных кровей. Отцом его был варяг, оставивший кости на чужбине, а матерью монахиня-византийка, взятая в Игоревом походе. От матери знал Олисей греческой грамоте и носил на груди золотой крест. Нездешней красотой отмечен был Олисей. Ликом нежен и бел. Длинные кудри падают на плечи. Горячие карие очи всегда строги и печальны, как на иконах греческого письма. К поясу приторочены маленькие гусли. Сладок голос у Олисея, как у вещего Сирина.

От Новгорода путь шел пожнями. Свежий снег поля выбелил: самая охота. Сквозь зимний туман зеленеют сосны Велесова Капища. При капище неотлучно жил старец Чурило Соловей.

Впервые не почтил Гюрята отчих богов, не осыпал зерном и золотом ворот кумирни.[8] Не воздал пращурам требы, не поблагодарил за помощь в пути, не поклонился старцу, не позвал его освятить пир и сказать дружине вещее слово. Что делать? Не уважить старца – накликать гнев дружины, а уважить – моравский отец обидится. Оставил Гюрята обоз и дружинников на дороге и в одиночестве поскакал к капищу.

Свиток третий

Отступник

Покорный Перуну старик одному,

Заветов Грядущего вестник…

А. С. Пушкин

Старые гусли висели над ложем старца Чурилы против отверстий оконных. Когда наступал рассвет, дуновение северного ветра пролетало по горнице, шевеля струны, и они сами собой звучать начинали.

Каждое утро вставал Чурило до света и при гаснущих звездах писал сказания на залитых воском дощечках. Дощечки старец низал в связки. Крепко увязанные дощечки, числом сорок, составляли кон. А то, что оставалось за коном – никогда не писалось, но передавалось из уст в уста, как дыхание жизни. Торопился Чурило составить свои сказания, ибо знал: некому будет принять живой дух из уст учителя, и останутся только мертвые доски, как белые кости в ковыльной степи.

Тем временем множились худые приметы: прежде горел посреди капища неугасимый огонь, теперь же он стал потухать от самого малого ветра.

Прежде из-под корней заповедных сосен, из самого сердца земного бил родник с теплой целебной водой, теперь же стала стынуть вода и больше не целила.

Вздохнул Чурило и едва взялся за костяное стило, как оно заходило само собой:

Много капищ и молян было у нас на Волыни дулебской и в Сурожи, на море Русском и Синем и по иным боголесьям. И это великий позор для нас, что капища сурожские разрушены хазарами, и боги наши валяются затоптанные в прах, так как русы не имеют силы одержать над врагами победу. Мы же в капищах славим богов, которые не приемлют жертв наших, ибо оскорблены нашей леностью…

И упало стило из рук Чурилы, и слезы заструились по щекам, ибо видел он то близкое время, когда кумиры отчие свержены будут в угоду новым кумирам, и будет кровь яко вода, а семя яко скверна …

Тут громко и гневно захлопали ворота, как бывало всегда, когда к капищу приближался чужой дух. Старец убрал дощечки в сундук, взял посох и вышел навстречу. Вокруг Чурилы вились ручные волки, ластились и умильно заглядывали в очи. Говорили, что те волки – души мертвецов, похороненных без почестей.

У распахнутых ворот верхом на сивом коньке восседал Гюрята. При виде старца испуг до чрева пробрал посадника, краснота сбежала с одутловатого лица, и конь, отдохнувший и сытый, вдруг зашатался и встал на дыбки, почуяв волчий дух.

Там, в солнечном Царьграде среди золотых куполов и трезвона по-иному стучало сердце, и думы приходили иные: легкие и беспечные. Вот и в Киеве на холмах уже стоят церкви златоверхие, и во многих городах исповедуют Бога Распятого, а здесь, в лесах и болотах, еще древние духи властвуют – карают и милуют, сулят удачу воинскую и долгую жизнь, или враз все отнимают. Но не таков Гюрята, чтобы идти на попятную – он и у нового бога сумеет заслужить все, что давали прежние.

– Здоров ли ты, посадниче? – спросил Чурило.

Тяжело засопел посадник, но рта не разомкнул и с коня не слез, так, величаясь в седле, сверху смотрел на старца.

– Великое богатство везешь ты в Ладогу, – усмехнулся Чурило и показал посохом на обоз и крытый возок с черноризцами, – или забыл ты закон Прави – что лишнее, то не надобно!

– У меня теперь новый закон, – буркнул Гюрята.

– Не спесивься, посадниче, новой верой. Что новое, то от Нави, – напомнил Чурило.

– Сама Ольга узнала, как силен греческий бог!

– А тебе чего не достало, Гюрята? Чем обаяли тебя? Дымом курений, сладкогласным пением? Приди на болото: там бело от густого тумана, и лягушки, квакая до рассвета, более нас славят Богов и милость их. Чего не добыл ты силой меча и с помощью родных Богов?

– Пустое лаешь, старик! – прикрикнул Гюрята.

– Прощай, посадник, много слов – хорошо лишь в Киеве, – вздохнул Чурило, – и вот еще – пришли мне Пребрану! – и старец слегка ударил посохом в мерзлую землю в знак того, что разговор окончен.

– Пребрану? – посадник сдвинул мохнатые брови, и волки сейчас же обнажили клыки и зарычали. – Чего угодно проси старик, все к ногам твоим брошу, только забудь про Пребрану!

– Негоже стало Игоревой дочери в твоем тереме.

– Не Игорева она дочь, а найденыш! Не отдам девку!

Гюрята натянул поводья и в кровь разорвал губы взбеленившемуся коню.

– Горько пожалеешь, Гюрята!

– Скорее Волхов потечет вспять, чем я о том пожалею! – Ударил Гюрята коня плеткой и, разметывая комья грязи, поскакал догонять обоз.

Глава 5

Скиталец

Время года – Война, место действия – здесь.

Принимай все как есть и в траншею не лезь!

М. Струкова

Высотка Хозар на равном удалении от вод Каспийского и Черного моря. Весна 1995 года

Перевал Хозар затянуло ранней теменью. В стволе автомата тонко завыл, заскулил ветер, и Глеб понял его жалобу: из-за далеких хребтов шла буря.

Разведывательный батальон «Летучие мыши» высадился в горах с месяц назад. Весна началась с промозглых ветров, ледяных дождей, и с первых потерь в батальоне. В этот ненастный год с армией сделали все, чтобы уничтожить ее дух и волю, но жертвой Глеб себя не считал, именно здесь, на этой земле он познал горькое счастье быть русским.

Эта весенняя пуля по всем приметам была его. Сначала на тропе во время марш-броска в него ударилась птица, налетела, словно слепая. Птица в дом – жди похорон. Дома у него не было, если не считать зимней квартиры, армейского кубрика в Моздоке, да и похоронки получать тоже было некому, вот и досталась ему «птичья почта» в собственные руки.

Снайпер ударил с укрепленной высотки. Пуля бесшумно вошла в вещмешок, словно в масло, но, пробив котелок, изменила направление и вышла, не задев тела. Он почуял ее резким холодом под левой лопаткой.

В тот раз снайпера они сняли: вымотали его перекрестным огнем и заставили открыться. На привале, на берегу неглубокой шумливой реки Глеб вынул котелок и долго держал в ладонях закопченную посудину с рваной отметиной, потом повесил на ветку. Через неделю он вновь набрел на это место – в котелке свила гнездо какая-то пичуга. Может быть, та самая? Значит, еще поживем!

После стычки в ущелье Хозар он остался прикрывать отход боевой группы, но чечи свернули на знакомую им тропу и уползли зализывать раны на приграничную базу. В том бою его все же зацепило: пуля рванула мякоть руки выше локтя и прошла навылет. Он туго перемотал кровоточащее «мясо», и рана умирилась и заснула, но через день по плечу вверх потек жар. Повязка стала сочиться и подмокать, на третий день стало «стрелять» в плечо и шею. Он прикладывал листья и молодую траву, сыпал сигаретный пепел, понимая, что все это – мертвому припарка. Жратва и курево закончились, последнюю дозу и початую пачку галет он берег на самый край. Пил воду из весенних ям и уходил все выше, надеясь догнать своих. Сначала шел, ориентируясь на брошенные дневки и на далекий стрекот автоматных очередей, потом и вовсе все стихло. Днем в ущельях между гор кружили жирные вороны, по ночам выли волки, и в седловину вползала огромная луна в медном ошейнике.

За два дня он так и не смог выйти к перевалу. Рана болела, и он утратил стремительность ночных бросков. По брошенным бинтам на него вышли «охотники за головами» и, почуяв слабину, стали нагонять. Днем он не жег костров, чтобы не нашли по дыму, и первые ночи тоже не разводил огня, а на третью убедился, что у «охотников» нет ночной оптики и они выходят на тропу только с рассветом. Теперь он вставал с полночи и шел к перевалу. Северный склон Богуры, так звалась высотка рядом с перевалом, был уже за границей Чечни, и у Глеба появился слабый шанс выйти из этой переделки живым.

Он лишь приблизительно помнил направление. Раздавленный компас выронил жало, солнце пропало за тучами. Скудная растительность не давала ориентиров. В морщинах гор еще лежал серый ноздреватый снег и с каждой дневкой резко холодало.

В сумерках он наткнулся на странное сооружение из плоских камней, выложенных пирамидой. То ли гробница, то ли пастуший шалаш из подручных материалов. В наступающей темноте Глеб разглядел руины древней крепости. В кольце из камней огонь будет не так заметен с дальних склонов, и Глеб решил разложить костер. На выщербленной кладке стен заплясали тени, и от старого камня пошло сухое, ровное тепло. Глеб успел проспать часа четыре и проснулся от резкого щелчка. Склон горы и остатки крепости тонули в густом предутреннем тумане. Ниже по тропе, за развалинами, снова щелкнула сухая ветка. Зверь? Человек? Глеб подхватил автомат и метнулся в сторону от предательского кострища.

Короткий отдых добавил силы. Под завесой тумана он уходил все выше, понимая, что почуяв теплый след его уже не оставят. Он наскоро осмотрел огневой припас: запасной магазин был пуст, но еще оставалось два патрона. Маловато, чтобы вырубить «охотников». В тумане позади него все чаще шуршали осыпающиеся камни. Час-другой – туман рассеется, и одинокий альпинист превратится в мишень.

Хмурый рассвет догнал его на пути к перевалу. Под ногой звякнул позвонок, рядом белел выскобленный резцами козий череп. Глеб поискал глазами звериное логово, в отвесном склоне на высоте человеческого роста темнела широкая нора. Глеб подпрыгнул, с трудом подтянулся и волоча раненую руку, прополз в глубину пещеры. Навстречу пахнуло густым запахом логова. Из темноты неслось натужное гудение и сердитый вой. В сумерках пещеры Глеб разглядел ирбиса – снежного барса. Огромная кошка сжалась в комок и угрожающе шипела.

– Тихо, киса, тихо, – шепотом уговаривал зверя Глеб, и барс, сердито шипя и стуча хвостом, пропустил его в глубину пещеры.

Снаружи стукнул камень. Зверь почуял приближающихся людей, напружинился и стремглав выскочил из пещеры. В зубах болтался маленький слепой кутенок. В гнезде за большим камнем остался еще один.

Глеб занял дальний угол пещеры; если «охотники» сунутся, то замаранная одежда и «маска» сделают его невидимкой. Извиваясь всем телом, он заполз глубже в щель.

Вскоре барс вернулся и унес второго кутенка. Заскрипел щебень, должно быть, охотники заметили барса и решили проверить пещеру.

В туманном проеме показалась черная спортивная шапка, помаячила, как флаг, и исчезла. Разведчик, рослый немолодой чеченец, вскарабкался по пояс и ловким броском затиснулся в нору. Глеб нажал на спусковой крючок, раздался сухой щелчок, автомат дал осечку, быстрым змеиным движением чеченец выскользнул из проема.

– Он здесь! – крикнул по-чеченски разведчик.

– Ты его видел? – спросил молодой испуганный голос.

– Сейчас и ты увидишь! Эй, выходи, русский собака, будешь свои уши жрать.

– Заползай, чеченская гнида, угощу! – подначил Глеб, сжимая в руке десантный нож.

Щелчок, звонкий удар, шипение: снаружи в проем влетела граната и завертелась. Белым пламенем всплеснуло в мозгу, весь воздух, какой был в пещере, засосало в воронку взрыва. Своды пещеры напряглись и разом осели грудой осколков. Глеба накрыло с головой, но высокий скальный гребень разбил жаркую сухую волну.

Он нескоро пришел в себя. Вокруг была густая тьма, в уши давила упругая тишина, как в отключенном гермошлеме. Глеб щелкнул кнопкой фонарика. Жидкий луч уперся в завал. Мощный взрыв накрепко завалил выход из пещеры. Одному не разобрать рухнувший свод, оставалось позвать охотников: помочь с той стороны… Глеб безнадежно огляделся, пляшущий свет заметался по стенам. Внезапно блеклый «заяц» провалился в темноту. Взрыв гранаты разворотил заднюю стенку пещеры, обрушил скальную перемычку, и в торцевой стене вместо тупика открылся узкий лаз – тоннель, когда-то пробитый водой с ледников. Похоже, этот рукав тянулся на север, в сторону перевала. Экономя батарейки, Глеб полз в полном мраке. Через час-другой тоннель стал достаточно широк, чтобы идти сгорбившись и низко наклонив голову. Подземелье было выглажено древним водным потоком. Сколько шел – час, день, сутки – Глеб не знал, брел на ощупь, спотыкаясь на крупных окатышах. Внезапно под ногами звякнул металл. Глеб остановился и обвел взглядом округлую пещеру. По спине продрал мороз: вдоль стен в навал лежали треснувшие и рассыпавшиеся от старости глиняные кувшины и истлевшие кожаные мешки. В тусклом луче фонарика играли монеты. Запорошенные пылью груды золота походили на снежные сугробы, вдоль стен выстроились сундуки и ящики, обитые листовым золотом и серебром. В отдельной нише, вырубленной в скале, белела чаша из полированного камня. Приглядевшись, он различил человеческий череп, оправленный золотой полосой. Он шагнул ближе и взял чашу в правую ладонь. Батарейки садились, и он с трудом различал детали. Поверх золотой полосы, охватывающей срезанную верхушку черепа, были прочеканены буквы, похожие на пляшущих змей. Глеб осторожно поставил чашу обратно. Покидая сокровищницу, он рассеянно сыпанул в карман горсть монет пополам со щебнем.

Этот давний схрон должен был иметь какой-то выход, ведь сюда приходили люди, которые спрятали клад, и Глеб упрямо шагал в глубину подземелья. Впереди забрезжил слабый золотистый свет. Из-под каменной плиты пробивалась узкая полоска закатного солнца. Значит, он прошел горную толщу насквозь. Глеб ощупал плиту, прикрывающую вход. Она держалась на двух гранитных шарах – один на полу, другой сверху.

Глеб с силой надавил здоровым плечом на край плиты, каменная дверь дрогнула; снаружи она была лишь немного присыпана камнями. Ему удалось сдвинуть рычаг и протиснуться в открывшуюся щель.

Солнце садилось за дымные спины гор. Склоны курчавились робкой зеленью, похожей на золотистое овечье руно. Он оказался по ту сторону перевала, уже за границей свободной Ичкерии, и даже воздух здесь был иной – сладкий, мирный. Глеб оглянулся назад: широкая плоская плита, «вросшая» в склон пещеры, со стороны казалась диким камнем. Рядом с плитой выбросил первые листья куст шиповника. Уходя, Глеб пару раз оглянулся, и едва смог отыскать плиту и куст среди горного хаоса.

Все, что случилось с ним по ту сторону перевала, казалось сном: снежный барс, охотники за головами, пещера, полная пыли и тления, и лишь в кармане камуфляжа позвякивало пыльное золото.

Глава 6

Любовь

Ведь каждая песня о вечной войне

Лишь песня о вечной любви!

М. Струкова

Последний бросок через поросшие лесом ущелья занял сутки. Глеб заночевал в незапертой избенке – заброшенной охотничьей заимке. Не таясь, протопил печь и впервые забылся в глубоком, исцеляющем сне. К ночи второго дня он вышел на шоссе, где несколько лет назад трясся на уазике вместе с археологами. На первом же осетинском блокпосту он сдался военному патрулю. В тот же день после проверки личности и необходимых формальностей его переправили долечиваться в С*-ский краевой госпиталь.

Половину мая он провалялся на койке, болея больше душой, чем телом, с трудом привыкая к разговорам, смеху, к веселому мату и тошнотворному шуму из телевизора. Лишь когда говорили о той войне, он приподымался с койки и, белея от ненависти, пялился в экран. За истерикой правозащитников и лукавым умолчанием телеведущих, за амбициями упитанных политиков, за животной алчностью нефтяных королей пряталась безликая серая тень. Нефть, деньги, власть были безразличны серому призраку. Он охотился вовсе не на русских или чеченцев, не на генералов и президентов. Тысячи лет он вел жестокую и хитрую охоту во имя свое, и перед этим тайным охотником были бессильны кумулятивные гранаты и вакуумные бомбы.

До вечернего борта в Моздок у Глеба оставалось часов шесть. Он прокатился на колесе обозрения в городском парке, пострелял в тире, бесцельно побродил по городу: бесполезный и страшный, как волк, забежавший в городской парк.

Уже в сумерках Глеб поймал такси и направился на аэродром. На тихой улице мелькнула вывеска и указатель со стрелкой: «Краеведческий музей», и только тут он запоздало вспомнил о монетах. Они лежали в кармане камуфляжа, завернутые в квадратик туалетной бумаги. Музей был уже закрыт, и он пару раз стукнул в деревянную «форточку». Со скрипом сдвинулась крашеная фанерка, и в проеме мелькнула форменная пилотка и ясные девичьи глаза неожиданно яркого, василькового цвета.

– Музей закрыт, что вы хотели? – спросила синеглазка.

– Возьми, сестренка. В горах нашел. Старинные… – стесняясь простецкой упаковки, Глеб положил монеты на край форточки.

Шутливо козырнув, Глеб побежал к воротам, где ждал таксист.

– Постойте! Куда вы? Хоть адрес оставьте! – крикнула девушка.

– Полевая почта 20111, старшине спецназа Глебу Соколову, а тебя-то как звать, сестренка?

– Наташа, – прозвенел голос.

Глеб махнул рукой на прощанье и почти сразу забыл о ней, а первого июня получил письмо. В конце письма стояла робкая приписка: «Если захотите ответить: Тополевая, дом 16, Наташе Пушковой».

Он тупо смотрел на бумагу и все не мог понять, как этот сложенный вчетверо листок сделал его таким счастливым, словно между строк было выведено тайное признание. Он ответил внезапной жаркой исповедью – писал всю ночь, не подбирая слов, раскрываясь до конца в коротких рубленых фразах. Это девичье нежное письмо разбередило давнюю, уснувшую боль. Он был по-своему разборчив в женщинах, не западал на хорошеньких, не искал доступных, должно быть, верил в свой собственный неоспоримый знак Судьбы и терпеливо ждал его.

Она откликнулась осторожным, женственным, все понимающим письмом, и с каждой новой весточкой они ближе узнавали самих себя, как никогда не узнали бы поодиночке. Но влюбленный солдат – плохой солдат. Едва вспомнив Наташу, он словно слабел изнутри. «И что ты забыл в этих горах? – ныл предательский голос. – Вот уж двадцать восемь, а все один; гоняешь по горам, словно прячешься в эту войну от самого себя… Жениться тебе надо, вот если вернешься…»

В первый же отпуск он рванул в С*. Пятиэтажная окраина дремала, медленно остывая от дневного жара. Заветная дверь оказалась заперта. Глеб сел на ступенях подъезда и задремал. Легчайший шорох девичьих шагов… Глеб поднял голову и зажмурился. Он тогда и не разглядел ее за «форточкой» и когда увидел – легкую, летнюю, почти босую, просвеченную насквозь вечерним солнцем, грудь захолонуло от счастья и от внезапного страха потерять ее.

– Привет, сестренка, – он неловко поднялся, взял ее за руку и сейчас же отпустил.

Они вновь оказались чужими. Их души, просиявшие так ярко и опрометчиво, вновь облеклись плотными душными телами и забыли заветный пароль.

– Может быть, чаю? – тихо и быстро спросила Наташа.

– У меня вертушка через час, – пожал плечами Глеб, закидывая за плечи рюкзак, хотя у него было еще несколько дней отпуска.

– Пойдем, – не поднимая глаз, позвала Наташа.

Они вдвоем поднялись по узкой лестнице, задевая друг друга влажными руками и сталкиваясь бедрами. Скрипнула дверь, они окунулись в спасительный сумрак вечерней комнаты, и все случилось так, как он хотел и мечтал в свои одинокие «волчьи» ночи. Она была девственна и по-детски чиста, словно еще не вышла из отроческого возраста, но ее жаркое «да», Глеб ощутил всей кожей и даже мозгом костей, словно вспыхнул и загудел костер, в который подбросили поленьев.

Ночью он не спал; лежал, глядя во тьму, охраняя ее сон от далеких паровозных гудков, от слабого движения ветра, осторожно вдыхая запах ее волос. Этот тонкий, неуловимый аромат рождал сладкую боль, точно расцветал в груди розовый куст с острыми шипами и с каплями росы на листьях.

Он видел такой куст ранней весной в ущелье Чинват. Эта дикая роза едва расцвела, а утром выпал снег, и она стояла в снегу с заледенелыми, ломкими лепестками, точно покрытая сверху тонким стеклом. Зря он вспомнил Чинват. Наутро был бой, и те снежные розы обуглил фугас.

Она проснулась, должно быть, от стука его сердца, подняла голову с распущенными русыми косами.

– Теперь ты – это я, да будет так вовеки! – прошептал Глеб, сочетая ее с собою этим древним наговором.

– Как все странно, – улыбнулась Наташа, – Представь, если бы не эти монеты, мы бы не встретились! Где ты нашел их, Глеб?

– У перевала Хозар.

– Хазарский клад! – прошептала Наташа.

– Ты знаешь о кладе? Откуда?

– От доцента Колодяжного, он помогал мне с темой для курсовой. Помнишь, я писала тебе, что учусь на заочном.

– Он молодой, этот твой Колодяжный? – лениво осведомился Глеб и замер, ожидая ответа.

– Старик уже, – не поняла его опасений Наташа. – Сын гвардейского полка, но до сих пор называет себя смершевцем и повсюду ищет врагов.

– И находит?

– Находит, – со вздохом призналась Наташа. – У нас в музее – настоящая война. Колодяжному уже лет двадцать защититься не дают. Может быть, теперь, когда появилась ниточка к хазарскому кладу? Глеб, расскажи!

– Нечего рассказывать, клад как клад. Золото под ногами звенит… Вот и все… Нет, не все… Я видел там чашу из черепа!

– Ты видел чашу из черепа? – Наташа вскочила.

Тонкая сорочка скатилась с ее плеч.

– Ты, только ты! И больше ни слова о черепах и о хазарском золоте!

Глеб властно прижал ее к себе, и девушка умолкла, забыв обо всех сокровищах на свете.

* * *

Короткие счастливые дни солнцеворота закончились. Они так и не сходили в музей, к Колодяжному, отложив это на иные, уже близкие времена. Их счастье было таким полным и безмятежным, что любой человек, слово или событие просто не уместились бы в кругу их сомкнутых рук.

В день отъезда Глеба они подали заявление в ЗАГС. Им назначили месяц положенного ожидания. Через месяц кончался срок его контракта, и хотя он уже заранее подписал новый, но надеялся дать делу обратный ход.

Несколько оборотов Земли, и для него навсегда стихнет эхо автоматных очередей, и его опасная, полузвериная жизнь, вылазки, ночные костры, походная жратва и гадание «чет-нечет» отойдут в прошлое, а проклятые вопросы останутся. Зачем он кружил по горам, дожимая банду Гуниба, Хаттаба, Умара? Почему всякий раз в минуту блаженной и ослепительной мести кто-то всевидящий и жестокий объявлял очередное перемирие, давая боевикам зализать раны и уползти в безопасные укрытия.

А если в горах Чечни и вправду лежит тайна вражды? Тогда истинные причины этой войны, как и Афганской кампании, и действительные пружины военных походов и кампаний – вовсе не в политических амбициях сверхдержав, не в нефтяных трубах и сферах влияния? Армии, президенты, политики – лишь фигурки на шахматной доске в руках молчаливых Теней, ведающих начало и конец, Альфу и Омегу и молчаливо вершащих неведомый суд над Россией.

Хазарское золото будет найдено лишь тогда, когда ему будет позволено найтись! Но прежде эти горы будут щедро политы кровью.

Свиток четвертый

Пребрана

Так порой на Руси случается.

Волки – витязи. Песни – вороны…

М. Струкова

Железным топором мостит Руян зыбкую ильменскую землю, ладит мосты и переправы, кует грудний путь к дальним погостам. Бывало, всю зиму проводят Ольгины посадники, переезжая с погоста на погост, собирая оброки, а по весне – в поход.

Больше года не видел посадник родной Ладоги, и едва на высоком холме над Волховом показалась сторожевая вежа, приказал Гюрята на радостях трубить в роги. Замелькали огни на стенах. Проснулась домашняя челядь, и цепные псы ответили радостным лаем. Через ров перекинули бревенчатый мост. Гридни взбежали по лестницам на стены, построились цепью и били в щиты.

* * *

Вернулся посадник в родные стены, а словно и не вернулся вовсе: заплутало где-то его веселое вольное сердце. Бродит он по терему в мягких хазарских сапогах-ичигах, в плаще с рысьим подбоем, сам похож на седого, матерого зверя. Смотрит в окна: все ли ладно? В слюдяных оконцах синеют леса, на дальнем холме, вокруг Велесова капища вяжут хитрые петли волчьи стаи. Стены посада устроены со сторожевыми засеками, в ограде теснятся терема на подклетях, от одного до другого переброшены крытые галдареи, на крышах – островерхие шеломы и маковки, одна выше другой. Снаружи бревенчатые стены густо побелены, и слух идет, что Гюрятины хоромы не хуже чем у воеводы Добрыни. Вот только больше не хозяин он в своих палатах – хочешь не хочешь, а надо укреплять новый закон.

В горнице приказал Гюрята снять со стен боевые щиты и кованые тарели болгарской работы, а рога и шкуры, добытые на охотах, забросить в холодную клеть. Вместо прежних украс велел выставить византийские подсвечники и укрепить иконы. Дубовые лавки вдоль стен застелить соболями и верблюжьим сукном. На печи муравленые, изукрашенные цветами и птицами бросить хазарские ковры.

Только вот беда! Привез посадник в тюках с товарами шустрых рыжих жуков, усатых, что багдадский визирь. От этих тварей одно спасение – либо мороз, либо огонь.

Ранним утром тихо в тереме, и вдруг – девичий смех, шаловливый, атласный, словно не снега за окнами, а яблоневый май. Слушает посадник этот смех, и невольно замирает сердце. А во дворе Пребрана мечет снегом в Радима-Кречета. Золотистая коса искрится, точно жемчугом перевитая. Шубка от игры распахнулась, скачет на девичьей шее ожерелье из солнечного камня. Припал Гюрята к слюдяному глазку и, как лис за куропаткой, следит за девушкой. Высока и стройна Пребрана, как боровая сосенка, в стане тонка и увертлива. Все разглядел Гюрята и, словно пес под крыльцом, заскулило, заныло ретивое.

Уже лет десять как Гюрята вдов, уже давно опостылели ему наложницы, захваченные в давних походах румейки и хазарянки, и без сожаления отослал он их от себя подальше, ключницами в дальние терема. Но глядя на младую кровь, надумал посадник снова жениться.

Завтра же отправит он Радима с Олисеем в полюдье, на дальние погосты, а сам зажирует в тереме с молодухой. От этой мысли повеселел Гюрята и, не медля ни минуты, кликнул мамку Бабурачу, старую болгарыню, что служила еще его отцу.

Дородная Бабурача вплыла в горницу покачиваясь, как смоленая ладья под парусами. Для начала одарил он мамку подарком – хазарским платком с жемчужными низками, а потом спросил о Пребране: готова ли девка замуж? Бабурача в три ока следила за женской чадью, как воевода в юбке, и все бабьи тайны узнавала первой.

Смекнула Бабурача, к чему идет дело. Вынула из-за пояса веретено, из кармана – заячью кудельку и, наколов острием палец, окровавила хлопок пуха и подмигнула.

– Князь Ингвар княгиню из леса привел, и ты туда же? – напомнила болгарыня.

И верно: нашел князь Ингвар свою жену в псковских лесах, на речной переправе, на нее же тайно указали волхвы. Пребрана тоже была родом с лесного севера, а с какого рода-племени, никто не ведал.

Минуло шестнадцать лет с той поры, когда ушел Гюрята с Игорем в Угорскую землю, и без него случилось великое диво: Волхов повернул свои воды вспять. С севера в Ильмерь поплыли седые льдины, как стадо тюленей. В те дни и прибило к берегу несмоленую белую ладью-однодеревку. Днище было выстлано рысьими шкурами, и балакалось на шкурах малое дитя-пеленашка. Лежали в ладье бусы из солнечного камня, женские подвески и маленькая стальная секира, словно под женскую руку излажена. Осмотрел старец Чурило находку и увидел в том добрый знак.

Вскоре после этого вернулся Ингвар в Новгород и, увидев двойной топорок, обрадовался, точно узнал. Старец нарек дитя Пребраной, а топорок велел возложить в кумирне перед Макошью. Уезжая, поручил князь девку-пеленашку Гюряте, чтобы по достижении семи лет отослать в Киев. Но погиб князь Ингвар много раньше назначенного срока.

– Позову ее к тебе, будто за делом, – шепнула Бабурача. – А уж ты не зевай, новоженец! – И мамка захохотала, сверкая крепкими зубами.

Поджидая Пребрану, Гюрята вынул из сундука подарки: стеклянные византийские браслеты и серебряное литое зеркальце на тонкой ручке и не утерпел, заглянул в полированную лопатку. Прежде-то он в лезвие меча гляделся, а теперь и до бабьих утех дошло, и то нынче не диво. В Царьграде, так даже мужики кудри перед зерцалом завивают! Вот только посаднику боле похвастать нечем, поредела дремучая чаща, и вытоптало время широкую плешину промеж ушей. Нос от частых пиров распух, рука без меча ослабла и торец огруз, как у Бабурачи.

Скрипнула дверь, в горницу неслышно скользнула Пребрана и встала перед посадником, потупив глаза. Густые злато-шелковые волосы распущены по девичьему обычаю. На лбу – перевязь из пестрого лыка. По бокам точеного лица тревожно позвякивают кольца-привески. Щеки алеют как маков цвет, дрожат стрельчатые ресницы, и видно, как в тонких жемчужных жилках бьется неприступный норов.

Тяжело засопел посадник: раззадорила его девичья краса. Руки клешнями расставил, словно хочет поймать куницу, но едва сделал шаг, перебежала Пребрана за резной столб, сверкает глазами, не дается охотнику. Наконец, запыхавшись, поймал посадник девушку, усадил на лавку и надел на запястье синий браслет византийского стекла.

– Полюби, приголубь меня, лада моя! Боярыней сделаю, в Киев поедешь, при Княгине будешь…

Молчит Пребрана, смотрит на Гюряту прямо и дерзко, ноздри тонкие раздувает. Скользнул браслет с девичьей руки и раскололся на синие брызги.

– Что, не люб подарок? – недобро оскалившись, спросил Гюрята.

Взял златые пряди и, как вожжи, намотал на руку. За девку без рода и племени и вступиться-то некому, а тут сам посадник ее сватает, а она брыкается: «Мол, не тебе, сивый мерин, златогривую кобылку объезжать и в стойло ставить, найдутся помоложе загонщики!»

В былое время в тот же вечер старец окрутил бы его с Пребраною, а теперь по новому закону надобно девку крестить.

– Вот, что, Пребранушка, креститься тебе надобно, – Гюрята глазами показал на распятие в углу горницы.

Пребрана только плечиком повела: мол, не знаю, о чем ты толкуешь. Крепче сжал Гюрята золотую кудель и до крови поцеловал Пребрану в сомкнутые зубы. Вырвалась девка и убежала вихрем.

Сейчас же послал Гюрята гридней охранять двери девичьей и велел починать привозные товары, вынимать из подвалов летние припасы и выкатывать наверх бочки с медом и брагой. Приказал телят колоть и жарить во дворе на высоких вертелах: животу подавай все, кроме острого ножа.

В гриднице накрыли стол и наметали блюд. Из погребов подняли двенадцать бочек сыченого меда, опечатанных Игоревой печатью.

Сузив плечи, и раз и другой прошел Гюрята мимо горенки, где уныло пели греки. Наконец решился и дверь отворил. В горнице душно, угарно от множества свечей. Отец Филофей, одетый в суровую власяницу, стоит на коленях перед большим, в человечий рост крестом.

Едва объяснил Гюрята свою затею, сморщился Филофей, точно кус попался не по зубам, и что-то сказал переводчику. Усмехается переводчик червлеными устами, глазами играет:

– Дух влечет горе, а тело тянет долу. Женщина есть сосуд лукавый, полный скверны и нечистот, и пути ее ведут в жилище смерти.

В который раз удивился Гюрята, вроде бы и рта не раскрыл старец, а переводчик уже все понял и навострил жало для мудреного наставления. Догадался посадник, что время пришло, и передал переводчику тугой юфтевый кошель. Взвесил грек на руке подношение и усмехаясь сказал:

– Но также сказано мудрыми, что по немощи нашей женитьба есть дело благое, да будут двое – одно! Готовь, боярин, крещение и свадьбу.

Свиток пятый

Кровавое вино

От крови человечьей подтаяла река,

Кипит лихая сеча у княжья городка.

Д. Кедрин

В посадской гриднице шумно и жарко, залиты столы медом и пивом. Уже печеный бык до костей обглодан, и вновь наполняют дружинники круговые заздравные чары. Игрецы на гуслях звенят. Под столом псы громко гложут кости. Уже сыты и пьяны дружинники, и от заздравных чар каменеет язык, а все наливает виночерпий.

Олисей только края губ мочит в вине. Мяса сторонится. Сидит, потупив очи, и ус едва пробившийся щиплет. Слух прошел по посаду, что хотят приезжие греки крестить челядь и дружину. «Кто уважает меня, тот да крестится!» – сказал Гюрята, и слова его обернулись раздором в дружине. Молчал на вече Олисей. Он уже давно тайный христианин, от матери знает греческую грамоту и в молитвах навыкнуть успел. Дики ему варварские законы, чужды деревянные боги. Странны шумные пляски и бесстыдства в Купальскую ночь, и давно манит его златоглавый Царьград. Вот только Радима жалеет он оставить: выросли вместе и, едва возмужали, побратались шейными гривнами и, вверяя друг другу души, поклялись быть рядом до смертного часа.

– Моя жизнь – твоя жизнь. Моя кровь – твоя кровь, – шепчет Олисей.

Захмелевший Радим кормит сокола из рук сырым мясом. За стрельчатыми окнами воет ветер, ломит в стены, трещит слюдяная чешуя и громыхает среди черного неба зимняя гроза с синими молниями – Перуновыми стрелами.

– Не по сердцу мне новые порядки! – запальчиво твердит Радим. – В лепшую дружину к Игоревичам подамся…

И чем громче воет ветер, тем хмельнее мысли Радима и тем неотвязнее думает он о Пребране. Мечом отцовским добудет он свадебный выкуп и вернется в Ладогу за невестой. Каждую весну на теремной площади в Киеве глашатаи созывали свободную молодежь. Все лето ходило за княжичем Святославом буйное молодое поволье. Самых отчаянных храбрецов по осени брали в дружину.

Под шум расходящейся бури в палатах Гюряты готовили крещение. Из-под стены принесли осадный котел и до краев наполнили ледяной водой. В красном углу устроили престол и поставили диакона читать псалмы.

Посреди хлопот донесли Гюряте, что вода в Волхове поднялась до крепостных стен. Ладьи с товарами сорвало с пристани и унесло в Ильмерь, ветром смело соломенные крыши, бревенчатые баньки на берегу по бревнышку разметало. А тут еще невеста бунтует. Попробовали девку к свадьбе обрядить, надели шелковую рубаху – легкую, как летнее облако. Застегнули на рукавах чеканные поручи, плащ камчатый на плечи набросили. Ноги обули в мягкие заячьи коты, но едва повесили на шею золотую гривну – подарок жениха, сорвала Пребрана дорогое украшение и бросила на пол. Попробовала Бабурача за руку тащить упрямицу, но девка так мамку толкнула, что та из светелки жабой выкинулась. Побоялся посадник звать в помощь дружинников, не было еще такого, чтобы свободную ладожанку к венцу неволили. Велел он выкатить дружине еще десять бочек меда и приказал кликнуть хазар и черкесов. Пока в гриднице пир шел, и дружинники заздравные чаши починали, хазары трапезничали в отдельном прирубе.

На всякий случай Гюрята попросил монахов петь погромче, и вовремя: в руках у хазар билась и кричала Пребрана так, что рот пришлось зажать беличьей рукавицей, а саму с головой завернуть в меховую доху. Приволокли Пребрану в молельную, а у нее уж и голова поникла, и вся обмякла под душной шубой. Посадник шепнул переводчику, что погодить бы надо, пока не обвыкнется девка, но грозно покачал головой Филофей.

– Крестить! – приказал переводчик и велел хазарам раздеть Пребрану, но едва попробовали стянуть с нее шитую павами рубаху, как очнулась невеста. Расцарапала глаза черкесу, престол опрокинула и, едва прикрывшись, забилась в угол. В потемках блеснула в ее руках серебряная молния: фибула с заточенным острием. На фибуле – бегущая лань, такие гривны со смертным заговором кованы, чтобы в черный час душу, как лань, на волю выпустить: и длина у иглы такова, чтобы достать до сердца – до своего или до вражьего.

Но уже меднолицый хазарин набросил на касатку ловчую сеть, и вывернул руку с зажатой гривной. Вчетвером стражники завалили ее на пол.

– Полегче, не замай! – прикрикнул Гюрята.

– Не бойся, хозяин, выживет… У нас халиф пришел, всех согнали и как баранов – на землю, – белозубо улыбаясь, говорил черкес. – Скажи: «Ашгаду ляилля ильяга илаясин!» Признаешь ли ты единого бога и Магомета, пророка его? Нет? Хррр… И резали…

Ловко стащили хазары с ног Пребраны заячьи коты и взялись за рубаху, точно привыкли ощипывать белых лебедок.

– Радим! – вскрикнула Пребрана.

Рассыпались-раскатились по горнице солнечные бусы, запрыгали как градины, захрустели под хазарскими сапогами. Дрогнули от ударов стены гридницы, затрещала дверь, и едва не раскатился сруб от ударов могучих кулаков, но не дрогнул старец Филофей, все так же, повернувшись в угол, шептал молитвы. И понял тут посадник, что глух моравский брат, как новгородский пень.

Треснула припертая лесиной дверь, и ворвались в горницу дружинники с изготовленными к бою мечами. В свечном угаре разглядели поверженную наземь девицу, хазар и перепуганных черноризцев, и вскипела хмельная кровь. Бурей налетели дружинники на хазарскую стражу. И те и другие без брони и щитов. Звякнула сталь о сталь. Брызнула кровь. Гюрята зычным криком велел прекратить свалку, но в бранных воплях потонул приказ. Споро чешут дружинники клинки о клинки, кто-то запрокинул хазарину голову и резанул по глотке, кто-то из русичей упал навзничь, пораженный в живот кривой хазарской саблей. Видит Пребрана, как против двух хазар двумя мечами бьется Радим. Одного с плеча зарубил, второго распорол от полы до полы и скрестил мечи с третьим. Опрокинутые свечи выбросили черный чад, затрещали половицы, вспыхнули и зачадили столетние сосновые бревна.

– Беги, Пребрана! – успел крикнуть Радим сквозь дым кровавый.

Не помня себя, добежала Пребрана до берега Волхова, прыгнула в лодку, и шалая вода понесла ее к Велесову Капищу. В этот поздний час требище вокруг холма кипело народом. Великое множество посадских и заезжих купцов стеклось из Новгорода просить защиты у кумиров. Многие принесли с собою палки. Горячи и скоры на расправу новгородцы, могут и побить оплошавшего кумира, ибо боги у них не снаружи, а внутри, вроде домочадцев в клети живущих. Не боялись их, но любили и благодарили щедро, но уж если заснул Бог, так можно соню и палкой разбудить. И не знали русичи страха божьего и жили не по внешнему закону, а по закону совести – тому, что внутри.

Под горой умылась Пребрана водой из живого родника, оправила разорванную рубаху, укуталась в плащ, и ворота с резным смеющимся солнцем сами распахнулись перед ней.

Стоя на крутом обрыве над Волховом, старец заклинал Стрибога:

– Где вы рыщите, буйные ветры, Стрибожьи внуки? Все летите, шумите во едино местище, во един круг! Вы сойдитесь, сбегитесь на наше требище, на свято капище!

Увидев Пребрану, Чурило подозвал ее ближе, и толпа расступилась перед нею, как коврига под ножом.

Подхватил Стрибог ее золотые пряди, точно обрадовался игрушке, обкрутил плащом стройное тело, и примолкла толпа в единой мысли.

– Боги требуют жертвы! – прокричал сквозь вой ветра купец, чьи товары унесло в Ильмерь.

– Закланем девицу! – завопили корабельщики, не впервой морской братии опускать в воды живую жертву.

И сразу стихло море людское, и в наступившей тишине стало слышно, как взревел Волхов, выворачивая из-под берега камни.

С высоты оглядела Пребрана бурную реку. За Велесовой рощей догорали стены Ладоги, и бились в дыму и пламени ратники. Соленые слезы высушил ветер. Страх ушел, и стало ей спокойно и ясно, словно уходила она в материнскую страну, где бывала только во сне, но Чурило закрыл ее от толпы.

– Она с Девьей горы, из княжьего рода! – грозно напомнил он.

– Желанна богам княжья кровь! – кричали посадские, все ближе подступая к Пребране.

– Ее одну слышат Боги! Закланете – останетесь немы! – прокричал Чурило, прикрывая Пребрану от безумных лиц и горящих глаз. – Где вы есть, серые волки? – позвал он. – Все бегите, катитесь во единое место, во един круг!

Из-под корней вещих дерев, из прибрежных нор сползлись к старцу волки и ощерив пасти стали кругом Пребраны.

– Жертвы хотите? – вновь спросил старец.

– Хотим! Хотим! – зашумело людское море.

– Вон катят по полю сани с лихими гостями, ужо нагостились! – Старец указал посохом на возок с крестом.

Споро собрали черноризцы свои пожитки и поспешили покинуть горящий посад.

– Там желанная жертва!

В ту же минуту погасло в капище неугасимое пламя, и воцарилась тьма.

Споро толпа окружила возок черноризцев, вмиг распрягли лошадей, разломали оглобли и старика Филофея влачили за рясу к мрачно ревущему жерлу речному. Те, кто моложе из греков, успели сбежать и укрыться в дальних оврагах, в пещерах и плавнях под брегом высоким, плача о старце и зло поминая коварных «варягов».

Только к рассвету закончилось кровавое вино на пиру у посадника. Тяжело оказалось похмелье. К утру остались от посадничих палат горючие головешки и горький дым. Тот там, тот тут слышался стон. Раненые лежали на теплом пепелище, и некуда было перенести их.

У Олисея через все лицо, прежде безупречно белое как камень алавастр, протянулся кровавый рубец от хазарской сабли. Рядом на снегу бьется в горячке Радим-Кречет, раненный в живот. Гюряту за ночь точно инеем запорошило, побелел весь, ходит между обломков и по именам окликает павших друзей, в отчаянии восклицая:

– Чужие целы, а свои мужи славные побиты! Увы! Чем оправдаюсь я?!

В последней надежде пришел посадник к Чуриле, но не открылись ворота. Гневно взирало на отступника резное солнце: ступай, Гюрята Лютич, не нашел честной жизни, честной смерти ищи!

До вечера бродил Гюрята по пожарищу, а когда над пеплом с последними талыми струйками дыма взошла луна, ушел посадник на берег Волхова, воткнул в черный от пожара снег варяжский остроклювый меч острием вверх и навалился на него всей грудью.

Хмурое утро пришло, и разбрелись новгородцы спасать уцелевшие дома и лабазы, и горько заплакал Чурило, поминая давние годы:

– Прежде всякое слово наше слышали Боги. Ветры послушны нам были и облака расходились, если играл на свирели пастух. Ныне сердиты и голодны Боги, наших привычных даров не приемлют, и лишь жертвенной кровью смог умирить я Стрибога…

Вдвоем старец и Пребрана взошли на холм, и старец проводил ее к капищу, куда не было ходу простому люду.

– Возьми, Княжья дочь, – Чурило протянул Пребране маленькую стальную секиру.

Девушка с удивлением посмотрела на топорик. Его двойное лезвие расходилось в стороны, как крылья сокола, а на рукояти темнело княжье тавро.

– Почему ты называешь Княжьим мой род? – спросила она.

– Давно это было. Семнадцать весен и зим минуло с той поры…

Чурило взял в руки гусли и, мерно перебирая струны, заговорил:

– Однажды сказал Игорь волхвам: «Хочу идти далеко на север!»

И ответили старцы:

– Проникнуть туда невозможно. Болота и чащи густые стоят на пути. Там, у самого края студеного моря лежит лесная страна. Много там злата в ручьях и камней самоцветных. Правит тем краем прекрасная ликом царица, служат ей юные девы и жены, метко стреляют из луков и бьются мечами. Мы называем их Солнцевы сестры, а престол их зовется Девьей горой. Также известно: их Боги древнее, чем наши.

Но возгорелся жаждою Игорь-воитель. Пришел, видит – красива лесная страна, и обильна рыбой и медом, златом, мехами и солнечным камнем. Женщины были прекрасны, как летние зори, и пожалел Игорь их стрелами сечь и ранить мечами. Вышла навстречу царица Девьей горы, и сказала: «Силой у нас еще никто не бывал. Если же ты победишь нас, мудрые скажут: „Вот так воитель! Женщин он победил!“, а если мы одолеем, скажут: „Женщины взяли его!“

В крепкой досаде Игорь забросил стальную секиру, метил в березу сухую, но промахнулся. В камень вошла боевая секира и утонула в нем с рукоятью. Засмеялась царица и позвала Игоря-князя на ложе, ибо ей было виденье о камне, схватившем топор.

День пролетел, минула ночь, князь проголодался изрядно и повелел хлеба и мяса и кубки с вином в почивальню доставить.

Юные девы явились на зов и принесли золотые динары и слитки. Злато звенело на блюдах и в кубках бряцало.

– Царица, разве золото сытно, а золотые монеты приятны на вкус? – Игорь гневно спросил.

И ответ получил от царицы:

– Если тебе нужен хлеб или жирное мясо, то возвратися туда, откуда ты прибыл. Ты же за золотом к нам приходил?

Так поучился Игорь мудрости женской и, прогостивши все лето, отбыл обратно, а у царицы весною дочь родилась.

Время тревожное было: с юга грозило немирное племя, с запада дымы пожарищ застили небо. Чуя беду, снарядила царица ладью, рядом с младенцем на дно положила секиру и волшебством повернула воды реки.

– Ты из дивного рода Дев-Берегинь, и этот топорик по праву принадлежит тебе. Плыви, дитя, на север, к Солнцевым сестрам. А спросят, зачем пришла, скажешь: «За Огнем Неугасимым!»

