Михаил Гефтер

1917. Неостановленная революция. Сто лет в ста фрагментах. Разговоры с Глебом Павловским

© Издательство «Европа», 2017

* * *

От составителя

Этим – четвертым – сборником моих записей я думал было завершить публикацию разговоров с Михаилом Яковлевичем Гефтером[1], но встретил два препятствия. Первое: некоторые записи расширяют ранее опубликованные, и их уместно соединить в один сюжет. Но тогда надо заново пересмотреть прошлые публикации – трудоемкая задача, я к ней пока не готов. И главное: в новых записях разговоров о 1917 годе открылся забывшийся поворот сюжета – гефтеровская идея неостановленной Революции. Я поражен, как прочно забыта эта его важная мысль. (Не она ли в оранжевые дни Украины вырвалась из моего бессознательного глупейшим призывом «дать революции в морду»?)

Говоря о неостановленной революции, Гефтер скрыто цитирует название известной книги Исаака Дойчера The Unf nished Revolution. Но у Дойчера речь о неоконченной – дьявольская разница! Нескончаемой стремится быть всякая революция, проблема по Гефтеру в другом: кто ее остановит и удалось ли это ему? Уходящий историк думал, что России не удалось. Более того, и в 1994 году он полагал, что Революция 1917-го все еще остается неостановленной. И я решил собрать книгу вокруг этой проблемы.

Сюда не включены те гефтеровские диалоги об Октябре, что опубликованы мной ранее (среди них есть истинно великолепные). Пунктир фрагментов объединен одной мыслью-вопросом Гефтера: почему русская Революция не завершилась? Это связано со вторым вопросом: как вообще она могла сбыться? Мужицкая мировая коммунистическая Революция в городе Петрограде, метрополии Серебряного века!

Во втором десятилетии XX века настал судный час континентальных империй. Российская империя шла повторить судьбу сестер – дуалистической Австро-Венгрии, рейха Гогенцоллернов и Османской империи. Но случилось нечто непредуказанное (термин Гефтера): пространство империи спаслось от распада, хоть и ценой империи. Русский мировой коммунизм – утопия открыла большевизму путь к сотворению Советской России. Небывалое русское государство возникло в оболочке глобалистской утопии, надорвалось, и его захватил Сталин. Имперская революция «в отдельно взятой стране» – монополия на власть, поддержанная ленинской новацией введения массы во власть.

Ге фтер не утверждал, что русская Революция какая-то неправильная, в отличие от «нормальных», – это мы обманулись иллюзией однократности. Революции не останавливаются, пока не предъявлена альтернатива нормальности – Термидор. Революция все обращает в ресурс чего-либо – ресурс утопии, ресурс процесса реформ, ресурс русского мира. И повседневная жизнь в ней тоже лишь ресурс. Нормальное взламывают ради нового, всегда «великого» и «мирового». Институты подменяют проектами – и nation building становится невозможным.

В каждой революции есть тенденция не прекращаться, проваливаясь к темным основаниям Homo historicus. Но произошло это только однажды в России. Жаловаться нелепо, и некому оплакивать дворянские поместья, где росли Ульянов, Набоков и Софья Перовская, с половиной отцов русской классики. Владимир Ульянов (Ленин) задумывал остановить Октябрьскую революцию, но не довел до конца скандально термидорианский проект. По Гефтеру, «самотермидорианец» Ленин пришел перед смертью «к идее освободить людей от Революции». Но не успел, и навряд ли смог бы. По его смерти все, от палача-душеприказчика Сталина до мужицкого мстителя Ельцина, искали, чем ее остановить. Национал-большевизм Дзержинского и Бухарина, «кировская» нормализация 1934–1936 годов и даже ежовщина были попытками термидора, однако сталинские термидорианцы всякий раз попадали в рабство к Революции. Из революционной материи Сталин воздвиг всемирную державу, которая поэтому не стала ни национальным государством, ни второй Российской империей.

Сталин сдерживает и консервирует Революцию «в модусе ее самоувековечивания. Когда революция уже не освобождает раба, а творит анти-Мир». Ответом на это извне пришел гитлеровский термидор плана «Барбаросса». Вторжение 1941 года – решительнейшая из всех попыток раздавить Революцию. Гитлер шел заканчивать большой сталинский террор и был уверен, что для этого ему хватит танкового coup de grace. Но русская Революция победила и тут: «Что теперь могло ее остановить?» – спрашивает Гефтер. Сдерживание Революции теперь неминуемо становилось целью послевоенного международного порядка. Родилась холодная война.