Старец нарядил Пребрану в волчью доху, нахлобучил высокую шапку и обвязал поясом с пестрыми узелками, чтобы всякий ведающий прочел его послание. Вдвоем они спустили на воду большую смоленую лодку, и Чурило высоко поднял руки, благословляя деву в далекий путь.

Глава 7

Лабиринт

Прежде книги Торы, источник мудрости и закона, представлялись людям в виде лабиринта со множеством входов и выходов. Но пришел мудрец и дал клубок ниток, при помощи которого люди стали свободно ходить по лабиринту Торы.

Хазарские хроники

Остров Крит, наши дни

Молодой мужчина, черноволосый и смуглый, чуть полноватый, но бодрый и даже игривый от нерастраченных сил, вприпрыжку поднимался по мраморной лестнице на открытую террасу Под мышкой он держал свежий, еще пахнущий типографской краской каталог. Эта коллекция древних предметов принадлежала небольшому провинциальному музею, где он работал.

Международная культурно-просветительская организация «Хозаран» внезапно проявила интерес к фондам музея. Корпорация спонсировала выпуск каталога и пригласила руководство музея к сотрудничеству.

Встреча с представителем корпорации была назначена у моря, на загородной вилле, специально снятой для этой встречи. Абсолютная конфиденциальность встречи предусматривала запрет на Интернет и телефонные переговоры, поэтому на Крит старший научный сотрудник С*-кого краеведческого музея Лобус был вызван письмом, переданным по дипломатической почте через посольство одной из ближневосточных стран.

Как молодой перспективный ученый, к тому же пользующийся особым доверием руководства, Лобус мог прибыть на Крит вполне официально, но был вынужден выполнить условия договора. Смешавшись с толпой туристов, он два дня с отвращением жарился на белом песке в окрестностях Гераклиона и бродил по уцелевшим залам минойского дворца-лабиринта вслед за толпой экскурсантов, не предполагая, что каждый шаг по музейным залам приближает его к загадочной цели всего его путешествия на Крит.

Лобус немного знал английский, и тема экскурсии внезапно показалась ему интересной. Он остановился и наклонил голову, прислушиваясь к монотонному голосу гида.

– Само название лабиринт происходит от слова греческого лабрис – двусторонний топор, – вещал гид. – Его использовали в жреческих культах времен матриархата. – Гид указал на витрину с топориками.

Рубящая часть лабрисов была изготовлена из зеленоватого, прозрачного оникса, и они казались сувенирными поделками. На фреске, рядом с витриной, была изображена красивая женщина в тунике с двусторонним топориком в руках.

Лобус в явном замешательстве зашарил по карманам в поисках платка.

Он совсем недавно видел такой топорик. Но где? В Москве, в Пушкинском музее, среди сокровищ древней Трои? Да, там тоже выставлялись лабрисы из оникса и яшмы. Нет, скорее в Киевском музее истории Украины, в зале Трипольской культуры. Но те топоры были сделаны из камня и мало походили на изящные минойские игрушки.

Лобус совсем растерялся. У себя, в родном С*? Но в музее, который он представлял, среди экспонатов не было лабрисов. Он больше не слушал гида, перелистывая воспоминания, как страницы каталога, но ничего не мог вспомнить.

Представитель заказчика господин Сафарди ожидал его на террасе на берегу моря. Сафарди был приблизительно одних лет с Лобусом, в тот день они оба надели темные солнцезащитные очки и одинаковые белые костюмы. Однако рано располневший Лобус явно проигрывал сухощавому, тренированному Сафарди.

– Лобус… – представился гость, не решаясь протянуть руку. Он впервые так близко встретился с иностранцем и даже испытал некоторое стеснение перед лоском Сафарди, поэтому вместо рукопожатия и предусмотренного обмена паролями он протянул раскрытый каталог. Против ожиданий яркие картинки не заинтересовали заказчика. Он равнодушно пролистнул коллекцию хазарских монет из раскопов Саркела, почерневших, обглоданных временем клинков и золотых поясов, которые носили хазарские наемники.

– Что это? Какая прелесть! – вдруг изумился Сафарди.

Лобус заглянул через плечо заказчика. Восторг Сафарди вызвал примитивный новодел: глиняная статуя женщины в натуральную величину.

– А, это… Занятная вещь, но пустая…

– Как вы сказали? Пустая? Что это значит? – мохнатые брови Сафарди изогнулись знаками вопроса.

– Так, чепуха, безделица… – Лобус попытался точнее перевести смысл сказанного. – Мы зовем эту статую Бабой ягой.

– Но у нее в руках лабрис! – не унимался Сафарди. И не просто лабрис, а топорик-сокол!

Лобус с интересом заглянул в альбом.

В левой руке глиняная амазонка и впрямь сжимала маленький двусторонний топорик. Так вот где он видел это древнее орудие!

– Действительно… Но почему это вас так удивило?

– Топорик-сокол упоминается в неком «хазарском» письме. Пройдемте со мной, господин Глобус.

– Лобус – скромно поправил заказчика Лобус. – Моя фамилия происходит от слова «лобо» – волк.

– Занятно! – зловеще осклабился Сафарди. – Пройдемте, господин Волк.

Озадаченный Лобус поплелся за ним. Двое охранников проводили их до роскошного кабинета, оформленного в стиле греческих дворцов. Заперев дверь на кодовый замок, заказчик раскрыл сейф и достал папку из прозрачного пластика. Внутри лежал кусок желтоватой бумаги с опаленными от времени краями. Лобус не знал древних языков, но по старинным печатям догадался, что перед ним некое «испанское письмо», о котором он знал лишь понаслышке.

– Письмо прислал тогдашнему Кордовскому визирю знатный рахдонит, державший фактории на всем протяжении Великого шелкового пути, – пояснил Сафарди. – Этот человек был приближен к царю Иосифу как тайный хранитель свитков. По чистой случайности это письмо пролежало нераспечатанным больше тысячи лет, но мы с вами хорошо знаем цену подобным «случайностям»! Немногие достойны видеть подлинник этого письма. Члены общины «Хозаран» оказали вам доверие.

Сафарди включил компьютер и вызвал на экране дисплея перевод. Боясь показаться чрезмерно любопытным, Лобус жадно вчитался в перевод. Эрудиция хазарского купца не оставляла сомнения в подлинности манускрипта.

– «…Мы искали на горе Сеир, и на горе Варсан, указанных старцами прежнего времени, и теперь лишь мы знаем, где искать …В горах вам укажут тайное место, называемое местными жителями Могила Барса, или Две Могилы, но духи гор надежно охраняют скрытое богатство…

Сила заклятия такова, что люди, посланные за сокровищем, не смогли его взять.

…Если ты, читающий эти строки, не слишком утомлен долгим рассказом, я, Иса Рамуди, прозванный Тоху-Боху, расскажу тебе больше.

В год Змеи Багдадский халиф Селим послал к Хазарским воротам визиря с указанием отыскать Могилу Барса. Но никто не смог: вся местность была занята снегом толщиной в половину фарсаха, так что снег доставал до самых звезд.

В год Серны случился небесный пожар и сильная засуха. Снег отступил к вершинам гор и пролился в долину полноводным потоком, принося живущим внизу оружие и золото.

Тогда багдадский халиф Мерван, прозванный Последним, снова послал отряд в то ущелье, по слухам полное сокровищ. Он прибыл в месяц дождей и нашел долину свободной от снега.

Тут и свершилось заклятие Секиры: стоят на горе – камень, прикрывающий вход к сокровищам, – виден в долине. Сойдут в долину – виден он на горе. Разделятся на отряды и вновь: тем, кто на горе, камень видится внизу, а тем, кто внизу – на горе. Так Барсова могила не найдена до сего дня…»

– Окончание письма, к сожалению, не читается, – добавил Сафарди.

Лобус безмолвно чертыхался, мучая потный сафьян каталога: зачем заказчикам понадобилась эта комедия с каталогом, если им и так все известно? Многоступенчатая пирамида тайны с утопающей в облаках вершиной придавила его всей своей тяжестью, и Лобус едва дышал. Сафарди прервал его мучения вполне деловым предложением.

– Итак, я уполномочен купить у вас «хазарскую» коллекцию.

– Коллекция – одна из главных достопримечательностей музея, – опешил от такого напора Лобус. – В настоящее время все предметы выставляются, и продать ее через Москву будет очень, очень затруднительно.

– Через Москву? Это исключено. В вас сейчас же вцепится ГРУ. Коллекцию надо изъять, не поднимая шума. Сами понимаете, что кража отпадает, а изготовление дубликатов – невозможно.

Лобус окончательно растерялся.

– Я предоставлю вам свою помощницу, – пришел ему на помощь Сафарди. – Да вот она! – он выглянул в распахнутое окно и помахал рукой:

– Виктория!

Из окна краснофигурного зала был виден бассейн. В его переливчатом хрустале, как золотая рыбка, резвилась загорелая наяда. Услышав свое имя, девушка вынырнула из бассейна, легко подтянулась и выпрыгнула из воды. Дразня смуглой наготой, накинула халатик и лениво поднялась по мраморной лестнице.

– Виктория – надежный агент, – заверил Сафарди. – Прекрасно стреляет из всех видов оружия, стажировалась на Кавказе.

– Она русская? – испуганно пробормотал Лобус.

– Да-да, – подтвердил его опасения Сафарди. – Девушка уже получила необходимые инструкции по безопасному изъятию коллекции. Экспонаты необходимо облучить лазерным интрофазогенератором «Эй-пи-эй». Обработка резко омолодит датировку древних вещей. Ваша задача сведется к проведению экспертизы; разумеется, все экспонаты будут признаны фальшивками. И вот еще: не забудьте присовокупить к коллекции вашу Бабуягу.

– Не понимаю, – искренне признался Лобус.

– Секира в руках вашей глиняной матроны – это ключ к сокровищу, – понизив голос, пояснил Сафарди.

На открытой террасе был накрыт маленький банкет на троих, в бокалах искрилось вино, под ледяными крышками стыли устрицы и тарелки с русской икрой.

Девушка подошла и села в кресло напротив Лобуса.

Ее плечи и колени искрились. Длинные золотисто-рыжие волосы слегка вились после купания и роняли алмазные капли. У нее было одно из тех лиц, которые запоминаются навсегда: маленькое, скуластое, немного кошачье, очень чувственное и жестокое. Лобуса даже передернуло, ему показалось, что глаза у нее абсолютно белые, и зрачок висит в бесцветном небе, как черное солнце. Но это был обман, оптическая иллюзия солнечного дня. Глаза у Виктории были светло-голубые, с бледной, как северное небо, радужкой.

Сафарди сделал незаметный знак официанту, тот снял фарфоровый колпак с блюда и Лобус уронил литую вилку. На блюде пучил глаза багровый лангуст, его седые, точно покрытые известью, усы шевелил морской ветер.

– Не надо пугаться вареного рака, – с улыбкой заметил Сафарди. – Он нем как рыба… Я бы хотел, чтобы наш уговор сохранялся в такой же глубокой тайне.

– Я слышала, что лангуст кричит, когда его живьем окунают в кипяток, – зловеще заметила Виктория.

– Надеюсь, что до этого не дойдет, – парировал Сафарди.

Официант ловко вскрыл панцирь лангуста миниатюрным ланцетом и положил на тарелку Лобуса розовый кус. Сафарди поднял бокал.

– Предлагаю выпить за победу Хазарии.

– О какой победе вы говорите? – уточнил Лобус.

– Я говорю об ответном ударе и окончательной победе.

– Ответный удар? Разве такое возможно через тысячу лет?

– Вполне, если учесть, что удар нанесен не мечом, а обыкновенным «паркером» с золотым пером.

Лобус только пожал плечами, мягко упрекая собеседника в мании величия.

– Я имею в виду договор, подписанный в Беловежской Пуще, – уточнил Сафарди.

– Постойте, постойте, Белой Вежей в русских летописях называли крепость Саркел!

– Имеющий разум да сочтет! – обрадовался Сафарди. – И мы еще отплатим за Хамлиж-Итиль, Керчь-Самкерц, за прекрасные города нашей благословенной Хазарии. Итак, за нашу Победу!

Глава 8

Первобытные страсти

Есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью?

М. Лермонтов

Удивительное это место: Афонькины палаты. Когда-то, еще в позапрошлом веке, купец Афанасий Канашкин промышлял контрабандой через русско-персидскую границу. Знался он со многими людьми: со староверами, с молоканами, с раскольниками и с персидскими дервишами, умеющими летать через горные пропасти. Говорят, что кто-то из этих вечных странников показал Афоньке пещеру в горах, как водится, полную сокровищ.

Споро пошло гулять по свету найденное богатство. Разбогател купец: был Афонька-Канашкин стал Афанасий Никитич. Вот тут-то дурь купеческая и поперла вширь. Выстроил Афанасий посреди города белокаменные палаты и открыл первый в этой местности краеведческий музей. Чтобы пополнить начальную экспозицию снарядил меценат кругосветное плавание и отплыл из Одессы в Константинополь, после до Индии дошел, а на обратном пути посетил Иерусалим.

И понавез Канашкин из дальних краев всяких восточных диковин, смешав по невежеству века и эпохи. И лишь с расцветом подлинной истматовской науки всю его коллекцию хорошенько разобрали и систематизировали, вот тут-то и обнаружились удивительные вещи. Оказалось, что нашел Афонька в горах древний клад времен хазарского каганата.

От его первоначальной коллекции нерушимо сохранились только десяток монет, греческие чаши, диски, русский меч и золотая княжеская гривна с отделкой «волчий зуб». То есть хазарский клад на добрую треть оказался греко-славянским. Тем не менее, принадлежность коллекции попеременно взялись оспаривать друг у друга наследники русов и хазарские претенденты. К тому времени украинское Триполье уже признали семитским очагом культуры, а Афонькин клад все еще оставался ничейной сахарной косточкой, и стояла эта кость в глазу научной общественности неприличным особняком, как ферт какой-то, право слово…

Суточное дежурство в Афонькиных палатах среди глиняных черепков, скребков, стрел и дротиков всегда считалось среди охранников самым спокойным. Все ценные экспонаты уже давно переправили в запасники столичных музеев, иконы вернули церкви, остальное распродали и раздарили, но музейные витрины, тем не менее, не пустовали, и табельный ПМ милиционерам, заступающим на дежурство, аккуратно выдавали.

Суточный наряд «Краюхи», так называли между собой Краеведческий музей бойцы вневедомственной охраны, состоял из двух милиционеров. В тот день в музейных палатах держали оборону сержант Пушкова и рядовой Галкин. По негласному распоряжению чересчур осторожного начальства женщин, а особенно молодых и хорошеньких не назначали на удаленные объекты с напарником мужеского пола, но для Пушка волей-неволей делали исключение.

Как обычно около десяти утра напротив музея остановился грязненький, местами проржавевший уазик, из его пропахшего табачным дымом нутра вывалились бойцы с сумками наперевес – однообразие службы скрашивал усиленный паек. Старший надавил на звонок, подмигивая напарнику.

– Санька-кабан опять спит, с девкой его на ночь оставили и ни хрена!

– Не… Пушок замуж собралась, а Саньке – облом…

Второй весело дернул дверь и едва устоял на ногах, повиснув на латунной, еще купеческой ручке: против всяких правил дверь была не заперта.

– Ну, совсем озверели, даже не заперлись! Заходите, люди добрые! – Старший щелкнул огромным медным засовом, точно прогнал по проволоке счеты.

Сменщики тяжело протопали по залам музея, на ходу заглянули в каптерку, на эти сутки превращенную в спаленку. Низкий столик был завален конспектами, узенький матрасик смят. На полу лежала упавшая книжица. Старший поднял и зачем-то обнюхал томик.

– Стихи… тьфу!

– Эй, Пушок! Ау? – позвал его напарник. Старший подергал носом:

– Слушай, что-то кровью вроде пахнет, я еще в армии нанюхался…

– Точно, свежатиной тянет, как на охоте… Замри…

В музее было тихо, так тихо, что стал слышен далекий паровозный гудок с вокзала.

– Е-мое… Посмотри туда! – позвал старший.

Дверь в Бронзовый зал была распахнута. Утренний свет едва пробивался сквозь шторы из красного бархата. В углу у старинного камина навзничь лежала девушка. Правая рука откинута, из разжавшихся пальцев выпал пистолет. Кровь, густая, темная, как смола, залила паркет. В багровом сумраке слабо светилось ее лицо с едва прикрытыми веками. Волосы словно спеклись на виске, и от этого голова казалось продавленной с этой стороны, как у пластиковой куклы.

– …Твою мать! Пушок в голову шмальнула! – ахнул старший.

Встав на цыпочки, второй милиционер заглядывал в музейный зал.

– Назад! Не напирай! – Старший загородил рукой дверь.

– Глянь-ка – Бабу-ягу расколошматила, – прошептал второй, оглядывая разгром в музейном зале.

Пол вокруг девушки был усеян черепками и розоватой керамической крошкой. Высокая глиняная статуя в полтора человеческих роста, прежде стоявшая в полутемном углу, была расколота на крупные куски.

– Украли чего? – шепотом спросил милиционер.

– Да чего тут украдешь, вроде цело все… «Ангара», «Ангара», я двадцатый…

Через минуту милицейский эфир взорвался вызовами: «В Краеведческом – самострел!» Весть о том, что сержант Пушкова застрелилась накануне свадьбы, казалась бредом в это ясное летнее утро, когда деревья и трава были полны прозрачной, струящейся по стеблям жизни, а птичьи голоса звенели беззаботной радостью.

Ожидая подъезда опергруппы, смена нервно курила на крыльце музея.

– Последняя смена у нее была, – глядя поверх деревьев, говорил старший, – в медовый месяц на море собирались. Жених-то, поди, ничего еще не знает…

– А кто он у нее?

– В спецназе служит, крутой коммандос.

– Во, блин! Не повезло мужику, – вздохнул напарник, – как в сказке: «В том гробу твоя невеста…»

– Да… и Савельич теперь втык получит, что бабу в ночное пустил. Слушай, а где Галкин-то? Они ведь вдвоем заступали?

– А хрен его знает… Стремается где-то, теперь всех затаскают…

Разгильдяй Галкин тоже был вроде сосланного «декабриста», его отправили в музей подальше от начальственных взоров.

На работу стали собираться сотрудники музея. Узнав о происшествии, они отходили в скверик перед музеем и там, у памятника купцу-основателю, сливались в сплоченный рой, и всякого пришедшего на работу краеведа встречали будоражащей новостью.

Бесшумно подъехала черная блестящая иномарка. Из нее вышла Суса – Сусанна Самуиловна, главный научный сотрудник и одновременно директриса музея. Она двигалась с легким шелестом, как траурная змейка. В черных зеркальцах очков плясало черное солнце, оно отражалось даже в агатовых чешуйках маникюра. Удивленно озираясь на притихших сотрудников, она попыталась пройти сквозь кордон из бойцов, но ее не пустили. Обиженная Суса стала набирать номера по мобильнику.

Колодяжный явился на работу позже всех и уже под хмельком, хотя хмель был еще вчерашний, а скорее всегдашний, накрепко осевший в стариковском организме, вместе с осколком, полученным у Бранденбургских ворот. Пошатываясь, Колодяжный бродил между коллег и, приложив к губам смуглый морщинистый палец, повторял:

– Т-с-с! Охота уже объявлена.

Вскоре «Краюха» была оцеплена двойным кольцом, и суточный наряд остался дежурить у дверей, как почетная вахта. Единственный, чья участь пока оставалась неизвестной, был сержант Галкин. По официальной версии он покинул пост вместе с оружием и боеприпасами: пистолетом Макарова с запасной обоймой и легким автоматом «Кипарис».

К дому Галкина был направлен ОМОН. Следом за отрядом «яйцеголовых» подъехал Савельич, точнее начальник отдела вневедомственной охраны Сергей Савельич Жуков.

Савельич обвел глазами тусклые окошки с выцветшими занавесками. Приземистые пятиэтажки на окраине города тонули в зелени, в сонном дворике шуршал метлой дворник, скрипели качели, но покой был обманчивым, как перед выстрелом, когда тишина звенит натянутой струной, готовая вот-вот лопнуть.

Так оно и случилось. Едва Савельич выпрыгнул из уазика и привычно отряхнул брюки, как что-то свистнуло и мягко шмякнуло в траве, как переспелая слива, и сразу чиркнуло по асфальту, выбив искры – стреляли с чердака.

– Прекратить стрельбу! – гаркнул Савельич и сделал шаг по направлению к дому.

Пули вспороли обшивку бронежилета. Отброшенный на несколько метров, он завалился на спину, как опрокинутый жук.

– Что ж ты делаешь, сукин сын, ты же себе смертный приговор подписываешь, молокосос, – запоздало бормотал Савельич.

Немного очухавшись, он перевернулся на живот и отполз в сторону под защиту дворовой липы и лишь там ощупал себя. Он был невредим, но после удара пули по «бронику» почти всегда оставались синяки.

Рассыпавшийся поначалу отряд ОМОНа теперь группировался, готовясь к штурму. С чердака пятиэтажки сыпал «горохом» Галкин.

Укрывшись за деревом, Савельич успел его хорошо разглядеть. Дезертир изредка мелькал в чердачной бойнице, хоронясь от прямого света. Он все еще был одет в летнюю форменную рубашку с сорванными погонами. Расстреляв рожок «Кипариса», Галкин бил из табельного ПМ.

– Шестнадцать патронов, у него, шестнадцать, надолго не хватит! – крикнул Савельич командиру ОМОНа.

Галкин успел сделать четырнадцать выстрелов, пятнадцатый грянул на чердаке.

Савельич снял фуражку и перекрестился. Соблюдая меры предосторожности, омоновцы взломали забаррикадированный чердак. Стрелок был еще жив, молодое сердце толчками выбрасывало из раны кровь.

– Готов, вызывай «харонов»! – выдохнул омоновец и потрогал разжавшуюся руку носком кроссовки. После фильма «Девятая рота» весь С*-ский ОМОН переодели в кроссовки для полного сходства реальности с кино.

К полудню все следственные действия были окончены. Из музея вынесли черный целлофановый сверток – маленький, почти невесомый. Савельич едва успел к «выносу тела». Держась за край носилок, он прошел до машины и даже помог заправить «груз» в зеленую машину с черным крестом.

По музею все еще бродили серьезные мужики с прокурорскими удостоверениями и даже с корочками местного отделения ФСБ, когда на поясе у Савельича заверещала рация:

– Пуля выпущена из табельного ПМ, – докладывал баллистик, – № ИГ 1629.

Через час в штаб С*-ского УВД пришла новая телефонограмма, и день разбух от кровавых новостей. Пистолет наскоро пробили по учету, и эта последняя новость объяснила многое… Засвеченный ствол был записан на сержанта Галкина. Версия самоубийства Пушковой рассыпалась в прах, и на ее обломках возникла другая – бытовая. Как любая бытовуха, она оказалась оскорбительно простой и всем понятной.

Молоденькая привлекательная девушка запуталась в отношениях. Предстоящая свадьба Пушковой вызвала ревность обманутого в своих ожиданьях Галкина. Постепенно выяснялись подробности. Утром того рокового дня сержант Галкин был назначен на другой объект. Сам не свой, он упросил переназначить его в «Краюху», пообещав старшему наряда пузырь коньяка. По версии следствия ночью между Галкиным и Пушковой произошло решающее выяснение отношений, в ходе которой Галкин смертельно ранил напарницу из табельного ПМ. Пуля прошла навылет, и от выстрела пострадал малоценный экспонат «Каменная баба», прозванная в просторечии Бабой-ягой.

Никаких следов ограбления или пропажи экспонатов в музее обнаружить не удалось.

К вечеру в отделе установили траурное фото Пушковой. Глаза цвета цветущего цикория смотрели с фотографии внимательно и чуть настороженно. Из строгой прически выбилась тонкая извилистая прядь – что-то чистое, дикое, почти лесное светилось в ее маленьком смугловатом лице, словно художник из Палеха взялся писать Снегурочку, затянутую в милицейский мундир и, увлекшись, вывел из сердца икону.

Цветов под фотографией было много: ромашки и пышные садовые колокольчики, но были и алые розы от руководства музея.

Но, пожалуй, самым странным и таинственным во всей этой истории остался заговор молчания вокруг этих смертей. Несмотря на простенький мотив, результаты следствия не оглашались. Свора газетчиков, как по команде, поджала хвосты. Прискорбный случай был прочно замят, во многом благодаря Сусанне Самуиловне и ее московским связям.

Свиток шестой

Мать зверей

Глянула – вижу железные роги,

Черную Мати, косматые ноги.

И. Бунин

Все дальше на север, на тонкий свет Полярной звезды плыла ладья Пребраны. Волны гнали ладью на стрежень, и чудился девушке подводный хохот, и колыхалась в глубинах зеленая борода водяного деда. Поклонилась Пребрана хозяину глубины ржаной ковригой и оставила ковригу для Стрибога. Стих ветер, и обмелела река, и наутро взошли посреди стремнины песчаные отмели. Толкаясь веслом, огибала Пребрана валуны и коряги, так и доплыла до озера Нево. Ночь дохнула холодом, и схватилась вода у берега крепким льдом, а к утру все озеро встало под лед. Тогда оставила Пребрана ладью и пошла по льду. Далеко внизу, как под прозрачным щитом, лежали разбитые остовы драккаров,[9] кости и ржавое оружие.

Днем шла она по солнцу, ночью – по звездам. Но грозно нахмурилось небо, из косматых туч упали снежные вихри, и к утру замело лед выше колена. Потеряла Пребрана небесную стезю и сошла на берег. Вокруг глухо шумел еловый бор без тропок и пристанищ. Изглодала девица весь хлеб, запасенный Чурилой, и стала искать под снегом ягоды. Увязался за Пребраной медведь-шатун, Велесов Зверь. В тех местах, где садилась она под ель или корягу, косолапый разгребал и жадно ел снег и вновь ломился сквозь чащу на приманчивый запах. Откуда-то тонко и остро потянуло березовым дымком. Решила Пребрана, что близок погост или охотничье зимовье, и побежала на дым. Медведь не отстает, морду к земле нагнул, вот-вот нагонит. Выбежала Пребрана на лесную поляну-елань. Вокруг поляны нагорожен тын из кольев. На каждом коле – истлевший медвежий череп. Посреди прогалины высокий снежный курган и курится из-под земли дымок, а вокруг на склонах медвежьих следов понатоптано видимо-невидимо, и все ведут в натертый звериный лаз под курганом. В нору протиснуться можно было только на четвереньках, и перед самой медвежьей пастью метнулась Пребрана в нору, и сразу стихло все, точно и не было медведя, только бор шумит: У-у-у… У-у-у…

Ползком пробралась Пребрана в глубину, навстречу жаркому дыханью и очутилась в избушке-землянке. В темноте ало светилось жерло печи, на земляном полу разглядела она лапти из медвежьей шкуры с когтями и лыковой тесемкой-привязкой. Поднялась Пребрана на ноги, макушкой в потолок уперлась и поздоровалась тихо:

– Будьте здравы, хозяева!

В ответ на печи словно ком земли зашевелился, и встал в потемках ни зверь, ни человек.

– Мать Тревелика, повернись ко мне ликом, – прошептала Пребрана заветное слово, что незнамо откуда в память вошло. Может быть, со слов старца, а может, еще раньше.

– Откуда Слово знаешь? – дохнуло с печи.

– Бор нашумел… – пролепетала Пребрана.

– Добро… Куда идешь?

– За Огнем Неугасимым…

Слезла с печи древняя старуха – седые волосы, как белый олений мох, руки как корневища, титьки до колен. Нос к подбородку загнут, – точь-в-точь старая Макошь. На поясе у старухи болтался меховой передник на травяной опояске, и догадалась Пребрана, что перед нею Лесная Баба, Мать Зверей, жрица забытых Богов.

Долго разглядывала старуха пояс Пребраны, переминала узлы заскорузлыми пальцами, губами шевелила, и тут увидела заткнутый за пояс топорик.

– Славная вещь, – сказала она. – Верно служила она нашему роду.

– Расскажи, матушка, – попросила Пребрана.

– Давно это было… Упали с неба три дара: плуг, ярмо и топор-секира. Всякой вещи нашлось доброе дело. Плугом вспахали поле и засеяли хлеб.

В ярмо запрягли коней и волов. Лишь одна секира долгое время лежала без пользы, пока не попала в руки старой женщине.

– Пусть это орудие смерти служит рождению жизни, – сказала она, – да будет оно оружием Ма-Коши, матери Судьбы.

Этой секирой со знаком сокола обрубали пуповину всякого новорожденного, и звались все люди этого рода – Соколами. Бури тысячелетий развеяли их по лику земному. От конского пота растаяло кожаное ярмо, и железо плуга возвратилось в землю, и лишь секира Ма-Коши передавалась от матери к дочери и оберегалась от всякого убийства и невинно пролитой крови…

Мне ведомо, куда ты идешь. Отработаешь три урока, укажу тебе путь в Девью страну.

После старуха велела Пребране сбросить всю одежду. Положила обутку, меховую доху и рубаху на догорающие угли, и когда все хорошенько выгорело, приказала:

– Полезай, голубка, в печь, надо и тебя перепечь. Забралась девушка в горячее устье, поджав локти и колени, словно в материнской утробе. Закрыла ее Мать Зверей каменной заслонкой, и пока не кончился у Пребраны живой дух, заслонки не открывала. После помогла ей вылезти, хлопнула по ягодицам, точно новорожденную, и завернула в шкуру:

– … Нарекаю тебя Младой Макошью. Походи в звериной шкуре и без обутки, пока не соткешь плащ из лягушачьей шерсти и не соберешь яблоки с березы.

Научилась Пребрана шить одежду из шкур костяной иглой и звериными жилами и прясть волчью шерсть. Тянулась под ее пальцами лохматая серая нить, похожая на дни лютеня. Это был ее первый урок.

Долгими зимними вечерами Мать Зверей сказывала сказки и открывала Пребране тайный смысл услышанного:

– А вот послушай, что я буду баять. Было это в давние веки, когда в небесах аж два месяца ходило, и листья на деревьях не вяли, а люди жили, сколько хотели… В то время Капище звалось Кудом, и многие кудесы там водились. Вот и жили тогда при Куде дед да баба, и была у них курочка ряба.

– Куд-Куда! Куд-куда! – захлопала руками Мать Зверей.

Вот снесла та курочка яичко: пестро, востро, костяно, мудрено, посадила яичко в осино дупелко, в Куд, под лавицу.

В те времена кудесники крови не проливали и живое не ели. Светом солнечным сыты были. Это сейчас яйцо стало – яством, а в те времена оно звалось Коло.

Мать Зверей вынула из-за пазухи маленькое пестрое яичко, подула, и на ее колени упал мокрый новорожденный птенец. Старуха спрятала его между ладонями, потерла – и нет птенца.

– Коло – круг жизни, но забыли о том кудесники и нарушили завет. Не тобой жизнь дадена – не тебе отнимать! Дед бил-бил – не разбил, баба била-била – не разбила.

Мать Зверей постучала по печке и хитро улыбнулась:

– Когда-нибудь узнаешь, как младенец изнутри стучит, ножками сучит, просится на Божий свет.

Снаружи бить – до иного света достучишься: вот и вызвали кудесники с того света неведомого зверя – не то мышь, не то змею. Зверушка хвостиком-то и ввернула, яичко и проломила! Об этом яичке дед стал плакать, бабка рыдать, вереи хохотать, курицы летать, ворота скрыпеть. Сор под порогом закурился, двери побутусились, тын рассыпался, верх на избе зашатался… Один месяц возьми и упади на землю! Следом пришла большая вода и смыла прежний мир. То-то и память! Не шатай человек земные крепи!

Ранней весной, в самый птичий лет ушла Пребрана в лес «собирать яблоки с березы», исполнять второй урок. В помощь Мать Зверей дала ей поющую косточку, которую слушались волки. До мая-травеня ела Пребрана прошлогодние ягоды, пила воду из оленьих ям, спала в дупле, выстланном медвежьей шерстью, и в великом безмолвии открылись ей иные голоса и заговорили с ней земля и воды. Вышел к ней пучеглазый лесной народец, живущий во тьме под корягами, и вынес свои сокровища – золотую руду и самоцветы. В лунные ночи на отмелях плескались прозрачные водяницы и манили к себе.

Научилась Пребрана парить над верхушками росных трав, слышать мысли звериные и птичьи, понимать язык цветов. Под ее ладонью срастались переломленные ветки и с треском прорастала молодая трава. Солнцем рассветным питалась Пребрана и не знала иной пищи, кроме капель росы. Так закончился третий урок.

Первой зеленью опушился лес, и поднялись на полянах жаркие купальницы. Тогда принесла Старая Макошь полную ступу воды, поставила в печь и выпарила Пребрану в молодых травах, волосы речным песком и тирлич-травой оттерла. Засияло лицо Пребраны прежним светом, а волосы живым шелком завились. После Старая Макошь обрядила девушку в платье из крапивного волокна и вложила ей в руки заветный топорик.

У берега Свиль-реки в камышах покачивался плотик, крепко увязанный липовым лыком. Мать Зверей посадила девушку на плот:

– Прощай, Младая Макошь, уже не свидеться нам! Плыть тебе до Девьей горы, отсюда недалече.

– Пойдем со мной, матушка! – позвала Пребрана, глотая слезы.

– Не по пути Старой Макоши с юницей, – Мать Зверей показала на тонкий молодой месяц, встающий над лесом.

Все дальше на север плыл увязанный лыком плотик, и показалась в ночном тумане Девья гора. На ее вершине играли костры, как ожерелье из солнечного камня, и далеко разносилось зазывное пение. От множества женских голосов над рекой поднимался ветер и прочь гнал легкий плот. Взяла Пребрана заветный топорик, ступила на воду и словно посуху сошла на берег. Окружили Пребрану статные девы в белых одеждах и повели к золотому костру.

У костра на черном камне сидела слепая вещунья, царица Девьей горы. Тонкими иссохшими перстами коснулась она лица Пребраны и узнала в ней дочь.

Старшая Берегиня вынула из рук Пребраны топорик и рассадила на ее груди крапивное платье сверху донизу. Девы бросили «лягушачью шкурку» в костер и увенчали голову Пребраны пышным венком из луговых цветов и шелковых березовых сережек, потом трижды обвели ее вокруг костра и нарекли Белою Березою, а после показали ей дерево чистое и стройное, в сумерках белой ночи похожее на нагую девушку. Топориком Ма-Коши, Матери Судьбы, начертили на груди Пребраны тайную руну и кровью вывели узор на коре березы. И сказала слепая царица, что отныне ее жизнь в этом дереве, а его – в ней.

Глава 9

Каменный гость

Скачет свадьба на телегах,

Верховые прячут лик…

С. Есенин

В тот год деревья пожелтели раньше обычного. В степи от долгой засухи выступили выжженные солончаковые пятна, вдоль шоссейных дорог плясали пыльные вихри, а яблоки осыпались с ветвей еще до Яблочного спаса. Это время зрелых плодов и зрелого солнца всегда считалось лучшим для свадеб.

Вот ведь военная фортуна! Даже на собственную свадьбу Глеб успел впритык. Несколько дней завершающей зачистки в горах, короткая передышка в Моздоке, походная баня, стрижка и попутный борт до десантного аэродрома. От Дергачевки, маленького поселка, где дислоцировалась десантная дивизии, до города С* подбросили сослуживцы. Прощаясь, он пригласил знакомого шофера на свадьбу, ведь отмечать будут не в ресторанной кутильне, а под каштаном рядом с Наташиным домом.

Закинув за спину вещмешок, Глеб прошел с вокзала через центр и железнодорожный мост до окраины. В подъезде приторно пахло сосновой смолой. Глеб с удивлением прошел по сосновым иглам и долго звонил в испуганно притихшую дверь.

Бездомный серый котенок с мяуканьем терся о его ноги. Чуя недоброе, Глеб взял его в огрубевшие ладони, потер за ухом.

– Киса, – спросил он, – где Наташка-то?

Скрипнула дверь, и на площадку выглянула пожилая соседка, из ее причитаний и всхлипов Глеб узнал все. Зажмурившись, он представил затяжной парашютный прыжок в черное облако. Это был один из десантных тренингов – если во время прыжка парашют не раскроется, ты всеми силами представляешь, что летишь в затяжном прыжке, это гасит панику и позволяет сохранить ясность мыслей. С этой минуты он находился в состоянии затяжного прыжка с подспудным ожиданием удара.

До нового кладбища за городом было час ходу. По дороге Глеб сорвал несколько сухих колосков и ветку земляники с маленькой, темной от жары ягодой. Постоял над сиротливым холмом из привядших цветов. На могиле уже вырос деревянный крест в красноватых потеках смолы. Над венками кружили осы. Закатное солнце облило холмик густо-багровым. Бутоны запеклись, и зелень почернела. Он достал из рюкзака бархатную коробочку, где в алое донце были вставлены два кольца, вынул узенький зеркально сияющий обруч, и оставил поверх земляники и колосьев. Тупо глядя на фото, он прошептал обрывок песни:

– Мои браты… Мои браты, соловьи в лесе…

Мои сестры, мои сестры, в жите перепелки…

Нелепая дурная смерть Наташи не вмещалась в его представления о божьей правде. Незыблемые своды, на которых стоял его мир, рухнули, и внешне сохраняя каменное спокойствие, Глеб выгорал изнутри, как уголь в костре. Смерть, безликий всадник на черном коне, все же взяла свою дань с его судьбы, а может быть, только вернула лишнюю пулю, когда-то ударившую из его ствола.

Вечером, уже в конце рабочего дня он вошел в кабинет Савельича – легкий, почернелый на горном солнце, с ранними морщинами поперек лба.

– Куришь? – вместо ладони Савельич протянул ему початую пачку. Но гость отрицательно качнул белобрысой, коротко остриженной головой.

– Тогда выпей! – Савельич поставил на стол ополовиненную бутыль и пару стаканов.

Гость снова упрямо качнул чубчиком.

– Нет… А что так? Ты вроде с войны пришел?

– Оттуда разные приходят.

– А ко мне-то зачем? Пошел бы к следакам…

– Правду хочу узнать.

– А если она тебе не понравится, эта правда?

Глеб молча сверлил Савельича светлыми на темном лице глазами. Савельич запер дверь на ключ, точно предполагалось секретное совещание.

– Запуталась она, – Савельич плеснул водки в оба стакана, один отставил в сторону, словно ожидал еще кого-то. – Молоденькая, хорошенькая… Головенка, должно быть, закружилась.

– Свадьба у нас была назначена, – равнодушно напомнил Глеб.

– Свадьба? Так, вот они и решили перед свадьбой разобраться.

– Она девушкой была.

– Прости, конечно, но в наше время ни за что ручаться нельзя… Ну зачем ее напарнику в нее стрелять понадобилось, ты подумай? Она и одеться-то как следует не успела, расстегнутая, в слезах…

Глеб все же взял в руки стакан с водкой, опустил туда золотое кольцо и теперь задумчиво смотрел на круги, словно гадал.

– Вот я и говорю, сержант этот сначала омоновцев штабелем на асфальт уложил, а потом в голову шмальнул, идиот. Ты мужик или не мужик? Я спрашиваю! Если мужик, то живи всему назло! Наперекор живи! – Савельич размахнувшись плесканул водку на стол и с сожаленьем глядя на плоское озерце, продолжил: – Меня вон на пенсию выставляют! Все зло от этих баб! Иная с виду и ангел, а еще больше зла натворит. Но это не про Наташу… – Он отвернулся, доливая стакан, и делясь с безмолвным собеседником своими собственными, накопленными за долгую жизнь обидами, но когда обернулся, парня уже не было. На столе стоял не пригубленный стакан с золотым кольцом на дне.

– Дьявол, оборотень какой-то, – Савельич подергал замок: дверь была заперта. Он для убедительности щелкнул замком, вынул ключ и спрятал в карман.

Глеб пришел в музей ближе к вечеру, купил билет, прошел по залам, равнодушно разглядывая экспонаты. В настороженной тишине его мерные шаги звучали зловеще.

Прежде чем попасть в залы современной истории посетителю надлежало пройти все ступени общественного развития, начиная с нулевой отметки. В доисторическом зале беспомощно подняв руки, словно сдающийся диверсант, стоял скелет гигантской саламандры, найденный сто лет назад в горных выработках. Экспонат сопровождало пояснение основателя музея:

Сей жалкий остов грешника былого

Пусть души размягчит отродья злого.

Ныне живущего!

И в другое время Глеб улыбнулся бы наивным виршам, но теперь любое движение окаменевших мышц переходило в болезненную гримасу. Он потрогал ручку двери с табличкой «С. С. Лошак», но кабинет оказался заперт.

Вход в зал, где произошло убийство, был перекрыт бархатным канатом, и висела картонка с надписью, предупреждающая о «технических причинах». Пол у камина застелен свежим, ярким ковром. Пользуясь отсутствием смотрителей, Глеб поднырнул под ограждение и остановился, услышав шаги на лестнице. Директриса музея Сусанна Самуиловна, яркая худощавая дама, осанкой напоминающая царицу Нефертити, важно прошествовала в кабинет. Ее молодой полнотелый провожатый царапнул Глеба взглядом и еще раз обернулся, не успевая за летящим шагом своей патронессы.

– Уважаемый, грамоте обучен? Этот зал закрыт! – прикрикнул он.

Глеб молча кивнул и сделал вид, что уходит. В кабинете Сусанны Самуиловны щелкнул замок. «Лошаки» заперлись на ключ. Чтобы не раздражать музейщиков, Глеб встал за витрину с древним оружием. За пыльными окнами прогрохотал гром, в зале резко стемнело, и первые скупые капли застучали по жестяному карнизу. Глеб всмотрелся в черное зеркало витрины, словно внутри стеклянного кристалла могло остаться последнее отражение Наташи, ее васильковые глаза и молодой блеск губ.

– Небось, думаете, мертвечина, хлам? – раздался над ухом резкий насмешливый голос. – А тут, по этим окопам, точнее раскопам, настоящий фронт проходит!

Глеб оглянулся: на него смотрел Колодяжный, вожак археологической банды, с которым Глеб встретился в Осетии.

– Мы знакомы, – напомнил Глеб. – Я «человек со знаком Сокола». Помните?

Колодяжный раскинул руки, со стороны и искоса глядя на Глеба:

– Сокол мой ясный, да как же я сразу тебя не признал? Слухай, сынку: «Предвестником крушения пятого тайного царства явится человек со знаком Сокола»! Сие говорят хазарские хроники!

Старик невпопад махал руками и покачивался, рискуя свалить музейную витрину, и Глеб запоздало заметил, что его собеседник слегка «навеселе».

– Что это за «тайное царство»? – из вежливости спросил он.

– О, это особые законспирированные структуры, еще более могущественные оттого, что тайные, и еще более тайные в силу своего могущества!

Князь Святослав, человек со знаком Сокола, спас Русь от повальной иудаизации и тем изменил судьбу всего мира и даже планеты! Однако именно его подвиги наиболее старательно замалчиваются. Все знают о деяниях его сына Владимира, не отмеченного ни воинской доблестью, ни аскезой, тем не менее, он признан святым, и годовщины крещения Руси празднуются с неизменной пышностью, а вот о деяниях Князя-Барса вспоминать не принято.

Кстати, у меня завтра доклад, точнее, обкатка темы, давай я тебе пропуск черкану.

Глеб пожал плечами и пошел за Колодяжным по звучно-пустым залам.

Они спустились в музейный подвал по узкой лестнице. В маленьком подвальном помещении Колодяжный зажег свет.

На полках выстроились черепа, каждый со своей биркой и номером. Отдельно в большом ящике-саркофаге лежали разрозненные кости.

– Посмотрите, какая красавица! – Колодяжный снял с полки тонкокостный бело-оливковый череп. – Когда держишь в руках череп красивой женщины, в пальцах начинает покалывать. – Он бережно вернул череп на место и обернулся к Глебу.

– Вот так вся жизнь прошла от сезона к сезону. Вот только эти молчаливые друзья и остались.

Дверь скрипнула, в темный кабинет заглянул щуплый очкарик, похожий на внезапно состарившегося подростка, тот самый, что «воевал» у костра.

– Что, Костенька, забыл что-нибудь? – ласково окликнул его Колодяжный.

– Экран надо взять. Тот, что в зале, кто-то прожег зажигалкой.

Архивный юноша встал на стул и близоруко зашарил на полках. Наконец нашел длинный металлический тубус и ушел.

– Ученик мой, последователь школы Герасимова. Восстанавливает облик по черепным костям. Не беда, что подслеповат – у него руки зрячие! – похвалил Костю Колодяжный и решительно черкнул в пропуске. – Завтра в десять. Обязательно приходите, Соколов.

Свиток седьмой

Два барса

Кровь текла в моих жилах, текла издалека,

Холодела в предчувствии злого урока,

Закипала она, когда Русь унижали,

Застывала она на восточном кинжале.

М. Струкова

Лето 6466 от Сотворения мира (958 год)

Всякому знамению на небе и на земле положен предел. Угасают на небе блудные светочи, поселив в сердцах людей тревожное предчувствие беды. И затмения солнца в свой черед уходят в прошлое.

После сечи жестокой выжил Радим. В жарком бреду выкликал он Пребрану все ему чудился бой и кривая хазарская сабля над девичьей шеей. Олисей неотлучно был рядом, корпию к ранам прикладывал, травы менял на ожогах, пить подносил и с любовью выходил друга.

Шла к перелому зима, когда встал на нетвердых ногах и, опираясь на братскую руку, сделал шаг воин-тень. И доподлинно был он похож на Навья,[10] что скитается рядом с жилищем в лихую полночь.

Едва окрепнув, добрел Радим до Велесова капища. Долго просил он Богов указать путь до Пребраны, но кумиры хранили молчание, и в деревянных глазницах намерзла слеза.

По весне Радим и Олисей ушли в Киев. Пестрым и шумным показался друзьям этот город после сурового севера. На площадях и пристанях с утра до ночи кипел торг, и гул стоял от иноземной речи. На Княжьем подворье скликали повольников.

– Что умеешь? – спросил воевода Свенельд у Радима.

– Тень в огне не горит и в воде не тонет, – отвечал Радим.

Поиграл Радим двумя мечами сразу, сверкающим коловратом заходили мечи, разящим полумесяцем. Три года был Радим в обучении у лесного старца в Белозерских лесах. Ему одному из всей молоди открыл старец свою науку. В воинском раже задел Радим мечом тонкоствольную вилавую березу. Побежал по коре сок, точно девичьи слезы, и вновь, как живая, встала рядом Пребрана. Окликнул Олисей замешкавшегося друга, стряхнул Радим оторопь, и вновь заиграл в руках стальной коловрат.

В Перунов день на крутом берегу Днепра заклинали старцы мечи на пламени костра и окунали «рожденных в огне» в речные струи. На камень, облитый бычьей кровью, возлагали дружинники кинжалы и короткие копья-сулицы, но отказался Олисей подойти к волховскому камню. Тогда Радим дал за него обет перед Перуном, и если нарушит Олисей этот ряд, тогда он, Радим-Кречет, ответит за него головой. И был меч для Радима так же свят, как для Олисея свят крест.

С Княжьего подворья друзья ушли в поход на печенегов с юным княжичем Святославом. По возвращении велел Святослав каждому дружиннику вдеть в ухо серебряное кольцо, а голову побрить наголо, оставив длинный чуб на темени, дабы издалека отличать павшего руса от хазарина и печенега и не оставлять братних тел птицам на расклевание.

Поздней осенью по зимнему пути ушли Радим и Олисей с княжьей дружиной в полюдье. Вдоль Припяти и Десны, у Случ-реки и на Горыни встали Ольгины погосты. Туда свозили дань подвластные Киеву селенья и племена. Но пустым оказался год, и мало несли на погост воску, медов и мягкой рухляди. Ставил Радим на посох глубокие зарубки, в знак недоимок на будущее, пока не притупил секиру. А на Припяти стоном стонала земля. За прошлые недоимки велено было забирать молодых девиц и отроков. Тороватый Киев был хазарским данником и платил царю Иосифу «живым товаром». Ценились в Хазарии молодые русинки с телом чистым, как речной жемчуг, и рослые, белолицые отроки.

Стыд и гнев поедали Радима, как гнойная короста. Но на днепровском холме присягал он Перуну и Князю, и лишь волею Перуна и Князя могла освободиться Русь от постыдной дани.

В селении Боричи горько плакала на погосте вдовица, обнимая колени единственной дочери. Ее одну за весь погост забирали, чтобы продать на невольничий рынок в Итиль-Хамлидж. И впрямь хороша была девица: чернобровая, статная, косы чалые, в ладонь шириной, и бежали по тонким щекам слезы, как березовый сок.

Вынул Олисей из кошеля золотой динарий: дружинное жалованье за год и бросил к ногам княжьего мечника.

Мало показалось мечнику за девицу, и тогда снял Олисей серебряную гривну побратимову. Усмехнулся в седые усы мечник и кивнул головой.

Поздно ночью на сеннике, где спали Олисей и Радим, скрипнула лесенка. Взобралась девица на сенник без запона в одной рубахе, и долгие власы по плечам распущены. Легла рядом с Олисеем, нежно смотрит в его лицо и гладит давний шрам на щеке. Отвернулся Радим к стене и кожухом плотнее накрылся, чтоб не видеть, значит. Но и Олисей отвел девичьи руки со своей шеи. Еще в Ладоге дал он тайный обет целомудрия ради Господа, и клятвой своей не поступился…

* * *

Теперь всякое лето Святослав рыскал с дружиной по степям и редко навещал Киев, словно тесно было ему в белокаменных теремах и хоромах. А вокруг Ольги роились черноризцы, но не было еще при ее дворе епископа, чтобы утвердить крест на горах Киевских. Тем временем роптали русские купцы. У ворот Царьграда и Итиля громко называли себя христианами, чтобы избежать высоких пошлин, и давно уже их торговый бог велел им креститься.

Медлила Ольга. Тяжко, и по-женски мстительно обиделась она на византийцев, и отказала в обещанных дарах. Припомнила Константину и долгое стояние в гавани Царьграда: «Вот постоишь ты у меня в Почайне, как я у тебя в Суде…», – отписала она базилевсу, и в укор лукавым ромеям завела переговоры с германским императором Давидом Оттоном о призвании на Русь латинского епископа.

Черные дела императора Давида были хорошо известны русичам. Огнем и мечом были крещены полабские славяне, и множество волхвов было предано позорной смерти. Знала о том и Ольга, но в письме низко склонялась она перед Давидом, как принято было среди новообращенных варваров.

Святослав же, прослышав о посольстве к неметам, разгневался и не дал для него охраны, говоря: «Зачем кланяться чужим, словно недостает Руси своего ума?» И с этой поры с почтением, но решительно отстранил мать от власти.

Напрасно Ольга убеждала сына в выгодах новой веры и приглашала черноризцев. По Ольгиному наущению толпой пришли они к Святославу и долго толковали об Агнце.

– Кто такой агнец? – спросил наконец Святослав.

– Безрогий барашек, – был ответ ему.

– Похожи ли русы на безрогих баранов, что блеют у чужого стойла? – спросил Святослав.

И умолкли греки, опустив глаза.

– Не будьте и вы подобны заблудшей овце. Ешьте и пейте дома, – напутствовал их князь.

На настойчивые просьбы матери креститься отвечал Святослав отказом, не понаслышке зная про двуличность греков, толкующих о любви, кротости и воздержании и ни одной из этих добродетелей не отмеченных. Но, чтобы не ранить сердце горячо любимой родительницы, кивал на дружину, мол, не на пользу пойдет новый закон боевому братству. Равнодушно слушают его дружинники заезжих монахов, с большей охотой внимают они баянам и бахарям. Чтут более всего доблесть и богатство, в бою добытые. Таков и их князь Святослав. Скрытно, по-разбойничьи не ищет он добычи, а с гордым достоинством предупреждает: «Иду на вы». И разговор князя так же прям и короток, как русский меч.

«Тень в воде не тонет и в огне не горит…» Во многих дальних походах побывал Радим-Кречет и за пять лет возрос до сотника. И белый сокол был при нем неотлучно. В степях у моря Хвалынского худо пришлось, кончился хлеб, и на много верст вокруг вода в колодцах была отравлена хазарскими лазутчиками. За три дня пути ни воды, ни дичи, никакой иной пищи не встретило войско, и совсем обессилел сокол. Тогда вырезал Радим у себя из голени кус мяса, обмакнул в уксус и кормил сокола, пока не вышли к приморскому селению татов – горных хазар. С налету разбили их и много взяли хлеба, скота и добычи. После прошли рейдом по Каспию до Табаристана. Сотню мечей привел за собою Радим в Киев, теперь княжий сотник Кречет.

От татов привез он себе жену – хазаринку Аману, гибкую и тонкую, с раскосыми глазами и змеистыми косами. Силой взял он Аману, и в первую же ночь отведал ее кинжала. Занесла нож хазаринка над спящим насильником, но от вида его наготы захолонуло сердце. Диковинными узорами был расписан Радим: с плеч скалили пасти драконы и крылатые волки. Уронила Амана руку с ножом, и лишь слегка ранила руса в плечо. Быстро зажила царапина на голове дракона, и полюбила Амана гладить и целовать зубастых чудовищ.

А когда пришло время нового похода, увязалась Амана за дружиной, сначала верхом, потом в повозке. И хоть не возил за собою Святослав ни походных котлов, ни палаток, но самые отчаянные жены ходили за войском, и каждая из повольниц владела мечом, секирой и луком не хуже иного дружинника. Однажды в речных поймах, в низовьях Рас-реки напали на женщин всадники, одетые в волчьи шкуры с оскаленными волчьими черепами на головах. С ходу отбили повольницы атаку и обратили в бегство летучих всадников. Стреляя на скаку, укрылись «волки» в речных плавнях, но после внезапно выскочили из леса и, воя по-волчьи, напали на обозы. Стоя в повозке, правила Амана разгоряченными лошадьми, и когда догнали и окружили ее повозку, то бесстрашно взяла в руки меч и немало врагов изрубила, пока подоспели дружинники.

За три года родила Амана Радиму трех сыновей погодков, и дети рождались в кровавых сорочках, с плотно сжатыми багровыми кулачками. На плывущей ладье и в заснеженной степи рожала Амана, и лишь последний третий ребенок родился в каменном тереме, что построил княжий сотник Радим Кречет в Киеве на Красной Горке.

Шесть лет прошло, как ушел он воевать с князем, но не затихла память о Пребране. Горе в вине не утопить и по степи не размыкать, только в бою, в пылу сечи, забывался Радим. В битвах бился он по правую руку от Святослава, и когда в близком кругу пели песни и раскачивались, как лес под ветром, стоял рядом с князем, и сливалась песня, как кровь, перетекая из тела в тело.

Олисей не участвовал в братских трапезах, но был всегда рядом. Служили в войске Святослава три сотни христиан под началом младшего брата Святослава Улеба, и слыли они храбрыми воинами. Был Олисей первым среди достойных и много раз получал круговую чару из рук князя, но уста его оставались сухими. И хмурил собольи брови князь, видя, как брезгует его доблестный витязь княжеской чарой.

На золотые динары, полученные за службу, покупал Олисей на рынках рабов-христиан и отпускал их восвояси, давая денег на возвращение к родным очагам. Щедрую лепту вкладывал он и в монастыри. На Киевских горах молился за него отшельник Варяжской пещеры, и поминали Олисея-Стратилата в греческих церквах.

Зимою пришел в Киев Чурило, чтобы всякое слово Светлого Князя и движение его бровей заносить в доски судьбы, сделанные из тонко оструганной липы.

Много песней и сказаний знал Чурило, и Святослав любил слушать были о воителях древних. Едва трогая пальцами струны гуслей, пел Чурило:

Родом был Хельги с дальнего севера из полуночных стран Мурманаских, вечно укрытых льдом и туманом. Из рода Эйрика Рыжего, славного витязя вышел он.

Много деяний он совершил: посуху плавал и корабли степью безводной довел до Царьграда. Раз, оборотясь невидимкой, поведал ромеям крепость меча своего и бояться заставил всякого русича-мужа.

Тогда появился змей ненасытный, губитель стад, разоритель селений. От него же погиб и конь Вещего Хельги.

Узнав о змее, поехал Хельги в лес, выследил змея в норе и закрыл выход ногою. Поднялся из норы змей, ужалил Хельги в пяту и упал замертво. Взял Вещий Хельги змея на плечи и отнес в Киев.

– Вот, поглядите, – сказал он дружине, – не змей убивает, а страх…

– Я слыхал другую сказку, – усмехнулся Святослав, – пели баяны, что погиб мой дядя от того змея.

– Змей – суть Велес-волшебник, принявший облик змея, а Вещий Хельги – Перун-Огневержец. – пояснил Чурило. – Давняя битва Перуна и Велеса – это спор веры народной и княжьего Бога Войны. Ныне Киев платит хазарам дань людьми, и тяжкое бремя лежит на плечах пахарей-смердов. Если ты, Светлый Княже, разрешишь этот спор любовью к своей малой чади и защитой наших земель от набегов, то примирятся Перун и Велес. Тем ты воздвигнешь Русское Царство Великое!

Выслушав старца, решил Святослав мечом пресечь хазарские набеги, и вернуть на Русь бесчисленный полон, угнанный в Хазарию за многие годы. И стал готовить поход.

Глава 10

День археолога

Я – ворон, кружу над разбитой гробницей,

Где челюсть ослиная с розою рядом.

Н. Клюев

На следующий день в размеренной и довольно бесцветной жизни краеведческого музея и впрямь намечалось редкое событие: доклад доцента Колодяжного.

По коридору сновали сотрудники, группировались, совещались и перемещались с необычайной для кабинетных археологов быстротой. В курилке под лестницей шло оперативное совещание, проходил смотр сил и их расстановка перед боем.

– К-к-как же, проходили… Иван Грозный тоже велел считать себя потомком императора Августа! Да это курам на смех! – поперхнулась сигаретным дымом Сусанна. – Ну сколько можно слушать этот шовинистический бред?

– Русские – самый старый этнос на планете и ведет свое происхождение от русалок, амазонок и китоврасов, – подыграл ей секретарь Лобус.

– Кто откроет глаза всей этой почтеннейшей публике на то, что Русь есть государство, основанное морскими бандитами, и зародилось оно вполне пиратски: на окраине Хазарии, иудейской сверхдержавы, – пошла в атаку Суса. – Даже Киев, «мать городов русских», был основан хазарскими купцами и считался первой хазарской колонией на крайнем севере. Ох, как не люба им правда! А уж о том, что долгие века обширная территория вокруг Киева и на северо-западе управлялась каганами, а после русские князья подобострастно носили этот титул, они предпочитают вовсе не вспоминать!

Надо заметить, что Сусанну Семеновну в музее не любили, и чтобы добавить перцу, даже библейскую легенду о Сусанне и старцах пересказывали с точностью до наоборот. В одной из книг Библии есть рассказ о развратных геронтах, возжелавших любви юной красавицы Сусанны. Получив решительный отпор, они оговорили праведницу, и Сусанну едва не побили камнями. Лет тридцать назад некие библейские старцы помогли молоденькой аспирантке Сусанне взобраться на ее научный трон, но Сусанне не нужны были ни помощники ни свидетели, ни тем более бывшие покровители, и библейские старцы посыпались со своих научных вершин, как камни. Суса правила с размахом, как царица Савская, и все были довольны, даже в Москве. Как ей это удавалось, никто не знал, ибо схема связей Сусы напоминала паучью сеть, и все секреты с периферии неизбежно попадали в ее тайный аналитический центр и никогда наоборот. Все эти годы она решительно гнула хазарскую линию. Изредка приезжали из Москвы и Питера ее оппоненты, ярые славянофилы, но их быстро ставили на место, и после короткой аудиенции у Сусанны Самуиловны из боевых коней и ярых защитников славянской концепции они превращались в «меринов», то есть в умеренных скептиков. Как Сусе это удавалось, никто не знал…

Глеб пришел в музей минута в минуту и, показав записку Колодяжного, прошел в зал заседаний. Сквозь открытые двери было видно, как в аудитории группками размещались сочувствующие и оппозиция.

Колодяжный вошел решительно. К груди была приколота орденская планка, точно его кровь, пролитая в Берлине, была его последним доводом. Он явно готовился к битве, быть может, даже последней.

Лобус на этот раз разместился не под бочком у шефини, а в последнем ряду напротив докладчика и теперь держал под прицелом всю аудиторию.

– Для начала я хочу напомнить уважаемому собранию о событиях двадцатилетней давности, – затаив коварные нотки, начал Колодяжный. – Именно тогда была организована первая и последняя экспедиция на перевал Хозар, и ваш непокорный слуга был ее участником.

Боковым зрением Глеб заметил, как напрягся Лобус. Он свел густые брови к переносью и впился в докладчика тяжелым взглядом. Всего один раз встретившись с ним глазами, Колодяжный внезапно потерял уверенность. Он даже стал меньше ростом. Поминутно вытирая платком потный лоб, он попытался продолжить доклад:

– О таинственной пещере в кавказских горах скупо упоминают хазарские источники. Однажды хазарский хан Булан охотился в горах северо-западнее Эльбруса и в одной из пещер встретил старцев, тайно справляющих шаббат. Мудрецы показали ему боговдохновенные книги, свитки и реликвии. Прошло немного времени, и царь хазар принял иудаизм. Священные предметы из пещеры были перевезены в Итиль. Через несколько лет новую веру тайно приняла хазарская знать. Долгое время они были вынуждены скрывать свою веру от подданных. Не последнюю роль в победе иудаизма сыграл коммерческий гений «людей пустыни». Этому «злохитрому змею» удалось опутать «степную волчицу» и заставить ее жить в долг. Новая вера стала для хазар печатью тайного могущества и одновременно проклятия. Через двести лет, после того, как ханы Ашины сменили веру, в крови правящей династии не осталось и капли степной крови, а плодородные долины и реки Хазарии стали обетованной землей для предприимчивых пришельцев. За двести лет своей «новой истории» Хазария накопила гигантские богатства. Она столь успешно торговала и посредничала в сделках, держала столь высокие торговые пошлины и столь энергично распоряжалась сухопутными, речными и морскими путями, что к началу десятого века стала воистину Золотой. Но нельзя думать, что «золотой дождь» пролился на головы основателей империи. По свидетельствам средневековых авторов, «черные хазары», бывшие «люди степи», жили в непролазной грязи и бедности. Властную вершину хазарской пирамиды занимала царская раса.

Степняки были хорошими воинами, их руками «царская раса» успешно воевала с соседями. К середине десятого века Киевское княжество стало данником иудейского царя. Произошло это после карательного похода «досточтимого Песаха» – хазарского полководца. Во главе наемной армии он отбросил русов от берегов Азовского моря, опустошил земли полян, древлян, вятичей и осадил Киев. Известно, что в завоеванных городах хазары «низвергали всех необрезанных», то есть попросту уничтожали христиан и язычников…

– Нельзя ли покороче! – одернула докладчика Суса и нервно позвонила в колокольчик.

– Отчего же нельзя? – изумился Колодяжный. – Дальше еще интереснее! По всей видимости, после крушения каганата хазарские сокровища удалось спасти и спрятать в горах, в той самой пещере, где некогда царь Булан встретил молящихся старцев.

На границе Осетии и Чечни есть перевал с любопытным названием Хазарские ворота. Доминирующая высотка когда-то звалась Сион, но нам известно и ее славянское название – Богура, иначе Бог-гора. Тайник Богуры был известен с глубокой древности. Первым, кто случайно открыл его, был купец Канашкин. И мы многим обязаны хазарскому золоту!

– Да это просто «Двенадцать стульев» какие-то! Вам не кажется? – прыснула Сусанна Самуиловна.

– Нет, не кажется, – передразнил директрису Колодяжный. – Я сопоставил данные гляциологии и вывел профиль ледника столетней давности. Около ста лет назад Богура была на треть скрыта ледниками, и тайник был доступен лишь частично. Если принять это за рабочую гипотезу, то ареал поиска тайника сужается. Во время правления последнего хазарского царя-малика Иосифа, Богура была свободна ото льда. Это подтверждают исследования Льва Гумилева о внезапном потеплении в прикаспийском регионе, в связи с чем уровень моря поднялся на десятки метров. В результате таяния ледников освободились склоны, прежде занятые льдом. Наш первый меценат Афанасий Канашкин нашел клад Богуры, но из-за близости ледника часть склона представляла собой ледяной массив, поэтому Канашкин вынес оттуда лишь небольшую часть клада.

– Это все ваши фантазии! – отрезала Суса.

– В связи с вышеизложенным, – пошел в наступление Колодяжный, – предлагаю организовать экспедицию под прикрытием военных, так как в районе перевала Хозар идут бои. Я готов возглавить это рискованное предприятие, – последние слова Колодяжный проговорил с трудом, поминутно растирая грудь.

– Это уже не ваша компетенция, – отрезала Сусанна, – продолжайте ваш доклад, мы и так потеряли много времени.

Колодяжный долго шуршал бумагами, потерянно перебирая нумерованные листы. Он так и не нашел того, что искал, и начал по памяти:

– Благодаря все тому же Канашкину, в распоряжении нашего музея оказалась коллекция хазарских монет, и как на всех хазарских предметах, на ней лежит отпечаток физиономии тогдашней Хазарии – гигантского паразита, к середине десятого века забывшего даже простые производства и жирующего на торговле и чеканке фальшивых денег.

Я провел экспертизу монет из «хазарской коллекции». Результаты ее неутешительны – арабские дирхемы и греческие сикли имеют меньший удельный вес, чем аналогичные монеты из других музеев. Оказывается, Хазария чеканила поддельные монеты соседних государств.

Для сведущих в тайнописи купцов-иудеев там были проставлены особые знаки, только гои о них ничего не знали и продавали товар за «медную полушку», да и то фальшивую. Надо ли упоминать, что купца, пойманного с фальшивыми монетами, немедленно предавали позорной казни?

Сусанна Самуиловна демонстративно похлопала в ладоши:

– Поздравляю, поздравляю! Мы все от души посмеялись. Вот только выход на защиту, еще не защита. Диссертация не может основываться на фальшивках.

– Фальшивках? – белыми губами переспросил Колодяжный.

– Да-да, на фальшивках, – подтвердила Лошак. – Сегодня пришел отчет по всем экспонатам «хазарской» коллекции: предметы изготовлены не более ста лет назад. Серебряные монеты, а также фибулы, гривны, серьги и подвески, которые выставлялись в музее как подлинные, не являются древними. В лучшем случае они изготовлены по заказу купца Афанасия в начале прошлого века!

– Не может быть! Зачем это ему понадобилось? – оживился доселе дремавший «партер».

– Легенда о кладе – мистификация. Разбогатеть можно всякими путями, поройтесь лучше в уголовной хронике Закавказья, стяжаете лавры второго Акунина. Я уже подписала приказ о расформировании коллекции, как не имеющей научной ценности.

– С-с-суки, – сквозь судорогу в горле проскрипел Колодяжный.

В звенящей тишине он сгреб со стола рассыпанные листы с докладом. Пошатнувшись, сдвинул с места стол и уперся в гипнотический взгляд Лобуса.

– Дождетесь, и камни заговорят, – с угрозой прохрипел он, не отводя глаз, но внезапно осел на пол и закрыл лицо темными, точно обугленными ладонями. Старик рыдал. Костя бросился к учителю, подставил плечо, пытаясь приподнять, но Колодяжный завалился на бок и вытянулся в судороге.

– Скорую! Докладчику плохо!

Суета в зале показалась Глебу неестественной, похожей на убыстренное прокручивание кинопленки. Добровольцы перенесли Колодяжного на диван, принялись теребить за щеки и брызгать в лицо водою, но так и не привели в чувство. Прибывший на вызов врач скорой помощи приоткрыл тяжелое, бурое веко Колодяжного, нащупал скачущий пульс и диагностировал сердечный приступ.

Утром, дождавшись приемного часа, Глеб навестил Колодяжного. Больного уже перевели из реанимации. Старик лежал в обшарпанном коридоре, ожидая пока освободится место в палате.

– Дай попить, – попросил Колодяжный. Глеб поднес к его губам эмалированную кружку с водой.

– Хазарская охота, – прохрипел старик. – Ты видел, как он смотрел? Нет, он не смотрел, он гвозди в меня вгонял!

Глеб чуть пожал ладонь Колодяжного. Тот с неожиданной силой схватил руку Глеба:

– Только бы успеть, сынку, пока няньки смертельную клизму не вставили. Суса, наверное, уже и это предусмотрела… То-то они зашевелились, когда я об экспедиции заговорил! Все годы руководство музея палило крупнокалиберными: увольняло археологов, не допускало к защите готовых кандидатов. Однако полностью подавить научную партизанщину хазарам не удалось. Однажды мы все же пробили хазарскую экспедицию, но тут разлилось по территории раскопок Цимлянское море, и только чайки со своих высот читали мраморные надписи Саркела. Теперь вот война разгорелась на Кавказе, и наш музей вовсе оказался в прифронтовой полосе. Под шумок Лошаки сделают все, чтобы уничтожить «хазарскую коллекцию»…

– Но ведь предметы поддельные? – напомнил Глеб.

– Тю-ю-ю, – присвистнул Колодяжный. – Слухай сюда, сынку! Датировку можно изменить искусственно, если объект облучить лазером. Генератор нужен, да помощнее. Должно быть, громоздкая стерва, днем в музей не протащишь, поэтому действовали в ночное время…

Глеб судорожно вцепился в спинку кровати.

– Я об этом никому не говорил, даже Костеньке. Слабину я в нем чую, губительную для настоящего ученого… – отдышавшись продолжил Колодяжный. – Он ведь в ту ночь в музее оставался, когда девчонку убили…

– Срочная работа? – ледяным голосом уточнил Глеб.

– Если бы! Причина сугубо бытовая – он у нас в коммуналке живет, так его соседка хахаля привела и замок сменила. Костенька приладился ночевать то на вокзале, то в музее. Я тогда его прямо спросил, что ночью случилось? Он глаза отвел, сказал, что охрана его выставила, и он на лавочке в парке до утра продрых, ночи, мол, теплые.

Знает он что-то, сердцем чую, знает. Блеск у него такой в глазах появился, как у собаки, что кость зарыла!

– Больной, укол! – рядом с кроватью выросла тощая рыжая медсестра, сама похожая на шприц с ржавой иголкой. – Посетитель, поторопитесь, у нас обход!

Сестра немилосердно ткнула больного шприцем и важно удалилась. Прощаясь, Колодяжный сжал ладонь Глеба, передавая в этом коротком пожатии свою боль и надежду.

– Отомсти! Отомсти за меня, Соколов, за нас всех… По-нашему, по-смершевски, сынок!

– Обещаю, батя… – сухо сказал Глеб.

Свиток восьмой

Девья гора

Меч булатный – мое сокровище…

М. Струкова

Русскому мечу негде разгуляться в степи, где свищут легкие сабли кочевников, но при взятии крепостей и в ближней сечи нет у руса более верного друга, чем меч харалужный, с двух сторон заточенный, заговоренный на волховском камне в священной дубраве. На ратном ристалище в Перунов день сломал Радим меч, что верно служил его отцу и деду – знать, вышла сила древних заклятий. Долго искал Радим меч под руку. Много перепробовал франкских, свейских, варяжских и арабских мечей. Иной разрезал хлопок надвое, иной проходил сквозь платок, пущенный в воды Днепра, но не срасталась с рукой рукоять, а дол – с дланью.

Узнав про его заботу, поведал старец Чурило, что в старых курганах, в могилах героев спят самые лучшие мечи, и обещал помочь вынуть меч из-под спуда.

Ранней весною отплыли Радим и Чурило в северные земли. В устье Свиль-реки старец велел пустить по воде лебяжье перо и плыть за ним. Там, где перо запутывалось в камышах, оставались на ночь, а поутру плыли дальше, пока не добрались до высокой горы. Был канун Ярилиного дня, и гора светилась в вечернем сумраке, словно рой огненных пчел ночевал на ее склонах.

– Пусти стрелу в белый свет и иди искать, – сказал старец Радиму. – Если спросят тебя, зачем пришел, скажешь – стрелу потерял.

Пустил Радим стрелу в звездное небо, и растаяла стрела в ночной синеве, но старый сокол, что сидел на плече у Чурилы, не понял игры и скрылся в тумане у подножия горы. В девичьем хороводе нашел он Пребрану и закружил над нею. Оставила Пребрана хоровод и побежала к берегу. Издалека узнала она Радима, бросилась к нему, обняла невесомыми руками, обвилась змейкой туманной, обожгла губы Перуновой искрой, и под ласками Берегини забыл витязь об оставленной в Киеве Амане. Долго просил он у старца позволения взять с собой Пребрану.

– Не ломай цветущей березы, – отвечал старец. – Быть Пребране Царицей Дев, чтобы продолжить сей дивный род! Да и ты забыл разве, что с военной добычей обручен? Когда первый раз в насилии и ненависти слилась твоя кровь с кровью хазаринки, изурочил ты судьбу свою и судьбу той девы, что ждала тебя. Знаю, есть у здешней царицы заклятый меч. Мы пришли за ним, или ты позабыл?

И со стыдом умолк Радим.

На рассвете пришла Пребрана к слепой Вещунье, что пела песни судьбы и видела будущее за вечною тьмой. Положила Вещунья легкую руку на темя Пребраны и запела:

– Все, что попросишь, то и получишь. Если покинешь пристанище Вил, много горя узнаешь. Силы и крылья утратишь среди суетливого мира, станешь обычною женщиной, слабою бабой. Ныне о веке Железном прокричала мне вещая Птица, скоро затмится разум людской и обагрится Секира Судьбы кровью невинной.

– Я не останусь, – тихо сказала Пребрана.

– Ради мужчины хочешь порушить обеты!

– Люб он мне, матушка, люб больше света белого… – прошептала Пребрана. – Отпусти…

– Тяжесть под сердцем – женская радость, – улыбнулась Вещунья. – Сын у тебя воссияет во чреве, ясный как месяц и светлый как солнце.

– Я ухожу… – проронила Пребрана. Каркающим смехом разразилась Вещунья:

– Вижу – крепко связаны руки, губы запечатаны, долог путь в камышовую страну. Проводите ее и наградите подарком любым! – приказала Вещунья девам.

В память о Девьей горе попросила Пребрана топорик-секиру и меч позабытого воителя, что спал под высоким курганом.

В ту же ночь при свете младой луны закалил Чурило в огне древний меч и по обычаю варягов дал ему новое имя: Кречет.

В Киеве Пребрана остановилась в палатах у Радима и на следующее утро в сопровождении старца пошла к Святославу.

– Кто ты? – спросил Святослав.

– У меня, Светлый княже, много имен, о каком ты спрашиваешь?

– У кого ты остановилась?

– Я живу в доме сотника Радима-Кречета.

– Ты жена ему?

– Нет, – ответила Пребрана.

И пожелал Святослав взять в жены Пребрану, ибо красота ее затмила красоту всех виденных им женщин.

– Если хочешь жениться на ней, князь, сначала убей меня, – сказал Радим, и протянул князю свой обнаженный меч, но сердце Святослава уже кипело.

Тогда заговорил Чурило Соловей:

– Светлый княже, тронешь ее – прогневишь Богов, ибо она наполовину сестра твоя, – и показал на топорик со знаком Сокола.

Тогда рассмеялся князь, назвал Пребрану сестрой и подарил ей княжую гривну, какие носили люди дома Рюрика.

В тот же день старец зажег огонь в каменной чаше у корней Перунова дуба и трижды обвел молодых вокруг тысячелетнего ствола. На дубовую ветвь повесил золотое колечко, и жених выстрелом из лука снял подарок для суженой. После старец связал рушником запястья Радима и Пребраны, навечно соединяя их судьбы.

– Сладко! – первым крикнул Святослав, и поднял за здоровье молодых пенный рог.

Когда на Киевские холмы опустилась ночь, отвел Чурило новобрачных в чертог, стоявший посреди березовой рощи. Стены хором были сложены округло, подобно колодцу в десятерик. В бревенчатых стенах было десять окон, по числу солнечных месяцев. Солнце, касаясь лучом оконных отверстий, указывало дни праздников и вознесения треб. Своды и крышу держали витые столбы, стены украшены были изящной резьбою: птицы и звери, казалось, дышали, ветви качались, цветы раскрывались, словно, касался их Велес-волшебник. На возвышении стояло ложе, выточенное из смолистого кедра, застланное шкурами зверей и мягким серебристым полотном.

В узкое окошко смотрел молодой месяц в легкой дымке и отражался в серебряной чаше. На ласковые, едва слышные голоса Радима и Пребраны влетел в окно белый сокол и сел в изголовье ложа.

Ночь укрыла все тайны земные и заиграла звездами. Чурило взошел на высокий холм над Днепром. Далеко внизу лежал пестрый деревянный город, курились дымы, загорались в слюдяных окошках ночные светочи.

В святой тишине, в мерцании звезд молился старец о нарождающемся в этот час русском Спасителе, и призывал с высот Ирия душу высокую и сильную. И открылись перед ним дальние земли и истоки северных рек, и близко стало полночное небо.

Свиток девятый

Божий народ

Однажды спросил ученик у равви:

«Скажи, учитель, почему столь непродолжительно было царство Саулово, царя известного мудростью и милосердием?» И с грустью ответил учитель: «Потому что оно было совершенно безупречно».

«Всегда ли безупречное обречено на гибель?» – спросил ученик.

«Всегда, – ответил учитель, – потому что безупречное в одном – небезупречно в другом».

Хазарские притчи Х века

Итиль-Хамлидж был безупречным торговым городом, все, что нужно было для успешной торговли, заключения сделок, обмена денег, хранения товаров и отдыха купцов, было собрано за его глиняными стенами и устроено с надлежащей роскошью. Триста лет назад пастухи и рыбаки из черных хазар слепили первые мазанки в дельте Итиля. Ныне глиняный город, построенный из тростникового плетения и праха земного, превосходил могуществом Рум и Багдад.

Только два здания в Итиле были возведены из благородного камня: башня кагана, где в безмолвии и темноте обитал хранитель божественной силы, и дворец малика Иосифа.

Проплывая мимо царского острова, иноземные купцы понимали: кто не видел этого дворца, тот не видел ничего истинно великолепного! Двадцать две ступени, по числу букв священной Торы, вели к его дверям. Стены его были сложены из мрамора и лазоревого камня, походили на уступы пирамид и сияли, как кристалл аквамарина. Кладка стен делалась с выступами и углублениями, чтобы после покрыть стены листовым золотом, но малик Иосиф решил этого не делать, чтобы стены отливали тонами морских волн и меняли цвет соответственно погоде. В окнах дворца синело море, что арабы зовут Бахр-уль-Хазар – море Хазарское.

Чтобы не бросать вызов величию малика Иосифа, дома вельмож и богатейших купцов были слеплены из смиренной глины и укреплены тростником. Они были разных размеров, но одинаковой формы и со стороны напоминали круглые ласточкины гнезда или глиняные корчаги с дырками в боку. Дверные отверстия были занавешены коврами. Со стороны реки глинобитный Итиль напоминал роящийся муравейник, с протоптанными тропами и дорогами, ведущими к тайным хранилищам, где в темноте и сухости лежали драгоценные коконы товара.

Посреди пестрого рыночного хаоса одиноко стояли Дома Мудрости и Молитв, но главным богом Итиля была торговля, его духом – дух сделки, его храмом – торговая площадь.

Обитатели этого человеческого муравейника не чувствовали себя в безопасности, и год от года росла глинобитная стена вокруг Итиля. Несметные тучи рабов трудились на стройке, наращивая ее в высоту и ширину. Глину вместе с соломой месили ногами. На этой легкой работе использовали женщин, они были дешевле мужчин. Сквозь исколотую и растрескавшуюся кожу сочилась кровь, и капли ее смешивались с глиной. Случалось так, что женщины рожали в общей сутолоке, и надсмотрщики не позволяли доставать младенцев из глины. С одной стороны так было проще управляться с рабынями, пригнанными на стройку, но была еще и другая причина: тайное пророчество, которое распространяла Община Избранных. Оно гласило:

«Кровь невинных младенцев спасет многогрешный Хамлидж…»

Это тайное указание принадлежало старшине торговой общины Исааку Рамуди, прозванному Тоху-Боху. У черных хазар, людей бесхитростных и темных, Тоху-Боху слыл за пророка, читающего по звездам, а среди его просвещенных соплеменников не было лучшего толкователя Торы и Колесницы. Подтверждением его нечеловеческой мудрости была его голова: огромная, как самая большая семендерская дыня.

Этот мудрец и праведник предпочитал тишину и мерный плеск волн воплям погонщиков, крику менял и стенаньям рабов, поэтому его дом стоял на западной стороне Итиля, вблизи воды. Дом был окружен густым садом и высокой стеной-дувалом. Как и все дома в Итиле, жилище Тоху-Боху было построено из тростника и обмазано глиной. Но внутреннее убранство было столь же роскошно, как во дворце малика: ковры и серебряные светильники, драгоценное оружие и шелковые завесы. В покоях Тоху-Боху прислуживали евнухи и юные девы. В этом доме и собирались старейшины торговых общин. Из всей многочисленной торговой братии на собрание допускались лишь водители караванов, тайные кормчие и капитаны речных гаваней. Все они принадлежали к царской расе. Расторопный приказчик из черных хазар мог получить должность торгового старшины на рынке, но его никогда не изберут старейшиной. Еще сто лет назад черные хазары становились приближенными малика, породнившись с женщиной из царской расы, но указанием мудрецов, изучивших тайны Торы, этот порядок был признан порочным. С тех пор чистая кровь стала главным мерилом богатства и власти в Итиле-Хамлидже.

Встречи Избранных проходили в тайной комнате с выходом в сад. Все приглашенные были одеты в темно-синие шелковые плащи, чтобы незаметно исчезнуть в ночи, после заключительной молитвы. Все, что звучало в этой комнате, было связано клятвой молчания, и если бы черные хазары узнали, о чем шепчутся избранные, то этот дом, сад и глиняную стену сейчас же сравняли бы с землей.

Когда все собрались, Тоху-Боху раскрыл свиток тайных поучений, – один из тех, что растворяются в воздухе после прочтения, и прочел:

– Истинно, истинно говорят учителя: будь проклят тот, кто разводит свиней, так же и тот, кто обучает сына эллинской мудрости, но втройне будь проклят тот, кто сеет семена Торы посреди поля, заросшего бурьяном!

Братья мои, мы вынуждены жить среди диких варваров – «могуществ обратной стороны», но сказано мудрыми в утешение нам: идолопоклонники, почитатели звезд и планет исчезнут! Народы Великого Смешения будут стерты с лица земли, и тогда Единый и Неизреченный прольет дождь Торы на наши головы…

– Правильно ли мы поняли, – уточнил старейшина Исфахана, – что расцвет Царства нашего наступит не раньше, чем ляжет в развалинах презренный Эдом?

– Сказано мудрыми: когда воюют Эдом и Кедар, мы торжествуем! Под Эдомом мы разумеем язычников и христиан, а под Кедаром магометан.

– Должны ли мы ненавидеть их? – спросил купец из Багдада.

– Должны ли мы ненавидеть скот, который дает нам молоко, мясо и шерсть? – вопросом на вопрос ответил Тоху-Боху.

– Нет… – растерянно пробормотал купец.

– Понимают ли животные человечью речь?

– Да…

– Но даже самые смышленые ничего не поймут, если им говорить о Едином и Неизреченном, да будет благословенно имя его! Так и варвары. Недаром о них сказано: «Не мечите бисера перед свиньями, да не будет затоптан он в грязь!» Всем им предопределено служить глиной для наших планов. Мы – община избранных, выделенных среди всех остальных, оттого открывает нам Единый и Неизреченный свои тайны и планы и дает узреть новые пророчества. Только избранные могут исправить мир и принять цель Творения за цель жизни. За чистоту наших помыслов, за верность заветам отцов и братскую любовь друг к другу Единый и Неизреченный дарит нам процветание и богатства других народов.

– О, мудрейший Тоху-Боху, с востока идут худые вести, – сказал старшина Корсунской фактории. – Румийцы дрожат при имени Святослав. На их язык, это имя переводится как Люцифер – Противник Распятого. Магометане именуют его Дадджал.

– Благодарю тебя, брат! А что принес нам Южный ветер из Страны Шам?

Встал сирийский купец и рассказал о том, что слышал на базарах Дамаска:

– Говорят, что Дадджал выйдет из страны, называемой Хуррусан, и по всем приметам речь идет о Святославе – князе славян и русов, наихудших варваров из всех известных нам. Их закон – закон леса, и не ведают они иных путей, кроме тайных троп лесных и извилистых рек, но окольным путем ходят быстрее, чем по прямой дороге. Не прельщает их золото и богатство, все, что нужно, дает им лес и реки.

Против них бессильно оружие, ибо в их руках двурогая палка опаснее меча.

– Расскажите мне, каков этот Святослав?

– Он светло-русый, крепкого телосложения. Его взгляд подобен стальному лезвию, а лоб высок, – ответил киевский старшина Бен-Шаддай, близко видевший князя русов. И перед нами он никогда не снимает Маску Гнева.[11]

– Да это тот самый князь Рош, о котором говорят свитки, – подтвердил Тоху-Боху. – Это о нем сказано: «Грозана Итиль придет так же быстро, как облако, гонимое ветром. После набега Князя Рош наступит голод, и люди будут есть свои сандалии и тетиву своих луков». Но не будем унывать, братья, – подбодрил Тоху-Боху притихшее собрание. – Лавина северян минует, идолопоклонники, и авадот зора рассеются прахом, словно и не было их, а мы останемся, ибо наш Закон не зависит от гор, лесов или моря. Мы – сыновья красных песков пустыни. Они всегда в движении. Волею судьбы пустыня идет вслед за нами. Так было в Египте, так было в Вавилоне, так будет и впредь. Нам, повидавшим многие народы, известно, как земли и воды меняют человека. Если человек пришел в горы, он примет закон гор. Если он пришел к морю, он примет закон моря, и будет так, как было тысячелетия до него. И лишь мы, люди пустыни, всегда остаемся тем, что мы есть!

– Но наша торговля в опасности, – зашумели купцы. – Надо что-то делать против князя Рош.

– Есть одно крайнее средство, – тихо сказал Тоху-Боху.

– Открой нам это средство, мудрейший Тоху-Боху! – волновались купцы. – Может быть, надо собрать денег на наемников?

– Бесполезно, – покачал головой Тоху-Боху. – Пророчества говорят, что Князя Рош нельзя одолеть в открытом бою. Чтобы сделать стены Божьего Града неуязвимыми, надо положить в его стену младенца царской крови из рода врага.

– Но где взять этого благородного младенца? Может быть, достаточно купить у русов красивого ребенка? – спросил старшина северных факторий.

– Нет! – покачал головой Тоху-Боху. – Есть закон сочетания крови. По этому закону царские дети наследуют царские добродетели. По этому же закону сын блудницы не может достичь мудрости!

В тот же день пророчества Тоху-Боху разошлись по всему Великому шелковому пути. Они под страшным секретом распространялись между верными и звали к действию.

Глава 11

Последняя осень

Ты пошел на охоту

По небесно-пушистой золе.

Дал оружие кто-то,

Да с серебряной пулей в стволе.

М. Струкова

Дело с подписанным контрактом Глеб сумел уладить, и с первого ноября увольнялся из армии по собственному желанию. Газеты, радио и телевидение на разные голоса трубили о замирении в Чечне. Полевые командиры сдавали оружие на два месяца раньше строка. Мрачные, угрюмые, точно оставляя в горах несобранный урожай, они исполняли то, что велели имамы, не понимая всех тонкостей игры. Глеб внимательно отслеживал все сообщения, зная, что все политические новости теперь касаются лично его.

Отныне он был совершенно свободен, но это была нерадостная и даже опасная свобода. Тело привычно просило движения, и он переплавил всю свою злую, рвущуюся на волю энергию в размышления и неотступные наблюдения за Костей Веретицыным.

Глеб отслеживал все его передвижения на работу и с работы, а также его «свободное плаванье» по городу. Несколько вечеров Костя толкался возле магазина «Охотник и рыбак». На третий вечер после закрытия магазина Костю проводили внутрь. Глеб видел, как рослый парень в бандане, прежде чем закрыть дверь, цепко и пристально оглядел улицу. Из магазина Костя вышел минут через сорок, победоносно поводя окулярами очков. В руках он держал тяжелую спортивную сумку. Глеб не сомневался, что в сумке разобранный охотничий карабин. С этой минуты вся деятельность Кости и его хаотичные броски по городу обрели цель. На следующий день Глеб был свидетелем его встречи со стариком в егерском камуфляже. Бодрый краснощекий лесовик обрадовался Косте, как давнему знакомому, облапил за щуплые плечи, и они весь вечер сидели в баре «Атлантида», где Костя угощал старика, подливал «беленькой» и весело размахивал руками.

Краем глаза Глеб отметил, что в бар вошла девушка и заняла столик поодаль. Она села спиной к археологу и егерю, и делая заказ, словно ненароком подвинула стул с висящей сумкой, и Глеб подумал, что если в сумке есть включенный диктофон, то она запишет каждое слово, сказанное за соседним столиком. Странно, но эта красивая, высокая девушка всеми силами старалась выглядеть неприметной. Косынка полностью скрывала волосы, глаза прятались за темными стеклами очков, высокий «хомут» пушистого свитера до половины закрывал смугло-золотистое лицо. На ней были тускло-серые джинсы и недорогие кроссовки, но под обычным городским камуфляжем Глеб безошибочно угадал сильное, отточенное тренировками тело. Она просидела весь вечер, равнодушно глядя в стекло с потеками дождя, и ушла незадолго до того, как крепко подвыпивший Костя и румяный егерь собрались уходить.

Костя взял такси и довез старика до вокзала. Глеб едва успел подхватить частника и вцепиться им в хвост. Давние знакомцы простились под шум пригородных электричек; старик, по всей видимости, торопился на последний поезд.

Глеб запрыгнул в вагон и устроился на соседней лавочке. На всякий случай он ниже нахлобучил спортивную шапочку и поднял воротник, от чего голос звучал глуше, утробнее.

– Командир, закурить не найдется? – назвал Глеб всероссийский пароль. После смерти Наташи он бросил курить, точнее бросил вызов демону-губителю, но как иначе завязать знакомство в поезде?

Старик послушно зашарил по карманам.

– Егерь? Знатное дело, – Глеб с отвращением затянулся и пристально оглядел старика сквозь дым.

– Поохотиться желаете? – из вежливости откликнулся егерь.

– Желаю. Из армии демобилизовался, а руки по оружию скучают…

– Так чего проще? Охотничий билет есть?

– Если бы был, я бы уже на сафари охотился.

– Зачем сафари? В горы поезжай! Кабанов, говорят, пропасть развелось.

– Кабан человечину жрет, – напомнил Глеб. Егерь слегка вздрогнул.

– Да не бойся, ты же не в лесу, – подбодрил его Глеб.

– Точно, жрет. Вот и мое хозяйство в лесу прифронтовом оказалось, а дичи много: хошь серна, хошь кабан, и растяжки их не берут. Секач за версту мину чует.

– Может, устроишь выезд, командир. В долгу не останусь, – пообещал Глеб.

– Рядом кордоны военные, без пропуска не попасть, – заюлил егерь, опасливо оглядывая пустой вагон.

– А ты на что?

– Лучше сразу скажи, чего тебе в горах надо, стрелок? – огрызнулся старик. – У нас кампания сурьезная, нам случайные люди ни к чему.

– Ладно, скажу. Я карабин с войнушки привез, испытать бы надо.

Старик успокоился, вроде поверил.

– Сколько возьмешь за ходку? – поспешил закрепить успех Глеб.

Похоже, с какого-то глубокого испуга егерь заломил цену втридорога, надеясь сбить аппетит, но Глеб даже не удивился.

– Лады, а когда рывок-то?

– Через месяц по белой тропе пойдем.

– А куда идем-то?

– Известное дело, на Богуру, – и егерь сунул мятую бумажку с телефоном.

Под цифрами было подписано круглым детским почерком: Мамоныч.

– Мамоныч, это кликуха такая? – удивился Глеб.

– Погоняло, ботало кудрявое… – насупился егерь. – В нашем деле нельзя без конспирации.

Итак, он не ошибся, едва заметная ниточка, тянувшаяся от музея к Богуре и от гибели Наташи к доценту Веретицыну, напряглась и окрасилась кровью. И он вступил в темный лабиринт, держась за эту нить, зная, что рано или поздно упрется лбом в молчаливую тысячелетнюю тайну.

Глава 12

Лешева находка

Как в старой английской сказке,

К охотнику приходили души убитых птиц.

Д. Кедрин

Ставропольский край. Ноябрь 1995 года

После встречи с егерем прошел месяц. За это время отрыдала дождями мягкая южная осень. Зима еще не встала на крыло, но в горах, ближе к вершинам уже намело снега. Самое время брать матерого зверя, нагулявшего за лето жир и еще не обмявшего бока на дневках. От последней остановки городского автобуса до места, назначенного егерем, Глеб добирался лесом. По уговору на седьмом километре загородного шоссе его должна была подобрать машина с охотниками. Уже основательно стемнело, когда из-за поворота вынырнули фары, и огни заметались по вершинам заснеженных елей. Глеб вскинул руку и шагнул навстречу ослепительному свету. Но вместо видавшего виды дребезжащего уазика или труженицы «Нивы» у обочины притормозил шикарный внедорожник. Глеб запрыгнул в салон.

На сиденьях позади Глеба плотно сидели четверо охотников, придерживая коленями карабины. В потемках трудно было оценить, что за народ собрался поохотиться в зимних предгорьях. По левую руку от себя Глеб приметил Костины «окуляры» и успокоился. Доцент придерживал коленями зачехленный карабин. Остальных охотников было трудно рассмотреть из-за темноты. В воздухе таял незнакомый сладкий аромат, словно где-то рядом цвел дикий ирис – ярко-желтый цветок в буддистских одеждах. Глеб видел такой в забайкальской тайге в километре от границы и потрясенный встал на колени перед цветком и потрогал губами лепестки. Сладким дурманом шибануло в голову: назад шел, как пьяный.

Глеб осторожно оглянулся. В потемках позади него на фоне заснеженных елей виднелся женский силуэт: баба на охоте – это… Глеб так и не смог подобрать вежливых слов.

Водитель щелкнул тумблером, и в машине наконец-то рассвело. На переднем сиденье подпрыгивал легонький Мамоныч, слева от егеря, рядом с водителем сутулил плечи типичный блатарь с длинным лицом-скворечником и лысым, матово отсвечивающим затылком в отметинах и шрамах.