Эти размышления Гефтера инициировали ельцинские расстрелы: «Октябрь без термидора» еще раз вернулся в Россию 1993 года. Возникнув в те дни, сюжет Революции, не остановленной им, скорей был назван, чем развернут. Он переплетен с иными темами, волновавшими Гефтера под конец. Еще с прошлой книги я начал удалять из записей большинство чужих реплик и комментариев, включая свои. В жизни гефтеров ipsissime vox прерывался нашей злободневной политической болтовней. Храня речевую интонацию его мышления, я не забочусь, в каком из разговоров это рассуждение или реплика прозвучали, но сохраняю сложный ход его мыслей. (Немногие исключения – фрагмент 93, где я излагаю Михаилу Яковлевичу идею безальтернативности из статьи о «беловежском человеке» для сборника «Иное». И наш важный разговор о «генетической вмятине», он вынесен в приложение.)

От первой постановки вопроса о встрече Революции и России разговор ведет к истории возникновения Ленина из Ульянова, в его внутреннем диалоге с Чернышевским. Любимый XIX век Гефтер видел осевой эпохой русского мыслящего движения – антирабского, освободительного, сейчас бы сказали – либерального. Но освободительная харизма XIX века подытожилась харизмой лидера большевизма.

Рассуждение о роли протагониста в истории дано здесь лишь применительно к А. Д. Сахарову (фрагменты, трактующие тот же сюжет в связи с Гамлетом, в этот сборник не поместились). Они переходят в тему русской интеллигенции, чью катастрофу Гефтер тяжко переживал в 1993–1995 годах. То, что он обсуждал ее и со мной, не отменяет факта, что бедственные симптомы он усматривал во мне также.

Тема исторической альтернативы – из труднейших в историософии Гефтера. Здесь она хорошо проиллюстрирована на сюжете Столыпин – Ленин: крайние полюса аграрной альтернативы в империи предстают и соавторами Революции. Лучший русский премьер и безжалостный контрреволюционер Петр Столыпин невольно подстегнул мужицкую утопию черного передела. Ленин переиграл премьера на его поле и с его помощью. Без противоречивых реформ Столыпина сам Ленин остался бы вне игры. Безнадежным умником-одиночкой, как Роза Люксембург или – на другом конце спектра – националист Петр Струве, кумир Ульянова в молодости.

Читателя особенно затрудняет понимание гефтеровских размышлений о предальтернативах как генераторах истории (тема, которую у Гефтера особенно ценил А. М. Пятигорский). Предальтернатива – альтернатива едва наметившаяся, оставаясь невоплощенной. Она относится к неосуществленному и часто не могущему осуществиться. Но несбывшееся для потомков, для современников, действовавших тогда, часто выглядит реальным. Одни в этом видят дух времени и реальную ставку, другие – угрозу себе. Такая возможность, не найдя себе формы и языка, обычно забывается. Что не сбылось, того после будто и не бывало – ведь историки пишут от имени сбывшегося. А нам отсюда уже почти не понять, как несбывшееся порождало великих и чудовищных монстров истории.

Главный вывод Михаила Гефтера: мы и в новой России по сей день обитаем в ландшафте неостановленной мировой Революции, начатой петроградским обвалом Российской империи сто лет тому назад. Консервативная государственность РФ лишь видимость. Для Октября 1917 года свой термидор все никак не наступит, и важно понять: что именно удалось, когда русский термидор не удался? На каком такте неостановленной Революции Советский Союз рухнул, а мы застряли внутри? И к чему подходим теперь? В гефтеровском понимании Революция – антропологическая расселина, не имеющая причин, кроме себя самой и генезиса Homo historicus’a; ее духи могут вырваться снова. Но вряд ли тем красным знаменем интеллигентско-мужицкой утопии, которую Гефтер называет «марсианской», – утопией братства народов в едином человечестве. Сегодня вероятней выброс темной материи из той части спектра, куда «черный передел» сдвинул русскую великую и несчастную историю.

«Старик все пишет». Заканчивая путь жизни, Михаил Гефтер продумывал российский государственный проект 1990-х, с его неудачей на старте. Когда мы вели эти речи, Октябрь считали бесславно погребенным. Над Лениным ржали, на Революцию снимали фильмы-памфлеты Говорухин и Бортко, и глупым казалось к ней относиться серьезно. А еще через десять лет Кремль был занят проектами сопротивления Революции.