Позади Глеба развалился на полтора сиденья толстяк в дохе и оленьих бурках. Рядом с ним пристроился на «половинке», молодой смазливый «оруженосец». В проходе, вытянув передние лапы и умостив на них умную морду, лежала рослая выжловка светло-пегого окраса.

– Что приуныли, охотнички? – подбодрил скукожившихся путешественников егерь.

– Да ты бы спел или сплясал, чтобы не скучно было, – проворчал блатарь.

– В загоне еще напляшемся и то если через кордоны прорвемся, – отбрехался Мамоныч. – Ну да ладно, мы блокпосты по старой военке обойдем, ее еще при Сталине пробили, а там только кабан документы спросит.

Судя по сытому начальственному смешку, долетевшему с заднего сиденья, упитанный стрелок был не кем иным, как заказчиком и спонсором выезда. Чернявый юноша с томным лицом и грешным взглядом, должно быть, выполнял особые обязанности при начальственном теле.

– А как насчет бандформирований и минных полей? – поинтересовался Толстяк.

– Так это не здесь. Мы в Осетии окажемся, так сказать, в партере театра военных действий. Зона возле Богуры действует. На технике туда не добраться. Оружие клинит. «А кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!» – слыхали? Военные снимки делали со спутника, все базы боевиков искали, а тут глядь, мать честна! Вокруг Богуры – волшебные круги и линии. А заметить их можно только в летний сезон, когда попеременно цветут то цветы, то травы, а то грибы высыпают, и все кругами, кругами… А уж поохотиться на Богуре – это на всю жизнь рассказов хватит.

Егерь, как умел, развлекал притихшее общество, но никто особо не верил его побаскам.

Егерь оказался прав, попетляв по лесу, джип стал на твердый настил и покатил в горы.

– Красный бор пошел, хвойный, – по-детски радовался егерь. – Но мне здешняя природа совсем даже не нравится, я север люблю.

Стемнело, ближе придвинулись сосны, джип прибавил скорость. Прошло часа полтора укачивающей езды по заброшенной трассе. Здесь на высоте снегу наметало гуще, и он почти сровнял утопленную в грунте военную дорогу, но водитель, молодой парень, должно быть, ровесник Глеба, словно нюхом чуял прочный бетонный настил и уверенно вел машину. Убаюканные и согретые охотники задремали, только девушка все так же равнодушно смотрела в замерзшее окно.

Глеб прикрыл глаза, сберегая в себе тепло, и задремал под ровный гул мотора.

– Стой! Стой! – внезапно завопил егерь.

Резкий раскатистый удар по кузову был похож на взрыв. Джип мотнуло, с боков и сверху на Глеба посыпались грузные тела. Отчаянно завизжала собака и, увеличивая переполох, стала карабкаться наверх по головам. Машина съехала с настила, пролетела по откосу, сминая молодые деревца, и остановилась почти вплотную к широкой сосне-вековухе.

– Сбили… Ая-яй-яй! Сбили! – первым пришел в себя Мамоныч.

Высадив дверь, он вывалился из машины, пробежал назад, к шоссе, остановился и стянул с головы вязаную шапочку.

Глеб выбрался из машины и уже хотел помочь выйти девушке, но она не заметила его предупредительно выставленной руки и сама спрыгнула в неглубокий снег.

Похлопывая себя по толстым ляжкам, из машины вылез спонсор и его слегка помятый херувимоподобный спутник. В свете фар дымилась свежая кровь, и пар поднимался радужный, словно играл бензиновый сполох на мокром асфальте. На дороге лежала смятая и окровавленная рысь. Цвет шкуры у нее был серебристо-белый с тонким подпалом по хребту и едва заметными отметинами вдоль боков и на кончике хвоста. Глеб посветил фонариком. Прозрачные мерцающие глаза зверя были открыты. Голубая радужка казалась почти белой, и зрачок темнел узкой продавленной щелью.

– Альбинос, – восхитился Мамоныч, во все глаза разглядывая рысь. – Я же говорил, зона эта до конца не изучена…

– Вот так-так! Жаль, шкуру испортили, – поцокал языком Толстяк, хлопая по карманам в поисках курева. – В гостиную бы такую и поставить у камина! Не желаете, мадемуазель, перекурить? – он протянул сигарету девушке.

Девушка взглянула сквозь него презрительно и отвернулась.

– Смотреть надо, куда едешь, водила… – для порядка выругался Блатарь и сплюнул в снег.

– Сама из темноты прыгнула, – оправдывался водитель, хотя никто и не думал его упрекать.

Глеб с невольным участием посмотрел на его расстроенное лицо, и вдруг внезапным острым лучом в памяти вспыхнуло прошлое: первое января, развалины Грозного и шагнувший из пламени человек в камуфляже. Он было все тот же: ловкий, смуглолицый, под расстегнутым воротом – светится новенький полосатый «тельник». Каштановая прядь падает на глаза, на подбородке играет красивая ямочка: ни дать ни взять – голливудский герой.

– Тень? – окликнул его Глеб. Тот не обернулся.

– Здравствуй, Тень! – негромко позвал Глеб. – Грозный помнишь?

Водитель обернулся, на узких красивых губах застыла смущенная улыбка:

– Ты ошибся, брат… – сказал он с легким южным акцентом, – я из Приднестровья, ПМР – слыхал?

Глеб пожал плечами, с трудом смиряясь с ошибкой. То лицо и вправду почти стерлось, растворилось в памяти, ушло в тень, как черная луна в ночном небе. Вот ведь как бывает!

– На Богуру едем, там все возможно! – долдонил Мамоныч. – И рысь-то эта можа вовсе и не рысь…

– А кто? – испуганно спросил херувимчик. В ответ Мамоныч красноречиво пожал плечами.

От машины потек острый запах разлитого спирта, первым учуял его егерь.

– Ежкин кот! Водку разлили… – крякнул Мамоныч. В неподдельном отчаянии он подставил ладонь под льющуюся из багажника струю. – Целый ящик жахнули!

– Придется в город смотаться, – развел руками Толстяк. – Без горючки какая охота?

– Нет, дело тут не в горючке, – внезапно вызверился Блатной. – Ты, старик, кого набрал? С кем я в загон встану? Вот что, каждому триста долларов в зубы и топайте до шоссе, еще не поздно. С тобой, старик, пойдем, да еще этого можно взять, – он кивнул на Глеба. – Иначе охоте каюк! Фраера, разворачивайте дышло!

Он рванул ворот бушлата, точно он играл в пахана в сериале, играл честно, с понтами, но все же чуть переигрывал.

– Кто еще так думает? – внезапно подала голос девушка.

Мужики молча сопели.

Девушка расчехлила ружье и рывком зарядила магазин, а затем бросила блатному. Он машинально подхватил летящий в него приклад.

– Стреляй! – Она начертила помадой круг на березе, чуть выше своей головы, и встала под ним. Тщательно приталенный комбинезон выставлял напоказ ее опасную гибкость. Узкобедрая, очень стройная, с великолепной осанкой, она чем-то походила на красивого хищника – пантеру или гепарда. В ярком свете фар искрился иней на ее одежде и волосах, и стала заметна странная особенность ее глаз. Должно быть, при свете дня они были бледно-голубыми, как северное небо, но в потоке яростного электрического света зрачок висел в блеклом кружке, как черное солнце, как узкий кошачий глаз.

– Не-е… – попятился Блатной.

– Становись! Что, западло? – задиристо наскочил на него Мамоныч. – Обидел девку? Становись!

И Блатной внезапно подчинился и встал под дерево.

Девушка не глядя всадила пять пуль в алое «яблочко» над его головой. Пули впивались в кору одна за другой, при этом она вовсе не целилась, и пули ложились по траектории ее воли. Блатной выронил шапку в снег, и отмер не сразу, долго переминаясь на негнущихся ногах.

После остановки джип внезапно забарахлил, завелся кое-как, с перебоями, и неуверенно, но все же набрал скорость. Вброд одолели небольшое озеро и в густых сумерках вырулили к заимке.

Свиток десятый

Месть

Ходила Безнога,

Клевала Безноса,

Летала Бескрыла,

Смерть-Мара,

Птица постыла…

Русский заговор

В дальние палаты отослал Радим Аману с сыновьями. Одно на небе солнце, и не видел он никого, кроме ненаглядной жены. От ревности почернела Амана и только ждала минуты, чтобы извести разлучницу. Вскоре ушел Радим с дружиной в Заднепровские степи, оставив в тереме небольшую охрану из верных людей.

С грустью вспоминала Пребрана моляны Девьей горы, пляски Вил – Солнцевых сестриц и науку Старой Макоши, Матери Зверей. Душно и одиноко ей в чужом городе, и день ото дня убывает ее волшебная сила. На рассвете уходила Пребрана из города и долго бродила по зеленым берегам Славутича. На прогулках ее сопровождали два гридня. Обратный путь лежал через рынок. У Жидовских ворот кипел шумный бранчливый торг. Проходя мимо шатров менял, невольно ускоряла шаг Пребрана. Вот дрогнула шелковая завеса шатра, блеснули под пологом темные глаза, и пахнуло на Пребрану смрадом, смешанным с благовониями. Остановилась Пребрана, задышала тревожно, и гридни подняли секиры.

Но все спокойно вокруг, шумит базар, зазывают гостей смуглые торговцы в пестрых, грязных халатах и в тюрбанах с накладными локонами, хватают за руки, наперебой предлагают свой товар. У русов зазывать покупателя не принято, не положено мужчине кричать и суетиться, и подолгу стоят они со своим товаром, наблюдая буйный торг чужеземцев.

Бен-Шаддай проводил глазами статную русинку с золотой гривной на шее и тут же послал мальчика, узнать кто она, из какого дома, и есть ли в том доме кто-нибудь из любящих золото. Как ручной горностай шла удача в недобрые руки Аманы: купец-единоверец предлагал избавиться от разлучницы да еще золотом наградить. Рассказала Амана все, что знала: о том, что привез воевода Кречет жену из леса, и нет у нее в Киеве ни друзей, ни родных.

Чутко спит Пребрана, иногда целыми ночами слушает шорохи в саду и шаги в тереме. Вот снова: вроде пробежал кто-то мимо двери! Тогда зовет она мамку и просит засветить в горнице свет. С каждым днем наливается под сердцем драгоценная ноша, златое дитя, сияющее во чреве, но женщина в тягости тревожится за двоих:

– Успокойся, касатка, – уговаривает ее мамка, – давай солью тебе через порог на сон-угомон…

И снова тонкий свист, шепот и шелест змеиной чешуи. Скользит по постели маленькая медная змейка. Потянулась Пребрана к топорику, спрятанному под подушкой, но змейка оказалась проворнее, скользнула по руке и ужалила в грудь. Мечется Пребрана на шелковой постели; онемел язык и отнялись ноги. Корчится, обхватив руками живот. Неслышно распахнулась дверь, упал в коридор лунный луч и осветил убитых гридней. Мягко ступая, вошли четверо, подхватили беспомощную женщину, завернули в ковер и вынесли в сад. С той ночи исчезла Пребрана, но прибавилось у Аманы золотое монисто из хазарских монет.

Только осенью вернулся Радим, и встретили его черные вести: пропала молодая боярыня, должно быть, обратно на Север подалась.

Смолчал Радим, не дрогнули тонкие губы, но словно весь воздух земли в эту минуту обратился в камень. А тут Амана крутится вокруг мужа, вьется, как змея-медянка, в глаза заглядывает, на ложе зовет. Позвякивает на шее дорогое монисто, а на монетах златых прочеканено «Иосиф Благословенный царь Хазарский». В гневе перевернул Радим ложе, и звякнул об пол стальной топорик-сокол и вонзился в пол – никогда не ушла бы Пребрана без своей заговоренной секиры…

Поднял Радим топорик и, глядя в узкие змеиные очи Аманы, взвесил в ладони и примерил к ее горлу удар точный, выверенный. Лишь перед грозным сиянием стали созналась Амана, что продала соперницу купцам, торгующим с Румом и Итилем.

Свершив казнь, отер Радим край секиры плащом и отнес тело Аманы к высокому берегу Днепра. Ни теперь, ни ранее не чуял Радим своей вины перед Аманой, взятой им во вражьем стане по праву сильного, а сыновья-погодки, которых лишил он матери, всегда чужими ему казались. Лишь любимое и трепетно желанное наделял душою суровый рус, и не было места хазаринке ни в его небе, где вольно парил белый кречет, ни в дремучем лесу его души. Едва пролил он кровь матери своих сыновей, засох в заповедной белозерской чаще высокий стройный ясень. Принял на себя зеленый побратим его вину и черную кровь женщины-змеи.

На пристани узнал Радим о белой рабыне, которую взнуздали конской упряжью, чтобы принудить к покорности, и узнал имя хазарского купца, к которому попала Пребрана Белая Береза.

На следующее утро оставил он старшего сына дружине, а младших отдал мамкам и пошел к Светлому князю. Узнав о его горе, повелел Святослав изгнать из города хазарских купцов, разгромить их шатры у Жидовских ворот и смести сараи на пристани, где держали они пленников. Как кость в горле сидела ненавистная Хазария в памяти русов. Эта давняя вражда перешла им по наследству от их отцов и дедов.

Лет сорок назад, при Олеге Вещем ходили русы походом на Багдад. В Итиле они договорились с хазарским царем Вениамином о честном дележе добычи и заплатили втридорога за безопасный проход по его землям. Прошло немного времени, и русы вернулись из рейда по Закавказью с богатой добычей. Превыше всего русы ценили верность слову и выполнили все условия договора. Но хазарский царь не собирался держать свое обещание, ибо слово, данное гоям, не дорого стоит. Его гвардейцы-мусульмане внезапно решили поквитаться за разоренные за морем мечети, и царь не стал их удерживать. Усталое израненное войско не ожидало нападения, и было поголовно перебито.

– Весной двинусь я на хазар, ибо прогневили небо бесчинства этих людей, – пообещал Святослав.

– Я не могу ждать до весны, Княже!

Святослав же, не мешкая, собрал войско и отплыл вверх по Днепру. Волоком русы перебрались на Оку. Вдоль Оки, реки рыбной и судоходной, испокон века жили вятичи. Были вятичи люди леса и чтили древнего Велеса превыше Перуна. Не было у вятичей другого богатства, кроме дремучих лесов и тихой, широкой реки. Превыше всего ценили они свою свободу и даже селения их звались «слободками». Князь вятичей Буяк вывел против Святослава свою дружину в липовых кольчугах и лубяных панцирях, даже колчаны и перевязи мечей у вятичей были сплетены из бересты, ибо вятичи железо ценили втридорога.

– Мало будет чести сразить их, – сказал Чурило Святославу. – Спою им песнь прежних лет, и не прольем крови, ибо их язык – наш язык! – И гусельным напевом заворожил оба войска:

…А те, что пришли из-за моря, были воины храбрые, – пел Чурило. – Князю их, Рерику, было видение во сне: дерутся посреди гор сокол и змей о двух головах. Бьются смертельно: то сокол победит, то змей верх одержит. Взял князь боевую секиру в правую руку и убил змея. Проснувшись, поведал он свой сон дружине. И сказал старец, бывший при нем: Змей двуглавый – суть две великие реки, схваченные Змеем. Вижу – родитсявеликий воитель, вихрю подобен, будет мечом сотрясать дальние земли. Он о победе над змеем двуглавым восторжествует…

– Отныне не будете платить дань хазарам, а будете платить мне. Я враг им! – сказал Святослав.

И не было битвы. Мирно перезимовал Святослав у вятичей. И не чинили вятичи преград дружине в походе с Оки на Волгу, и многие слобожане вышли с ним.

Нападать на безоружных или не готовых к бою – считалось бесчестием, и если во время поединка враг ронял меч, русы бросали ему выпавшее оружие, и послал князь Святослав письмо Иосифу царю хазарскому: «Иду на вы».

За неделю до ледостава оставили Радим и Олисей Княжий стан, но на полпути до хазарской столицы напали на ладью с княжьим тавром буртасы и сожгли судно. От студеной воды заболел Олисей, и зима застала друзей в Белополье.

Глава 13

Зимовье зверей

И платье никнет парашютом

Среди охотничьих угодий.

И нагишом в соболью шубу

Не вам ли, барышня, угодно…

В. Корнилов

Заветный кордон Мамоныча прятался в неглубоком распадке. По дну струилась незамерзающая речка, ввиду чего за охотничьим домиком была выстроена рубленая банька. Глухо шумели столетние сосны, их Мамоныч назвал «крестницами» и каждую ласково похлопал по стволу. Сколько лет было самому Мамонычу, никто толком не знал, предполагалось, что он современник мамонту и пришел из глубины веков, вроде глухаря или того же вепря.

Время охотничьей экспедиции было рассчитано на неделю, поэтому высадив охотников, машина тотчас же ушла за новым ящиком водки, и общество потихоньку примирилось с временной трезвостью.

Заколевший от первого мороза кордон быстро нагрелся. Задышала жаром старая печь, и пошел по избе скрип, треск и игранье бревен, словно зимовье расправляло старые кости. В самоваре по-медвежьи заворчал пар. Собака Звона улеглась у печки, зализывая помятые бока и поглядывая на людей золотыми волчьими глазами.

– Засветло двинем на секача, – мурлыкал Мамоныч. – Лежки у них здесь, в чаще. Матерый, если опытен, разроет муравейник и завалится, как на перину. Тепло ему и удобно, а что мураши всем своим народом до дна вымерзнут, на это его кабаньей харе плевать. В ноябре у кабана гон. Секач в эту пору – вовсе неприступен. С осени калган у него на ребрах нарастает, вроде бронежилета. В голову метить надо, аккурат между ухом и глазом. Живучий зверь! Я одного в голову стрелил, так он, слепой уже, через весь лес борозду пропахал, пока в дерево лбом не хлопнулся.

Глаза егеря загорелись, от радостных воспоминаний, а Глеб вдруг остро пожалел кабана, чем-то похожего на него. Вот ведь натура! Сколько раз стрелял на поражение, скольких боевиков в горах положил, а зверя бессловесного, который ни у кого симпатии не вызывает, жалеет.

Вскоре от печки пошло сухое горячее тепло, которое Мамоныч, любивший красивое словцо, окрестил «самум». Девушка стянула через голову свитер и осталась в джинсах и тонкой маечке, не скрывающей линий груди. Не говоря ни слова, она улеглась на лежанку, подложив под затылок руки и глядя на закопченные доски потолка.

Она держалась так, словно была одна в избушке. Ни на кого не смотрела, ни с кем не заговаривала, а когда «спонсор» вызвался дотащить ее рюкзак до заимки, молча потянула рюкзак на себя и не оборачиваясь затопала по сугробам.

– «Прост-а-а одинокая волчица-а-а…», – фальшиво пропел Толстяк, не решаясь подступиться к такой сногсшибательной красоте.

Тем не менее весь вечер он восхищенно и умильно поглядывал на «волчицу». Его заплывшие жиром глазки играли, как угольки:

– Как вас зовут, прекрасная охотница? – спросил он.

– Виктория, – небрежно бросила девушка и отвернулась к стене, предоставив охотникам созерцать фантастический изгиб ее бедра.

И в баню, которую истопил Мамоныч, она, не говоря ни слова, отправилась первая и вернулась не скоро.

Поглядывая на спутников, Глеб прикинул примерный расклад. Мамоныч будет играть на спонсора, чтобы лучший выстрел достался ему. После того как завалят зверя, он нацедит в кружку со спиртом немного кабаньей крови, и Толстяк выпьет «на кровя». Эта инициация посвятит финансового воротилу в настоящего мужика.

«Обиженный» Блатарь, похоже, окончательно прижух, но молоденькая стерва будет до конца ломать свою комедию. Его интересовал только доцент Веретицын. Ненароком Глеб занял топчан рядом с Костей, которого охотники уже окрестили Очкариком. Собираясь в баню, Очкарик занервничал и зачем-то прихватил с собою рюкзак, словно опасался оставить в избушке. В предбаннике он не повесил его на рожок, а почтительно уложил под лавку и ногой задвинул поглубже.

– Что прячешь? – поинтересовался Мамоныч.

– Документы, – буркнул Очкарик.

– Добре, секачу предъявишь… – улыбнулся егерь.

В парной Очкарик сейчас же спрятался под полок, да так и не вылезал до конца парилки. Тем временем Мамоныч обласкал веничками налитого жирком спонсора и его женоподобного оруженосца, на которого Глебу было скользко и стыдно смотреть, точно тот был женщиной.

Блатной никого не подпустил к татуированному телу, и сам крутил веником со свистом и уханьем, и пока не сник жар, он часто выбегал на снежок обтереться.

Едва за «обчеством» закрылась дверь и из бани послышались уханья и прибаутки, Виктория вскочила с лежанки и достала из рюкзака миниатюрный ноутбук. Торопливо щелкая клавишами, она вызвала на экране строчки из «досье», одновременно прокручивая аудиозапись инструктажа.

– Харонов Данила Мамонович, егерь, – пояснял мягкий мужской баритон, – 57 лет, вдовец, имеет дочь.

Голос принадлежал Минотавру. Перед отправкой на задание он всегда лично натаскивал агентов.

– Харонов? – невольно изумилась Виктория. – Вроде последнего проводника?

– Да, личность вполне легендарная. Уже лет тридцать в горах партизанит. Во время срочной службы охранял бывшую дачу Сталина на озере Рица. Но это к делу отношения не имеет. Вот этот персонаж поинтересней будет. Веретицын Константин Андреевич, доцент кафедры археологии, сорок лет, холост. Двадцать лет назад вел раскопки у Богуры.

На дисплее мелькнул бледный паспортный отпечаток Очкарика, его заслонило яркое журнальное фото с жизнерадостным Толстяком, снятым в пляжной панаме и резиновых тапочках. Рядом с ним с коктейлем в руке позировал кудрявый херувимчик.

– Этот кадр – бизнесмен Карякин и его референт. Ну, с этими все ясно. Для них охота – вроде зимнего сафари. Референт, кроме прямых обязанностей, еще выполняет и сверхделикатные поручения.

– Гомосек?

– Похоже.

Экран целиком занял «Блатной», заснятый анфас и в профиль.

– Сизов Семен Андреевич, 1957 года рождения, кличка «Елда». Вор-рецидивист, в настоящее время держит общак.

– Все?

– Не все. Еще водитель. Личность выяснить не удалось. Приезжий из Молдовы. Работает у Карякина. Ну ладно, будь там поосторожней.

Виктория вспомнила, как Минотавр потянулся к ее губам, и она не отстранилась, словно в задумчивости поглаживая серебряную крышку ноутбука. Этот долгий змеиный поцелуй не значился в контракте, который ей оплачивал этот умный человек с мягкими манерами, но она привыкла любить урывками, на ходу, и пить мужскую тоску и восхищение, вроде допинга или наркотика, без которого гасли ее глаза с узкими кошачьими зрачками и в теле заводились тяжесть и тоскливая скука.

Минотавр помог ей надеть небольшой рюкзак и передал ей карабин. Нажав на газ, он резко увел машину из зоны видимости.

Вскоре у обочины затормозил джип. Виктория легко запрыгнула в машину и пересчитала по головам уже порядком надоевшие ей персонажи. Белоголового парня с военной выправкой, того самого, что сел в джип далеко за городом, не было в «досье». Она вспомнила, как войдя в машину, он осторожно огляделся, точно кого-то искал. Кого?

Охотники, весело перебрасываясь шутками, возвращались из парной. Виктория быстро спрятала «блокнот» и притворилась спящей.

После бани на заимке стало уже совсем по-свойски.

– Для поцелуя сложишь губы, как птица крылья для паденья… И опускаешься, голуба, в мои дремучие владенья… – бряцал на гитаре Блатной.

Укладываясь спать, Очкарик спрятал тощий рюкзак под подушку, а зачехленный карабин собрался уложить рядом с собою на топчан. Мамоныч переставил карабин в угол.

– Мамоныч, а чего зону-то засекретили? – сонно поинтересовался спонсор, разделивший лежанку с референтом.

– Зона она и есть зона. Скажем, сегодня есть камень тонн в сорок весом, а назавтра приходят – нет. Люди разные как из-под земли появляются, вроде дозорных. Местность много раз прочесывали, только всякий раз впустую. И со мной бывало: уже впотьмах люди к костру выходят, посидят молча, посмотрят и обратно в темноту. Вроде как поговорили.

Община тут есть, из одних баб. С каких земель пришли – неведомо, почему за горы эти зацепились – вообще не понятно. Живут тихо, лес не рубят, зверя не бьют, чем живы – одному Богу известно. Я от прежнего егеря, Царство ему Небесное, слыхал, что колодец у них есть, и вода в нем дюже сытная, так что больше им вроде ничего и надо. Отшельницы – одно слово. И в лес к себе никого не пускают, один раз целый взвод солдат-срочников вокруг Богуры кружил, словно их водил кто, так ни с чем обратно вернулись. Другой раз чеченцы заплутались и сами к нашим позициям вышли. Думали, обкурились, а у них словно у детей, памяти не осталось.

Охотники только посмеивались, слушая байки, да и какая без них охота. Дороговато, конечно, старик берет за рывок, вот баснями и поливает, вместо сиропу.

– Куда тебе столько денег, Мамоныч, ты же круглый год резиновых сапог не снимаешь? Озолотишься, на Багамы поедешь? – поинтересовался Блатной.

– За семь сотен в месяц кому охота в загоне стоять? – искренне удивился Мамоныч. – Загонщик – он вроде режиссера, али колдуна. Зверь-то он на вабь идет, а хорошо вабит только колдун.

– Мамоныч, ты часом не слыхал, зачем девка идет на Богуру? – оглянувшись на спящую Викторию, поинтересовался Блатной.

– А как же, слыхал! Она мне доверительно призналась, что хочет на спор добыть снежного барса. Поспорила с кем-то, а характер у девки – кремень, без барса она с Богуры не уйдет!

«Зачем ей барс? – думал Глеб. – Обернуться влажной шкурой, как богиня-охотница? Сумасшедшая она какая-то, опасная, но и влекущая этой опасностью, как пистолет со взведенным курком».

Он осторожно оглянулся на Викторию. Девушка спала. От банного жара лицо ее расправилось и заблестело, и в следующую, похожую на вспышку, секунду Глеб узнал в ней девушку из «Атлантиды». Ее изящная и сильная рука сжимала бокал «Черри-Бренди», но в тот вечер она так и не пригубила вино.

Похоже, охота объявлена, но не на жирующего в оврагах кабана, а на щуплого зайца-тумака с выступающими зубами и близорукими глазками.

Свиток одиннадцатый

Хазарская охота

В Хазарии вдоволь овец, меда и евреев…

Мукаддаси

Бен-Шаддай повертел в руках золотую гривну с княжьим трезубцем: это украшение – единственно достойный подарок для досточтимого Тоху-Боху Он снял ее с шеи «солнцеволосой», эта женщина светилась среди язычников, как жемчужина в грязи, но такие плохо приживаются в неволе.

Очнувшись, среди пленниц и проданных за долги рабынь, она билась и кусалась, хотела прыгнуть в Днепр, и Бен-Шаддай велел взнуздать ее, как кобылицу, и прикрутить к основанию мачты. Весь путь до хазарской столицы «солнцеволосая» отказывалась от еды и питья, словно хотела смерти. Ее белоснежная кожа почернела на солнце, а дивные волосы свалялись в отвратительные колтуны. На плечах и спине проступали следы от кожаного бича. К тому же она оказалась беременна, и к концу путешествия это проявилось вполне. В таком жалком виде она одна избежала насилия, которому подвергли всех рабынь перед продажей перекупщикам в Итиле.

Самых крепких рабов и красивых рабынь с утра забирал староста рынка – Обадия Менахем и уводил на восточную сторону, где стоял дворец кагана. Середняков разбирали перекупщики, остальных пленников перебирали на одну веревку и волокли на другой берег – к рынку. Обезображенную пленницу Бен-Шаддай спихнул мелкому торговцу, поставляющему «скот» на строительство дамбы через Итиль. Туда часто отправляли беременных рабынь, чтобы они скорее выкинули.

В тот же вечер после захода солнца Бен-Шаддай, накинул на голову полосатый шелковый платок и поспешил на собрание Избранных.

Благородные рахдониты по очереди держали слово, и каждый вносил свое в «копилку мудрости»:

– Вам, братья, нужно знать, что царем нашим Иосифом Благословенным отчеканены золотые монеты, имеющие хождение повсюду, – говорил убеленный сединой византийский купец. – Молодая, крепкая на ощупь, рабыня стоит двадцать таких монет, приятный лицом отрок – пятнадцать. Кроме того, на рынках попадаются арабские дирхемы, помеченные особым знаком. Они в избытке чеканятся нами для расплаты с идолопоклонниками. Мы называем их «монетами для дураков», ибо они не настоящие. В Багдаде и Царьграде акумов часто ловят с поддельными монетами и тут же отрубают руки в соответствии с законом. Что по этому поводу говорит святая Тора?

– Тяжкий грех печалится по неверным. Святая Тора учит не обманывать ближнего, но идолопоклонники – не ближние нам, – ответил Тоху-Боху.

Подошла очередь Бен-Шаддая – капитана северных гаваней. Низко склонившись, он протянул старейшине Итиля золотую шейную гривну со знаком трезубца-сокола. Тоху-Боху быстро ощупал узор, попробовал золото на зуб и, прочитав знаки княжьего достоинства, спросил в сильном волнении:

– Откуда ты взял это украшение?

– Гривна была на шее рабыни, но в пути она заболела…

– Ты слыхал о пророчестве? – едва сдерживая гнев, спросил Тоху-Боху, и его единственный глаз налился кровью, точно он увидел во тьме демона. – Где она?

Бен-Шаддай затрясся – его положение водящего караваны и капитана речных гаваней зависело от расположения старейшины Итиля.

– Если вечером ее не угнали на стройку, то утром она будет выставлена на рынке, – пролепетал он и больше не прознес ни слова до конца собрания.

Ранним утром Тоху-Боху разбудил невольников и велел оседлать белую верблюдицу. Он с головой завернулся в полосатый бурнус и взгромоздился в седло. Четверо рабов вынесли женский шелковый паланкин, украшенный жемчужными бусами, и поспешили за белой верблюдицей.

На невольничьем рынке на восточной стороне Итиля всегда шумно и многолюдно. Ревут ослы. Знатные покупатели прячут лица от горячего солнца под узорными завесами. Шныряют перекупщики, торговые гости прицениваются, торгуются и выбирают товар. В шатрах сидят менялы, шевелят губами, пересчитывают монеты и складывают в разноцветные столбики: мелькают в ловких руках греческие дирхемы, хазарские сикли, арабские и индийские монеты.

Уже час Пребрана стояла на палящем солнце, прикрывая живот складками холщовой накидки. Ее ноги были спутаны в щиколотках пеньковой веревкой, обрывок болтался на шее.

– Сколько стоит эта падаль? – в который раз спрашивал араб с огненно-рыжей бородой, выкрашенной хной.

Низенький кривоногий купчик, похожий на рассохшуюся бочку, завернутую в шелковый халат, слез с циновки и споро посеменил к покупателю.

– Товар хороший, к тому же с приплодом, – купчик похлопал Пребрану по животу. За тысячу сиклей отдам!

– Тысячу? – выкатил и без того выпученные глаза рыжебородый покупатель. – Столько стоит девственница с глазами газели и шафранной кожей, а ты хочешь тысячу сиклей за эту старуху?

– Это не старуха. Приглядись: ее золотые волосы съела дорожная пыль, ее кожа высохла на солнце, но если ты будешь ее хорошо кормить, ее ноги нальются силой, – обиделся продавец.

Он поднял лицо Пребраны за подбородок.

– Посмотри, она с севера, эти рабыни плохо приживаются в неволе, но из-за цвета волос стоят дорого. Я купил ее за две тысячи сиклей и кормил ее весь месяц Элуп, и теперь хочу вернуть хотя бы половину, – горячился купчик.

– А ну-ка покажи ее спину, – приказал покупатель.

Продавец рывком сдернул с Пребраны покрывало.

На бело-розовой коже северянки отпечатались следы камчи.

– Плохой товар, – поцокал языком покупатель, такая сдохнет или сбежит или еще хуже – родит волчонка.

Продавцы захохотали. Пребрана обвела стынущим взором площадь.

– Я даю тысячу сиклей, – крикнул всадник на белом верблюде, завернутый до глаз в полосатый бурнус.

– Отступись, эта рабыня достанется мне, я первым начал торг. Тысячу сто! – закричал задетый за живое рыжебородый.

– Две тысячи.

Покупатель на белом верблюде откинул бурнус, и продавцы испуганно смолкли, узнав в нем пророка Тоху-Боху, старейшину рахданитов и тайного соправителя малика Иосифа.

Тоху-Боху бросил продавцу тяжелый юфтевый кошель. Продавец поймал его на лету, поцеловал и прижал к сердцу. Пророк щелкнул пальцами. Отрок склонился к ногам Пребраны, у ее щиколоток сверкнуло лезвие, и веревки упали. Четверо рабов опустили перед нею шелковый палантин.

Во внутреннем дворике поместья Тоху-Боху молчаливые рабыни омыли ее тело и волосы теплой душистой водой, принесли одежды из розового шелка и, обмахивая опахалами из перьев, уложили в прохладной комнате внутри дома.

Пребрана проснулась глубокой ночью от скрипа пера. Она была не одна. За столом сидел древний старик. При свете масляной лампы он что-то писал на толстом пергаменте. Старик обернулся на легкий шорох и отложил перо.

– Ты можешь спрашивать, женщина. Я хорошо знаю язык твоих родичей.

– Кто ты? – спросила Пребрана. – Ты здешний правитель?

– О, нет! – попробовал улыбнуться Тоху-Боху. – Я всего лишь торговец благовониями.

Пребрана села на ложе, осмотрелась, и вдохнув поглубже, невольно зажала нос. Богато убранная комната была чисто выметена, но от ковров и шелковых завес шел ядовитый запах сточной канавы.

– Твои благовония прокисли!

– Ты права, этот дух неистребим, как запах Ифрита, вонючего демона Кедара. Он преследует меня от рождения.

Тоху-Боху отложил перо и сел рядом с Золотовлосой:

– Я родился на границе нубийской пустыни, среди красных песков, в двух днях пути от оазиса Патима. Мое прозвище Тоху-Боху, взято из Торы, оно означает «безвидную пустоту», это образ гибельной пустыни.

– Твое имя не сулит счастья, – заметила Пребрана.

– Ты права, чужеземка. Во всем стане не нашлось воды, чтобы обмыть младенца после родов. Тогда меня обмыли верблюжьей мочой. Великий и Неизреченный пожалел для меня даже воды и не дал ничего из того, что щедро и безмерно отпустил другим людям. Но взамен он дал мне нечто бесценное: мудрость, печальную мудрость красных песков. В ту ночь над пустыней взошла красная звезда. Она хорошо известна караванщикам, ее называют Гамарра Кион. Она появляется в образе прекрасной женщины со знаком царской власти на поясе. Она восседает на белом верблюде и рассказывает обо всех событиях прошлого и будущего и учит добывать скрытые сокровища. Одно из этих сокровищ – ты!

– Почему ты так решил?

– На твоей шее была золотая княжья печать. Посмотри, я сберег ее для тебя…

Тоху-Боху вынул из-за пазухи гривну и протянул Пребране. Ее лицо вспыхнуло радостью. Исхудавшая и измученная, эта женщина вновь стала опасной и всепобеждающей.

– Всякая плоть – трава! Вся красота, как цветок полевой! – пробормотал потрясенный Тоху-Боху. – Ты, должно быть, дочь Лилит, и тебе дано пожирать мужские сердца?!

Пророк никогда никого не любил, и его жизнь одинокого аскета уже подошла к концу, но эта пленница тронула его сердце, как мысль Единого и Неизреченного, облеченная в женскую плоть. В эту секунду ему открылось тайное: в теле язычницы сияла великая душа, прекрасная и крылатая.

Он осторожно положил ладонь на ее живот:

– О, Дитя, я слышу биение твоего сердца, – прошептал он, закрыв, свои пугающие глаза. – Отныне и до самого рождения младенца ты, женщина, не будешь касаться земли! Этим ты сохранишь жизнь себе и своему ребенку.

С той ночи ноги Пребраны не касались земли. По приказу Тоху-Боху рабы носили ее в шелковом паланкине, а для недолгих прогулок по саду ей надевали глухие сандалии. Однажды сандалия упала с ее ноги, и присматривающий за ней евнух подставил под ее стопу ладони, и переставлял их до тех пор, пока она не дошла до дверей дома.

Пребрана разрешилась от бремени в пятый день месяца Нисана, когда хазарские иудеи готовились к празднику Песах. Едва ребенок обсох, Тоху-Боху произвел над ним гадание. Он протянул ребенку стрелу с кованым наконечником и золотую монету. Ребенок потянулся к стреле.

Несколько дней Тоху-Боху провел в вычислениях и чтении длинных кожаных свитков, составляя гороскоп на новорожденного и спрашивая о нем у духов Пустыни. И едва новое пророчество было готово, в тайной комнате спешно собрался совет из двенадцати Избранных.

Прежде чем начать речь, Тоху-Боху сделал ритуальный жест омовения рук и лица:

– Братья мои, наш голос услышан! В моих покоях живет женщина, прекрасная как заря, с губами, как спелые гранаты, с волосами цвета летнего солнца. В ее жилах течет кровь северных царей. Недавно у нее родился сын. Его кровь сделает неуязвимым наши стены.

– О, мудрейший, ты бросишь его в глину? – с радостью воскликнул Южный Ветер из страны Шем.

– Нет! Об этом не может быть и речи, – внезапно рассердился Тоху-Боху. – Я воспитаю его, как сына. Он получит обрезание, узнает Писание и Закон, и великий свет прольется в его очи и сердце. Ему предопределено стать великим воином, защитником Хазарана! От плеч он будет выше всего народа нашего!

Избранные долго молчали и зашумели враз, точно встревоженные гуси:

– Тоху-Боху сошел с ума! Он хочет усыновить сына грязной варварки, язычницы!

– Разве не ты говорил нам о законе сочетания крови? О том, что гои – вместилища демонов и даже животные лучше их!

– Пора искать другого пророка!

– Отдай нам женщину и ребенка, если хочешь сохранить свое место Пророка!

– Успокойтесь, братья, – мягко увещевал их Тоху-Боху. – Мне известно то, что неизвестно никому из вас. Я запретил ей касаться земли до рождения ребенка. Так я задержал время родов на несколько дней. Этим я изменил судьбу ребенка. Он родился после праздника Исхода и не подойдет для наших прежних целей.

Если беременная не касалась земли, то душа ребенка забывает пути предков. Он больше не опасен нам!

Но напуганные купцы были непреклонны. Напрасно Тоху-Боху уговаривал своих соплеменников отказаться от бесполезной жертвы.

В полночь, накануне праздника Исхода кровавая дань была вложена в бурую глину Итиля.

Глава 14

Полынья

На медведя идешь – ружье готовь, на кабана идешь – готовь гроб.

Охотничья пословица

На рассвете охотников разбудил встревоженный тенорок Мамоныча.

– Беда, товарищи, вставайте, беда!

– Тамбовский волк тебе товарищ. Что случилось-то? – приподнялся с лежанки Блатарь.

– Серега под воду ушел, вместе с машиной, – причитал егерь.

– Какой такой Серега? – лениво потянулся Толстяк.

– Да водитель ваш провалился!

– Как провалился, куда? – с заботой вопрошал Очкарик.

– Озеро здесь неподалеку. Я еще затемно вышел лежки проверить, с горы, стало быть, его увидел. Впотьмах фары под водой светили. Он еще вечером под воду ушел, в темноте брод перепутал. Огроменная в том месте глубина.

За ночь подсыпало еще снегу. По верху едва угадывалась ночная колея и след от бахил Мамоныча. Минут за сорок охотники добежали до озера. След протектора обрывался у самого берега. Вдоль берега успел нарасти перистый лед. Единственная фара еще светила со дна.

– Царствие небесное его душе, – с чувством пожелал Мамоныч и пальнул из карабина.

Охотники растерянно слонялись вдоль берега.

– Вот тебе и поохотились, – поминутно повторял спонсор. – Зарекался я молдаван на работу брать…

– Тише, – поднял руку Глеб.

Нет, ему не померещилось: в ущелье и в самом деле рокотал мощный двигатель.

– Это еще кто? – испугался Толстяк. – Военные?

– Да нет, не похоже, – утер слезы Мамоныч, – хотя нам уже все равно… Парня-то угробили…

Из леса выполз черный внедорожник, вдвое мощнее утонувшего джипа. За тонированными стеклами пассажиров не разглядеть. Боковое стекло поползло вниз, и в проем выглянул водитель.

– Стреляли? – мрачно спросил он.

– Последний салют, – Мамоныч молча указал на блеклую медузу горящей на дне фары. – Пособите, братушки! – внезапно оживился он.

Водитель вышел из кабины, и протянул трос. Глеб разделся и вошел в ледяную воду. Нырнув, он сумел зацепить коуш троса за крюк под бампером.

– Ты бы свой «мотор» разгрузил, все полегче будет, – крикнул Мамоныч водителю.

Но тот только зыркнул – мол, не лезь не в свое дело… Глеб тоже почуял, что внутри джипа сидят люди. Лебедку запустили, трос вытянулся в струнку, и по напряженной дрожи было видно: «утопленник», медленно пятясь, ползет наверх. Чавкая и хрипя, руша низкий хлябистый берег, над водой показалась кабина, из распахнутой двери хлестала вода. Место водителя было пусто.

– Может, он там, на дне? – предположил Мамоныч.

Глеб заглянул во взбаламученную воду.

– Ничего не видать, унесло водилу. Где-нибудь на дне раков кормит, – положил конец дискуссии Блатарь.

И словно подтверждая мрачный прогноз, погасла последняя фара. Водитель внедорожника молча отцепил трос, хлопнул дверью, завел машину и рванул с места в карьер.

Команда Мамоныча опомнилась не сразу:

– Эй, задержите их! – крикнул Толстяк. – У меня мобила села, пусть хоть они позвонят.

– Тебе надо, ты и задерживай, дебил с мобилой, – огрызнулся Блатарь.

– Может быть, у вас работает? – робко осведомился Толстяк у Виктории.

Вместо ответа Виктория показала ему темную панель индикатора спутникового телефона.

– Вот черт, и у меня разрядился… – Мамоныч зачем-то тряс погасший мобильник. – Это, братцы, неспроста, это когда охота не по правилам…

Все охотники по очереди достали мобильники. Убеждаясь, что все аппараты разом «сдохли».

– А вы чего хотели? Зона же…

– Зона? Нет, кодляк, это не зона. В мою мобилу кто-то лазил. – Блатарь показал отметины на корпусе.

– «Ети»… – обронил Мамоныч.

– Какие такие «эти»? Я тебя придушу когда-нибудь! – рассвирепел Блатарь.

– Это шаманит Йэти. Пока мы в бане парились, он значит, наши мобильники на зуб попробовал, – пролепетал Мамоныч. – Ходит по горам большеногий, вот те крест на пузе, сам видел.

– Кое-кто слишком часто на снег из парной выбегал, может быть, он этого Йэти в лицо видел? – спросил Глеб.

Блатарь исподлобья зыркнул глазами и молча убрал свою вороненую «рацию».

– Так что ж теперь? Как выбираться-то? – спросил Толстяк у молодого.

Тот молчал, по-женски грея руки между коленями. Мамоныч распахнул багажник: весь запас – хлеб и крупа – были испорчены.

– Хоть бы харчи вчера выгрузили, было бы, чем помянуть! – горевал егерь.

– Хватит причитать, – подала голос Виктория. – Эти фраера пусть сидят в избе, – она кивнула на Толстяка, его референта. – Остальные – в загон!

– Нет, – запротестовал егерь, – выбираться надо, пока снег не лег, какая теперь охота? Как-нибудь выйдем, пока колею не занесло.

– Ну, кто со мной? – позвала Виктория. Блатной сплюнул в снег и красноречиво отвернулся. Посеревший Толстяк отступил под ее взглядом. Референт ежился, переступая с ноги на ногу. Мамоныч изучал верхушки елей. Глеб демонстративно закинул карабин за плечо:

– Сбавь обороты, девушка. Заносит тебя, – предупредил он Викторию.

Виктория окинула его сквозь прищуренные ресницы, словно кожу ободрала.

– Добудем мяса, а потом ты отведешь меня к Богуре, – вновь приступила она к егерю.

– Ошалела ты, что ли, какая теперь Богура? Хана всем! Сворачиваем экспедицию!

– Три цены! – пообещала Виктория.

– Осади, красавица!

– Пять! – небрежно бросила она.

– Если такое толковище пошло, пиши пропало, – заметил Мамоныч, и сплюнул в снег. – Зарекался я баб на охоту брать. Одна канитель и крушение духа.

– Заплачу, сколько скажешь, – с легкой угрозой в голосе нажала Виктория.

– В десять крат потянешь?

Виктория кивнула.

– Ну и лады! – чиркнул ладонью об ладонь Мамоныч. – Мясца надо добыть, без расхарчовки хана, – заискивающе объяснил он спонсору.

– Толстяку лучше остаться в избушке, – приказала Виктория. – По дыму его быстрее найдут.

– Я тут зимовать не собираюсь, – запротестовал Толстяк.

– А мы вам кабанчика добудем! – пообещал Мамоныч. – Какого-нибудь «матросика», полосатые они, как арбузы. Вот мы вам такого и прикатим, а вы грейтесь в избушечке. А там, глядишь, хватятся нас, разыщут. Зверь нам теперь больше прежнего нужен. Мы теперь вроде окруженцев!

Бледный Толстяк и его румяный как яблочко референт покорно заковыляли к избушке.

Звона закрутилась по снегу, все угадав со слов хозяина. Она подкатилась под ноги Мамонычу и, умильно заглянув в лицо Виктории, села у ее ног.

– Живо, егерь! – поторопила Виктория. Очкарик шаркнул ножкой и неожиданно произнес:

– Можно и я с вами… На Богуру?

– Мадемуазель, помощники нужны? – через силу улыбнулся Глеб.

Если эта бешеная и Очкарик пойдут на Богуру, то волей-неволей он вынужден присоединиться к ним.

Свиток двенадцатый

Пустая колыбель

Над колыбелью ржавые евреи

Своих бород скрестили лезвие.

Э. Багрицкий

Крепко, как клещ в распущенной гриве, сидит Итиль в дельте Рас-реки. Исток ее вод теряется в северных лесах, откуда грозит Хазарии дикое, разбойничье племя русов. Прежде стояли их крепости на Сурожи и в горах Кавказа, и вновь ржание русских коней колеблет стены Итиля, и зимовка русского войска отмечена алым заревом в ночном небе.

В страстную субботу Радим и Олисей высадились на пристани в Хамлидже. Иудейская часть города была охвачена субботним покоем, в христианских церквах шли пасхальные службы, поэтому на человечьем рынке торговали только магометане и черные хазары-язычники.

От них Радим и Олисей узнали, что некая рабыня, по приметам схожая с Пребраной, была продана самому Прозорливцу. Черные хазары с боязливым трепетом говорили о нем и отказывались проводить к его дому. Поздним вечером побратимы зашли на постоялый двор. Радим заказал вина и мяса, но ел и пил в одиночестве. Олисей охранял друга. Исполняя правила поведения воинов на чужбине, Радим и Олисей даже на воздух выходили вместе, и пока один оправлялся, другой стоял на страже с обнаженным мечом.

На Западной стороне мерно звонили колокола, созывая христиан на всенощную службу. Олисей до утра простился с побратимом, и ушел в христианскую церковь на западной стороне Итиля. Радим остался за столом один. Белая одноухая собачонка подковыляла к нему и умильно заглянула в глаза. Радим бросил собаке кусок мяса. Съев угощение, собачонка улеглась под столом.

За кипарисами встала большая ржавая луна, чуть на ущербе, и, глядя на ее печальный, болезненный лик, Радим задремал, положив голову на руки. Резкий гортанный крик разбил хрустальную тишину. Раздался истошный визг. Рука Радима привычно нащупала крыж меча и, выхватив его из ножен, рус выскочил во двор. Два араба, должно быть, обкурились в курильне ядовитого желтого тумана и едва держались на ногах. Плечистый богатырь в белом тюрбане поймал арканом белую собачонку и душил, бормоча проклятия. Радим с ходу перерубил аркан. Хрипя и поскуливая, собачонка уползла под крыльцо. Рассвирепевший гигант выхватил саблю, второй замахнулся на руса кривым ятаганом. Радим высоко занес меч и, словно танцуя, пошел на двоих. Запели лезвия, рассекая синий ночной воздух, и богатырь в белом тюрбане завалился набок, как упавший сноп. Другой с неожиданной резвостью метнулся через двор и нырнул под ковер, прикрывающий дверь хижины. На ковре была вышита большая белая ладонь, а под ладонью Пророка любой магометанин чувствовал себя в безопасности.

Тяжело похмелье в чужом пиру. После трех выпитых чар Радим пропустил удар кривой сабли, из правого плеча брызнула кровь. Зажимая рану ладонью левой руки, он пошел к дамбе, на западную сторону. Топот и вопли догнали его на пустой торговой площади. Одиноко бредущего руса взяли в кольцо гвардейцы-мусульмане. Княжий сотник левой рукой выхватил меч, и он дорого продал бы свою жизнь, если бы не плечо. После короткой битвы раненого руса бросили в зиндан.

На заре в вишневом саду запели птахи и разбудили Пребрану. Едва проснувшись, она надела широкое хазарское платье с застежками спереди и побежала кормить сына, но в это утро золоченая колыбель под шелковым пологом оказалась пуста. Служанки-хазаринки знаками объяснили ей, что ночью ее ребенок умер. Как белая чайка билась и стенала солнцеволосая, зычно кричала, чтобы принесли ей хоть мертвого сына.

На голос Пребраны вышел Тоху-Боху и объявил, что отныне она свободна. Пусть берет все, что сможет унести из его дома. Евнухи вынесли во двор сундуки с жемчугами, цветными каменьями и платьями из тонкого шелка, таким был выкуп за дивного ребенка.

Без памяти выбежала Пребрана за ворота. Мимо нее проскакал отряд арабских наемников с кривыми саблями наголо.

– Вот он, кафир, что убил племянника визиря. Пусть ответит! – вопил меднолицый араб.

На веревке тащили спотыкающегося пленника. В раненом, смертельно бледном русиче Пребрана узнала Радима, и вместе с толпою побежала за ним. Пленного приволокли к дому багдадского визиря. В Итиле было трое судей, вершащих суд над хазарами, магометанами и христианами, но для язычника-руса избрали самую строгую меру и отдали его на суд пострадавшим.

У дверей судилища Пребрана увидела Олисея и с плачем упала ему на грудь. В тот же день они узнали приговор: за убийство знатного араба, Радима бросили в глинобитную башню-зиндан. Осужденному язычнику не давали ни воды, ни пищи, ожидая пока Аллах заберет его душу. В отсутствии пищи русы могли получать силы от солнца, но брошенный в темницу русич умирал в несколько дней.

Пребрана отдала золотую гривну судье и выкупила меч Радима. По закону ей можно было попрощаться с мужем, но стражникам велено было обыскать русинку, чтобы не пронесла она в складках одежды оружия или кувшин с водой.

Горькой оказалась радость свиданья. Без солнца и воды ослаб Радим, и не было у него сил даже встать навстречу жене.

– Сын у нас, Радимушка! – прошептала Пребрана.

Едва качнул головой Кречет, точно не верил, что у него есть сын, и закрыл изможденные веки. Масляная лампа, которую принесла Пребрана, почти погасла, и тени сливались с чернотою стен. И видела Берегиня, что до утра не дотянет Радим, низко склонилась она над умирающим и развязала широкое платье. В темном зиндане стало светло от нагого жемчужного тела. Груди тугие, полные силы стали для витязя чашей спасенья и влагой бессмертья. Млеком святым прежде питали волшебницы Вилы царей и героев, и возвращали к жизни любимых. Эта небесная влага жизнь разбудила в Радиме и воскресила уснувшую волю.

Поздно ночью Пребрана покинула мужа. В переулке рядом с тюрьмою уже ожидали беглецов оседланные лошади.

Через узкое отверстие в крыше зиндана Олисей сбросил веревку и помог взобраться Радиму. Зная, что с часу на час рус умрет, стражники вполглаза охраняли зиндан. На рассвете все трое были на пристани Итиля, где их поджидал верный человек из сурожских русов, владелец торговой ладьи-сафиры. В последний раз оглянулась Пребрана на глиняный город и поклялась вернуться. Материнское сердце знало: ее первенец жив!

Глава 15

Гон

О привет, тебе, зверь мой любимый!

Ты недаром даешься ножу!

С. Есенин

На чердаке охотничьего становища нашлась пара камусовых лыж. Быстро обежав угодья, Мамоныч нашел несколько свежих кабаньих лежек. Звону он оставил в избушке, чтобы загодя не подняла зверя. Обиженная собака тоскливо подвывала и скреблась лапами в дощатую дверь.

– Стадо в урочище жирует, – обрадовано сообщил Мамоныч. – Дернину на полметра взрыли. Должно быть, секач явился и всю демократию, будь она неладна, отменил. Всех тороватых свинок под себя подмял, а молодых ухарей – пинком под зад. Пока всех не покроет – не уйдет, будет гарем свой охранять.

Промысловая бригада из Виктории, Глеба и Очкарика снарядилась на удивление быстро.

Звона, что есть силы, тянула поводок. По словам Мамоныча, собака горела изнутри, как головня в костре.

– Вот только как ей объяснить, чтобы секача не трогала. – умилялся егерь. – Свинку бы нам от стада отбить и добре, а если на секача напоремся – худо. Во время гона этого героя пуля не берет.

По краям небольшой рощи Мамоныч расставил номера. Глеба и Викторию – ближе к центру, сам встал с левого фланга, откуда ожидался выход зверя, Очкарика задвинул в безопасный угол. Звону спустили с поводка. Судорожный лай затих где-то в сердце заснеженного леса, потом ожил вновь, и остервенело закружился на одном месте. Справа за елями раздался выстрел – Очкарик стрельнул из своего супер-карабина.

– Туда! – успел крикнуть Мамоныч.

На поляне с ревом и визгом крутился огромный кабан, метра полтора в холке. Сзади, почти под хвостом у него висела на сомкнутых челюстях Звона. Кабан яростно подбросил круп и, лягнув собаку задними ногами, оторвал ее, отбросил в снежный намет и, резко поддев клыками, шуранул в живот. Коротко взвизгнув, Звона плашмя упала в снег. В азарте битвы, она еще пыталась ползти вдоль взрытой борозды, волоча вырванные внутренности. Вздымая облака снега, кабан бросился в чащу. Мамоныч прицелился в середину снежного вихря.

– Стой! Не стрелять! – успел крикнуть Глеб.

Между елей, точно по линии прицела показался Костя, он скользил на лыжах, неловко взмахивая карабином. Зверь несся прямо на него. Костя бросил карабин, подпрыгнул, и по-обезьяньи вцепился в ветку. Кабан проскочил между его раскоряченными лыжами.

Глеб рванулся за зверем, насквозь прошил ельник, на бегу вывел прицельную планку и нажал спусковой крючок. Не разобравшись, откуда бьют, кабан резко развернулся и погнал на стрелка. Глеб успел выбрать убойное место – точку размером с небольшую монету между глазом и ухом. Еще секунда, и огромная голова секача расплылась в прицеле. Справа от Глеба на поляну выскочила Виктория, вскинула карабин и взяла на мушку бегущего кабана. Глеб ослабил хватку и «смазал» прицел. Грохнул карабин Виктории. Раненый вепрь крутанулся на снегу, упал на колени и, мотнув рылом, понесся напролом в чащу. Виктория проводила его взглядом.

– Где так стрелять научилась, красавица? – недобро улыбаясь, спросил Глеб.

– Там же, где и ты, – ответила Виктория. Было слышно, как на поляне причитал Мамоныч:

– Звона… Звонушка… Как же так?

Крови на снегу было немного, и собака еще дышала, не закрывая глаз. К Мамонычу подковылял Очкарик, упал на колени и зарыдал, утирая глаза шапкой.

– Пойдем, Виктория, зверя доследим. Твоя пуля… – напомнил Глеб.

Они прошли по заснеженному лесу. Кровавый порох мелькал поверх кабаньего следа, но с каждым шагом матерого кропил все чаще, гуще. След оборвался у корявой сушины, в месиве веток. Кабан забился под валежник, и затих, уткнув рыло в снег.

– Стой здесь! – сказал Глеб. – Если рванет – стреляй!

Он потрогал кабана дулом карабина. Зверь был мертв. Глеб раскидал ветки, освобождая тушу, и осмотрел. Пуля попала в межреберье, рядом с низко висящим у земли сердцем. Виктория подошла ближе, с жадным интересом разглядывая секача. От запаха теплой крови ее глаза заволокло легкой дымкой.

Она обмакнула в кровь кончик розового пальца и облизала его. Заметив взгляд Глеба, недобро усмехнулась и посмотрела в его зрачки, но Глеб до конца выдержал ее странный, притягивающий взгляд.

– Спасибо за пулю, – сказала она неожиданно мягко, точно пропела.

Она сумела оценить его выдержку, и Глеб впервые за эти месяцы улыбнулся с острой саднящей болью в скулах.

По их следам подковылял Мамоныч.

– Кончилась Звонушка, – пряча глаза, пробормотал он.

Еще засветло Мамоныч и Глеб сняли с секача шкуру и разделали тушу. Из лыж соорудили сани и доволокли мясной склад до кордона. На чердаке устроили лабаз.

Всю ночь Толстяк надсадно кашлял, видно перепил ледяной воды из кадки в сенях.

– Умираю, – стонал он, – Вызовите скорую…

– До утра потерпи, – ворчал Блатной, – завтра дотопаю до поста, и конец этому балагану.

На рассвете Глеб, Виктория и Костя во главе с Мамонычем вышли в поход. За одну дневку им предстояло пересечь Высокое урочище, то самое, где Глеб был весной, когда возвращался с перевала Хозар. В сумерках под скалой, на запорошенной снегом площадке разложили костер. Для Виктории егерь устроил настил из лапника и небольшой навес, вроде палатки. С небес сыпал медленный дремотный снег. Глеб прилег у тлеющих бревен, рядом с Мамонычем. Костя, по-воробьиному сидя на корточках, задумчиво смотрел на огонь. Мамоныч достал из костра горящую головню, намериваясь прикурить.

– Брось головню, – внезапно сказал Костя, – Захочешь помереть, снова закуришь.

– Ты чего парень? – удивился Мамоныч.

– А то, что вся наша охота слишком похожа на один древний миф. Даже название у него подходящее – Калидонская охота.

– Что за миф, наука? – заинтересовался егерь.

– А вот послушай. Все началось с весьма радостного события. У царицы Калидона родился чудный младенец. По традициям того времени, она сейчас же послала за Мойрами, богинями судьбы, чтобы узнать, что ждет ее первенца в будущем. На дворе была сырая осень, и в очаге горел огонь. Вскоре явились Мойры, и в свете догорающего пламени осмотрели младенца. Первая Мойра сказала, что младенец станет самым прекрасным юношей во всей Греции, вторая добавила, что он будет самым славным охотником и воином, а третья сказала:

– Действительно, все это могло бы так случиться, но, к сожалению, он умрет, как только сгорит это полено в твоем очаге.

Обжигая руки, царица выхватила полено из пламени, спрятала его в сундук и заперла на ключ. Ребенка назвали Мелеагром. На радостях родители закатили пир и щедро отблагодарили Богов. Но позабыли мстительную Артемиду, зная, что ей по вкусу лишь кровь, добытая на охоте. Артемида жестоко обиделась, но решила не спешить с местью. Она дождалась времени, когда Мелеагр возмужал и стал первым среди охотников, и лишь тогда она наслала на Калидон свирепого вепря, такого огромного, что его клыки-бивни были почти метровой длины! Это чудище в клочья разрывало людей и скот, вытаптывало посевы и рушило мосты. Калидону грозило полное опустошение. Тогда царь созвал на охоту знаменитых героев. За победу над зверем им были обещаны его клыки и шкура. На зов собралось полсотни удальцов, среди них было два кентавра, и даже одна женщина – амазонка Аталанта. У нее было еще и тайное имя – Вскормленная Медведицей, должно быть, греческие сказители имели в виду Ковш Большой Медведицы. Охотники стали роптать, не желая соревноваться с женщиной, но царевич Мелеагр уже влюбился в прекрасную амазонку и настоял на ее участии в охоте, тем более что никто не мог сравняться с ней в стрельбе из лука, в бросании дротика и особенно в беге. Своими чудесными дарами Аталанта был обязана тому, что хранила девственность и целиком посвятила себя Артемиде – сверхцеломудренной богине. Когда похотливые кентавры, увидев, что Аталанта оказалась вдали от других охотников, задумали изнасиловать ее, то Аталанта поразила их своими стрелами, и в охотничьем загоне стала рядом с Мелеагром. Первая атака только ранила зверя, и рассвирепевший вепрь разорвал в клочки с десяток охотников. Спасся лишь один: тот, что повис на ветке, точь-в-точь, как ваш покорный слуга, – Костя шутовски раскланялся, – Мелеагр и Аталанта одновременно бросили свои копья. Аталанта ранила зверя в голову, удар Мелеагра оказался смертельным, тем не менее, свой драгоценный трофей он преподнес Аталанте. Охотники – дядья Мелеагра были возмущены и поспешили отобрать у Аталанты подарок царевича.

– Почему они так поступили? – удивилась Виктория.

Она с неожиданным вниманием слушала рассказ Очкарика.

– Влюбленный царевич нарушил законы рода и подарил драгоценный трофей совершенно чужой женщине, нарушив тем самым сложившиеся обычаи, – пояснил Костя. – Узнав об этом, Мелеагр рассвирепел и убил дядьев, братьев своей матери. Узнав о смерти своих родных братьев от руки сына, царица достала заветное полено и сожгла его. Мелеагр умер. Мстя за убитых родичей, герои взяли Калидон в осаду, началась межплеменная распря, и царство было разрушено.

– Сказки все это, – проворчал Мамоныч, – пятьдесят мужиков на одного, хотя и матерого кабана – точно сказки!

Тем не менее он бросил головню обратно в огонь и затушил сигарету.

– Вскормленная Медведицей, – задумчиво произнесла Виктория и умолкла.

По странному совпадению ее фамилия оказалась созвучной мифу. Она была Медведева, и это родовое имя не сулило ей удачи в Калидонской охоте.

Утром Костя пропал. Едва приметный, выглаженный ветром след уводил к перевалу, в сторону Богуры. Костя ушел в самый снегопад, еще до рассвета. После недолгого совещания было решено прочесать Высокое урочище. Для поисков группа разделились на три линии. Ближе к полудню Виктория подала знак – два одиночных выстрела. Глеб и Мамоныч ответили: «Мол, поняли, идем!»

Глеб издалека увидел Викторию. Она стояла на поляне, и в ее руках темнело что-то темное, мохнатое, смертное. Глебу показалось, что она держит в руках голову Кости. Он подбежал, до рези в глазах всматриваясь в странный предмет.

– Это я внизу нашла, похоже, сверху ветром сдуло. – Виктория протянула Глебу лисий малахай Кости, слипшийся в ледяную лепешку.

Подошел Мамоныч и, радуясь неожиданному свиданию с местностью, припомнил:

– Лет двадцать назад тут еще люди жили: лесничиха с дочерью, потом археологи копали, искали стоянки первобытных людей.

– Вот что, Мамоныч, ты тут под скалой костерок разложи, это если Костю размораживать придется. Без шапки он далеко не уйдет, – распорядился Глеб.

Обогнув скалу с пологой стороны, Глеб и Виктория забрались выше и, пройдя еще немного, наткнулись на свежий след Костиных бахил.

– Он там, скорее наверх!

И словно подтверждая догадку Виктории, с верхнего яруса грянул выстрел. На линии огня за Глеба всегда решало его молодое, жадное до жизни тело. Он резко дернул Викторию за руку и метнулся в сторону, увлекая за собою девушку. За крупным валуном он перевел дыхание. Из разбитой губы сочилась кровь.

– Очкарик пуделяет, – сказал Глеб. – Пригнись, чтобы не задел!

Виктория послушно уронила голову в снег.

– Вот так бы сразу, – похвалил ее Глеб. – Подержи его тут, стрельни пару раз из-за камня, я его с тыла возьму.

Глеб выскользнул из-за валуна, прячась за уступами, обогнул скалу и в несколько прыжков оказался на ярусе. Впереди, среди камней затаился горе-снайпер. Костя набросил на голову капюшон и не слышал крадущихся шагов Глеба.

– Стоять, сучонок. – Глеб наступил на ствол карабина. – По своим лупишь?

– Я думал… чеченцы…

– Какие, на хрен, чеченцы? – Глеб рассвирепел, глядя в слюнявое, размазанное лицо.

– Там, под елками – след.

– Врешь, паскуда, откуда тут чеченцам взяться, снайпер?

В заметенной снегом ложбине, среди высоких сторожевых елей, и вправду темнел рифленый след армейского ботинка; такие носили и чеченцы и федералы. Итак, Костя не врал, кто-то шел по следам их небольшого отряда, но этот узкий бегущий след не гарантировал, что Костя так же правдив во всем.

Подошла Виктория и играючи подхватила с земли Костин мешок, точно своим побегом Костя поставил себя вне закона, ее собственного закона.

– Не смей! – Костя дернулся к мешку.

– Тяжелый! – удивилась Виктория, взвесив рюкзак на вытянутой руке. – Банк грабанул, Очкарик? Ого, да тут не банк, а целый археологический музей!

Она вытряхнула на снег содержимое рюкзака и для верности вывернула его наизнанку.

– Не трогайте! – взмолился Костя.

Виктория уже подняла упакованный в плотную бумагу и тщательно обмотанный скотчем плоский сверток. Местами бумага прорвалась, и в прорехах светилась сталь. Вика сбросила перчатки и бережно развернула бумагу. В ее руках блеснул двойной топорик. Он был выкован в форме сокола. Изящно выгнутые края крыльев были остро заточены и зеркально блестели, изгиб этих линий хранил загадку. Как крыло птицы или любая линия живой природы, он был непостижимо совершенен и отточено красив. На лезвии был выгравирован трезубец Святослава – сокол пикирующий.

Глеб с восторгом осмотрел топорик: это без сомнения древнее оружие было сделано по недостижимым технологиям и намного превосходило современную «убойную силу».

– Музейная вещица, – зловеще заметила Виктория.

Она взвесила топорик в руке, поймала центр тяжести и, резко взмахнув, описала в воздухе сложный зигзаг. Неподалеку от них с шумом обрушилась заснеженная еловая ветка. Удивленный Глеб осмотрел гладкий срез на стволе, провел рукой по спилу ветки и недоверчиво покачал головой. Ветка была срезана точным ударом стального лезвия.

– Где ты взял топор? – приступила к Косте Виктория.

Костя молчал, до крови прикусив обмороженные губы.

– Так… изменим вопрос… Зачем нес с собою?

– Хотел в раскоп подбросить… Когда-то мы с Колодяжным вели раскопки на Богуре. Помните, он говорил про хазарские находки? Помните? – загорелся надеждой Костя.

– Помню. Что дальше?

– Двадцать лет тему на кафедре морозили, – продолжил Костя. – А теперь все предметы с Богуры объявлены фальшивыми, кроме этого! – Костя смотрел на лабрис, как безумный жрец на святыню. – Я докажу, что клад Богуры – подлинный. Рано или поздно раскопки возобновят, и я, именно я, найду его. Умоляю, отдайте мне лабрис, это честь нашей археологической школы…

– Этот топор был на экспертизе? – спросил Глеб.

– Не был! В том-то все дело! Он был спрятан надежнее, чем в могиле… Но такие реликвии не исчезают, они ждут своего часа, затаившись в лабиринтах времени. Они притворяются спящими, и разбудить их может лишь кровь!

– Поменьше лирики, – прикрикнула Виктория, и Очкарик замолчал, всхлипывая и дергая носом.

– Как славянский боевой топор попал в хазарский клад? – спросил Глеб.

Костя пожал плечами, беспомощно глядя на Глеба.

– И ты думаешь, что мы тебе поверили? Что скажешь, солдат?

Внезапным рывком Виктория вытряхнула Костю из куртки и отшвырнула ногой рыхлый ком.

– Где ты взял топор? – ледяным голосом повторила она.

– Нашел, нашел в запасниках, – простонал Костя. – Спасите, замерзаю…

Он съежился у ног Виктории сутулой креветкой.

– Пощадите… – Костя трясся в конвульсиях.

Глеб скинул куртку и набросил на его плечи, но Виктория концом карабина сдернула ее.

– Скажешь, где взял топор, получишь куртку!

– Хорошо… Я все расскажу… – зарыдал Костя. – В ту ночь, когда убили девушку, я был в музее!

Виктория едва заметно вздрогнула и впилась взглядом в Очкарика.

Костя лихорадочно возвращался в тот вечер, нащупывая среди множества дверей ту самую, в которую уже три месяца боялся заглядывать. Он один знал о том, что случилось в бронзовом зале.

Глава 16

Пьяная вишня

Я скажу тебе с последней прямотой

Все лишь бредни, Шерри Бренди, ангел мой.

О. Мандельштам

Краеведческий музей.

Вечер накануне убийства

Такая давящая тишина и густой спрессованный воздух бывают только в музеях. Стрелки стареньких «первобытных» часов показывали начало девятого, а на пульте все еще помаргивал красный клоп. Лаборатория в подвале всегда сдавалась на пульт позже других. А сегодня к тому же «День археолога» – выдача зарплаты сотрудникам музея и приписанным к музею «гробокопателям». Чтобы поторопить отстающих, Наташа взяла с витрины связку ключей и отправилась на обход.

Это медленное шествие по залам музея было сродни экскурсии, и среди экспонатов у нее были даже свои любимчики.

В Бронзовом зале Наташа поправила датчик и на миг остановилась перед Бабой-ягой. Подсвеченная снизу статуя, казалось, готовилась взлететь. Это была высокая, узкобедрая женщина, изваянная в натуральную величину, абсолютно нагая, с колчаном на узком поясе. Грубое, первобытное лицо было едва намечено. Волосы походили на клубящихся змей, и некоторые так и заканчивались – змеиными головами. На бедрах и плечах Богини виднелись странные отпечатки, словно ее покрыли округлыми штампами, похожими на закрученный в спираль лабиринт. В руках Богиня сжимала маленький двухсторонний топорик.

– Это купчик нам оставил. Большой был оригинал по части женской красоты!

Наташа вздрогнула и оглянулась: на нее улыбаясь смотрел Колодяжный, самый пожилой доцент и яростный оппонент Сусанны, и Наташа мельком отметила, что старик уже успел «принять на грудь».

– Вам надо отдохнуть, – мягко заметила она.

– Отдохнем, когда сдохнем… – махнул рукой Колодяжный. – Но сначала хорошенько ударим по хазарскому царству.

О, уподобьтесь Святославу:

Врагам сказал: «Иду на вы!»

Свою воинственную славу,

Верните, Северные львы! —

продекламировал старик и смахнул пьяные слезы.

Наташа со вздохом заперла дверь за Колодяжным и вернулась к пульту: последний «клоп» на схеме погас. Позвякивая ключами, по залу шел Лобус, секретарь Сусанны Самуиловны. Он двигался с особой грацией, свойственной некоторым толстякам. Этот странный человек с первого дня ее службы в музее тревожил и даже пугал ее, он вообще оставлял двойственное впечатление. В свои сорок он ухитрялся выглядеть на двадцать пять. Его беззаботная улыбка намекала на то, что именно он, Павел Лобус, открыл секрет вечного счастья и молодости. Его глаза, темно-карие, очень блестящие, как влажные маслины, всегда ласково улыбались и притягивали взгляд. Но в этой улыбке и в плавных движениях маленьких белых рук Наташе чудился подвох, словно под приветливой маской скрывался хищный зверь, выбирающий минуту для нападения. Вот и сейчас все внутри у нее сжалось и подобралось.

Лобус повесил ключи в витрину, обернулся к ней и сказал что-то, весело и лукаво глядя в глаза.

– Что? – глупо, по-детски переспросила она.

– Странно. У вас, Наташенька, губы дрожат. – Он перегородил ей дорогу, как сытый игривый хищник обреченному травоядному. – У вас на поясе висит пистолет, но вы меня явно боитесь! С чего бы это?

Наташа окинула взглядом погасший пульт. Они были вдвоем в пустых и страшноватых музейных залах. Лобус проследил ее взгляд.

– Что, и Колодяжный ушел?

– Только что… Вы последний.

– Опять старик напился. Я даже знаю, что он вам говорил, – с неожиданной злобой проговорил Лобус. – Лучше бы вовремя защищались, господа гробокопатели. Историю у них, видите ли, украли, из стойла увели, а все что осталось от истории, извините за каламбур – только выписка из Торы!

Вдруг резко, на разные голоса завыла сигнализация. Наташа подбежала к пульту. Сработали сразу несколько датчиков на чердаке. Дверь на чердак была плотно заперта на висячий замок, чердачное оконце выведено на пульт. Должно быть, ветром дернуло треугольное окно мезонина. В Бронзовом зале что-то стукнуло, зашелестело и с шумом посыпалось вниз.

– Он… – прошептал Лобус, опасливо оглядываясь по сторонам.

– Кто? – почти испуганно спросила Наташа.

– Да, Афонька Тороватый, – внезапно расхохотался Лобус. – Как мило ты сейчас испугалась! Простите, простите, госпожа сержант, с представителями власти только на «вы» – продолжал скоморошничать Лобус. – Да-с… Ходит, бродит по ночам наш купчик… То ли клад у него здесь в подвале зарыт, то ли со своей глиняной кралей расстаться не может.

– Каменный гость наоборот?

– Вроде того… Кстати, о птичках: у меня для вас сюрприз.

Он достал из сумки пирожные, упакованные в пластиковую коробку, и бутылку вишневого ликера.

– День рождения у меня, Наташенька, давайте отметим! Кстати, а напарник ваш где? Можем и его пригласить!

– Спасибо, не положено, – как можно холодней отрезала девушка.

– Не положено по инструкции? Но ведь никто не узнает. – Он попробовал поймать ее руку. – Да не бойся ты меня, Наташенька. А что, если нам встретиться, завтра после смены?

– Я не собираюсь с вами встречаться.

– А понимаю. У тебя кто-то есть…

– Не кто-то, а жених.

– Уже и заявление подали?

– Какая вам разница?

– Значит, подали… Вот так… Опять я опоздал. Как хорошая девушка, так уже чья-то невеста! – Лобус в потешном отчаянии припал губами к ее ладошке.

– Ты что, дурак? Отпусти! – по-девчоночьи вскрикнула Наташа.

– Ах, просите, забылся! С кем не бывает?

Он сорвал с головы берет и пятясь исчез в дверях.

По инструкции она должна была проводить его и запереть входную дверь с окошком, но ей не хотелось еще раз встречаться с ним. Она слышала, как Лобус прошел до дверей, как лязгнул старый еще купеческий засов, взвизгнула застарелая пружина. Вскоре раздался отдаленный рокот мотора и шорох шин. Наташа брезгливо выбросила пирожные и бутылку в мусорную корзину.

Первобытные часы отстукали одиннадцать ударов. Галкин, ее напарник, отсутствовал уже третий час. Убегая на какую-то неурочную встречу, он упросил прикрыть его в случае проверки. Она и сама частенько срывалась в город, однажды даже успела сдать зачеты, оставив забытый богом объект на напарника.

Наташа медленно обошла полутемные залы, спустилась в подвал. В подвальной лаборатории музея горела забытая лампа. Она потянулась к выключателю.

– Постойте, не надо!

Из соседней комнатки-кельи выглянул остроносый человечек в очках с толстыми стеклами – доцент Костя Веретицын.

За его спиной на деревянных струганных полках желтели черепа, выстроенные по ранжиру.

– Опять вы здесь ночевать собрались? – строго спросила Наташа.

По возрасту Костя, должно быть, годился ей в отцы, но она смело покрикивала на него, чувствуя, что перед женщинами любого возраста он испытывает сильный и искренний трепет.

– В последний раз, Наташенька, – заискивающе заглянул ей в глаза Веретицын.

– Ну, вы же знаете, что не положено.

– А вы положите меня на эти полки, – он окинул взглядом молчаливое собрание останков. – Уверяю вас, это будет не худшая компания!

В музейной стратегии Костя входил в группировку Колодяжного, даже благоговел перед учителем и был готов защищать его с несвойственной ему страстью и смелостью, мгновенно раскаляясь, как кипящий титан.

В том, что Костя просился на ночлег, не было ничего особенного. Веретицын не раз оставался ночевать в музее. Сначала Наташа решила, что у него контры с женой, но потом выяснилось, что будучи закоренелым холостяком, Веретицын не ладил с соседкой по коммуналке. До открытия музея Костя затаивался в своей каморке. Комнатенку с ним ставили на ночь на сигнализацию, но со временем ему надоело партизанить, тем более что именно здесь, среди черепов и костей, он чувствовал себя в своей семье.

– Ну, хорошо. В последний раз, – устало предупредила Наташа. – И до утра ни шагу. Я вас на сигнализацию поставлю.

Ей вдруг стало легче, что в эту ночь она будет не одна, пусть даже с запертым в подвале младшим научным сотрудником. Где же Галкин? Хорошо, если заявится к утру. В любом случае он позвонит по домофону.

Наташа расписалась в журнале за сданный под охрану объект и ушла в узкую комнатенку с топчаном и фанерным шкафчиком. Прежде чем снять форму и повесить ее в шкаф, зачем-то повернула ключ в замочной скважине, потом быстро разделась и легла, торопя скорый молодой сон…

Тот же вечер. Бар «Атлантида»

Сержант Валерий Галкин не отрываясь смотрел из окна бара «Атлантида» на ночную улицу. В свете фар мелькнул женский силуэт, и вошла она, стройная, поджарая. Они познакомились вчера в ночном клубе. Валерий, как всегда, скучал за столиком и завистливо поглядывал на танцующие пары. Она подошла и села рядом. Таких девок Валера видал только в кино. Ее яркие губы держали спелую вишенку за тонкий хвостик, черное платье с блестками шуршало, как змеиная кожа, и он ошалел от ее ослепительной близости. Потом они танцевали, и он чувствовал ладонью ее худенькую спину сквозь колючую чешую платья.

Она сама назначила ему следующее свидание в этом баре. Он еще пытался перенести встречу, объясняя, что будет сдавать банковский отчет за квартал, хотя служил обыкновенным охранником в музее, и именно в этот день у него было назначено дежурство, но она сказала, что если он не придет, то будет жалеть всю жизнь. И он сбежал со службы, оставив музей на Пушкову, мировую девку, если конечно не сравнивать ее с Региной, так отрекомендовалась его новая знакомая.

Виктория-Регия – всплыло в памяти что-то из школьного курса ботаники. Хищный цветок? Вот и у этой хищность во взгляде и движениях и, должно быть, там, под платьем, она такая же жадная и хищная.

Она немного опоздала, ровно настолько, чтобы заставить его замереть в ожидании и нервно сыпать пепел мимо пепельницы.

– Регина! – он бросился навстречу.

За соседним столиком возмущенно забубнили кавказцы, но Валерий успел обернуться и извиниться.

– Пойдем в парк, – прошептала Регина и с ласковой силой потянула его за руку.

– Я там на двоих заказал, – попробовал притормозить ее Валерий, но она взглянула на него, как укротительница на тигра, и он послушно побрел за нею.

Они уединились за кустами сирени позади ресторана.

– Давай выпьем, у меня есть… – Она раскрыла широкую сумку, которая так не сочеталась с вечерним платьем, и достала бутылку ликера.

– Это лучший «Черри—Бренди», – Регина сомкнула руки за спиной Валерия и высоко закинула сильную стройную ногу, точно обняла. Все закружилось и поплыло перед глазами Валерия: яркие огни бара «Атлантида» и удивительные глаза его новой знакомой. В светлом сумраке летней ночи их бледно-голубая радужка казалась белой, отчего зрачки темнели узкими кошачьими полумесяцами. Этот мистический взгляд придавал лицу Регины что-то потустороннее, демоническое, но именно эта деталь была привлекательней всего остального…

Сквозь сон Наташе послышались тихие крадущиеся шаги. Кто-то снаружи осторожно подергал дверь, и сразу же мерзко завыла сигнализация.

Она быстро оделась, выскочила из каптерки, и подбежала к пульту. Вновь сработал запертый чердак. Она сбегала на третий этаж, проверила замок и печати. Должно быть, крыса… Она выключила сигнализацию, записала ее в ремонт и долго лежала в темноте, раскрывая глаза все шире, чтобы чернильный мрак пролился в ее мозг и вызвал короткий облегчающий сон.

Снова сработал датчик, на этот раз в тихом и темном Бронзовом зале. Наташа едва дошла до пульта и сбросила сигнал.

Она разделась и снова легла, но новая тревога подбросила ее с постели. Она кое-как оделась, не заметив, что неровно застегнула рубашку, схватила пистолет и на всякий случай передернула затвор. На схеме мигал красный клоп: Бронзовый зал. Что делать: самой осмотреть зал или вызвать тревожную группу? Тогда выяснится, что она сама отпустила Галкина, не поставив в известность дежурного. Не в силах унять нервную дрожь, Наташа вынула пистолет, передернула затвор и, старясь ступать как можно тише, пошла по коридору.

В маленьком тесном зальчике было тихо и затхло. Датчики влажности бросали зеленоватые отсветы, как болотные огоньки. Кто-то черный, бесформенный горбился у ног глиняной богини. Широкий воспаленно-розовый луч ползал по плите с надписями и по распахнутой витрине. Метнувшись по паркету, он нащупал цель и впился в Наташу.

– Стой! Руки за голову! – срывающимся голосом крикнула Наташа.

Темное существо метнулось к выходу, но она успела перегородить дорогу и, держа пистолет обеими, руками предупредила:

– Стой! Стрелять буду!

В ее лицо уперся горячий ядовито-сиреневый луч. Зажмурив глаза, девушка упала на колени. Слезы лились по щекам. Холодная чешуя рукояти царапнула ладонь, пистолет качнулся в ее ладонях, обретая свое привычное равновесие. Сжимая обожженные веки, она надавила на спусковой крючок и оглохла от грохота взрыва. Глиняная статуя богини разлетелась на черепки и рассыпалась по полу грудой осколков. Секунда, и пистолет вылетел из ее руки, выбитый резким ударом. Удар в живот, и она забилась под тяжестью гибкого тела. Ледяное дуло впилось в правый висок…

Ясный летний рассвет, пляска солнечных пятен на дорожке сада и беззаботное пение птах дарят радость лишь людям с чистой совестью. Валерий проснулся от чувства непоправимого ужаса. Яркий солнечный свет, бьющий сквозь прищуренные веки, был для него ужаснее могильной тьмы. Он встал на карачки и долго тряс головой, прогоняя зудящую боль. Немного опамятовав, он обшарил карманы, на правом боку болталась пустая кобура.

Не надеясь дождаться первого троллейбуса, он на заплетающихся ногах побежал к музею. У него еще оставалась безумная надежда, что пистолет там, заперт в сейфе, хотя он отлично помнил литую тяжесть на бедре.

Он позвонил, потом резко дернул дверь, и она легко подалась навстречу. Чуя недоброе, он медленно прошел в комнату охраны, мимоходом заглянул в распахнутую дверь Бронзового зала.

Весь пол бы усеян глинными черепками. На полу, откинув руку с пистолетом, лежала Наташа. В широко раскрытых глазах отражался утренний свет, словно они все еще были полны недавних слез. Под виском на полу стыл вишневый сироп.

– Наталка… Что ж ты натворила-то… Наталка… – бормотал Галкин, в ту минуту ему показалось, что Наташа покончила с собой, но на полу рядом с девушкой он разглядел второй пистолет. Свой ствол он узнал сразу по выщербленной накладке на рукояти. Валерий поднял его и машинально убрал в кобуру. Повернув ключ, достал из сейфа свой «Кипарис» и перебросил через плечо.

– Теперь все… Конец… – бормотал он, чувствуя, что растворяется в ядовитом бреду, пролившимся в него из бокала вишневого бренди.

Костя умолк. Все время рассказа Глеб стоял отвернувшись.

– Да, я слышал выстрелы в зале, и я пошел туда, хотя меня тоже могли убить. Прошу это заметить! Когда я вошел, Наташа была уже мертва, да мертва! Я подошел к ней, и тут среди осколков и глинных черепков увидел лабрис. Я стал как безумный… Всю руку, до плеча кололо электричеством… Помню, я брел по улицам, пошатываясь как лунатик. В моей руке покачивался лабрис, если бы кто-нибудь попытался меня остановить…

Костя занес руку, словно все еще сжимал секиру.

– Как ты мог разглядеть топор в полной темноте? – внезапно спросила Виктория.

– Откуда вы знаете, что там было темно? – по-птичьи встрепенулся Костя, – Вы там тоже были, прекрасная амазонка?

– Что ты мелешь, кретин!

– О, я узнаю древний сюжет: «Калидонской охоты», – с ненавистью проговорил Костя. – Боги снова решили поиграть в любимые игры. Ну, меня вы порешите, это ясно. А следующим будет наш доблестный Мелеагр: «Пиф-паф»! – Костя приставил к виску пальцы, сложенные «пистолетиком», и завалился на бок.

Глеб развел костер у небольшой скальной ниши, чтобы рядом с огнем было что-то вроде экрана, Костя подобрался ближе к огню и затих. В окулярах очков играло пламя.

– Пойдешь с нами? – спросил его Глеб.

– Оставьте меня, я вам больше ничего не должен!

Глеб дал Косте спичек, оставил мороженого мяса и вернул карабин с небольшим огневым запасом.

– Пропадет мужик, – заметил Глеб, оглянувшись на одинокий ночной костер.

– Сам виноват, мы не тимуровцы его на руках на Богуру тащить, – отрезала Виктория. – Пусть к кордону идет, пока следы видно.

Виктория решительно заткнула за пояс стальной трофей. Эта древняя секира поведет их, как стрелка компаса, и где-то в конце пути Глеб получит ответы на все вопросы.

Глава 17

Темный лес

Лесоруб забрел порубить дубы –

Не нашел обратно пути-судьбы,

И охотник был, и стрелу метал,

Но вернулся к нему металл.

М. Струкова

Мамоныч уже вполне обжился у костра. Светлое, мощное пламя с шумом рвалось в ночное небо.

– В сильном месте огонь высок, – радовался старик. – Так раньше место для церкви выбирали.

Он устроил рогатины и насадил на шомпол куски кабанятины:

– А ну-ка, девушка, принеси-ка валежника, самое женское дело хворост собирать.

Вика зашагала в темень. Глеб пошел за ней – мол, вдвоем больше принесут.

– А зачем тебе на Богуру Вика? – спросил он, едва они остались одни.

– Мне нужно добыть барса самой, понимаешь?

– Не понимаю. Это обряд такой или экзамен?

Вика промолчала.

– Весной в тех краях я видел логово, – припомнил Глеб. – Матку с детенышами. Котята, должно быть, уже выросли…

Близкий грохот потряс горы. Второй взрыв рассыпался долгим ступенчатым эхом, и ущелье ответило злым раскатистым хохотом. Первым опомнился Глеб:

– Мамоныч!

Обгоняя друг друга, они бросились обратно к костру. На месте костра темнела воронка: под кострищем оказалась мина. То ли подарок федералам от чеченцев, то ли наоборот. Терраса была засыпана высоким снегом, и егерь допустил непростительный промах: развел костер на месте старого привала.

Мамоныча отбросило взрывной волной и прокатило по горному скату. Он был еще жив, но на животе, под разорванным в клочья кожухом кровила открытая рана.

– Амба… Кончаюсь, – прохрипел он.

– Жить будешь, не дрейфь! – Глеб наскоро пластал на бинты хлопковый тельник.

С севера ломанул крепкий ледяной ветер, сыпануло белой крупой.

– Вот видишь, и анестезия подоспела, – Глеб крепко перебинтовал живот Мамоныча и обложил комками снега.

– Деньги, деньги дочке передай, – Мамоныч силился достать из нагрудного кармана окровавленный бумажник с деньгами. Одна двоих поднимает… Для них старался, теперь пропадут…

– Сам передашь, – успокоил его Глеб.

– Вроде и не больно уже, – Мамоныч пошевелил рукой, потрогал поверх подмокшей повязки и с удивлением посмотрел на окровавленную ладонь.

Глеб соорудил из стволов и ремней что-то вроде похоронных дрог, привязал к ним Мамоныча и по едва заметной стежке следов поволок к зимовью. Виктория помогала тянуть лямку.

– Мамоныч, а я ведь имени твоего так и не узнал, – во время короткой передышки сказал Глеб.

– Ваня я… Харонов – прохрипел Мамоныч. – Всех желающих возил на ту сторону, а теперь вот меня…

Когда дотащили волокушу до заимки, снег на лице Мамоныча уже не таял. Глеб отнес тело егеря в сараюху и припер дверь. Виктория, несмотря на усталость, держалась с надменным вызовом.

– Я в баню… – бросила она.

– В баню с оружием? – Глеб кивнул на топорик.

Лабрис был воткнут за пояс, поверх камуфляжа.

– Может, вместе? – с тем же вызовом спросила Виктория и сняла шапку. Влажные волосы пошли кольцами, и Глеб в который раз поймал себя на том, что слышит запах ее волос, схожий с весенней оттаявшей землей: тревожным запахом грядущего.

– Иди, я потом… – прошептал он и потопал к избушке.

У заимки стоял черный джип, тот самый, что взял на буксир «утопленника». Глеб распахнул дверь в избу и замер. Пыхала печка, в лесном становище было нестерпимо жарко. Толстяк и его референт, скрученные по рукам и ногам, валялись на полу. В грудь Глеба нацелились четыре ствола, удерживая его в фокусе.

– Брось оружие, – скомандовал Блатарь. Глеб опустил карабин.

– Вот видишь, солдат, что бывает, когда плохой дяденька не хочет платить еще более плохим дяденькам. Я эту гниду с педиком на пару долго выслеживал, чтобы застать одних, без охраны. Так что ты парень задарма пропал. Придется и тебя шлепнуть, хотя к тебе лично у меня претензий нет. Руки-то подними, олух царя небесного!

Под прицелом четырех стволов Блатарь подошел к нему с «Сайгой» наперевес и, поддев вороненым дулом, поднял его руки к потолку.

– Чего вернулся-то, Аника-воин?

– Старик умер.

– Умер, говоришь? Туда ему и дорога, собаке жадной. А девка-то где? – он упер ствол в грудь Глеба.

За спиной Глеба скрипнула дверь, Вика зачем-то вернулась в избушку.

– Беги, Вика! – не оборачиваясь крикнул Глеб.

– Опаньки… – Блатной плотоядно ухмыльнулся. – А мы уже без карабинчика и тепленькие.

Но вместо того чтобы бежать, Вика оттолкнула Глеба плечом и пошла на блатного. Блатной опешил от такой наглости, он немного отступил, но плотнее упер ствол в грудь Глеба.

– Безоружных баб и то боишься, – усмехнулась Виктория. – Привык у себя на зоне обиженных петушить. Небось уже и про баб забыл. А ну-ка, выйдите все! Я вашему пахану кое-что напомню.

– Ты чего раскомандовалась, дешевка, думаешь, тебя кто-то спрашивать будет?

В руке у Вики блеснула молния. Резко выкинув руку с зажатым топориком, она нарисовала в воздухе крест и резким движением провела зигзаг. Со стороны ее пассы походили на гибкий женственный танец. Блатарь был ближе всех к танцующей девушке, но Глеб тоже почуял струи ледяного ветра, острые, как кинжальное лезвие. Виктория не коснулась секирой даже края одежды Блатаря, но тот внезапно осел, обливаясь кровью. Его фуфайка была располосована, сквозь глубокие разрезы желтели ребра. В ту же секунду Глеб подхватил автомат и косой очередью положил его опешивших прихвостней. Контуженный Толстяк попытался уползти под лавку, извиваясь, как неуклюжая личинка. Глеб разрезал путы на его руках и ногах, потом достал из кармана блатного мобильник.

– Вызывай милицию!

Он перебросил телефон Толстяку, но Виктория на лету поймала маленький серебристый слиток:

– Отбой! Вызовешь часа через два. Пойдем, солдат, поговорить надо.

Вдвоем они вышли под сумрачные ели.

– Что скажешь, солдат? Охота тебе перед ментами корячиться, доказывать, что защищался? Давай вместе уйдем к Богуре, мы теперь с тобою кровью венчаны. – Виктория кивнула на дверь избушки.

Глеб вынул лабрис из ее ледяных пальцев:

– Ты права… Между нами кровь и этот топорик… Я пойду с тобою, но лишь затем, чтобы узнать все о лабрисе, чтобы найти и обезвредить тварь, которая отняла у меня Наташу.

Виктория положила руки ему на плечи. Радужка ее глаз бледно светилась в сумраке, и Глеб не смог расшифровать ее взгляд.

Все эти дни они были охотниками, сообщниками, партнерами, но так и не стали друзьями, как не могут дружить два хищных зверя разных пород, и когда он, забывшись, положил руку на ее плечо, она прихватила ее зубами и прикусила до крови.

Они были достойны друг друга, как Аталанта и Мелеагр, и созданы для борьбы, для древнего танца-игры, для охоты друг на друга, которую от сотворения мира ведут мужчина и женщина.

Ночью они забрали из джипа запас провианта и ушли к Богуре. Они шли целый день, поднимаясь все выше в холодные, тяжелые туманы и спускаясь в тихие, лесные долины. Изредка Виктория разворачивала Костину карту, сверяя маршрут с его пунктиром, и Глеб окончательно убедился, что они и впрямь движутся к пещере Барса.

– Здесь есть избушка, – он показал на Ореховую долину, отмеченную на карте. – Я был там весною.

К ночи они отыскали заимку. Загудела печь, и в домике стало почти уютно. В отблесках пламени Виктория разглядывала лабрис. Глеб вынул топорик из ее ладони и вогнал в дерево лежанки, как раз посередине.

– Тристан и Изольда? – грустно усмехнулась Виктория. – Миф обреченной любви?

– Думай как хочешь… – ответил Глеб.

Виктория легла ближе к стене и отвернулась.