Историческое событие развертывается, пока для него есть источники или что-то его не остановит. Революцию могли остановить много раз – и в двадцатые годы, и в тридцатые, и после Победы 1945-го… Кажется, Лаврентий Берия в Кремле 1953 года был последним, кто задумывал контр-Октябрь. Ельцин с людьми 1990-х ушел от своей термидорианской миссии – в эрзацы переименований, в самозванство звучно-ничтожных статусов. Государство ими не было понято как неотложная, немедленная задача. Оттого мы не живем в Российской Федерации. Мы бродим в лабиринте, в арсенале целей, средств и слов Революции – а та снова пытается восстать мировой. Но как ей стать мировой теперь, после смерти утопии, как не путем глобальной уничтожающей судороги?

Чрево еще плодовито.

Глеб Павловский Октябрь 2016

«Я марсианин». Революционное метапоколение

Михаил Гефтер: Простая ли тема – свое поколение? На самом деле затруднительная. Человеку трудно быть откровенным до конца, и грешно от него это требовать. Но затруднительно и по другим причинам. Станиславский где-то говорит: я родился при крепостном праве, когда дома еще освещались восковыми свечами. Если меня спросят: «А вы?» Если так начать книгу, что бы я сказал? Что родился в провинциальном городе Симферополе, где воду развозили в бочках и продавали? Что во двор приносили горячие бублики с маком? Как-то невыразительно это все, правда? Я из мира, которого уже нет. Сам я по прихоти судьбы есть, а мира, который мой, где я вырос, где потерял лучших друзей и множество близких, – этого мира уже нет.

Когда я пытаюсь вернуться к точке Мира, которого уже нет и откуда я, – что там, в опустевшем, осталось? Все вычеты произвели: кто там, не финал ли феллиниевых «Восьми с половиной»? Уже не живые – тени, призраки, а посреди них мальчик играет на флейте. Заменим его мальчиком Мишей, играющим на пионерском горне. В пионерском отряде решили сделать костер из молитвенных книг, и он просит у бабушки отдать ее еврейскую молитвенную книгу… И моя мудрая бабушка, любя внука, отдает! Она сняла только старинный переплет, оставила себе на память. Ужаснуться, пожалеть этого мальчика с пионерским горном? Сказать следующим: глядите, какими они были, – на ваше счастье, их нет и уже не будет?!

Тут всплывает расхожее слово: поколение.

Кем определяется поколение? Вероятно, детьми. Когда в XIX веке Иван Тургенев написал «Отцы и дети», Федор Михайлович Достоевский сказал: надо бы назвать «Дети и отцы». Верно – отсчет от детей, а отцы оказываются предшественниками. Это дети их делают прошлым поколением. Всплывает вопрос отсчета поколений: конфликт детей и отцов, он разве бывает в каждом поколении? Нет. Тургенев в 1850-1860-е годы: Базаров, конфликт, схватка! А в 1880-е годы яростные, непререкаемо идущие к цели народовольцы – дети благополучных родителей. Конфликта детей и отцов в их семьях почти нет.

И сколько вообще было этих громких конфликтов? Один в 1950-1960-х XIX века. Следующий – после Октября, в 1917–1919 годы.

Состоятельные дети шли в революцию, – и опять разрывы, переворачивания… А далее, пожалуй, только в 1950-1960-е годы нашего века, когда в послесталинское время снова вспыхнул конфликт детей с отцами. А сейчас есть он, конфликт поколений? Его нет! Но тогда и поколения нет?

А что было между? 1920-е, к началу 1930-х, – конфликт детей и отцов, 1950-1960-е – конфликт детей и отцов. Между этими двумя конфликтами нечто большее, чем поколение, – метапоколение. Не на одно лицо, не одной судьбы, но с множеством роднящих могил и переизбытком смертей, сближающих людей. Метапоколению, расположенному между двух конфликтов детей и отцов XX века, трудно дать определение. Как назвать это метапоколение – постоктябрьским по хронологии? Постреволюционным по образу действия? Социалистическим – по той цели, надежде, иллюзии, которая двигала активным меньшинством, которое и образует лицо поколения?

Что вынести за общую скобку? Не буду оригинален: это прежде всего отношение к истории, странное, теперь трудно передаваемое. Непередаваемое ощущение, что не просто соучаствуешь в истории – ее творишь. Ты в ней постоянно присутствуешь. Утром встал – и ты в истории; спать ложишься – в истории. Все, что тебя окружает, эфир жизни, – все это история. Ты в ней, она – в тебе. Это сильное чувство? Да! Страшное? Должен тебе сказать – да. Это растворение в истории, когда все, что вне ее – обычное человеческое существование, – не исключается, но его почти не замечаешь. Оно не в цене, а в цене то, что в истории и что зовется историей.

Такое сознание можно назвать романтизмом, фанатизмом – как угодно! Гримасой этого ощущения остались советские словесные штампы. Каждый пленум был наперед «исторический»; каждый съезд уже заведомо исторический, каждая встреча и речь – исторические… А уж каждое слово ОДНОГО – не подлежит сомнению, что оно историческое! И Сталин так выговаривал слова, чтобы мы их действительно историческими ощущали.

Состояние, когда все измеряется историей, – двигатель людей страшно сильный, но и яма провальная. Пошлое выражение «война все спишет» вытекало из ощущения, что история списывает все. Жертвы ей принадлежат по праву, история и жертвы – едино суть. Жаловаться или быть готовым стать жертвой?

К этому прибавь плотность времени. История очень плотна, хотя, конечно, это иллюзорное переживание. Уплотнение времени обусловлено растворением в истории, которая, в свою очередь, немыслима без жертв. Оно зовет тебя, оно указует и врагов. И все где-то сводится к понятию, идущему от времен раннего катакомбного христианства: новая тварь, Судный день. А у нас – революция и новый человек! Но с человеком старым как быть? Если кто-то из новых «устаревает», как быть с такими? Вычеркнуть их – и тебе нужно соглашаться с вычеркиванием. Раз в основе всего новые люди, они в фокусе истории, появляются новые старые – отсталые, устаревшие, подлежащие вычеркиванию. Они первые кандидаты в жертвы, и чему удивляться?

Недавно, в третьем номере журнала «Источник» за этот год (1994), напечатана речь Сталина на военном совете после уничтожения Тухачевского и других полководцев. Страшная речь, но очень важная. У Сталина там примечательнейшая по откровенности и точности фраза: наша сила – люди без имени! Те новые люди, что пришли во власть после Октября, были с громкими именами, но теперь пришла пора других новых – тех, кто без имени. Их множество, и они наша сила. «Люди без имени» – они тоже из моего метапоколения.

Наше метапоколение совестливым было или бессовестным? Замечательный человек первой эмиграции Георгий Федотов, говоря про имморализм Ленина, имел в виду, конечно, и нас – тех, кто от Ленина. Дословно имморализм означает безнравственность, но не корыстную безнравственность по расчету (хотя и была такая). Не одну безнравственность из карьеристских соображений. Имморализм – это низкий, на ноль сведенный иммунитет к безнравственности.

Селекция по убыванию человечности не слишком замечалась моим поколением. А почему? Раз все есть история, а та всегда в действии, вечно в спешке, то что может дать истории оценку вне ее самой? Где поместить нравственную оценку вне самого действия?! Десять заповедей? Не надо обманываться: когда история правит бал, когда действие вербует людей, эти люди рвутся вперед, в бой! Готовые соглашаться с тем, что убывают, исчезают, уничтожаются многие из них. Если есть на это совестливое разрешение, то быть ли ему вне действия, вне истории? Все, что вне, не сработает. А все, что внутри, работает на потребу истории.

Но это мы, отождествив себя с историей, сотворили многое благодаря этому. Это мы в 1941-1942-м смертями друзей остановили Гитлера. Мое поколение не может считать себя не в ответе. Нам пристало честно рассказать о нашем имморализме, а тем, кто пришел после, – выслушать нас и подумать о себе. Такая встреча, такой разговор были бы полезны.

Слабость публицистических сочинений о том времени – во всех воспоминаниях время течет ровно, изо дня в день. Между тем процесс шел асинхронно. Неверно, что Сталин владел нами с момента появления у власти. К тому шло – и пришло, но не до конца. И шло-то не в едином строю. Сокровенный момент, связанный с именем Сталина, – вытаптывание различий. Приведение всех к тождеству реакций, оценок, эмоций. Однако не только в том дело, что Сталин не мог уловить все души сразу, а в том, что, улавливая, ему самому приходилось учиться преодолевать сопротивление наших душ. Существенна асинхронность процесса.