В жарких потемках Глеб видел только нежный абрис ее щеки и белоснежную шею с завитками волос на затылке. Кажется, она и в самом деле спала. В напряженной ночной тишине он легко различил бы движение ее ресниц.

За низеньким окошком сыпал густой мягкий снег. На рассвете они выйдут к Богуре, а он все еще не знает, что за женщина лежит и дышит рядом с ним. Кто она – беспощадный враг? А может быть, тоже ищет истину, похороненную в этих горах? Но этот переход без цели и конца внезапно стал ему нужен и дорог, как нить, протянутая из прошлого в будущее.

За ночь снег завалил тропы, выровнял расщелины, мягкими наплывами навис над обрывами. Глеб шел впереди, прощупывая дорогу. Из-под ноги выскочил камень, отломился большой кусок сланца и, потеряв равновесие, Глеб прокатился по склону, считая ребрами уступы. Он не сразу пришел в себя, попробовал сесть и не смог. На колене, под разодранным камуфляжем чернела глубокая рана, коленная чашечка была выбита.

«Все, отходил», – мелькнуло в голове.

Подбежала Виктория. Сквозь боль он попробовал улыбнуться: было в ней что-то такое, отчего у мужчин прибывало мужества. Виктория быстро и ловко перебинтовала колено поверх камуфляжа.

– Придется вернуться в избушку, – обреченно прошептал Глеб.

Сначала он шел, тяжело опираясь на плечо Виктории, тихо свирепея от боли. В помощь ему Виктория срезала орешину, но вскоре нога совсем отказала. Большую часть пути Глеб полз, волоча ногу, и до избушки они добрались только к вечеру.

Виктория растопила снег и обмыла рану. Она сделала все, что смогла: вправила коленную чашечку, достала из рюкзака спирт, иглу, моточек кетгута, кольнула шприцем и наложила ровные аккуратные швы. Боль стала понемногу утихать.

– Утром я уйду. Так надо, – Виктория положила руку на лоб Глеба и провела по колючей запавшей щеке.

– Подожди, несколько дней, и я смогу идти, – прошептал Глеб.

Но Виктория покачала головой.

– Останься со мной! Я впервые тебя прошу.

– У тебя будет вода, – пообещала Виктория. – Весь запас я оставлю тебе.

– Ты стала совсем другой, – с горькой усмешкой заметил Глеб. – Человечнее как-то, о воде заботишься… Что с тобою?

Вместо ответа Виктория коснулась губами его губ. Бревенчатая ладья, покачиваясь, плыла между созвездий. Глеб гладил ее голову с рассыпающимися волосами, так похожую на ту, потерянную навсегда. На миг, всего лишь на миг ему показалось, что он с Наташей, и Глеб прошептал ее имя, позвал безнадежно, и женщина рядом с ним замерла, впитывая яд чужого имени.

Свиток тринадцатый

Прыжок барса

Хазарский каганат… Ни стены и ни рвы

Тебя не защитят. Приблизилась расправа.

На стягах алых царственные львы.

Встает заря, роскошна и кровава.

Мы – златокудрая дружина Святослава,

Ты чуешь, каганат?

Мы двинулись «на вы»!

С. Яшин

965 год от Рождества Христова

Черные хазары верили в чудеса. Именно они распустили слух, что на крыше дворца малика Иосифа сидит золотой петух. Он умеет хлопать крыльями и кричать не хуже муэдзина. Всякий раз перед вражеским набегом или ответным военным походом птица поворачивалась в ту сторону, кукарекала и хлопала крыльями.

В новый год, который хазары отмечали весной вместе с появлением новой травы, случилось неожиданное: птица трижды прокричала на север. Новый год ознаменовался грозными вестями. Предупреждение «Иду на вы!» прислал Святослав, каган русов, и по слухам уже двинулся на юг, увлекая с собою союзные племена. Стремительно, как барс, настигал он добычу и исчезал, как тень, оставив молчаливые дымящиеся развалины селений, где некому было даже оплакать мертвецов. И было ему дано прозвище – Барс. Новый год у степняков был назван Годом Барса, и в этом имени звучало дурное предзнаменование!

Как всякий правоверный иудей, малик Иосиф был избавлен от вредных суеверий. Так, согласно третьей книге священной Торы, прокляты от века всякие гадатели и звездочеты, и волхвы, гадающие по блюду, и льющие воск, и смотрящие в зеркала из черного обсидиана. Но тем не менее придворным мудрецам было разрешено делать расчеты и составлять карты событий, а также искать соответствия у пророков и учителей прошлых веков. И мудрецы, развернув священные свитки, предрекли Иосифу скорую победу:

– Несется конница, сверкает меч, и копья блестят, и убитых множество, и груды трупов и нет конца трупам, спотыкаются кони о трупы их… и даже младенцы их разбиты на перекрестках всех улиц. Празднуй, Иудея, праздники твои! – эти слова из Книги Пророков успокоили малика.

Разведчики доложили, что войско русов не превышает десять тысяч воинов. Царь хазар призвал на службу двенадцать тысяч наемников. Малик не скупился на жалованье, и на военном дворе всегда было тесно от бездомных вояк, стоявших в очереди на место в его войске. Если один из них погибал, его место сейчас же занимал другой.

Войско торопливо покинуло Итиль и двинулось в задонские степи, чтобы там подстеречь прыжок Барса и разбить его на дальних подступах к хазарской столице. Семь тысяч воинов скакали вместе с царем, вооруженные луками и щитами, в шлемах и кольчугах. Другие были с пиками, вооруженные как мусульмане. Вместе с хазарами шли булгары и буртасы. Еще пять тысяч наемников остались охранять Итиль.

Хазарское войско встало лагерем, выслало отряды разведчиков и выставило посты. Золотую вещую птицу поместили в шатер малика и стали с тревогой ждать вестей.

Всю зиму ладили русы речные суда, и весной, едва тронулся лед на Оке и потянулись на север гусиные караваны, множество воинов храбрых, в боях закаленных, двинулись на юг со Святославом. Кольчужники шли на ладьях; конные скакали берегом, и хоть говорили про русов, что они неважные конники, но крепко сидело в седлах молодое поволье. В открытых схватках, в степи, они всегда одолевали печенегов, но не умели догнать их на своих небольших лохматых коньках. У печенегов же были кони хороших донских пород с блестящей шерстью, с белыми хвостами и гривами.

Посреди флотилии на красной княжьей ладье плыла Пребрана. Радим скакал правым берегом Расы и охранял проход лодий от печенегов и булгар. Лишь по ночам, у дружинных костров, встречались Радим и Пребрана, и Берегиня грезила о сыне, оставленном в Итиле. Радим так и вовсе ни разу не видел сына и редко думал о нем, опаленный жаждой будущей битвы.

Широка Рас-река в нижнем течении, неукротимая сила несет ее волны в море Хвалынское. Еще один дневной переход, и широко расплещется Русь, и как река напоит собою моря и океаны. И уже не жажда добычи, ни зов новых земель, а иная жажда и иной зов толкают струги и несут их к морю. Сила, которую не пережечь, и жажда, которую не утолить, наполняют холстинные паруса, и русские боги споспешествуют этой жажде и силе.

Русы спустились на ладьях в тыл хазарским войскам. Часть ладей спустилась ниже, и Итиль оказался заперт в ловушке, и не было окруженному городу надежды на спасение.

На рассвете устье Итиля заполнилось золотистыми стругами. Ладей было так много, что можно было посуху перейти с одного острова на другой, переступая с ладьи на ладью. С победным ревом войско устремились на город. Глиняные стены Итиля дрогнули под ударами таранов и рассыпались на обломки. Сквозь провалы карабкались обнаженные по пояс люди, с короткими мечами и стальными секирами. Искаженные яростью, они бросались на приступ. Наемный гарнизон предпочел бегство славной гибели, бросив горожан на верную смерть.

Свиток четырнадцатый

Священное животное

Небо молнией расколото,

Гневом Северных Богов.

Кровь восстала против золота,

И мятеж ее суров.

С. Яшин

Итиль. Дворец Великого Кагана

О нет, Великий Каган не был всевластным правителем своей страны и даже своего двора. Страной правил малик Иосиф, а в башне кагана правили две царицы – Тишина и Вечная Ночь. Стены башни были многослойными и напоминали осиное гнездо. Ни ветер, ни дождь, ни град не могли поколебать священной тишины его заточения.

Когда-то каганы носили звучные имена, от их звука падали знамена неприятеля и сердца подданных кагана трепетали, как рыбы на отмели. Последний каган не имел имени. Вернее оно было, но хранилось в глубокой тайне. Четыре буквы этого имени, выгравированные на жемчужинах, были запечатаны в ларец из слоновой кости и похоронены на песчаном дне Итиля.

Он родился среди «царских детей» и от рождения не показывал своего лица солнцу, и сам не видел солнечного света. Народу говорили, что благоуханная стопа кагана ни разу не касалась земли, чтобы не расплескать божественную силу. Священной плоти кагана никогда не касался металл. Даже необходимое обрезание было произведено каменным ножом. Волосы не стригли, чтобы не убавлять его сверхчеловеческое могущество, и через сорок лет заточения они превращались в войлочный плащ, в недрах которого копошилось множество насекомых. Ногти на руках и ногах загибались наподобие бараньих рогов. Зубы давно выпали, а глаза ослепли. Под ногами кагана шевелился мягкий прах, – все, что осталось от изъеденных молью ковров и былого могущества.

Пищу для кагана подавали через маленькое оконце, куда едва проходила чашка. Все годы заточения его поили молоком и кормили мозгами десяти зверей, дозволенных Писанием, забитых безгласно согласно ритуалу.

Десять чистых животных указано в Писании, трое из них – домашних, находящихся под рукой человека и берущих корм из его рук: вол, овца и коза. И семеро диких, живущих на воле: изюбрь, олень, серна, козерог, сайгак, зубр и лось. Вол преследуем львом, овца – волком, коза – барсом, и повелел Господь: не из преследующих, но из преследуемых приносите жертву.

И каган давно стал этим священным жертвенным животным, не смеющим даже мычать.

Он не знал о мелькании дней, не слышал человеческих голосов. Когда-то очень давно к нему пускали наложниц; они попадали в башню через люк в полу, из чего можно было заключить, что каган живет под самой крышей. Глаза придворных красавиц были плотно завязаны черным шелком, при этом узел повязки опечатан личной печатью малика Иосифа. Лишь одна, несмотря на запрет, прошептала кагану свое имя – Тотогуш, так на языке горных татов называли «попугая» – «говорящую птицу», и с тех пор он тщетно ждал прилета Тотогуш.

Если у наложниц кагана рождались дети, то всех рожденных звали «царские дети» и селили на отдельном острове. Эти дети росли высоко над землей, почти в полной темноте, и первые семь лет питались медом и молоком десяти кормилиц.

В ожидании чашки положенной пищи, каган бесцельно бродил по башне, прислушиваясь, не скрипнет ли задвижка окна. Внезапно стены дрогнули от мощного удара снаружи, с грохотом осыпалась часть стены, и горячий поток ударил в слепые глазницы кагана. Он не знал, что это всего лишь солнечный свет, и в испуге пал ниц, закрывая лицо. Его подняли и поставили на ноги. Сладкий речной ветер ворвался в его легкие. Каган жадно хватал губами воздух, похожий на нежнейшее лакомство. Но горло сдавила крепкая упругая жила. Ноги кагана подкосились, он пытался крикнуть, но жила натянулась как струна, рот пережали чьи-то хищные неумолимые пальцы и лишили дыхания. Когда все было кончено, под язык кагана положили золотую монету, и тело последнего кагана из рода Ашинов было сброшено с высокой башни.

Город-паук, построенный на костях пленников, издыхал в корчах и судороге. Богатейшие склады и фактории по берегам Итиля русы предали огню. Все, что могло гореть, исчезало в неистовом очищающем пламени.

Чтобы умерить гнев нападавших, вышли торговцы с кошницами, полными золота и драгоценностей.

– Возьмите откуп за ваших отцов и братьев, за угнанных в полон сестер, – говорили они. – Но не разрушайте города!

– Русы не носят отмщение в кошельках, – ответил Святослав, и высыпали русы золото купцов и их драгоценности в речную стремнину.

И еще до захода солнца город был сметен военной грозой, словно и впрямь переполнил Итиль чашу терпения Божия. Оставшихся в живых согнали на площадь. Мужчинам завернули руки за спину, связали попарно и повели на пристань.

Чурило зычным голосом останавливал гнев нападавших:

– Вас, полонившие, заклинаю, не подвергайте их казни жестокой! Не убивайте сына перед отцом его, не подвергайте насилию дочерей. Дабы Русская Правда воздала каждому свое!

И Святослав велел прекратить убийства и в знак славной победы отправить на Русь хазарский полон без числа.

День за днем молчала золотая птица. И успокоился малик, слушая донесения о том, что войско русов, сокрушив селения буртасов и волжских булгар, отягченное добычей, готово повернуть обратно на север.

Субботний покой малика Иосифа был нарушен внезапно. Дозорные сообщили, что с юга прискакал запаленный конь с мертвым гонцом. Письмо Тоху-Боху было испачкано кровью:

– …И куда не поглядишь ныне, везде увидишь руса-разрушителя, – писал Тоху-Боху, – С яростью дикого вепря напали они на твой город. Тонет в крови земля обетованная и осквернены Дома Молитвы и Уважения…

– Горе! Скипетр Иуды выпал из наших рук! – воскликнул малик Иосиф, и все, кто слышали это, разорвали на себе одежды в знак траура.

И проклял малик Великим Проклятием реку Расу, ставшую союзницей русов, и горы Каф, что не удержали варваров. И к словам Проклятия добавил:

– Всевышний покарает варваров, покарав их кумиров, и Раса-река потечет кровью с верховьев до устья!

И в бессильной злобе свернул голову золотой птице.

Едва рассыпались глинобитные стены Итиля и русы сокрушительной лавиной ворвались в город, Радим и Пребрана оставили битву и, перегоняя друг друга, поскакали к окраине. Дом Тоху-Боху был пуст и словно выметен смерчем. За пустыми сундуками Пребрана нашла старую служанку-мамку, что ходила за нею и маленьким сыном.

– Где сын мой? Говори! – приступила Пребрана.

– Хозяин забрал его, – пролепетала старуха.

– Где он? Где Тоху?

– Ушел с караваном в Дербент… – махнула рукой служанка.

Всю ночь скакали Радим и Пребрана по горной дороге, но находили только трупы лошадей, павших от усталости. Караван Тоху-Боху растворился в Кафских предгорьях.

Долго гулял Барс по морю Хвалынскому и берегам Сурожа, словно не мог насытиться, потом повернул на север и разгромил Семендер. После штурмом взял Саркел, настоящий бастион на правом берегу Дона. Русы называли его Белой Вежей из-за цвета крепостных стен и башен. Их твердыни были возведены из белых мраморных плит, некогда бывших стенами и колоннадами античных храмов. С востока крепость окружали воды реки, а по суше с юга и запада она была отрезана глубоким рвом и насыпными валами. Внутри крепости укрылось много хазарских евреев, бежавших из Итиля. Они и сыграли плохую службу защитникам Саркела, рассказав о казнях великих, которым подверг Святослав Итиль, и тем сломили дух осажденных. Белая Вежа сдалась на милость победителя, и уцелевшие жители были угнаны в плен.

Многотысячный хазарский полон дошел до Киева. Русы милосердно обращались с рабами. Всякий раб получал статус чади – младшего в семье. О нем заботились, но и присматривали, а спустя несколько лет отпускали на волю. Так, через малый срок, хазарская колонна ушла в Польшу и Венгрию, расселилась по Европе. Другая часть вернулась на юг и смешалась с населением Крыма. От далеких потомков женщин-хазарок и еврейских мужчин берет свое начало община караимов – Людей Писания, исповедующих упрощенный иудаизм. Немало знатных еврейских семей осело на Кавказе, в Грузии и Армении. Они быстро объединились в негласное правительство и даже попытались избрать нового хазарского царя, но безуспешно. Последний Шод – наследный представитель царской расы – Малик Иосиф эмигрировал в Испанию, и его следы затерялись среди еврейской диаспоры.

Остатки торгового Вавилона в дельте Волги смыло весенним паводком, а после занесло песком. Купцы и менялы навсегда покинули Итиль, но черные хазары: ремесленники, ткачи, кузнецы, виноградари и скотоводы вернулись на родное побережье, но были уже не иудеи, а мусульмане. Через сто лет город стал жертвой наводнения, а еще через двести лет хан Батый основал в дельте Волги свою ставку.

Свиток пятнадцатый

Суд Святослава

Склоняли выю греки и хазары

Перед мечом с насечкой черт и рез.

А. Широпаев

967 год

Великая победа пришла в Киев на остриях дружинных мечей. Раздавленный змей издыхал в дельте Рас-реки. Святослав вернул на Русь угнанный хазарами полон и пригнал тысячи новых рабов, но тороватый и коварный Киев затаился в опасениях и не желал жертвовать на новые походы. Даже Ольга не вышла встретить сына и затворила окна от ликующих возгласов горожан. Позабыты были прежняя ласка и долгие беседы между матерью и сыном, словно по княжьему терему провели плугом кривую межу. День ото дня росла межа: вот-вот превратится суглинистый ров в поросшие полынью Змиевы Валы, а то и в каменистые горы Карпенские.

Крещеные бояры объединились вокруг княгини, косо смотрели они на князя язычника и тайно молились о его погибели. В тщетной мечте о былом единстве приказал Святослав сокрушить в Киеве златоверхие церкви, и были плач и волнение в народе. Тогда князь оставил неприветливый Киев и ушел воевать в дунайскую Болгарию, где правил подвластный Византии царь Петр. Престарелый болгарский правитель умер, едва узнав о нашествии, как говорили его враги, «от страха». Восемьдесят городов по Дунаю добровольно признали власть Святослава и присягнули ему. С великой радостью приветствовали русов болгарские язычники-скомары. Помнили они, как огнем и мечом крестили Болгарию византийцы. Князь-Барс сел княжить на Дунае, и столица его Преслава походила на воинский стан. День и ночь горели костры за городскими стенами, и воины Святослава соревновались в удали и ловкости, готовясь в далекие походы.

Дабы утвердить себя государем Болгарии, Святослав отчеканил золотые монеты со своим изображением и надписью «Царь Болгарам». Сделать это было нелегко, содержание гарнизонов обходилось дорого, но он всем сердцем хотел быть добрым государем для своих новых подданных и не жалел казны на помощь болгарам.

Лето провело войско в Переславле, отдыхая и залечивая раны. Здесь, в болгарской земле, дружина чувствовала себя в безопасности. В мирное время любил Святослав воинские потехи, соколиную охоту и ловлю с пардусами. Много ловчих птиц: кречетов, соколов и балабанов, много борзых собак и черных леопардов жило в Преславе, в княжеском зверинце. Сюда же угорцы пригоняли табуны своих коней, знаменитых своей злостью и неутомимостью, а окрестные народы доставляли на торг сладкие плоды, ранние овощи, мед, серебро, оружие и редкие товары, и радовался Святослав, говоря: «Пока я в Преславе, от Югры и до моря Русского никому с мечом не воевать. Отсюда русская поступь устремится на Рум и Багдад, в Венету и Андалус!»

И устроил Святослав Княжий суд в Переславле.

Узнав о том, презрительно кривили уста ромеи и говорили, что прежде не было у варваров никакого суда и свои споры решали они в ордалиях и испытаниях.

И верно… Еще при Олеге Вещем всякое спорное дело решали Боги. Всякий виновный в черных делах дрожал перед Перуновой Молнией. Зато невинный мог невредимо пройти сквозь пламя, и даже волны речные имели разум, и выносили на берег без вины оклеветанного. Но отступила Правь далеко от Земли, и Боги больше не вступали в людские споры, и деньги все чаще становились мерилом силы, и там, где прежде судила Божья Воля, теперь решал Князь.

Во время суда по правую руку от князя стоял старец Чурило, и князь дорожил его мудрым словом.

– Увидишь, княже, мужа, отрока или старца, – говорил Чурило, – не смотри на вид его, на высоту роста, или на богатую перевязь меча, ибо человек смотрит на лицо и судит о богатстве, а Боги – смотрят в сердце.

Однажды привели на суд к князю двух язычников-болгар, напавших на купцов на постоялом дворе. Со слезами на глазах они клялись больше не грабить. Русы всегда защищали путников, и жестоко карали всех, преступивших завет гостеприимства.

– Кто милосерд к злодеям, тот сам становится злодеем для милосердных, – сказал Святослав и повелел казнить их.

В другой раз привели к князю грека Евсевия, уличенного в краже, и поклялся Евсевий именем Господа больше не красть, и простил его Святослав.

Узнав об этом, шептались христиане: «Праведный, который клянется именем Господа поганому язычнику, подобен жене любодейной, которая клянется жизнью своего мужа».

Но Святослав не смотрел на веру, он смотрел в сердце.

Зимою, перед новым солнцеворотом, Чурило сделал гадание Святославу, и печалью повеяло от пророчества:

Горе тому, кто подобно коню, скакал впереди табуна, а кости его будут лежат без погребения. Молод он будет и полон сил, но вытечет сила в песок у днепровских порогов.

– Нельзя ли как-нибудь изменить это? – спросил Святослав.

Покачал головой Чурило и сказал в утешение князю:

– Люди прежних веков жили, сколько хотели, и в могиле их червь не трогал, но ныне смерть слепа и разит без разбора.

– А когда она стала слепа? – спросил Святослав.

– Давно это было. Однажды разгневался Перун на Смерть, что пленяет всякое живое, и лучом, исходящим между бровей, стал разить ее. Пряталась Смерть в норах, болотах, в дуплах и под корягами, но не укрылась от гнева Перуна. Тогда бросилась Смерть бежать, да с полдороги и оглянулась, и Перунов луч пронзил оба ее глаза. С тех пор слепа Смерть…

И после гадал Чурило всем, кто подходил к нему. Прибежала с Дуная Пребрана и спросила:

– Жив ли мой сын, кровинка родная?

Бросил Чурило девять палочек на песок, и они сами сложились в руну жизни.

– Увижу ли я его? – взмолилась Пребрана. И старец ответил:

– Увидишь.

Олисей же отверг гадание, полностью вверяя себя воле Господней, но старец уже прочитал будущее побратимов и тихо сказал:

– У Радима-Кречета будет две могилы, а Олисей-Гречанин умрет на кресте.

Весной приплыли по Дунаю ладьи под черными парусами, и черную весть принес гонец. Из донских степей нагрянуло племя незнаемое – печенеги – и с силой великою осадило Киев, и вскоре закончились у осажденных и вода и пища.

С укоризной писали кияне Святославу: «Ты, княже, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул! А нас тут чуть было не взяли печенеги: и престарелую матерь твою, и детей твоих. Если не придешь и не защитишь нас, то возьмут-таки нас. Неужели не жаль тебе своей отчины, старой матери, и детей своих?»

Так упрекали его, как трусливые бабы. Позабыв, что ради грядущего Царства Великого воюет их князь.

Спешно покидая Преславу, Святослав собрал болгарских вельмож и черный люд на соборной площади. Правую ладонь он поднял к солнцу, а левую возложил на рукоять меча, и поклялся беречь болгарский народ и заботиться о его благе, как отец, и растроганные болгары дали клятву верности и повиновения своему новому господарю.

Едва дождалась Ольга приезда сына и много упреков сказала ему перед смертью. Осень и зиму Святослав провел в Киеве, устраивая княжение своим старшим сыновьям Ярополку и Олегу. Узнав о том, пришли к Князю новгородцы и стали требовать себе собственного князя, и Святослав отдал им младшего – Владимира, сына ключницы Малки. Пока усмирял Святослав печенегов и укреплял южные границы, пока делил между сыновьями престолы, в Дунайском княжестве зрел мятеж.

Свиток шестнадцатый

Бич Божий

Вздымайся выше, красный прах

Всех бездорожий.

Тому удача, в чьих руках

Бич Божий.

М. Струкова

970 год. Болгария, Преслава

Ранним майским утром выехал Радим на охоту в горную дубраву, удивляясь тому что молчат птицы, как зачарованные. Вдруг в долине запели трубы, послышалось далекое ржание коней и шум, похожий на рокот волн. Поворотил Радим коня обратно к Преславе и с высоты горной дороги увидел несметное войско, идущее к городу. Колыхались на ветру православные стяги, увенчанные крестами. Сверкали на солнце латы и боевое убранство коней. Это двигались на город болгарские вельможи, укрепленные византийским легионом.

Горделивая поступь, и стремительность этого нашествия свидетельствовали о том, что русские гарнизоны по всей Болгарии перебиты и не успели даже выслать гонцов. В каждом маленьком укрепе на берегу Дуная нашлись предатели, отворившие ворота перед мятежниками. И пышную Преславу тоже ждет участь осадного города. В отсутствие князя крепость была отдана на попечение воеводы Волка. Опытные воины ушли с князем воевать с печенегами, в крепости осталось лишь молодое поволье, оно только привыкало к ратной жизни.

Что есть духу погнал Радим коня в крепость и едва успел проскочить подъемный мост.

С дозорной башни бастиона воевода Волк и вожди болгарского ополчения наблюдали маневры мятежников. Наступавшее войско походило на шумное море, сверкающее латами и бряцающее мечами. Гарцевали всадники. Гремели походные трубы. Лучники и копейщики строились походным порядком. В башне рядом с Радимом неслышно появилась Пребрана.

– Много их, – прошептала она.

– Тем лучше, больше погибнет! – мрачно ответил Радим.

– Посмотри, как они молоды! – Пребрана показала внутрь крепости на юных ратников, готовящихся к бою.

Повольники весело крепили перевязи с доспехами, проверяли на лозах остроту мечей и строились на площади под стягами своих сотен.

– Многие из них могли бы стать славными воинами…

Нахмурил брови Радим, но была права Пребрана: Святослав с дружиной далеко, болгарское ополчение и эти юнцы не отстоят Преславы. Крепость не готова к осаде, и внутри много христиан, сторонников мятежа, готовых в первую же ночь распахнуть крепостные ворота. Но не таковы русы, чтобы сдаваться без боя.

К полудню мятежники передали свой приказ: гарнизону Преславы надлежит сложить оружие и открыть ворота. Ввиду скорого штурма воевода Волк созвал военный совет. Решено было спешно строить полки и перевидаться с противником у стен крепости.

Войско мятежников едва успело расположиться на поле, когда из ворот Преславы выкатилась русская дружина. Ощетинившийся копьями таран ринулся на болгар. Конная сотня Радима-Кречета поддерживала пеших ратников с флангов. В ярости битвы русы досеклись до стяга мятежников и срубили древко. Дрогнули мятежники и побежали к Дунаю. Но увидев, как мало русов, быстро опамятовали болгары и пошли в наступление. Приступ за приступом отбивали повольники атаки наседавшего войска. Рубились смертно, бывало, что уже пронзенный копьем воин, насаженный на острие, продолжал атаку и, приблизившись вплотную, поражал мечом своего убийцу. Раненые лошади метались, топча тела, скользкие от крови. Вопли раненых и стоны умирающих колебали молчаливое небо, но под ударами мятежников повольники держали строй и лишь плотнее смыкали ряды.

Болгарыни и русские – жены воинов, бьющихся под стенами Преславы, на руках относили раненых за стены крепости. Пребрана вещими словами унимала боль, останавливала кровь и целила раны. Но если таяла надежда и в муках терял человек последнее мужество, то взмахом стальной секиры чертила она руну смерти над грудью умирающего, и дух легко покидал тело, и с младенческой улыбкой засыпал израненный воин.

К ночи на площади заполыхали костры. Воевода Волк приказал колоть коней и вялить мясо. У каждого колодца встала охрана из двух повольников. Русичи готовили город к долгой обороне.

Поздно ночью в палаты Волка быстрым шагом вошла Пребрана, и расступились перед нею часовые с боевыми секирами на плечах.

– Говорят, ты видишь грядущее, жено. Скажи, что ожидает нас? – спросил воевода Волк.

– Будет оставлена крепость, – едва слышно произнесла Пребрана.

Потемнел лицом Волк:

– Что говоришь ты? Клятву нарушить толкаешь? Не для того мы присягали нашему Князю, чтобы бросать его столицу. Станем на смерть, но не уступим и пяди земли, взятой с бою!

– Если промедлишь хоть день – не останется войска. Стены Преславы рассыплются пылью. Жизнь сберегите дружине и уведите на Север, там под крылом Святослава быстро окрепнет поволье и с яростью новой вернется!

– Значит, должны мы, как зайцы, бежать из Преславы?

– «Кто о своих не печется, тот хуже неверного», – так говорил Святослав. Разве ты забыл, что позорному плену русы предпочитают смерть?

Той же ночью все терема знатных русичей, языческие кумиры и храмины были преданы огню. Глядя на пылающий город, мятежники растерялись. На рассвете русская дружина вихрем вырвалась из крепости, и прежде чем болгарское войско опомнилось, русы с боем прорвались к Дунаю, захватили ладьи, подняли паруса и уплыли вниз к морю.

Пребрана и с нею множество женщин остались в городе. На соборной площади под открытым небом лежали раненые. Жители Преславы боялись брать их в дома, опасаясь гнева мятежников.

В устье Дуная, у пределов Болгарского царства путь ладьям преградила флотилия. Плыли струги с княжьим тавром и скакали вдоль берега толпы кочевников-печенегов. Были врагами, а ныне союзно с русичами шли печенеги воевать Византию.

– Город мой пал, – вот все, что сказал Святослав, узнав о случившемся, и до крови сжал в ладони монету-талисман, с надписью «Царь Болгарам».

Воевода Волк развернул свои ладьи, и поплыли защитники Преславы впереди каравана судов, и содрогнулось царство Болгарское от гнева русских дружин. И вновь с поспешностью неверных жен болгарские города отлагались от византийского посадника Бориса и переходили под руку русского князя. С предателями поступал Святослав, как поступает с неверной женою вернувшийся муж. Множество болгарских бояр, изменивших присяге, было посажено на кол под Филиппополем. Но князь-Барс был верен воинской чести и рассудителен даже в гневе. Венценосного Бориса и его брата Романа он не только пощадил, но даже оставил в их дворцах, не лишая короны. Его гнев был обращен только против изменников.

Впереди в утреннем тумане встала Преслава, но затворились болгары в городе и утром вышли на битву против Святослава, и была сеча великая, и стали одолевать болгары, тогда сказал Святослав своим воинам:

– Здесь нам и умереть. Постоим же мужественно, братья и дружина! Мертвые сраму не имут!

Множество славных богатырей было в войске Святослава: первым среди равных был воевода Икмор, в бою он один стоил целой сотни, был воевода Свенг, варяжский поединщик. Был Скиф, славный богатырь, гордившийся размерами тела и неустрашимостью души. И Радим-Кречет, рубивший двумя мечами сразу воин-коловрат. Не отстояли крепости мятежники и под напором русского гнева побежали за стены Преславы. У ворот настигли их дружинники Святослава и взяли город приступом.

Вместе с Преславой воспряли надежды князя на Русское Царство Великое. Дунай – голубая вена Европы уходила из-под Византийского креста. Держава северных мечей вновь рождалась в пыли битв, еще одни прыжок пардуса, и давний враг будет растерзан! «Хочу идти на вы и взять ваш град, аки сей…» – написал Святослав византийским вельможам и занес свой меч над Царьградом.

Широкими прыжками приближался разъяренный барс к Царьграду, и тяжелая поступь северных варваров сотрясала Болгарию и Македонию. С праведной свирепостью несли северяне русский порядок на острие мечей. Они помнили обиды вековой давности и были готовы мстить сторицей за всякое оскорбление, когда-либо нанесенное русскому духу и русской крови. Уныние и ужас царили в столице византийской империи. И вновь, как в годины прежних бед, пастыри вещали с амвонов церквей о грозе с севера, о наказании за развращение нравов, о Страшном Суде и Люцифере-губителе.

Под Адрианополем греки вышли навстречу русскому войску, и после жестокой сечи пал Адрианополь, и задрожали святыни Царьграда.

Святослав уже был в двух днях пути от византийской столицы. С малым числом воинов наступал он на сотни тысяч румийцев. Все надежды греков были на патриция Петра, опытного стратига. Но в те дни прихотливая военная удача отвернулась от византийцев, после кровопролитной сечи храбрый кастрат отвел войска за Аркадиополь. Вскоре к армии Петра присоединились отборные легионы, дотоле усмирявшие мятеж на окраинах империи, и в битве под Аркадиополем не оказалось победителей. Святослав не сумел взять Царьград, но и румийцы не смогли одолеть русичей.

Думая, что имеют дело с златолюбивыми варварами, греки поспешили испытать русов дарами. Святослав отверг золото и роскошь, и лишь увидев меч из дамасской стали, обрадовался. Страх одолел ромеев, и запросили они мира.

– Невмоготу нам сопротивляться тебе, – сказали византийские послы, – так возьми с нас дань на всю дружину свою. Только скажи – сколько вас, чтобы разочлись мы по числу дружинников твоих.

– Нас двадцать тысяч, – ответил Святослав, в то время как русских было только десять.

И вместо обещанной дани выставили греки против Святослава сто тысяч мечей. Печенеги же, потеряв надежду на грабеж Царьграда, покинули войско и вновь стали врагами Руси.

Измотанный битвами Святослав согласился на мир. Он отстоял Болгарию и Македонию и потребовал небывалую дань, собираясь взять долю убитых русов, чтобы за павшего ратника мог получить его род. После победы Святослав разделил свою армию по гарнизонам Болгарии, много воинов оставил на границах с Византией. Брату Глебу он поручил охрану горных ущелий, откуда внезапно могли нагрянуть ромеи, а сам отошел к Доростолу. В этом красивом и надежном месте прежде была резиденция болгарского патриарха.

Свиток семнадцатый

Доростол

К вам средь моря иль средь суши

Проложу себе дорогу,

И заране ваши души

Обрекаю Чернобогу

А. К Толстой «Буривой»

Любо Пребране смотреть из окон своей спальни на вольный Дунай. Вдали синеют горы. Ранняя весна набросила на холмистые берега зеленый плащ, пестрый от цветов. Девушки надели венки из примул и лесных ландышей, и на кумире Макоши, что воздвигнут вместо креста с распятым мучеником, – влажный от росы венок.

Святослав каждый день проводил смотр и учение своему войску, и воевода Радим-Кречет всегда был возле Князя. Пребрана привыкла вставать до рассвета, чтобы испечь ржаные лепешки для обеда в поле. В то утро в муку попала спорынья, и хлеб вышел красновато-бурый, как запекшаяся кровь.

– Возьми в поле меч и доспехи, – сказала Пребрана Радиму и пусть твои ратники тоже возьмут.

В тот день русы вышли за стены Доростола в полном вооружении и едва построились походным порядком, как вдали, на склоне холма показалось несметное войско под византийскими стягами.

С яростью обреченных налетела русская дружина на легион Бессмертных и отборную гвардию императора Цимисхия, и пока не зашло солнце, победа двенадцать раз переходила из рук в руки. Вечером войско русов отступило за стены Доростола.

Греки еще не успели сомкнуть кольцо, еще был в пути их флот, оснащенный метательными машинами с греческим огнем, еще не подвезли к стенам крепости тараны, и войско русов могло пробиться берегом, в обход греческого лагеря и уйти восвояси. Но ожесточение воинов было таково, что ни один из воевод не заикнулся о том, чтоб уйти из Доростола по воде, как это было в Преславе.

Ночью через Дунай переправились остатки армии, бежавшей с гор, и спасшиеся из злополучной Преславы. Они рассказали, что византийская армада подошла бесшумно и стремительно и вновь осадила столь дорогую для русского князя столицу. Город был взят штурмом, его семитысячный гарнизон истреблен, терема знатных дружинников преданы огню, а богатства поделены между победителями.

Как случилось, что огромная армия императора Цимисхия беззвучно и стремительно просочилась сквозь ущелья? Почему не подали знака дозорные? Среди беглецов оказался и брат князя Улеб, именно ему была поручена охрана ущелий. Заподозрив измену, Святослав велел бросить Улеба и его людей в подвалы патриаршего дворца.

Утром греки принялись возводить укрепления и готовить стенобитные машины. Лагерь и шатры воевод обнесли глубоким рвом и валом, укрепили рогатинами и кольями. В полдень на Дунае показалась флотилия. На галерах плыло пешее войско. Трубили медные горны, вились по ветру пестрые вымпелы. Медленно, важно прошли мимо крепости огромные триеры с таранами-рострами и встали на другом берегу. А на Дунае все прибывало гостей, и ликовали ромеи. Экипажи легких остроносых хеландий сняли кумачовые покрытия, и на солнце заблестели медные трубы и жерла огнеметов. Их раструбы, отлитые в виде львиных морд, некогда сожгли русский флот в Игоревом походе.

Ободренные ромеи устремились на штурм. Русы ответили встречной вылазкой. Конную сотню вел Радим. Следом шел строй кольчужников. До глаз укрытые тяжелыми щитами, они шли ровной стеной, и сухая земля тряслась под их шагами. Греки попытались отрезать их от ворот крепости, но крепко слитый воинский строй, устрашающий и неумолимый, отбросил ромеев от стен Доростола. Русы не уворачивались от ударов, а лишь крепче сдвигали строй над павшими. После короткой яростной сечи пехота отступила под защиту болгарских лучников.

Ночью к стенам Доростола греки привезли разобранные стенобитные орудия.

И сказал воевода Волк:

– На мне вина, что оставил Преславу. Всякую вину мы смываем кровью. Выйду я с моими удальцами и уничтожу ромейских «зверей».

На рассвете вооруженный отряд русов вырвался из ворот крепости и принялся крушить и поджигать чудовищные орудия и тараны, похожие на гигантских единорогов. В той битве погиб родственник императора Цимисхия. Ему отсекли голову и выставили ее на стене Доростола. Наутро пришли послы от ромеев и предложили выкуп за голову царского родича, Святослав выслушал их, но от сделки отказался:

– Мы не носим в кошельках убитых врагов и вам не советуем, – ответил он послам.

Его слова передали императору, и взбешенный Цимисхий вызвал Святослава на поединок.

– В каждой битве я иду впереди моих воинов, – ответил Святослав и, если хочет царь перевидиться со мною в поле, то пусть приходит. А если хочет царь ромеев поскорее на тот свет, о котором так любят рассказывать его пресвитеры, то пусть сам найдет туда дорогу, ибо знает он много способов.

Этими словами Святослав намекал на бесчестное душегубство Цимисхия, ибо был уже наслышан, какого нрава этот благочестивый рыцарь, собственноручно задушивший прежнего императора Фоку и хладнокровно предавший на суд своих помощников в этом черном деле, не исключая свою любовницу, императрицу Феано, бывшую жену императора Фоки. Больше Цимисхий не присылал послов, и кольцо вокруг крепости замкнулось на девяносто палящих дней.

Свиток восемнадцатый

Перунова ночь

Земли не касаясь, с звездой наравне

Проносится всадник на белом коне,

А слева и справа

Погибшие рати несутся за ним,

И вороны-волки. И клочья и дым —

Вся вечная слава.

Ю. Кузнецов

Шел второй месяц Доростольского сидения. День за днем продолжались битвы под его стенами; уже не ради новых земель, не ради мечты о Русском Царстве Великом. В жестоких обстоятельствах этой осады русы жили и действовали как заложники воинской чести. Но силы их таяли. Накануне Перунова дня пал богатырь Икмор. Зарубивший Икмора араб-поединщик с победным ревом ринулся на Святослава, сшиб его с коня, но был тотчас же поднят на пики. Князь был жив, лишь ранен в ключицу. Ослепленная гневом дружина налетела на осадный стан, и дрогнувшие ромеи отступили за укрепления.

– Вместе с Икмором пала надежда русского войска! – горестно сказал Чурило. – Под стенами Доростола ушла в землю Перунова молния. Здесь – поле последней русской славы!

На брегу Дуная сложили похоронную краду. Эту полоску суши перед крепостью ромеи так и не смогли захватить. Всю ночь не смолкала тризна по Икмору, и видели ромеи высокий погребальный костер на берегу Дуная и танцы простоволосых дев. Слышали звон мечей на погребальных ристалищах и скорбное пение, от которого поднимался ветер.

В Перунов день русы чествовали бога Войны и приносили ему жертвы, но последняя жертва, уготовленная князем, была поистине страшной. Повелел Святослав вывести из крепости пленных ромеев и воинов Улеба, тех, что сидели в темнице. Глубокой ночью пригнали на берег христиан из Доростола: женщин и детей. Их жертвенная кровь должна была обуздать безумие этой войны, укротить стихию, и сделать ее послушной воле волхвов. Но даже Чурило больше не слышал голосов Родных Богов и действовал слепо, в последнем человеческом отчаянии.

Никогда прежде не приносили русы такой обильной, кровавой и безнадежной жертвы. Опаленные боями, почернелые, израненные, с безумным блеском глаз, они были страшны, как духи преисподней, и недосягаемы, как Боги.

Из подвала патриаршего терема привели израненного Улеба. Святослав даже не взглянул на него и не назвал братом. Дружинники разложили на берегу широкий круг из костров. Пленных сбили плотнее, и Чурило выбрал из них чернокудрого отрока и за руку повел к костру. В кругу огней он вынул из-за пояса топорик и низко нагнул голову ребенка.

– Владычица Мара, Невеста страданий! Из Мрака чертогов, обителей Кощего, прими же столь редкое, прими драгоценное: кровь живую бурлящую, кровь жизнью кипящую, – пропел Чурило и высоко занес топор над тонкой шеей пленника.

Но дрогнула рука старца с занесенным топориком. Внезапные крики и ожесточенные вопли разбудили пленных. Воин на белом коне без лат, в белых развевающихся одеждах ворвался в русский стан. Он рубил направо и налево, прокладывая кровавую тропу к пленникам, и единым взмахом короткого русского меча разрубил веревку. Расталкивая друг друга и опрокидывая стражу, пленные бросились к Дунаю, и многим в ту ночь удалось вырваться и уплыть по ночной воде.

Но быстро опамятовали русы. Княжий мечник Блуд вонзил рогатину под брюхо коню, и упал белый скакун, увлекая за собой всадника.

Его схватили, подняли и подтащили к князю, и только тут узнали Олисея.

– Ты, мой лучший воин, предал меня?! – тихо сказал Святослав.

– Я спас тебя, князь, – возразил Олисей.

– Мне кто-то грозил? – нахмурился Святослав.

– Ад за твоею спиною…

Оглянулся Святослав и никого не увидел.

– Ты безумец! Я велю отпустить тебя, – сказал он.

– Не делай этого, князь, и ты окажешь мне великую милость. Этой ночью за Бога-Любовь я отдаю свою жизнь.

– И возрадуешься ты кресту? – спросил Святослав.

– Возрадуюсь! – сказал Олисей.

Тогда дружинники соорудили из стволов крест и, привязав к нему Олисея, прокололи стопы и ладони сулицами. Радим был рядом, и в последнюю минуту попросил Олисей, чтобы Радим поднес к его кресту горящий факел. С братской любовью смотрел на него Олисей сквозь пламя, словно расставались они ненадолго. Но не принял огненной жертвы Перун. Дрогнул небесный купол и раскололся от грома. Брызнул на пламя яростный ливень, и палящий огонь лег росою на крест. Видя это, многие язычники упали на колени, прося Олисея помолиться за них.

Видя шатание в рядах своих воинов, князь велел казнить всех христиан, оставшихся в войске, не щадя даже раненых.

– Разве они враги нам? – стали спрашивать дружинники.

– Не может быть верным воином тот, кто молится Богу чужому. – Пусть отрекутся от Распятого, иначе смерть!

Ропот прошел среди толпы христиан. Многие приняли крест в плену, чтобы избежать рабства, многих улестили проповедью бродячие монахи, и они были готовы раскреститься ради князя.

Дружинники разложили на берегу Дуная высокий костер, похожий на огненную стену, и всякий, кто нагим прошел сквозь пламя, снимал с себя вериги прежней веры. Но более сотни воинов сказали князю, что любезна им смерть за Христа. Среди них был и брат князя – Улеб.

– Будьте свидетелями моей печали, – сказал Святослав и приказал обезглавить их.

Поздно ночью вышли русы на берег Дуная и метали в воду грудных младенцев, оставшихся без матерей, и черных петухов. Издалека смотрели греки на русский стан и видели пылающие кресты и видели танец мертвецов обезглавленных.

Голос плачущего ночью слышен более отчетливо. Когда человек плачет ночью, его слышат Боги и ночные светила. Так плакал Радим, любя и ненавидя, сжимая в руке окровавленный крест Олисея.

Утром созвал Святослав воинов на совет, волею Богов это был последний совет.

– Сегодня погибла Великая Слава, – сказал князь. – Много лет она шла впереди войска и склоняла под нашу руку народы. Но не пристало русам спасаться бегством. Умрем или победим!

По своему обычаю вышел князь в одежде простого ратника и встал впереди войска. Вместе с дружинниками вышли женщины, одетые в ратную одежду и в шлемы с нащечниками. Правая рука крепко сжимала меч, левая – кожаную стяжку щита. Прежде это оружие служило их мужьям, павшим в битве, теперь оно взывало к отмщению. У каждой повольницы у горла была заколота фибула-застежка. В случае поражения, поверженные на землю и окруженные врагами, они пронзали сердца свои гранеными иглами, предпочитая смерть позорному плену.

Ромеи попытались взять русов в клещи и в битве оттеснить их от ворот Доростола. Закованные в латы легионеры устремились на фалангу русских. Конный отряд воеводы Кречета поскакал наперерез, но сбитый пикой, упал Кречет с коня, и щит его раскололся надвое. Тут же на него налетели трое пеших латников из легиона Бессмертных, и, подхватив одного из них за пояс, Кречет стал защищаться им как щитом и победил двух нападавших. С победными кличами пошли в атаку воины Святославовы и смяли ромеев, и те побежали, теряя многих раненых.

– О тень Икмора, взгляни на русские рати, и ты увидишь, что ты отомщена! – взывал с крепостной стены Чурило. – Пусть возрадуются тени пращуров наших! Восстаньте! Восстаньте! Ступите на Калинов мост, шагните над звездною бездною! И сто и тысячу лет спустя будут загораться сердца памятью доблести нашей!

Внезапно в лица дружинников ударил упругий ветер. Черный вихрь пригнул к земле головы русов, а ромеев буря толкала в спину, и невесть откуда появился чудный витязь на белом коне в солнечно сияющих латах с тонким копьем в руке. Не сминая травы, он летел впереди легиона Бессмертных. Воспрявшее духом войско Цимисхия вновь обратило свои копья на русскую дружину. В ту минуту радуга встала над Доростолом, и говорили греки, что сам Святой Стратилат сошел по той радуге на поле боя, довершая победу.

Опрокинутый вихрем, упал навзничь Радим. В грозе и буре взвился над ним белый конь, и он узнал дивное лицо. Оно сияло светлой печалью и прощением. В нем не было и следа прежнего страдания, и грубый шрам больше не пятнал лоб, чистый и белый, как камень алавастр.

Внезапно родившийся смерч обрушился на русское войско, он поднимал вверх пеших и крутил конников. Потрясенный Святослав отошел к стенам крепости и затворился в Доростоле. Прошло немного времени, и он послал к Цимисхию верных людей просить мира. Перунова ночь и Доростольская буря надломили его, солнце язычества стремительно катилось к закату. Боги не приняли жертвы Лучшего Воина. Лес кольев под Филиппополем и реки пролитой крови не смогли разбудить уснувших богов.

Надменно выслушал Цимисхий слова великана Волка и с усмешкой заметил, что ромеи всегда побеждали более милостью, чем силой.

Встреча была назначена на следующий день на берегу Дуная. Базилевс прибыл верхом на рослом жеребце, придав своей внешности как можно больше внушительности и величия. В царственном пурпуре поверх парадных доспехов и в серебряном шлеме-шишаке, увенчанном золотой императорской короной, он поджидал ладью с князем русов.

К берегу стремительно подошла ладья. На корме, опершись на посох, стоял старец в белом одеянии. Сорок гребцов сидело на веслах, их некогда белые одежды были закопчены в дыму костров, многие были ранены, но обвязав раны корпией, они превозмогали боль и усердно толкали ладью. Их головы были побриты, оставив ветру лишь клок волос на темени. Пристально всматриваясь в темные, исхудалые лица, Цимисхий пытался угадать среди гребцов князя русов. Статный, голубоглазый воин в чистой одежде смотрел в глаза императору. Это был Святослав.

– Тебя, царь русов, в песнях сравнивают с барсом, но ведь любой всадник может на охоте убить барса, – коварно заметил Цимисхий.

– Позволь, мне ответить, Светлый Княже, – вступил старец, и важно кивнул Святослав.

– Царь, на окраине твоей земли давно рыщет барс. Когда он поднялся из логова в киевских горах и зарычал, то упали стены Итиля, точно сделанные из камыша. Второй раз зарычал он на берегу Рус-реки, и кагана Малика сбросило с седла на землю… Третий раз зарычал барс, и Золотые ворота Царь-города едва не рассыпались перед ним.

– Будет! Довольно!!! – взмолился Цимисхий.

Свиток девятнадцатый

Кубок смерти

Далеко та мель прославлена,

Широка и мрачна слава,

Нынче снова окровавлена

Светлой кровью Святослава.

В. Хлебников

По условиям мирного договора, осада с Доростола была снята. Русы вернули уцелевших пленных и покинули Болгарию. Вместе с ними из ворот крепости вышло великое множество болгар-скомаров, принятых греками за «полон без числа». Это уходили из-под византийского креста болгары-язычники.

С уцелевший дружиной Святослав сплавился по Дунаю до моря. Часть войска шла берегом. Медленно двигался отягченный добычей караван, на подводах везли раненых. В трех днях пути до Днепровского устья передовой разъезд принес худые вести. Печенеги несметной силой покинули степи, где обычно проводили зиму, и перекрыли пороги. Кто предупредил печенегов о караване с богатой добычей и малой охраной: «двуязычные» греки, мстительные хазары или измена засела в Киеве?

В зимних туманах гасла мечта о Русском Царстве Великом. Печально смотрел Святослав на бурное море, некогда море Русское. Еще пять столетий назад земли Сурожской Руси простирались к востоку и западу от Сурожа до Кафских гор, но давно повалены межевые столбы из белого камня. И священная славянская гора Берегиня, что парсы-огнепоклонники зовут Хара Березайте, переименована в Эльборс. На языке арабов это имя означает Божий Барс.

Напрасно воевода Свенельд советовал оставить добычу и раненых в Белобережье и отправиться окольным путем на конях до Киева – князь был непреклонен. Утратив возлюбленную Преславу, середину земли своей, иной он не обрел. В Новгороде, во Вручьем и Киеве княжили его сыновья. Решено было отослать Свенельда и Радима в Киев за подмогой, вместе с мужем ушла и Пребрана.

В Киеве неласково встретили «дунайских воевод» и не дали им места за столом у юного Ярополка. Влиятельные киевские христиане, тайные враги Святослава, были уверены, что князь-гонитель навеки отбыл с Руси, и возвращение яростного язычника страшило их как казни египетские. Ревнивой толпой стояли бояре вокруг княжича, и напрасно звал Свенельд воевод и мужей нарочитых поспешить на выручку Святославу. Те охотнее вступили бы в разговор с печенегами, чем с посланцами Светлого Князя, и гонцов, посланных от Свенельда к Святославу, перенимали каленой стрелой.

Не дождавшись вестей из Киева, Святослав решил пробиваться на родину своими силами. Чурило сделал ему гадание и сказал:

– Три черных ворона стерегут днепровские пороги: имена им Печаль, Измена и Гибель.

– Каждому ворону у меня готово по стреле, – сказал Святослав и велел снаряжать ладьи.

Медленно шел ослабевший караван. Под Неясытью ладьи вынимали и тащили по суше волоком. У местечка, прозванного корабельщиками Перунова Рень, послышалось конское ржание и гортанные крики. По наущению киевлян пришел на речные пороги род печенежского князя Куркута, того самого, что ходил на Царьград вместе со Святославом.

Купить дружбу печенега можно было дорогим подарком или обещанием легкой наживы, но больше богатства степняки ценили боевую удачу, и в их глазах изгнанный русский князь больше не был синеглазым богом неба, солнцем, дарующим силу и злато. Презрение к слабым и побежденным было у них в крови. Конники Куркута напали на пеших русов и числом превозмогли их храбрость и опыт. Тех, кто пробовал уйти водою, настигли стрелы. Тех, кто прорывался берегом, иссекли саблями. В окружении врагов, в последнюю роковую минуту русы закалывали себя мечами, ибо плен у степняка был для них хуже смерти.

Чурило до последнего часа был рядом с князем и видел, как сняли враги его чубатую голову. Не тронули старца печенеги, уважая его седины, но лучше б убили…

В это самое время Радим и Пребрана собрали небольшую дружину и поспешили на выручку Светлому Князю. Вблизи отмели, прозванной Перунова Рень, их настиг тяжелый смрад и вороний грай. Среди павших бродил Чурило, посохом разгоняя хищных птиц.

Горестно молчал на тризне Радим, без песен и слав передавал круговую чашу.

И сказал Чурило:

– Не будем унывать, братия. Вспомните завет Святослава: нет большего счастья для руса, чем умереть в походе с мечом в руках. Но чужая жажда испивает ныне нашу кровь! И князь наш поруган печенегами, с коими он бился в степях.

Воздадим же последнюю почесть князю, не оставим его белых костей врагам, чтобы не было стыдно нам перед сыновьями и внуками нашими. Пойдите к печенегам и миром выкупите у них голову князя, а не получится миром, заберите силой.

Со смертью Святослава отступила от русов боевая удача. Тихо и сумрачно стало в киевском тереме на Подоле. Стихли пиры и молодецкие потехи, опостылели охотничьи забавы. Тень Мары кружила над Русью, застила светлое солнце.

Снова объявились в городе хазарские купцы-иудеи, но называли они себя подданными халифа. Вместе с караваном торговых судов пришел в Киев-Саббатай Тоху-Боху и множество его единоверцев. По ночам они собиралось в каменном доме у Жидовских ворот и, ободряя верных, говорил Тоху-Боху:

– Видели мы грозу над Итилем и жестокие истязания, которым подверг князь Рош Избранный Народ. Но Единый, да будет неизреченно имя его, устраивает все к лучшему. Потеряв Хамлидж, хазарский змей обратил свои головы на Запад и Восток. Оглянитесь, братья: повсюду растут наши общины и основываются новые фактории.

Слышал я, что черепная кость князя Рош присвоена печенегами, но этот трофей по праву должен принадлежать нам. Наши единоверцы рассказали Куркуту о княжьем караване. По нашему наущению печенеги продержали русского князя в диком и пустом месте, немалых сил и золота стоило нам удержать на месте русскую дружину и не пустить ее на помощь князю. Если череп станет достоянием русов и будет с почестями предан огню, старейшины Хозарана разорвут свои одежды и сбреют брови в знак величайшего траура.

– Зачем нам этот череп? – стали спрашивать купцы.

– В голове Лучшего Воина таится вся сила северного племени. Тот, кто владеет головой Князя Рош, держит в руках судьбу его народа и может влиять на события, не участвуя в них напрямую. Поспешите к печенегам и выкупите у них голову Князя Рош.

Конный отряд русов двигался по степи тихой рысью. Сняв шеломы, проскакало посольство мимо сторожевых пикетов, выставленных в степи, и пропустили их печенеги. Медленно ступая, прошли Радим и Пребрана сквозь печенежский стан, где дети играли русскими шеломами и обломками мечей. В Ставке Куркута пировали печенежские сотники. Куркут правой рукой черпал плов, а левой держал чашу с кумысом. Увидев русов, он дал им место возле себя. Не скоро расползлись по шатрам и кибиткам печенеги, не скоро стихли в степи хвастливые песни. И дождавшись тишины, повел речь воевода Кречет:

– Куркут, мы пришли к тебе за честным делом: хотим выкупить у тебя голову нашего Князя.

Куркут, щурясь на посланников и поглаживая густую рыжую бороду, сказал:

– У нас в степи говорят: просил верблюд рогов, а ему и уши обрезали. Взяли бы русы Царьград, дрожавший перед ними, как женщина, был бы жив ваш князь. Зачем он повернул коней, зачем пошел на мировую с ромеями?

– Мы пришли за головой нашего князя, – напомнил Радим. – И без нее не уйдем!

– Вы опоздали, нет ее у меня. Сначала я приказал своему шаману сделать из нее чашу…

Дрогнула рука Радима и потянулась к мечу.

– … и еще вчера я пил из нее, – продолжил Куркут. – «Пусть сыновья мои будут похожи на него!», – говорил я своим женам и давал им пить из этой чаши. Я не хотел продавать такое сокровище, но купцы дали слишком хорошую цену.

– Кому ты продал голову нашего князя? – спросил Радим.

– Купцам, бродящим по степи.

– Чем заплатили купцы? – спросила Пребрана.

Показал Куркут мешок-кошель, доверху набитый золотыми монетами. Узнала Пребрана хазарское золото с печатью Иосифа и вскрикнула, зажав рот. Словно кривой хазарской саблей полоснула ее память о сыне.

– На, возьми в подарок! – окликнул Куркут русов, собравшихся уходить, и подбросил в руке золотую серьгу, украшенную жемчужинами и рубином, ту самую, что носил князь.

В ответ сняла Пребрана ожерелье из опалов и отдала Куркуту, зная, как ценят печенеги обмен подарками.

Много дней и ночей искали Радим и Пребрана купеческий караван. Летняя степь надежно скрывала следы. В среднем течении Рас-реки напали на них угры, и много славных витязей осталось лежать под курганом с каменной «бабой». Оставшиеся в живых двинулись на юг, к устью Расы. В Беленджере им указали на хазар, уцелевших после русского набега, золотых и серебряных дел мастеров. Те рассказали, что за одну ночь сделали золотую надпись на чаше из черепа и вывели на белой кости знаки и символы ритуальных проклятий.

Вдали засинело Хвалынское море. На берегу опустили Радим и Пребрана оставшихся воинов обратно на Русь и поскакали вдвоем.

В сырых осенних предгорьях Кафских гор они вышли на след конного отряда и однажды утром увидели в горах, у подножия ледников навьюченных лошадей. Впереди на рослом белом верблюде ехал всадник, закутанный в полосатый бурнус.

Целый день Радим и Пребрана тайно преследовали караван, завязав лошадям морды, чтобы не заржали. На границе ледников в небольшой низине, продуваемой ветрами, остановился караван и рассыпался вспышками костров. Выше простиралась ледяная пустыня, ниже – долина камней. Еще ниже – рыжие осенние леса.

При свете факелов караванщики сняли с лошадей тюки и тороки и отворили дверь в пещеру. Словно духи, обуянные местью, налетели на их стан Радим и Пребрана, и в короткой сечи истребили охрану. Среди шума битвы, бранных криков и стонов раненых всадник в полосатом бурнусе вскочил на коня и попробовал уйти к перевалу. Нагнал его Радим и сбросил пикой на землю. В поверженном беглеце узнала Пребрана Тоху-Боху и прыгнула на него сверху, как разъяренная львица:

– Где мой сын? Где мой ребенок? Говори! Иначе – смерть! – и занесла секиру над трясущейся головой Тоху-Боху.

– Лучше псу живому, чем мертвому льву, – прошипел Тоху-Боху.

– У нас говорят иначе… – усмехнулся Радим.

– Обещайте, что отпустите меня.

– Клянусь своим мечом! – ответил Радим.

И заплакал Тоху-Боху, точно оплакивал грехи всего мира. О, пусть поверят его печали, он уже успел привязаться к Сыну Звезды. Старейшины постановили бросить его в глину, чтобы сделать Итиль неуязвимым для язычников, но в последнюю минуту он подменил его на другого младенца. Мальчик был обрезан на седьмой день по обычаю правоверных, и жена малика Иосифа милостиво приняла его и поручила кормилицам. После крушения Итиля арабский визирь забрал его в Багдад, ибо любит халиф видеть вокруг себя светловолосых отроков.

Пребрана жадно ловила шепот старика. Восемь лет прошло, как разрушен Итиль. Должно быть, сын уже подрос и ходит статным отроком с маленьким мечом на парчовой перевязи. По обычаю магометан на нем пышная чалма и широкие шаровары, но она узнает его в любом наряде.

– У халифа есть особая гвардия, – продолжил Тоху-Боху. – Это отроки и юноши, взятые из лучших славянских родов и воспитанные вдали от родичей. Они неутомимы и яростны в боях, потому что не знали материнской ласки.

Зарыдала Пребрана и попросила Радима:

– Убей его!!!

– Нет, – сказал Радим, – даже слово, данное врагу, слышат Боги. – Верни нам голову нашего князя и ступай на все четыре стороны.

– Я знаю цену словам русов, – зловеще кивнул Тоху-Боху.

Он взобрался в седло и повернул коня к открытой пещере.

Просторная пещера была полна сундуков и тюков. Отдельно стоял ларец из красного дерева.

– Там кости вашего князя, – Тоху-Боху ткнул крючковатым пальцем в резную крышку.

Распахнул Радим ларец и увидел череп, окованный золотой полосой.

– Оставь нас, старик! – не оборачиваясь, крикнул он. – Мы возьмем из этой пещеры только то, что нам принадлежит.

Когда стихли шаркающие шаги Тоху-Боху, Радим взял в руки череп Князя и поцеловал белую кость, исчерченную знаками и заклятиями.

Тоху-Боху верхом на белой верблюдице галопом спустился в долину. Оглянувшись на перевал Хазар, он достал из-за пазухи кожаный свиток, развернул его и прошептал заклинанье. Черные буквы задрожали и упали с бумаги на камни. Едва коснувшись серых и черных камней, они выросли в змей, размером не больше обычных гадюк и поползли к пещере. Тоху-Боху хлестнул верблюдицу камчой и исчез среди рыжих осенних лесов.

В ту ночь Радим и Пребрана остались рядом с пещерой. До рассвета они жгли костер, поминая князя и погибших в походе дружинников.

В темноте Радим отошел к коням.

– Посмотри, старик потерял пояс, – он наклонился, чтобы поднять с каменистой земли черный с серебром пояс.

– Не трогай! – запоздало крикнула Пребрана.

Среди камней тугим кольцом свернулась змея. Вскрикнул Радим и схватился за укушенную ногу. Утром стало видно, что почернела голень, словно вошла в тело угорская стрела с начинкой из песьей крови.

Три дня и три ночи мучился Радим. От яда поблекли черные «волки» и «драконы» на его спине, и мука ломала могучее тело, но его сильная и жестокая душа не могла найти выхода. Тогда склонилась Пребрана над умирающим и с лобзанием взяла его душу. После схоронила мужа в гробнице из камней и много дней и ночей жгла погребальный костер, чтобы донесло пламя его душу до огненных врат Ирия, до синих полей Нави, где по небесным нивам скачут белые Перуновы кони. С каждым днем седели ее волосы, никла грудь, и вяли руки, и не знала Пребрана, сколько дней и ночей прошло. Думала день – а проходил год…

Она осталась при пещере, охраняя ее силой волшебства, и всякий встречавший ее в горах, думал, что видит горный дух.

Давно уже ни о чем не молила Пребрана родных Богов, но Боги помнили о ней… Прошло десять лет. Однажды на перевале показалась сотня всадников в горящих на солнце латах и в зеленых тюрбанах. Они высоко несли черное знамя с серебряными письменами. Вел отряд статный сотник на буланом коне. Посреди отряда мерно ступала белая верблюдица. На ней покачивался всадник, завернутый в полосатый бурнус. Все ближе конница и все слышнее голоса. Остановился отряд, снял сотник серебристый шлем, отирает лоб, и узнала Берегиня его яркие, точно солнце, волосы, по хазарскому обычаю заплетенные в две косы по бокам лица, а сзади развивающиеся свободно. Узнала осанку, ровную, точно у сокола. Материнское сердце узнало сына! Вышла она навстречу отряду и подняла руки, заклиная пришельцев остановиться.

Поворотил коня белый хазарин, но уже с гиканьем и свистом неслись на гору всадники.

– Нет! – крикнула Пребрана, и глухим ревом ответили горы. Шевельнулся снег на дальних вершинах и пошел трещинами. Кипящей лавиной укрыл долину снежный обвал, и похоронил перевал на сто лет.

* * *

На Севере в устье Свиль реки росла Белая Береза. В ту минуту, как в последний раз вздохнула Берегиня, заварился на березе алый нарост. Через много лет пришли в тот край волхвы, гонимые от Киева и Новгорода. Был с ними и старец Чурило, знавший Святослава и помнивший Вещего Хельги. В день зимнего солнцеворота срубил Чурило березовый кап и сделал из него чашу, и всякий испивший из нее молодел и просветлялся духом. И поведал старцу дух Белой Березы о Княжьей могиле в горном краю.

О том, что будут разрушены царства и изгнаны прежние кумиры, и уснут древние боги. Но в час рассвета Сварога растворятся кладези и явятся вещие святыни, чтобы свидетельствовать и судить.

Глава 18

Отшельник

Есть, говорят, в горах тропа,

Где встретишь питекантропа…

В. Высоцкий

Море говорит с человеком на языке волн, деревья – на языке ветра. Горы безмолвны, но не мертвы, они молча принимают или губят. Зима в горах – время ветров. В это время они владеют ущельями, пересыпают снега, гонят по склонам облачные отары, поют на разные голоса, резвятся и играют свадьбы.

Но Отшельник не верил гулкому голосу пустоты. Много лет он стерег этот неровный, вытянутый на восток, горный хребет. Он ревниво оберегал свое владение, по-звериному метил его, и даже поджарые волки угрюмо признавали его власть и старались обходить его тропы, кабаны паслись намного ниже его владений, а снежный барс так и вовсе ушел за перевал и поселился на южном склоне Богуры.

Полгода назад, весной, он обнаружил на тропе след рифленых подошв. В пещере побывал чужак, и безошибочное чутье подсказывало Отшельнику, что тот обязательно вернется. День за днем Отшельник ждал его прихода, но горы молчали, молчали и сны Отшельника, чуткие, как горная тишина.

Его ежедневный обход был обозначен неприметными знаками-ловушками. Если здесь побывал чужак, то мох на влажном валуне будет содран, сторожевой камень-балансир изменит угол наклона, а влажная глина на козьей тропе сохранит его след. Недоверчиво осмотрев тонкий снежный налет на тропе, Отшельник повернул назад.

На этот раз его предчувствие подтвердилось: глубокие неровные вмятины пересекали ореховую рощу и наискось пятнали широкую поляну. Отшельник склонился над отпечатком. Нет, этот след не походил на весенний – крупный, матерый, колючий от заключенной в нем силы. Казалось, по склону бродил заплутавший в горах подросток: он шел, загребая подошвами неглубокий снег, иногда он оступался, в этом месте снег был сбит и проступала влажная рыжая глина. Судя по следам, чужак наугад прочесал рощу и наконец нащупал тропу. Эта узкая стежка опоясывала склон и вела к зимовью Отшельника.

На подходе к зимовью когда-то, незапамятно давно, было выкопано несколько ям-ловушек, но чужак уверенно обогнул ямы, точно когда-то уже бывал в этих местах.

Отшельник в несколько прыжков одолел подъем и встал за высокий межевой камень – древний столб из серого ноздреватого известняка. На его вершине было вырезано косматое, улыбающееся солнце.

Вскоре показался чужак – невысокий, щупленький, он едва переставлял ноги в тяжелых бахилах. За спиной у него болтался карабин. Подъем был довольно крутой, и чужак часто останавливался и обмахивался шапкой.

Если чужак переступит межу, он будет остановлен толчком в грудь, а если проявит упрямство, то сброшен вниз упругим, невидимым глазом ударом, но чужак внезапно широко раскинул руки, и бросился к столбу, словно хотел обнять камень. Отшельник резко выступил из-за камня. Едва не ударившись о темную угрожающую фигуру, пришелец испуганно присел.

– Снежный человек!!! – пробормотал он. – Ну, наконец-то…

Карабин выпал из его рук и лязгая скатился по склону. Отшельник прыжками спустился вниз, поднял «ручную молнию» и осмотрел. Это была грубая машина смерти, не оставляющая зверю благородного шанса, и он уже размахнулся, чтобы отбросить карабин подальше.

– Умоляю, не надо! – крикнул чужак. – Возьмите себе, только не бросайте!

Он подковылял к Отшельнику, заискивающе заглядывая в глаза сквозь тонкие льдышки, насаженные на нос. Отшельник, недоумевая, снял с его лица странное устройство.

– Это очки, чтобы лучше видеть, – улыбнулся чужак.

Отшельник посмотрел сквозь туманные окуляры на далекий склон, и вернул чужаку странное украшение из стекла и проволоки.

– Мой дикий собрат, ты понимаешь меня! – просиял чужак. – Кабинетная свора называет тебя неандертальцем, дикарем-питекантропом, в то время как ты – благородный кроманьонец! Вот он – безупречный расовый тип белого человека!!!

Чужак вновь загородил глаза и обошел вокруг Отшельника, с восторгом оглядывая его. Отшельник был похож на белого синеглазого индейца. Молодое смуглое лицо было сурово и сосредоточенно. Белые волосы, прижатые плетеным оберегом, падали на плечи и покрывали спину. Широкие меховые штаны и такая же куртка были стачены мехом наружу и прихвачены у голени и запястий кожаными шнурками. Стопы были обернуты в мешки, сделанные из двух кусков овчины. Шкура была просмолена горным битумом. Эту обувь Отшельник одевал только в сильные морозы, предпочитая слушатьземлю босыми ногами.

– Ты, мой друг и брат, выжил в суровых условиях заснеженных гор. Ты молчалив, как эти скалы, но ты понимаешь меня! И даже больше того! Ты читаешь мои мысли раньше, чем они родятся в моей голове. Ты совершенен, как совершенна мысль Бога о человеке!

Отшельник замер, завороженный кружением и всплесками рук, словно чужак танцевал вокруг него танец охотничьей удачи. Он жадно слушал его слова, они складывались в его мозгу в звучную песню, в ряд величавых картин.

– Культура пошла белыми людьми с Севера, – вещал Чужак, – А эти дурни пищат об африканском происхождении человека. Но в теплой жаркой Африке до сих пор обитают племена, застрявшие на уровне каменного века. Изобильная природа не зовет к развитию. Только на холоде мог отвердеть и кристаллизоваться арийский характер: одухотворенный, миролюбивый и созидательный. Прощай, друг и брат! Удачи тебе!

Чужак с чувством потряс ладонь Отшельника и собрался уходить вверх по тропе. Отшельник решительно перегородил ему путь.

– Пропусти меня! – чужак смешно, по-беличьи сложил лапки под подбородком. – Я иду домой! Пераскея! Пераскея!!! – окликнул он вечернюю тишину.

С ближних веток осыпался снег. При звуках этого имени Отшельник вздрогнул: чужак назвал священный пароль.

– Ты знаешь ее? – бледнея, спросил чужак. – Ты знаешь Пераскею?

Отшельник застонал.

– Она жива?

Отшельник закрыл ладонями оба глаза. Чужак медленно снял с глаз льдышки.

– Отведи меня к ней, – попросил он.

В горах быстро стемнело. Чужак спотыкался и слепо шарил рукой. Впереди показались несколько занесенных снегом холмов-курганов, сложенных из камней.

– А ведь тут раньше деревенька в три домика стояла! – с печальным изумлением сказал Чужак.

Отшельник ничего не ответил. Его мать была последней хранительницей Богуры, бабка и тетка умерли еще раньше. Мать погибла во время обвала в горах, когда ему было десять лет. С тех пор он жил один, вел календарь и охранял подходы к пещере. Отшельник указал на крайний холм, откуда уже успела прорасти молоденькая пихта.

– Я вернулся, родная моя, я вернулся! – Чужак упал на колени.

Отшельник рывком поднял его на ноги и повел по тропе к зимовью. На широком пологом склоне чернела покосившаяся хижина, сложенная из плоских камней обмазанных глиной. Отшельник распахнул дверь, пропуская гостя вперед. В зимовье он сбросил нагольный тулуп, высек огонь и разжег печь. Ради гостя Отшельник засветил лучину. От печи дохнуло теплом, и вскоре в зимовье стало жарко.

– Откуда… у тебя это? – Чужак близоруко уставился на грудь Отшельника, где качался странный талисман: часы старой модели с выщербленным циферблатом.

Отшельник прикрыл талисман ладонью:

– Ма-ма, – неуверенно произнес он, пробуя голос.

– Сын! Сын… – с безумной радостью крикнул чужак. – Ты мой сын! Двадцать лет прошло, и тебе, конечно же, не больше двадцати… Посмотри сюда, – он перевернул часы. – Видишь, на них написано: «Константину Веретицыну в день окончания школы…» Константин Веретицын – это я! Я твой отец!

Хлопнув дверью, Отшельник выскочил из избушки и задохнулся морозным ветром. Когда-то мать рассказывала ему об Отце. В год тающих льдин он пришел из долины дымных городов, а после исчез. Но мать верила в его возвращение. Со слов матери Отшельник нарисовал себе образ отца, вернее собрал из того, что видел и знал; из камней, скал, снега, из звезд, и ледяного ветра, из пены горных ручьев, пламени костра и жесткой колючей хвои. Зачем этот мелкий издерганный человечек, чем-то похожий на зайца, называет себя заветным именем?

До ночи Отшельник бродил под звездами, не решаясь вернуться в избушку, и все же пришел. Распаренный до красноты «отец» пил травяной настой из его глиняной кружки. Его вымокшая одежда парила на печи, и по избушке полз едкий чужой запах.

– Сынок… А ведь я даже не знаю, как тебя зовут! Но это не беда! Имя мы подберем, и паспорт выправим! Я проследил твою родословную за последнюю тысячу лет. Вы все: ты, твоя мать и бабка – из рода Рюрикова. Я нес сюда лабрис, топорик со знаком Сокола, хотел подарить его… Пераскее.

Ваша далекая прародительница пришла сюда почти тысячу лет назад. Она стала первой Берегиней и хранительницей святынь. Лесные девы стерегли пещеру на Богуре, где по странной случайности смешались хазарские и славянские сокровища. Небольшая матриархальная община ни разу не попала в круг внимания властей. Вас попеременно считали то раскольниками, то молоканами. Немногие знали ваше истинное происхождение. Лесные девы сами находили себе мужей. В этих горах купец Канашкин, твой легендарный прадед, встретил твою прабабку. Она подарила ему волшебную секиру и позволила взять из пещеры несколько драгоценных предметов. Канашкин разбогател, построил кирпичный завод и основал музей, однако так и не смог забыть Берегиню. Однажды во время приступа тоски он слепил из глины женскую статую и внутрь положил заветный топорик, да так и въехал в печь для обжига глины. Вот такое самосожжение учинил в духе индийских огнепоклонников!

Завтра утром, сынок, мы уйдем к Богуре. Я первым опишу тайник и пещеру. Представь себе: ничего подобного еще не было найдено за всю историю нашей цивилизации. Ты и я совершим величайший переворот в археологии!

Отшельник рассеянно слушал его горячую сбивчивую речь. Он хорошо понимал ее смысл, минуя слова. Будущее отражалось в его сознании картинами, и видениями, которым не было названия.

– Я научу тебя читать и распахну перед тобою самые мудрые и проникновенные книги, – с жаром говорил Костя. – Человеку дано единственное счастье на земле – счастье познания и творчества. Это и есть крылья нашей души, и я подарю тебе это горькое счастье полета над бездной! Мы будем путешествовать! Вся Слава Мира пройдет перед твоими глазами!

Сердце Отшельника стучало тревожно и гулко. Неведомая, сладкая тревога бередила его изнутри, словно среди зимы повеяло сырой землей и подснежниками. За десять лет он почти забыл человеческую речь, и теперь жадно впитывал слова маленького человечка, получившего непонятную власть над его душой и телом.

– Мне сорок пять лет, – исповедовался Костя, – а я никогда не был счастлив… Всю жизнь я куда-то бежал, спешил, оправдывал чьи-то надежды: родителей, взбалмошных женщин, сбрендившего научного руководителя. Теперь я свободен! У меня есть сын, и милостивые Боги склоняются надо мной!

Отшельник заснул на земляном полу у очага, уступив лежанку Косте. Спал он точно так, как привык спать в горах, под открытым небом, сжавшись в комок, прижав колени к подбородку и обхватив голову, и Костя с умилением заметил:

– Это внутриутробная поза – самая здоровая для сна. Так спали наши предки, не отягченные крышей над головой и иными комплексами. Когда-нибудь и я научусь…

Ранним утром отец и сын покинули избушку и двинулись к перевалу Хазар. Костя прихватил с собою карабин, Отшельник держал в руке короткое копье.

Путь до Богуры оказался дольше обычного, Костя был не ходок, и его нервная торопливость только затрудняла восхождение. Северный склон горы тонул в густом тумане, но Отшельник безошибочно вышел к пещере.

Округлый лаз был прикрыт широким плоским камнем. Казалось, многотонный монолит врос в склон и лежал тяжело, нерушимо. Отшельник быстро, как слепец, ощупал плиту, нашел неприметные вмятины, занесенные снегом, нажал, и плита повернулась на каменных шарах, отворяя вход в пещеру.

Глава 19

Волчья яма

Время приблизилось Дикой Охоты,

В рощах священных намек позолоты.

С. Яшин

Карта, найденная в рюкзаке Кости, была снята профессионально, и Виктория была уверена, что маршрут, проложенный алым пунктиром по перевалам и лесным урочищам, через распадки и горные реки, в конце концов, приведет ее прямиком к сокровищу.

Два дня пути по горам были позади: короткие дневки у костра и вновь упорный путь на юг, вверх по каменистым, осыпающимся склонам, и снова вниз в туманные влажные долины. Каждый дневной бросок неумолимо приближал ее к загадочной отметке – алому кресту на высоте.

Весь съестной припас она оставила Глебу, надеясь подстрелить в горах какую-нибудь дичь, но за два дня ей так и не удалось поохотиться. По вечерам, устроившись поближе к костру, Виктория раскрывала рюкзак, доставала лабрис, всматривалась в сияющее лезвие, и в стальном зеркале, в ярких всполохах пламени возникало другое лицо: чистое и твердое, словно сквозь сталь на нее смотрела богиня этих гор и лесов. Чтобы прогнать наваждение, она трогала пальцем изгиб лезвия и, вздрогнув от боли, жадно тянула солоноватую кровь из раны. Она поступала так, как ей велел инстинкт: эта алая, солоноватая жидкость была единственной добычей в пустых зимних горах, и голод отступал.

За эти дни она стала еще тоньше и легче. Шла, почти не оставляя следов на тонком снегу, замерзшем песке, на заиндевелой траве: точно невесомый дух, затянутый в призрачный камуфляж. Временами ей казалось, что еще немного, и она взлетит над тропою. Оставался последний подъем. Лес заметно загустел, и среди дня стало темно от сумрачных елей. Потеплело: с еловых лап срывались прозрачные капли, и она пила хвойную росу с незнакомой прежде благодарностью и даже благоговением. Одиночество и тишина разбудили в ней другое существо – чистое и чуткое, даже морок погони и ненасытное стремление к кладу стихли и отодвинулись куда-то далеко, остались за перевалом.

В долине она еще раз развернула карту. До отметины было километра три, не больше.

Она прошла еще немного, петляя между еловых стволов и зарослей лещины. Вечерний снег был расчерчен заячьими и лисьими следами, изредка попадался след косули и крупный волчий нарыск. Она не заметила, когда исчезли звериные тропы: синий снег был чист. Впереди темнел завал из беспорядочно наломанных веток. Виктория шагнула по запорошенному валежнику, и нога, не находя опоры, провалилась в пустоту. Отчаянно извернувшись, она успела ухватить еловый корень и зависла над провалом. В метре от нее лежал корявый ствол с толстыми обломанными сучьями. Левой рукой девушка стянула с плеч рюкзак, размахнулась и попробовала зацепить лямкой за ветку, но земляной козырек под нею обвалился, рюкзак вылетел из рук, и она скатилась в земляной зев.

Жесткий удар о гладко утрамбованное дно отозвался хрустом в затылке и выключил сознание. Она нескоро пришла в себя, медленно села, ощупала отбитые ноги и безнадежно посмотрела наверх. Края волчьей ямы сходились сужающимся конусом. В недоступной выси плыли вечерние облака. Снизу медленно полз холод. Эта яма была вырыта очень давно, но устроена надежно: самой ей не выбраться, а помощи ждать – неоткуда. Передатчик, спички, сигнальные ракеты остались в рюкзаке, и эта ночь, скорее всего, станет для нее последней. В потемках она достала из-за поясного ремня лабрис и поднесла его к лицу, словно хотела прочесть свою судьбу.

Вся ее короткая странная жизнь и шалая удача мелькнули в памяти, как злая насмешка. И смерть ее будет насмешкой. Она будет долго гнить в этой яме от оттепели к оттепели, пока ее сильное совершенное тело не обратится в землю. Глупая, безвестная смерть… И она впервые заплакала, громко, навзрыд, как плачут обыкновенные женщины, раздавленные судьбой.

Она вызвала в памяти всю свою короткую странную жизнь, уместившуюся в несколько минут воспоминаний.

Огромная квартира в переулке Грановского в центре чопорной старой Москвы – пустая и заброшенная. Старомодно роскошные апартаменты с мебелью из карельской березы и чешским хрусталем когда-то дышали запахами и голосами ее детства, а теперь отдавали тленом. Она была слишком юной, чтобы научиться пить старинный воздух этого дома, как благородное вино, и некому было научить ее этому. Она бывала здесь наездами, ненадолго вселяясь в мрачноватые залы, словно летняя бабочка, случайно залетевшая на пыльный чердак.

В семь лет она осталась сиротой. Что на самом деле случилось с ее родителями, она так и не узнала. От приюта ее спас Роман Быховец, бывший сослуживец ее отца. Он никогда не был другом ее семьи, как можно было бы предположить, но тем не менее он стал единственным близким ей человеком в огромном, пустом и испуганно притихшем мире. Официально Быховец возглавлял службу безопасности крупной корпорации, занимавшейся сырьевым экспортом. Он нанял для нее гувернанток и сумел оформить опеку. Целый год он приучал девочку к себе: водил ее за руку в школу, возил на каток и в музыкальную школу. Потом он уехал и изредка посылал ей красивые игрушки. Виктория быстро взрослела, и игрушки сменились на сувениры: веера и мантильи, и ярко-алые башмачки из тонко выделанной телячьей кожи. Все эти вещи символизировали Испанию – страну, где Быховец работал. Он вернулся внезапно в последний день мая, в тот день ей исполнилось шестнадцать лет, и через несколько дней она проснулась рядом с ним, в постели своих родителей, и даже не удивилась внезапности этой перемены, словно так было запланировано с самого начала, с той минуты, когда свет был отделен от безвидной тьмы. Они не стали любовниками, но он посвятил ее в странное искусство, которому не было названия. Таинственные и волшебные ритуалы исполнялись с точностью до секунды, вещества, добавляемые в напитки, тщательно отмерялись и использовались в едва заметных дозах, а любовная пластика, которой он терпеливо и холодно обучал ее, напоминала асаны йогов и делалась на счет, как простые физические упражнения.

Он учил ее спать, не сминая постели, и пить воду так, что края губ оставались сухими, видеть кожей и слышать кончиками волос. Два месяца она не покидала комнат с занавешенными окнами и зеркалами, укрытыми вуалью. Пищу, напитки и все необходимое ей доставляли молчаливые люди со стертыми, сумрачными лицами. Все это время она не ступала на землю, не видела солнца и не смотрелась в зеркало. И когда она случайно взглянула на себя в блестящий никелированный титан в ванной, то увидела, что радужка ее глаз выцвела до палевого цвета и приобрела свойства зеркала. Теперь в солнечные дни она была вынуждена носить черные очки, чтобы кровь, прилившая к радужке ее глаз, не пугала людей.

Обучение продолжалось все лето, и в последний день августа Быховец сказал, что в школу она не пойдет, и даже больше того – она уже никогда не вернется в мир обычных людей, но теперь она может отомстить за смерть родителей. Он назвал несколько имен. Некоторые были ей известны, другие Виктория слышала впервые. Она не просила доказательств или подтверждений вины этих людей, она поверила каждому его слову, и с этой минуты жила лишь этой затаенной местью.

Именно Быховец рассказал ей о тайном обществе «Хозаран». «Хозаран» вел многоцелевую деятельность на Ближнем Востоке и активно соперничал с фирмой «Лабиринт» в подрядах на продажу нефти. «Хозаран» не только претендовал на финансовое господство, его лидеры планировали восстановить хазарский каганат в масштабе планеты.

– Известно, что они убивают не только идейных врагов, – говорил Быховец, – но и единоплеменников, равнодушных к идее всемирного каганата. Твой отец отказался работать с ними.

– Он был один из них? – с ужасом спросила Виктория.

– Да, по материнской ветви он принадлежал к «царской расе» хазарских правителей.

– Значит, и я тоже?

– Все не так просто… Через тонкое ветвление кровь Ашинов передалась и тебе. Об этом говорят твои скулы и твои волшебные глаза, немного раскосые, но безупречно большие, и твои рыжеватые волнистые волосы. Но по древнему закону кровная принадлежность к Хозарану передается только по материнской линии. Твоя мать была славянкой, поэтому для них ты не представляешь ценности, но ты нужна мне!

С этого вечера они стали партнерами по странной игре, которую вел Минотавр, таково было его прозвище, известное немногим.

Должно быть, это зловещее прозвище было связано с названием корпорации, которую он возглавлял. Он и вправду был похож на быка с раздутыми ноздрями, округлыми и крепкими мышцами и мощным торсом, густо покрытым золотистыми курчавыми волосами. Он был бы даже красив, как рыжий бык, похитивший Европу, как золотой телец в обличии мужчины, если бы не его карие глаза навыкате, лишь добавлявшие сходства с быком.

Через год, когда ее сверстницы слушали школьный вальс с букетами в руках, она летела в горную страну, в центр секретной подготовки. Каскадное обучение и задания нарастающей сложности не производили на нее никакого впечатления, она неизменно была первой: быстрой, ловкой, жестокой и отрешенно бесстрашной. Наука убивать оказалась сродни любой другой науке. Им, Ангелам Смерти, юным шахидкам, внушали, что они вроде космических чистильщиков, отправляют в переработку бесполезный мусор, и их деятельность благотворна для человечества. Одновременно им прививали тихую ненависть к огнестрельному оружию, предлагая безболезненный и утонченный арсенал гибели. Человек мог умереть от излучения камня, заключенного в перстень, в определенный день и час превращающегося в лазерный кинжал, от сочетания цветочных запахов, от мягкого прикосновения губ к выемке между ключиц или от зеленой маслины, вызывающей паралич дыхательных путей.

Последующие полгода ей предстояло отработать стоимость обучения. Все это время она перелетала из страны в страну, менялись ландшафт и угол падения солнца, цвет кожи сопровождающей ее охраны и виды оружия, но не менялось задание: убивать, незаметно, без привлечения внимания, имитируя естественное происшествие. Иногда она видела, что погибшим вкладывают в рот золотую монету, иногда этого не происходило, и тогда монету получала она, как поденную плату. В тот день, когда таких монет скопилось тринадцать, ей объявили, что стажировка закончена. Она вернулась в Москву. В аэропорту ее встречал Минотавр.

– Ты стала еще красивее, Виктория, – он погладил ее по волосам и поцеловал. – Ты – моя Победа, мой маленький совершенный солдатик.

А теперь о деле: через час мы летим на Крит на виллу «Хозарана». Вся эта вполне интернациональная братия в последнее время проявляет недюжинный интерес к хазарской коллекции С*-ского музея. Легенда о хазарском золоте в горах Чечни получила неожиданное подтверждение. Я представлю тебя Сафарди как элитную наемницу. Сафарди сведет тебя с руководством музея. Будешь действовать по обстоятельствам. Но запомни главное: хазарский клад ни в коем случае не должен попасть в руки «Хозарана»!

– Условия сделки? – равнодушно осведомилась Виктория.

– Девочка моя, сокровище бесценно, и твой гонорар будет просто фантастическим!

– Мне не нужны деньги. Я хочу быть свободной, абсолютно свободной! Обещай, что когда все кончится, ты отпустишь меня.

– Хорошо, – нехотя согласился Минотавр. Вдвоем они полетели на Крит, и Минотавр познакомил ее с Сафарди. Прощаясь, он сжал ее ладонь и заглянул в холодные светлые глаза.

– Помни наш уговор, – предупредила Виктория. – Это задание будет последним.

Добыв этот проклятый клад, она должна была получить полную свободу. И тогда… Что тогда? Ее сердце ответило неровным стуком. Может быть, она навсегда покинет лабиринт смерти и научится любить и желать. Может быть, она вернется к Глебу и будет рядом с ним всегда… никогда…

Прошло несколько часов, в лесу стемнело. Сжавшись в комок, Виктория берегла последние остатки тепла. Ей чудились мягкие шаги и чье-то едва слышное дыханье. Должно быть, вокруг ямы бродили звери, принюхивались и бесшумно уходили прочь. В яму заглянула полная луна.

Внезапно мертвенный лунный свет погас, кто-то быстро заглянул в яму, щелкнул, точно ударил кресалом, и бросил в яму кусок горящего мха. Виктория подняла глаза и зажмурилась: ей показалось, что сверху на нее смотрит ангел из ее девчоночьих снов, так совершенно было молодое лицо, подсвеченное игрой пламени.

Послышался треск и стук сухого дерева. Сверху в яму спустилась лестница из тонких еловых стволов, крепко связанных лыком. Виктория подползла и вцепилась в перекладину, тот, кто был на краю ямы, легко поднял ее вместе с лестницей. Едва встав на ноги, Виктория шатнулась и вцепилась в одежду своего спасителя. Лесной богатырь забросил за плечо ее карабин и рюкзак, подхватил ее на руки и зашагал куда-то широким, сильным шагом. Вскоре показалось зимовье. Внутри было темно и жарко натоплено. Отшельник засветил лучину.

На печи, сложенной из обмазанных камней, в глиняном горшке благоухало варево. Словно прочитав ее мысли, хозяин избушки протянул девушке деревянную лопатку. В горшке оказалась пресная похлебка из необмолоченных зерен и дикой моркови, приправленная лесными орехами.

– Спасибо, – девушка робко коснулась его руки, – Меня зовут Виктория, а тебя?

Парень неуверенно пожал ее руку.

– Это даже хорошо, что молчишь. Послушай, здесь можно достать воды?

Отшельник кивнул, он уже разгадал желание золотоволосой. Он и сам любил плескаться за порогом избушки. У крыльца стояла алюминиевая бочка, кем-то забытая в горах. Он зачерпнул воды из ручья, поставил бочку на очаг.

Виктория даже захлопала в ладоши и сразу же спрятала в ладони смущенное лицо. Вскоре от воды пошел пар, и Отшельник вынес бочку на крыльцо.

– Не смотри, – улыбаясь, попросила Виктория.

Но Отшельник впервые не понял ее. Он видел, что его нечаянная гостья совсем не против того, чтобы он смотрел. Пожав плечами, Виктория стянула камуфляж и, не глядя на Отшельника, плеснула на грудь ковшик горячей воды. Дымящиеся струи тонкими ручьями вились по телу. Ее кожа искрилась в лунном свете, и теплый пар волновался вокруг нее, как прозрачное облако.

Отшельник глухо вскрикнул. Виктория обернулась, и никого не увидела: только треск веток в чаще, словно уходил напролом раненый, внезапно ослепший зверь. Не умея плакать, он только глухо стонал.

Отшельник вернулся в избушку далеко за полночь. Виктория спала, завернувшись в пушистую шкуру. От ее солнечных волос, от белых обнаженных плеч и шеи струился аромат дикого меда. В эту ночь Отшельник не спал. Он до утра караулил горящий очаг, изредка оглядываясь на спящую девушку и слушая ее затаенное дыхание.

Глава 20

Бой с тенью

– Ты меня не предашь?

– Я тебя не предам.

Вам к лицу камуфляж,

Словно ночь городам.

М. Струкова

Глеб не помнил, сколько дней пролежал, не прикасаясь к воде и пище. Зимний свет робко заглядывал в избушку и тут же пугливо таял, скукоживался среди наползающих теней. Рана гнала жар по телу. Боль заглушала жажду погони. Глеб тупо разглядывал стены, ржавые капканы, сеть на косуль. В окно влетал ворон с зубастым клювом, садился на бедро и копошился клювом в ране. От боли Глеб терял сознание, и там, куда уносилось его свободное, бестелесное существо, не было ни врагов, ни друзей, ни боли, ни жалости, ни абсолютного света, ни беспросветной тьмы, только бесконечный путь по мирам, сквозь пестрый рой образов и маскарад личин. Даже мстительные обеты и клятвы, данные перед памятью Наташи, остались за гранью беспредельного одиночества.

Со скрипом открылась дверь, ворон лениво взмахнул крыльями и растворился в сумрачном воздухе. Глеб очнулся и повернул голову:

– Виктория! Вика!!! – позвал он, в эту минуту он был готов простить ей все и ликовать, как соскучившийся пес.

Дверь покачивалась на скрипучих петлях. Снаружи клубилась тьма. Глеб пошарил карабин и уронил слабую руку. Из темноты шагнул человек в камуфляже – высокий, стройный, быстрый в движениях. Над Глебом склонилось знакомое лицо, из тех, которые невозможно забыть или перепутать; тонкая бледно-оливковая кожа, красивые губы, каштановая прядь, падающая на глаза. Яркая, точно промытая радужка глаз и странный взгляд, сосредоточенный в межбровье.

– Тень, – выдохнул Глеб. – Утопленник хренов, – и отвернулся к стене, чтобы не видеть беспечной и обаятельной улыбки внезапно воскресшего.

Тень достал подсумок с ампулами и хирургическими инструментами, одноразовые шприцы и сделал несколько уколов. После сварил на печной конфорке пахучее снадобье и напоил Глеба. Остальное втер в распухшее колено. Он лечил Глеба одному ему известными средствами. Что-то сродни средневековому колдовству и искусству филиппинских хиллеров.

– Ты откуда взялся, заботник? – впервые за дни болезни улыбнулся Глеб. – Мы тебя уже отпели…

– Да вот пришлось шифроваться, – в тон ему ответил Тень. – В этом джипе тебя не должно было быть, и тут на тебе!

– Так… Колись… Все рассказывай, брат милосердия. Ты тоже ищешь хазарское золото?

– Деньги, золото, бриллианты – это нижний полюс могущества и власти, – уклончиво ответил Тень. – Высший – знание и святыни веры.

– Так ты охотник за святынями? Никогда бы не подумал!

– Пока я лишь охотник за охотниками. К примеру, я с интересом наблюдал твой фокстрот с этой рыжей. Потом вижу – женские следочки бегут в горы, ну, думаю, пора спасать мужика. Золото подождет…

– Так, значит, все-таки золото?

– Даже если так, что с того? Деньги не пахнут.

– Не пахнут, а прямо-таки воняют!

– Старая песня, – усмехнулся Тень. – Древняя Хазария как империя абсолютного зла! Наивно и плоско, как русский лубок. Византийские и мусульманские авторы в один голос твердят, что Хазария была мирным и толерантным государством, центром учености и культуры. Ее посланниками были купцы рахдониты, ее учением – Тора, ее целью – создание всемирного еврейского царства. Что с того, что Хазария приносила окрестным племенам некоторые неудобства? Точно такое же зло творили все остальные народы.

И если начистоту, твои предки, все эти лохматые викинги, славяне в вышитых рубахах и мифические русы были охочи до чужого добра ничуть не меньше хазар.

– Есть одно отличие, – заметил Глеб. – Зри в корень, Тень! В корень слова. Русское слово «добро» одновременно означает и «богатство» и нечто хорошее, воистину доброе. Добро должно быть нажито честно, для моих предков оно могло быть добыто в военном походе, созидательном труде или удачной охоте.

– Добро должно быть с кулаками, – ядовито заметил Тень. – Одна беда – добро у кулаков отняли, а самих порешили. Никакого добра в природе не существует. Зло в одном измерении является добром в другом, поражение и гибель одной системы является условием расцвета и жизни для другой, и так без конца.

– Насчет добра не знаю. А вот зло точно существует, и я благодарен судьбе за то, что видел его в лицо, хотя и недолго.

– Ну и где же прячется этот враг?

– Он в любой лжи. Кровь не лжет, лжет только примесь. Если зло выдает себя за добро, значит, оно то самое – абсолютное…

– Но ведь и ты, правдолюбец, тоже ищешь хазарское золото! – напомнил Тень.

– Мне плевать на ваше золото – я должен догнать девушку, – отрезал Глеб.

– Можно узнать, зачем вам эта романтическая погоня?

– Она кое-что знает, – нехотя ответил Глеб.

– Отлично, так и порешим, – усмехнулся Тень. – Мне – золото, тебе – девушка. Тем более что ты явно не хазарин!

Тень развернул военную карту:

– Помнишь дорогу в горы?

– Здесь можно пройти короче, – едва взглянув на маршрут, заметил Глеб. – Я весною тут был.

Глава 21

Утро

Я пил из черепа отца…

Ю. Кузнецов

На рассвете Отшельник подбросил дров в остывший очаг. Виктория проснулась, потянулась с кошачьей гибкостью, прогоняя последние остатки неги, легко спрыгнула с кровати. Взяла лабрис и посмотрелась в него, как в зеркальце, забросила за ухо завиток волос и беспечно посмотрела по сторонам:

– Мне так хорошо и свежо, как было когда-то в детстве… Ты, должно быть, волшебник, и твоя затерянная избушка тоже из сказки?

Отшельник осторожно погладил ее по солнечным волосам и прижал к носу золотистый локон.

– Какой ты смешной…

Виктория выскользнула из его рук, вынула из рюкзака измятую карту, положила на стол и развернула. Через ее плечо Отшельник взглянул на пеструю вязь линий и пунктиров.

– Ты умеешь читать карты? – спросила Виктория. – Смотри вот это – твоя избушка, а это – Богура. Отведешь меня туда? – Виктория показала на красную отметку.

Отшельник кивнул. Виктория торопливо собралась. В последнюю минуту она хотела взять карабин, но Отшельник остановил ее руку.

– Туда нельзя с оружием? – догадалась Виктория, хотя Отшельник думал совсем о другом. Отныне девушка-заря под его защитой, и ей совсем не нужно брать с собою «ручную молнию», в этих горах он убережет ее от любых напастей.

Сжимая горячую ее ладонь, Отшельник повел девушку по тропе. Временами он подхватывал ее на руки, и Виктория по-детски доверчиво прижималась к его груди. От этого «горного парня» веяло мощью и свежестью далекого, уже утерянного истока. От его дыхания и ровного биения крепкого юного сердца приходило незнакомое прежде спокойствие и ясность, и она закрывала глаза в коротком безгрешном блаженстве.

Прошло несколько часов, прежде чем они добрались до Богуры. Отшельник повернул дверь на шарах и первым спустился в пещеру. В подземном зале он щелкнул кресалом и зажег самодельный факел, укрепленный в трещине скалы. Виктория едва слышно ахнула и сделала шаг по рассыпанному золоту.

«Все это – твое, девушка с ледяными глазами. Я последний страж этого золота, и я слышу, как оно шепчет, что устало ждать. Я слышу, как духи этой горы просятся на волю», – беззвучно прошептал Отшельник.

Но Виктория не услышала его голоса, она равнодушно пересыпала из ладони в ладонь золотые монеты. Отшельник зажег еще один факел, и в сумерках пещеры проступил изящный женский силуэт. Это была статуя обнаженной женщины из мерцающей, еще сырой глины. Казалось, она дышала, была пластичной, живой и светилась заключенной в ней жизнью. Красивое тонкое лицо, большие широко раскрытые глаза, волосы, разобранные на тонкие пряди, и каждый волосок прочерчен отдельно извилистым движением резца. Украшения и детали были сделаны с не меньшей тщательностью, точно влюбленный язычник ваял свое божество. На груди лежала золотая древнерусская гривна. В руках глиняная богиня держала маленький изящный топорик.

Отшельник коснулся влажной глины, удивляясь почти живому теплу: в недрах зимней горы было неожиданно жарко. Он погладил статую по щеке, словно желая оживить, коснулся высокой груди и перевел взгляд на Викторию, и она невольно отдалась этой искренней, волнующей игре в пещере сокровищ. Обожание красивого дикаря и его целомудренная дикость волновали ее и будили в ней истинную душу, спящую под заклятием Минотавра. Рядом с Отшельником она становилась тою, кем была всегда: сильной, честной, страстной и стремительной.

Отшельник осторожно освободил ее от куртки и камуфляжа. Опустив глаза, он украсил ее обнаженную грудь ожерельем, вложил в ее руки лабрис и опустился на колени, любуясь своим творением. Две женщины чудной красоты – живая и созданная из глины, были похожи как сестры. Отшельник обнял живую «жрицу» и неумело коснулся губами ее губ.

– Ты будешь Берегиней, – и Виктория впервые услышала его беззвучный голос. – Я поручусь за тебя перед духом горы, и он примет тебя.

Отшельник вынул из ее рук топорик и положил рядом со статуей.

В пещере позади них с шумом осыпались мелкие камни, кто-то чихнул, зашуршал и зашаркал. По лицу статуи пробежал слабый блик, и дрожащий выморочный свет электрического фонарика заметался по стенам. Виктория скользнула в скальную нишу позади статуи и замерла.

Бормоча под нос и часто спотыкаясь, по подземелью шел Костя. За плечом у него болтался карабин, словно он был сторожем при сокровищах. Увидев Отшельника, он возликовал:

– Сынок! Это я сделал, я! Я оживил пещерный храм-склеп. А ты думал, твой отец ничего не умеет, что он городской пентюх, неудачник?

Костя взял в руки небольшой оливково-белый череп:

– Вот они, кости самой первой жрицы. Я нашел их в пещере, сделал слепок и восстановил ее облик. О, это целая школа, антропологи называют ее школой Герасимова. Пока я лепил эту статую, вся ее жизнь прошла передо мной, словно я писал книгу!

Подслеповато щурясь, Костя уставился на блестящий предмет у ног глиняной жрицы.

– Лабрис? Откуда?! Она, здесь, эта чертовка? Выходи, подлюка! – взвизгнул Костя.

Виктория выступила из тьмы, и встала рядом со статуей, презрительно глядя на крошечного головастого человечка. В свете факелов она была похожа на бронзовую богиню.

– О, приветствую тебя, Вскормленная Медведицей. – Костя изобразил шутовской поклон. – Среди этих сокровищ вы уже ласкаете другого Мелеагра? Позволь узнать, что сталось с прежним? Его застрелили, задушили или сбросили со скалы?

Уловив угрозу в голосе Кости, Отшельник встал рядом с Викторией.

– Оставь ее, сынок, она не любит тебя! – крикнул Костя. – Ей нужны только эти желтые кружочки и камушки. Чуешь, хазарская подстилка, дух сокровищ требует крови!

Костя перебросил из-за спины карабин и передернул затвор. Подземелье ответило зловещим скрежетом. Виктория плечом отодвинула Отшельника и, не обращая внимания на Костю, направилась к сброшенной одежде.

– Не будет пощады! – вскипел Костя, на губах запенилась слюна, как у бесноватого.

– Не-е-ет!!! – успела крикнуть Виктория.

Грохот выстрела перекрыл ее крик. Отшельник метнулся навстречу летящей пуле. Несколько секунд он стоял, покачиваясь и слепо шаря руками вокруг, потом упал, неловко подогнув ногу. С коротким воплем Костя бросился к сыну. Он тряс его голову, заглядывал в широко открытые глаза. Пуля попала в солнечное сплетение и разбила странный талисман – давно умолкнувшие часы.

– О Боги! Боги! Верните мне сына! – рыдал Костя.

– Подлый актеришка, – прошептала Виктория. – Все сокровища мира не стоили одной капли его крови…

Она склонилась над Отшельником и прикрыла его глаза.

«Прости меня, мальчик. Тебе нет доли в этой бесчестной охоте… Мы скоро увидимся…» – безмолвно пообещала она.

Она молча оделась, взяла лабрис и вышла из пещеры. Через несколько минут внутри глухо громыхнуло. Археолог Веритицын оплатил последний счет.

Глава 22

Вскормленная медведицей

Над страною камней вертолет без огней,

Пролетит наступающей ночи темней.

Где-то вспышка блеснет, пуля ветку хлестнет,

И опять мертвым сном все пространство уснет.

М. Струкова

Виктория оглядела горы. Проблеск закатного солнца на вершинах: красиво так, что кружится голова. На часах было шесть. Она набрала кодовый сигнал и нажала кнопку радиомаяка. Через час, не более, под прикрытием гуманитарной миссии сюда прибудет Минотавр. Верные люди в правительстве запросят воздушный коридор через Турцию на Ближний Восток, и борт беспрепятственно покинет немирные горы.

Вдали послышался далекий рокот вертолетного движка. Десантный вертолет приземлился на узкой горной террасе, из дверей выпрыгнул Минотавр и несколько боевиков в зимнем камуфляже. Пока боевики в форме без знаков различия нагружали ящики и забрасывали их в вертолет, Виктория бесцельно слонялась по склону. Наконец, все было кончено. Минотавр взял ее за локоть, вынул из ее ледяных ладоней лабрис и перебросил помощникам. Топорик перекочевал в один из ящиков с сокровищами.

– Ты, умница, девочка. Я всегда в тебя верил. Завтра же летим отдыхать: Мальдивы или Гавайи? Выбирай!

– Ты обещал отпустить меня… – бледнея, прошептала Виктория.

– О чем речь? Я довезу тебя до любой цивилизованной страны и «отпущу» на все четыре стороны.

Усмехаясь, Минотавр шагнул к ней, точно хотел обнять. Повинуясь неслышной команде, его боевики сдвинулись плотнее.

– Ты не смеешь! – Виктория попробовала вырваться из окружения.

Ей удалось сбить с ног бородатого великана, и оттолкнуть второго, с автоматом наперевес. Но бородатый успел подставить подножку, и, перелетев через него, Виктория упала, ударившись ключицей. Ее схватили, опрокинув на спину, и стянули запястья веревкой. Удерживая за затылок и скомканные волосы, ее подвели к Минотавру.

Никто не понял, что произошло за спиной Быховца. Внезапно он замахал руками, точно потерял равновесие, и выгнулся дугой, выпятив живот и выпучив глаза. За его плечом мелькнула черная маска с прорезями для глаз. Нападавший схватил за горло Минотавра и приставил к нижней челюсти дуло карабина.

– Всем стоять! – заорал он.

– Стреляю на поражение, – предупредил второй. Широко расставив ноги, он стоял на уступе скалы, выше площадки и держал под прицелом всю группу.

– Отпустить девушку, и отойти на десять шагов! – скомандовал первый.

– Глеб! – выдохнула Виктория.

Скосив глаза, Минотавр уставился на бойца.

– А это ты… благородный мститель… Она мне про тебя докладывала, – прохрипел он. – Идиот, кого ты спасаешь? Она убила твою девчонку, застрелила из ствола напарника…

– Это правда, Виктория? – крикнул Глеб. Губы Виктории посинели, как у трупа:

– Да… – выдавила она.

Глеб почувствовал острый ком боли, ребристый камень, застрявший в гортани, и нажал на курок. С верхней площадки ударил карабин Тени. Глеб поддержал его огнем. Во время боя они слаженно прикрывали друг друга и косили боевиков перекрестным огнем. Боевики Минотавра попытались отойти вниз, в ущелье, но у них не было горного опыта, и два бойца загнали остатки группы на открытую площадку.

Когда все стихло, Глеб запрыгнул в вертолет, проверил рули и пульт управления – все было исправно. В грузовом отсеке он наткнулся на ящики, машинально откинул крышки. В одном из ящиков поверх сокровищ из хазарского клада лежал лабрис. Взвесив его в руке, Глеб подошел к беспомощно лежащей Виктории.

– Ты убила единственную женщину, с которой я мог быть счастлив, – равнодушно сказал он, словно зачитывал приговор.

– Я готова умереть за свою ошибку, – прошептала Виктория, и в эту минуту ее ледяной выцветшей радужке вернулся цвет.

Глеб склонился над ней и коротко взмахнул лабрисом. Ветер подхватил разрубленные веревки и отнес к обрыву.

– Иди, ты свободна…

– Я не могу уйти, ты же знаешь, – она неловко встала и шагнула к Глебу, и он утонул в ее рыжей гриве. Они так и не увидели слез друг друга, нежной драгоценной влаги прощения и жалости.

– Я искуплю свою вину, – шептала Виктория. – Я рожу детей, которых не родила она. Посмотри, сколько людей убито на этой охоте! Но мы освободим духов пещеры, и больше не будет ни одной смерти, ни одной! Кто-то должен протрубить окончание этой охоты!

Тень с усмешкой следил за ними с почтительного расстояния.

– Кто это? – с тревогой спросила Виктория, разглядывая черный силуэт на скале. Глеб пожал плечами:

– Похоже, спец из ФСБ, занимается черными кладоискателями. Он не опасен нам, ведь нам не нужны эти сокровища. Верно?

– Ты уверен, что он из ФСБ?

– Тень! – позвал Глеб.

Тень спрыгнул с уступа и подошел, шутливо козырнув Виктории.

– Ну, что будем делать с сокровищами, я так полагаю, что вы уже нашли свое? – осведомился он.

– Делай что хочешь…

Тень подошел к трупу Быховца.

– Минотавр мертв, да здравствует Минотавр, – усмехнулся он и потрогал носком ботинка рыжеватый висок Быховца. – Этот человек возглавлял боевое крыло «Хозарана».

– «Хозарана»? – переспросила Виктория. – Значит, он лгал мне о борьбе с призрачным царством!

– Обыкновенная хитрость разведчика. Он привык использовать людей по своему усмотрению: политиков, министров, красивых женщин и… девочек-сирот.

Виктория вздрогнула, этот человек без сомнения видел ее досье.

– По уставу «Хозарана» Минотавр бессмертен, как каган у древних хазар. Как только он уходит из жизни, Минотавром становится другой, со скамейки «запасных». Такой порядок был заведен в Хазарии.

– Хазария была разгромлена, – напомнил Глеб.

– Эта победа была относительной, – заверил Тень. – После гибели главной биржи финансовый спрут «тайной империи» разбросал свои щупальца по всему миру. Таким образом, хазарское землячество не исчезло, и куда бы ни забрасывала их судьба, «разумные хазары» создавали крепкие сплоченные ячейки-общины, они поддерживали тесную связь с соплеменниками, они хранили свои пароли и отличительные знаки своего происхождения – говорящие имена и фамилии, а также монеты с изображением Иосифа Благословенного – последнего хазарского царя, бежавшего в Испанию. С тех пор хазарские евреи звались Ашкенази, в память о династии Ашинов, а хазарское золото звенело в кошельках всех европейских царей.

– Кочевая империя? – спросила Виктория.

– Ты угадала… В рассеянии хазары избрали себе тайного кагана, держателя скипетра Иуды. И Советскую Россию недаром звали Красной Хазарией – ведь именно Каганович стал правой рукою благословенного царя Иосифа Сталина. Хазария поделилась своей двуглавой моделью с СССР, Красной Хазарией. При каждом ее правителе сидел серый кардинал, тайный хазарин, а любимым развлечением придворных хазар стала переброска рек, ведь в Хазарии их тоже неоднократно перебрасывали. Потом укрупняли деревни, чтобы легче собирать дань… Последняя тайна России – ее еврейское, пардон, хазарское происхождение.

– И ты можешь назвать имя нового Минотавра? – спросила Виктория.

– После гибели Быховца боевое крыло «Хозарана» возглавит Сафарди, вы с ним, кажется, знакомы. И если в этом рыжем хазарине, – Тень поставил ногу на грудь Быховца, – было хоть что-то героическое, то Сафарди – просто пошлый денежный мешок, готовый продать мать родную.

– Нам совсем не обязательно это знать. Мы выходим из игры, – напомнил Глеб.

– Пожалуйста, к тебе у меня нет претензий. Но на девчонке висит убийство… И если ты великодушно простил ее, то Фемида запросит свою цену.

– О чем ты, Тень?

– «На свободу с чистой совестью!» – слыхали такой девиз сталинских пятилеток? Девушка должна выкупить свое «дело». Ты знаешь, как выйти на «Хозарана»? – не меняя ласкового выражения лица, спросил Тень у Виктории.

– У меня есть коды и адрес штаб-квартиры на Крите.

– Решено, вы вдвоем летите на Крит. В ближайшие дни туда прибудут Лобус и Лошак. В трех чемоданах они вывезут «обесцененную» хазарскую коллекцию, а это более тридцати предметов, признанных подделкой. Вы, мисс, имели отношение к изъятию этих экспонатов и немало поспособствовали успеху операции.

– Твои условия, Тень? – напомнил Глеб.

– Вы уничтожите всех троих и заберете коллекцию. Заказчик выйдет на вас сам. Вы вручите ему спасенные ценности и «адье»! Надеюсь, мы друг друга поняли?

Глеб и Тень перенесли ящики с сокровищами обратно в пещеру. Тень остался в главной «камере», Глеб углубился в лабиринт. У едва приметной ниши он остановился, как будто кто-то толкнул его в грудь, и взял в ладони окованный золотом череп. В этом мире шпионских интриг, в бесконечном потоке лжи, несметных подлогов единственной реальностью и подлинным сокровищем была эта чаша – окованная мученическим венцом голова победоносного русского князя.

– Это голова Святослава, победителя Хазарии, моя единственная святыня, и я забираю ее, – выйдя из пещеры, сказал Глеб.

Тень удивленно оглядел его трофей.

– Нет, – возразил он, – череп останется в пещере, пока вы не уберете Сафарди. Дух русского князя получит свободу, когда будет убит последний Шод. С ним оборвется династия хазарских царей. В этом есть жесткая воля судьбы: череп первого хазаробойца и голова последнего хазарского царя свяжутся прочной цепью. Теперь все зависит от тебя!

Тень вынул из кармана золотую монету и театрально вложил ее в ладонь Глеба. Усмешка, похожая на гримасу ненависти, тронула его губы.

Виктория замерла, угадав ритуальный жест. Она слишком часто получала такую монету за успешную операцию. Она решительно вынула монету из ладони Глеба и зашвырнула в ущелье.

Глава 23

Крик лангусты

Помню гулкий прибой.

Солнце в зелени лавра.

И еще – лабиринт.

И еще – Минотавра.

С. Яшин

Пользуясь своими темными связями в спецслужбах, Тень организовал беспрепятственный вылет Виктории и Глеба из Шереметьево. В мгновение ока он обеспечил их загранпаспортами с греческими визами и вложил по пять тысяч евро наличными, подтвержденных справками Сбербанка. Утром следующего дня они уже летели на Крит, и через пять часов приземлились в аэропорту на восточной окраине Гераклиона. Тень успел заказать апартаменты в маленькой гостинице на берегу моря. За окнами поблескивала манящая лазурь. На всех картах мира это море называлось Эгейским, и лишь в переводе с греческого его имя становилось почти родным каждому русскому: Белое море.

Виктория вызвала на связь Сафарди и назначила встречу. До начала операции оставались сутки. Всего лишь сутки. В этом коротком слове Глебу всегда слышался торопливый стук сердца.

– Этой ночью мне приснился сон, – внезапно сказал Глеб. Пронзительное ощущение уходящего времени торопило его. Он сел рядом с Викторией и сжал в ладонях ее руку. – Словно я сотник у Святослава, а ты – моя жена, и я нашел тебя сквозь века.

– Любовь меняет тела и образы, но всегда остается тем, что она есть, – тихо сказала Виктория.

– Благодаря этому сну я понял очень важное: нельзя любить тело или душу, нельзя даже любить одного человека – это слишком мало, как капля в пустыне. И я люблю не тебя, я люблю весь этот мир и принимаю его, когда ты рядом…

Под окном гостиницы, на морском берегу чайки взлетали и чертили круги. Еще один миг, чирк крыльями по воде, тонкий порез времени, и все исчезнет, растворится в безбрежном безначальном океане. Обнимая хрупкое и сильное тело Виктории, Глеб уходил в безмерные объятия этого океана, и соль на ее ресницах была жизнью этого океана.

Согласно легенде, придуманной Тенью, на виллу Сафарди Виктория должна была подъехать за окончательным расчетом. На ее имя был заранее заказан электронный пропуск. В темноте Глеб должен добраться до виллы вплавь и проскользнуть под террасой. Виктория была уверена, что там нет камер наблюдения. Вдвоем они бесшумно и стремительно ликвидируют «Хозаран».

Поджидая агента, Сафарди, Лобус и Сусанна Самуиловна сидели в тенистом зале с мраморным фонтаном посередине.

– Однако ваша Леди Зима что-то запаздывает, – проворчал Лобус.

– А ты почитай нам свой словарь, чтоб не скучать – развлеки хозяина, – подсказала Сусанна Самуиловна. – Это чудная вещь! – заверила она Сафарди.

– Я, конечно, не Павич, – пожал круглыми плечами Лобус, но почему бы не попробовать свои силы, может, и мы на что-то сгодимся! Я назвал эту вещь «Русско-Хазарский букварь», на манер детских азбук-картинок.

– Очень актуально, – похвалил Сафарди.

– Азъ – первая буква славянской азбуки. Названа так в уступку славянам, в память о том времени, когда они называли себя богами-асами. В дальнейшем планировалось заменить ее на букву «рабъ».

Бель – девица до пятнадцати лет, конкретно до наступления первых месячных. После этого она звалась красная девица. Знаменитое летописное выражение: «По беле с дыма» означало отнюдь не заплатить беличьей шкуркой, а отдать дочь-девицу в рабыни или наложницы.

Варяги – искаженное «ворюги».

Гузы – народ, ставший известным благодаря запискам арабских шпионов. Женщины гузов могли запросто обнажить перед гостями «гузки», но были абсолютно недоступны.

Добро – пятая буква кириллицы, читается как египетский иероглиф: либо как буква, либо как «идея». Славяне долго не отличали Божью благодать от нажитого имущества, чем приводили в ужас миссионеров и проповедников. Мало кто мог однозначно решить дилемму: «Что есть добро?» – нажитое имущество или доброта души. Чтобы не запутаться самому, Кирилл и придумал для славянской азбуки иероглиф «Добро», давая каждому возможность пользоваться им по своему усмотрению.

История – дословно: то, что взято «из Торы», или то, что не противоречит Торе.

Короедица – первая грамота славян, поскольку писали они на бересте.

Люди – применяется только по отношению к иудеям, на что указывает корень «юде».

«Мертвые срама не имут», – говорили мародеры и раздевали мертвых догола.

Новгород – самый старый русский город, со временем стал называться старый новый город. Кельты звали его «Новетуне» – «новый тын», и Ильмень озеро – Мурсийским, возможно морским. (Смотри кельтско-русский разговорник.)

Око – денежная единица, плата за выбитый глаз.

Почетный гость – славяне не любили нечетных чисел и считали их несчастливыми. Поэтому самых знатных гостей на пирах сажали на четные места.

Рало и рыло – лицо славянской национальности, или пахарь – однодворец по податной переписи.

Свинельд – Каганович Святослава.

Тьма – результат просвещения и обучения. В древности означало «тысячу».

Ура – боевая мантра русских, означает «Вперед и выше!»

Ферт – неприличная буква в кириллице. Ее наличие доказывает не местное происхождение русской азбуки, так как у славян не было слов, начинающихся с этой буквы.

Хазары – люди из племени Гога и Магога делились на разумных и неразумных. Разумные приняли во всей полноте иудаизм, неразумные остались необрезанными. Князь Олег предпочитал воевать с неразумными.

Цуло – фамилия последнего хазарского кагана, грузинского князя из рода Багратидов.

Честь – умереть с мечом в руках. (См. – «почетный гость».)

Ша – трезубец Святослава, иначе «сокол пикирующий». Высоко поднятый над полем битвы обозначал конец кровопролития и сбор войска.

Щур – 1) предок у славян, 2) «крыса» – по-украински.

Ы – звук, приносящий несчастье, «голос пустоты», отсюда «Иду на вы».

Эль – 1) божество хазар-язычников, 2) виноградное вино.

Юстиниан – византийский император – изгнанник с отрезанным носом. Как почетный пленник содержался в Херсонесе. Разумные хазары женили его на хазарской принцессе, но впоследствии передумали и убили.

Ясы – черкесы, союзники хазар и соседи касогов.

Во время чтения Сусанна поддерживала Лобуса мелкими смешками и обожающим материнским взглядом. Сафарди усмехался: он почти ничего не понял, но был вполне доволен. Вспотевший от напряжения автор расстегнул ворот рубахи:

– Что-то душно, пойду искупаюсь!

Через минуту до ушей Сусанны Самуиловны долетел вопль, от которого задрожало вино в бокалах.

– Что это? – встревожилась она.

– Это лангусты, должно быть, мой повар окунает их в кипяток, – успокоил ее хозяин.

– Нет, нет, это не лангусты, – Сусанна поспешно вскочила и бросилась к бассейну.

В бассейн был брошен толстый перерубленный кабель. На дне плавал Лобус, его густая грива шевелилась под водой.

Сусанна опустилась на мраморный пол купальни, стянула с головы парик и закрыла им лицо. По древнему хазарскому обычаю ее голова была наголо побрита и отливала синевой.

Из-за колонны показался Сафарди, мешая коктейль в шейкере.

– Минотавр! – тихо окликнул его Глеб. Вывалившийся из рук шейкер звякнул об пол. Резко развернувшись, Сафарди выхватил пистолет, но выстрелить не успел. Зигзаг молнии, блеснувший в руках Виктории, лишил его этой возможности. Последний Минотавр был ликвидирован бесшумно и стремительно.

– Пойдем в кабинет, чемоданы должны быть там, – тихо позвала Виктория.

В краснофигурном зале мигал монитор включенного компьютера. Виктория скачала содержимое его памяти на флэшку.

Взяв чемоданы, Глеб и Виктория беспрепятственно покинули виллу и через полчаса были в гостинице.

Виктория склонилась над клавиатурой ноутбука и набрала пароль: «Мы должны превратить Россию в пустыню. Лев Троцкий». Отстучав пароль «Хозарана», она наскоро пробежала глазами файлы:

– Посмотри, Глеб, здесь есть досье на неких «Теней». Вот послушай:

Рефаим, или Тени, составляют четвертую группу Великого Смешения; когда они видят детей Израиля в беде, они удаляются от них, и даже если они в состоянии их спасти, они уклоняются. Они избегают Торы и тех, кто ее изучает, и идут творить добро идолополонникам. О них сказано: Тени не поднимутся… Пророк Исайя.

В кармане у Глеба завибрировал мобильник с выключенным звуком.

«Для передачи ценностей жду вас завтра в 10.00 на острове Астипалея». На дисплее замелькали координаты и фрагменты морских карт Эгейского архипелага.

– Астипалея, – Виктория запросила «досье» на остров в поисковой системе. Через несколько секунд Интернет услужливо выплеснул на дисплей десяток ссылок.

– Вот как! – девушка не смогла скрыть изумления. – Знаешь, где нас завтра ждут? Оказывается, на Астипалее родилась мать царя Миноса!

– Бабушка Минотавра? Вряд ли это простое совпадение. Минотавр жив!

– Сафарди был последним в династической цепи хазарских принцев, – напомнила Виктория. – Его предшественник Быховец погиб в горах! В новостях сообщили, что его вертолет с гуманитарной помощью был подстрелен боевиками. Он что, воскрес?

– Тени не подымутся, – мрачно заметил Глеб.

На рассвете чемоданы с коллекцией были доставлены в российское посольство и снабжены запиской с необходимыми пояснениями. Для встречи с «заказчиком» Глеб и Виктория приготовили муляж из двух объемистых кофров.

Глава 24

Бросок химеры

Помню лабрис в руке,

Помню темные своды,

Закоулки, пути,

Тупики, переходы.

С. Яшин

В порту Гераклиона Глеб и Виктория наняли маленький спортивный вертолет. Сильный боковой ветер подбрасывал нарядную машину. Через полтора часа лета вдали забрезжил силуэт острова. На вершине белой меловой горы белели остатки венецианской крепости. На дальней, северной оконечности Астипалеи, отделенной тонким перешейком, виднелись разноцветные постройки неопределенного назначения. Сквозь сизую дымку проступали силуэты округлых башен, ветряных мельниц и массивные строения: должно быть, еще один тошнотворный дворец из сказок тысячи и одной ночи, мерзкая подновленная древность, блестящая и пустая, как шоколадная обертка. По странной прихоти «заказчик» выбрал для встречи заброшенную бензоколонку на морском берегу. Позади, ближе к недостроенной пристани располагалось топливное хранилище и небольшой частный завод по переработке нефти. Судя по надписям на контейнерах, они попали на базу концерна «Лабиринт», слишком знаменитого, чтобы быть простым однофамильцем греческого лабиринта. Глеб вынес из вертолета два кофра с «коллекцией».

Место казалось совершенно пустынным и давно покинутым людьми. Виктория сняла темные очки и обвела взглядом нагромождение труб, извилистых колен и бокастых емкостей для хранения горючего. Ее маленькая точеная головка на красивой высокой шее напомнила Глебу горделивую осанку гепарда, высматривающего добычу. Они вновь были на охоте, и бодрый холод, разлитый вдоль позвоночника и бегущий в жилах, радовал его предчувствием схватки.

Солнце взошло выше, ржавый металл быстро накалился, и над грудами усталого железа заструился прозрачный жар. В нагрудном кармане Глеба заверещал мобильник:

«Добро пожаловать в Лабиринт» – высветилось на дисплее, и мелькнула карта с сигналящим маячком. Ориентируясь на маяк, Глеб и Виктория вышли к странному сооружению. Посреди ржавых цистерн, труб и распределителей белела древняя стена, сложенная из меловых блоков. Из расщелин и трещин тянулись колючие ростки, в пазах между камнями зеленела трава.

В нагрудном кармане Глеба вновь включился мобильник – незримый хозяин приглашал их внутрь лабиринта, его узкий вход был украшен небольшим портиком. Пройдя между замшелых колон, Глеб и Виктория очутились в извилистом тоннеле. У этого строения не было крыши, но стены были настолько высоки, что солнце никогда не проникало внутрь. Резкие повороты коридора образовывали узор греческого меандра, и каждый раз, когда меандр упирался в глухую стену, по обе стороны «тупика» открывались новые повороты.

Беспечное синее небо над головой, свежий морской бриз и шелест кустарника на стенах навевали обманчивый покой. Внезапно на лицо Виктории упала густая тень, девушка инстинктивно сжала лабрис.

– Не хочешь убивать, не доставай оружие, а если достала, то убей, – прозвучал знакомый насмешливый голос.

– Тень?

– Так точно!

На стене лабиринта стоял Тень. Покачиваясь на каблуках, он засунул руки в карманы белоснежных брюк и его пиджак пошел безжалостными складками. Стоя на узком гребне, Тень мастерски выбил чечетку.

– Можете оставить здесь ваш утиль, – он кивнул на чемоданы, – здесь есть раритет поважнее.

Виктория крепче сжала лабрис, и этот едва заметный жест не укрылся от Тени:

– Лабрис! – мечтательно произнес он. – Дротик амазонок, священное оружие матриархата, золотая цепь наследия, идущая издалека. Кто создал эту стальную секиру для бесконтактного боя? Кто вложил в нее уникальные технологии? Атланты? Гиперборейцы? Скифы? Русы? И почему у этой секиры два лезвия, как два крыла? Я долго размышлял об истинном смысле этой вещи и наконец нашел ответ. В тайной книге «Зогар» сказано о двух ангелах – одинаково сильных, красивых, бесстрашных… – Тень прикрыл глаза, вызывая в памяти текст:

…Один из них имеет фигуру быка, другой – орла, соединяясь же, они становятся человеком! Когда они пребывают во тьме – то превращаются в двухголового змея и ползают, как гады!

Один из них – ты, человек со знаком Сокола. Другой – я, и ты нужен мне, как отражение в зеркале, где правое – это левое и наоборот. Выйди из тьмы и оглянись: весь мир труха! Что понимают все эти черви в нашем древнем богоносном споре, в нашем мессианстве, в нашем танце-борьбе! Вдвоем мы, русские и евреи, создали великую страну. Наши языки похожи, и многие слова понятны без перевода. Русская земля покрыта костями моих пращуров, начиная с основателей Киева-Субботы и праотца Мосоха, построившего древнюю Москву. Мы первые пришли в эти степи и горы, заселили берега могучих рек и приступили к организации жизни. В Крыму в Чуфут-Кале есть еврейские могилы двухтысячелетней давности. Мы полюбили эту страну, мы отразили ее в стихах и музыке, мы высекли ядерное пламя на полигонах Казахстана! Мы подняли на гребень волны новых мессий – Маркса и Ленина. Пора примириться, я подаю тебе руку.

– Моя рука занята, – ответил Глеб.

– Пусть так! Давай вместе владеть лабрисом! Вместо серпа и молота – символа библейской династии Маккавеев, вместо двуглавого византийского орла, он станет символом новой России и нового мира. У него два лезвия…

– И одна рукоять. Ты напрасно зовешь меня братом. Ты был прав, Минотавр, – тени не подымутся.

– Да, я – Минотавр, опасная химера. Полуариец, полусемит, последний легитимный представитель хазарской династии. Мой путь в лабиринте – без выхода.

– Ты заблудился в своем лабиринте, Минотавр!

– Напротив, лабрис разрубил все узлы на моем пути! – Тень обвел взглядом небесную синеву и живописный пейзаж, видный с высоты древнего фундамента. – Оставьте чемоданы и можете идти, вы свободны.

– Зачем тебе эта горсть раритетов? – насмешливо спросил Глеб.

– Ты прав, эти осколки ничего не стоят. Главное – Ковчег в горах!

– Что ты будешь с ним делать? – спросила Виктория. – Вернешь раввинам?

– Не стоит спешить, Ковчег ждет своего часа. В старых книгах есть указание, что истинный Мессия вернет потерянный Ковчег, тогда соберутся вокруг него дети Израиля, где бы они не находили сь, многие народы и много войск, пришедших со всех концов света. В том сражении погибнут два царя, оставив победу третьему, но прежде пелена огня скроет мир на шестьдесят дней… и я вызываю это пламя!

Виктория взмахнула лабрисом. Разящие удары рассекли пустой знойный воздух над стеной лабиринта. Тень исчез.

Острый запах разлитой нефти заполнил лабиринт. Под ногами у Глеба выступила нефть. Где-то совсем рядом взревело пламя, и тут же с грохотом взорвались цистерны. Глеб подбросил Викторию на стену лабиринта.

– Беги к вертолету! – крикнул он.

Тень бил короткими очередями, не давая Виктории прорваться к машине. Пули пропороли цистерну, еще выше и жарче полыхнула разлитая нефть. Виктория бежала наперегонки с огненным потоком, но пламя настигло и окружило ее. Под зданием заправки взорвалось подземное хранилище. День почернел от ядовитого дыма. Подгоняемый огненным потоком, Глеб выбежал из лабиринта. Он видел, как спасаясь от огня, Виктория вскарабкалась на вышку из ржавого железа, на ее вершине была небольшая площадка. У подножия вышки плескалось оранжевая плазма. Силуэт Виктории исчез среди черного смерча. Автомат Тени умолк, в дыму он потерял свои живые мишени. Широкими прыжками Глеб бежал к вертолету. Лихорадочно орудуя рычагами, он поднял машину в воздух, набрал высоту и сквозь клубы черной копоти прорвался к вышке. Виктория обреченно стояла на площадке, сжимая в руках лабрис. В салоне вертолета Глеб нашел толстый корабельный канат и прочно прикрутил его к стойке сиденья. Опасаясь в дыму задеть башню, он немного снизился и забросил канат на площадку. Виктория поймала узел. Внезапно за ее спиной мелькнул сгусток дыма, и из нефтяного пекла на площадку шагнул обгорелый фантом. Это был Тень, его белоснежный костюм обгорел и окрасился в цвета ада, местами, сквозь дыры в одежде смотрели обугленные кости. Виктория взмахнула лабрисом, но последний Минотавр не мог умереть, сила его ненависти пережигала земное пламя и заговоренную сталь.

Вертолет взмыл над огненным озером, но в последнюю секунду Тень успел вцепиться в канат. Глеб рванул на себя рычаг подъема, но перегруженная машина осела над бездной. Виктория и Минотавр висели на одной пуповине над пылающей нефтяной чашей. Сквозь густой дым девушка в последний раз взглянула на Глеба. От летучего жара трещали ее рыжие волосы, и в ярких глазах закипала синева. Она достала из-за пояса лабрис и ударила по пеньковому канату.

– Виктория!!! – крикнул Глеб в раскаленный колодец.

Вертолет вздрогнул, точно по корпусу ударили кувалдой. Удар… Еще удар… Виктория остервенело рубила канат, выпуская на волю волокна непрожитых дней и нити часов, песок секунд и пыль мгновений. С легким звоном лопнули последние волокна. Вертолет подпрыгнул, освободившись от двойной тяжести. Гаснущий крик Минотавра слился с ревом пламени. Далеко внизу среди алых языков и протуберанцев проступал лабиринт. Как все древние лабиринты, он был похож на закрученный вправо крест с лопастями-коридорами. Огненное озеро завертелось и всплеснулось, и две маленькие человеческие фигурки растворились в центре вращающегося креста. И не верилось, что эти бескрылые существа, слепленные из брения и праха земного, могут яростно делить Вселенную, и до последнего вздоха верить в жизнь, без остатка сгорая в горниле Ненависти и Любви.

Эпилог

Нет выше доблести, чем положить душу за други своя. Любовь, как высшая сила, как последнее спасение и последнее пророчество на земле завершила эту охоту. Заклятие духов пустыни, иссохших демонов Гамарры и красной звезды Кион, было смыто огнем. Кости князя Рош получили все посмертные почести.

Лабрис остался лежать в перекрестии огненного лабиринта, и запертый в пекле Минотавр не смеет переступить через священное оружие.

А мы подошли к венцу этой истории. Она началась поздней осенью в горах Кавказа, там же она и завершилась, с той лишь разницей, что в горах вместо унылой старухи-осени царил ясный май. Весенние лучи и свежий ветер манили из промозглых недр Богуры на земной простор. Не в силах противостоять этому зову, Савва Колодяжный вынес на солнечный свет ларец из почерневшего дерева, обитый листовым золотом. Глеб осторожно принял из его рук сердце хазарского клада.

– Будь осторожней! – шутливо окликнул его Колодяжный. – Некогда всякий гой, прикоснувшийся к нему, был обречен на смерть. Однажды Ковчег попал к филистимлянам, нынешним палестинцам, в качестве военного трофея. Разумеется, победители заглянули под крышку Ковчега, и наказание не заставило себя долго ждать: целый народ стал жертвой морового поветрия.

– Пришла пора забыть о древних суевериях, – заметил Глеб.

– Забыть всегда успеешь, – буркнул Колодяжный.

Он снял крышку с Ковчега. Внутри в вертикальных ячейках-отделениях стояли таблички из тонкого золота. Колодяжный осторожно достал крайнюю пластину, и в глазах его заиграл охотничий огонек.

– Вот они, золотые скрижали из пещеры Тизул! Как жаль, что я не знаю древних языков!

Колодяжный со всех сторон рассматривал пластину, испещренную округлыми знаками.

– Посмотри, этот текст явно написан слева направо, в порядке обратном еврейскому письму. Гляди, первая буква похожа на скобку, и даже на русское «С» – «Слово»! А за ней, вот петелька: «Л» – «люди»! А дальше – два овала, один в другом.

Через плечо Колодяжного, Глеб всмотрелся в табличку. Всегда суховато-сдержанный, он вдруг вспыхнул внезапной догадкой:

– Это же «Слово», Савватий Николаевич! «Слово»! Только написанное вроде ребуса: «о» в «О».

– Точно! – возликовал Колодяжный. – «Ово» – на латыни значит яйцо, как слышится, так и пишется! Это самый первый ребус человечества! Он встречается даже на египетских картушах в конце женских имен, как если бы египтянки носили русские фамилии, скажем: Рамзесова или Эхнатонова. Похоже у этого шифра русские ключики!

– Подлинный язык первых книг Библии всегда вызывал сомнения у ученых, – продолжил свою просветительскую речь Колодяжный, – первыми претендентами на звание «языка откровения» стали древне-арамейский, египетские иероглифы и даже санскрит! Но вот незадача! Египтяне явно заимствовали свою грамоту у более высокоразвитой расы, и многие египетские иероглифы свободно читаются через русские понятия и слова: «Р» – рот, «П» – квадратик поля, «У» – ухо…

– Посмотрите, «Слово» повторяется здесь три раза, – не сводя глаз с пластинки, отметил Глеб.

– Верно… Как в зачине Евангелия от Иоанна: «Исконе бе Слово, и Слово бе к Богу, и Слово бе Бог!»

Колодяжный прикрыл глаза, заглядывая в бездонные закрома своей эрудиции, и яркий солнечный свет был помехой этому внутреннему солнцу:

– О, эта загадочная фраза отнюдь не вытекает из текста книги «Бытие» или других известных книг Ветхого Завета. Отточенная и боговдохновенная, она, возможно, взята из некого утраченного апокрифа – древнего писания. Несомненно, апостол Иоанн, любимый ученик Христа, держал в руках тайный список с этой таблички.

Колодяжный благоговейно поднял золотой лепесток к свету:

– Познайте истину, и она сделает вас свободными! Эта истина – в самом первом Слове. Что за Слово было произнесено в начале времен, на каком языке оно было сказано? Слово – это вибрация, эфирная волна, она расходится, как круги на воде. Со стороны это похоже на простой рисунок: «о в О». Именно такую картину рождения Вселенной рисуют арийские сказания «Вишну Пураны»: Оно постепенно разрастается, как круги на воде, это огромное яйцо, созданное из первоэлементов… И в зачине своего Евангелия Иоанн повторяет арийский миф о сотворении мира из Ово, первичного Слова, Золотого яйца Вселенной, но это знание оказывается зашифровано многочисленными переводами. Постепенно «Слово изреченное» становится «ложью». Хотя когда-то оно было Логосом – голосом Бога, именно его помнит и хранит русское слово!

Вот в чем заключалась страшная тайна Ковчега! Вот за что карали смертью всякого прикоснувшегося к нему! Идея национальной избранности Божьего Народа неизбежно рухнула бы при первом знакомстве с этими текстами! В этом Ковчеге – сокрыта правда истока всей нашей цивилизации…

Колодяжный говорил все цветистее и горячее. Великая охота, которую когда-то протрубили трубы-шафары, уходила в прошлое. Единственной добычей и трофеем на этой охоте стало Слово. То самое Слово, что было в начале начал, и которое, описав непостижимый круг, канет в вечность, и, возвращаясь на круги своя, взойдет к новому истоку.

Поздно вечером, уже в потемках Глеб включил маленький транзисторный приемник и поймал волну последних известий.

– А теперь перейдем к другим новостям, – вещала молоденькая дикторша. – Во время археологических раскопок в Аксуме на севере Эфиопии, под дворцом христианской эпохи немецкие ученые обнаружили остатки дворца царицы Савской и алтарь. По мнению профессора Хельмута Цигерта, именно здесь около 2,5 тысяч лет назад, находился легендарный Ковчег Завета – ларец, хранивший каменные скрижали с Десятью Заповедями. В настоящее время ларец, сделанный из райского дерева ситтим и покрытый листовым золотом, находится в часовне под охраной отшельника. Сведения о содержимом Ковчега в настоящее время являются тайной…

– Как же так, Савва Николаевич? – Глеб обернулся к Колодяжному. – Хазарская охота продолжается?

Колодяжный подмигнул, молча засучил правый рукав и сделал короткий яростный жест, не оставляющий сомнений в исходе этой охоты.

Москва, 2008

Примечания

1

Кикар – около 21,5 кг. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Франции.

3

Индия.

4

Акумы, гои – так на раввинском языке обозначается каждый нееврей.

5

Сефира – книга (др. – евр.).

6

Авадот зора – религии, приравненные иудаизмом к язычеству.

7

Гридни – младшие рядовые дружинники.

8

Кумирни – языческие храмы.

9

Драккары – боевые судна викингов.

10

Навьи – духи умерших иноплеменников.

11

Маской гнева хазары называли сведенные к переносице брови.

Content

А. Веста
Хазарская охота

Пролог

Глава 1 Легенды Кремля

Глава 2 Золотой петушок

Глава 3 Крепость Грозный

Глава 4 Тайная река

Свиток первый Два змея

Свиток второй Княжее крещение

Свиток третий Отступник

Глава 5 Скиталец

Глава 6 Любовь

Свиток четвертый Пребрана

Свиток пятый Кровавое вино

Глава 7 Лабиринт

Глава 8 Первобытные страсти

Свиток шестой Мать зверей

Глава 9 Каменный гость

Свиток седьмой Два барса

Глава 10 День археолога

Свиток восьмой Девья гора

Свиток девятый Божий народ

Глава 11 Последняя осень

Глава 12 Лешева находка

Свиток десятый Месть

Глава 13 Зимовье зверей

Свиток одиннадцатый Хазарская охота

Глава 14 Полынья

Свиток двенадцатый Пустая колыбель

Глава 15 Гон

Глава 16 Пьяная вишня

Глава 17 Темный лес

Свиток тринадцатый Прыжок барса

Свиток четырнадцатый Священное животное

Свиток пятнадцатый Суд Святослава

Свиток шестнадцатый Бич Божий

Свиток семнадцатый Доростол

Свиток восемнадцатый Перунова ночь

Свиток девятнадцатый Кубок смерти

Глава 18 Отшельник

Глава 19 Волчья яма

Глава 20 Бой с тенью

Глава 21 Утро

Глава 22 Вскормленная медведицей

Глава 23 Крик лангусты

Глава 24 Бросок химеры

Эпилог

Примечания