В начале 1930-х – страшная человеческая перетасовка, именуемая сплошной коллективизацией… Но к тому же порогу человеческий талант, поэтический гений в литературе достигают высот, освоив свершившееся в людских судьбах после революции. Что же, они заодно – коллективизация и Эйзенштейн? Сталин и воронежский Мандельштам? Ягода и Андрей Платонов? Странный расцвет советского кино того времени сопоставим со взрывом итальянского неореализма, а литература – с пришествием латиноамериканского романа.

Асинхронный, глубоко не-единый процесс Тридцатых. В судьбах и людях будто бы рядом идут два процесса: нарастающая индивидуализация – и агрессивное усреднение. Забылось, как усреднение нарастало. Интереснейшие эпизоды возникали! После долгого пребывания за границей возвращается в СССР Эйзенштейн, автор потрясшего мир «Броненосца “Потемкин”». С удивлением обнаруживает новое советское кино, где уже не восставшая масса, не толпа выступает творящим себя героем, но вдруг появились одиночки, индивидуальности. «Подруги» Арнштама или «Чапаев» Васильева. И сам я в мои университетские годы принадлежу к счастливому срезу студенческой жизни. Мы были все очень родственны, очень близки: выходцы из средних школ, в большинстве с аттестатами отличников – и все очень индивидуализированы. Это ничуть не мешало, это нам помогало. И эти индивидуальности, для вас якобы на одно лицо, – погибли в два считаных дня, когда наша ополченческая дивизия попала на острие немецкого танкового клина. Вот судьба молодых интеллигентов.

Вот замечательный, мой любимый рассказ Шукшина, рассказ-притча. Лето, колхоз, страда уборочная. Председатель колхоза, пожилых лет человек, не спит, а на улице горланят песни: молодежь гуляет, второй, третий час ночи – завтра же на работу! И дочка неприкаянная, не нашедшая себя… Вот он выходит на улицу, чтоб урезонить их, разослать по домам. Возвращаясь, ложится в кровать рядом с женой, как вдруг – видение ему, воспоминание детства, когда отец взял их с младшим братиком в ночное, пасти лошадей. Кони, ночное небо, братик внезапно заболевает – то ли скарлатина накатилась, то ли ложный круп. Он хрипит, синеет, и отец говорит мальцу – на лошадь, скачи за врачом! А брат умирает, но в памяти у него – эта ночь и он сам, скачущий на коне! И вдруг он себе признается: ничего в моей жизни, кроме этого, не было – ни-че-го. Там я был вольный, свободный, птицей мчащийся на коне! А после сказали: жениться надо – я женился. Надо служить в армии, родину защищать – я служил. Надо было – пришел восстанавливать колхоз. И вся жизнь из одних «надо» и «должен», а в памяти – только та ночь!

Вот я о чем: этих людей окружающее усредняло с нарастающей силой, – и не усреднило, не смогло! Оказалось неспособным усреднить до степени, когда бы утратилась, хоть в памяти, их индивидуальность. Поэтому, когда при мне говорят: «Есть такое выражение: тоталитарная личность», для меня это просто глупость или ложь. Какая может быть «тоталитарная личность», пока она личность?

Был остаток недовытаптываемой индивидуальности. В рамках тоталитаризма, который, несмотря на усилия, при смертях, им несомых, им втесняемых идей, не смог всех свести к одному. Не имея этот феномен в виду, не объясните войну. Не объясните 1941-й, 1942-й с «Василием Теркиным» – странной поэмой, которая была на устах миллионов солдат, но где нет ни одного упоминания партии. Кроме единственной иронической фразы командира дивизии: «Твой цека и твой Калинин» – как это объяснить?

Ведь вот какая вещь: говоря, я пытался войти в корень этого моего «метапоколения». В его отношение к истории, которой, думали мы, Сталин руководит, Сталин ведет. А оказалось, наоборот – это история Сталиным распорядилась, подобрав соответствующий персонаж. Но что происходит далее с поприщем ненасытной всеприсутствующей истории? Она начинает распоряжаться любыми помыслами, любыми человеческими судьбами. Люди вроде бы действуют, но в конце тяжкой коллизии, где могилы, кровь, война, – возникает то, что Герцен замечательно назвал простором отсутствия.

Тут подхожу к самому существенному. Разные родословной и происхождением режимы Гитлера и Сталина, отличные во многих отношениях, шли навстречу друг другу. Уничтожением людей? Да. Но еще и покушением на индивидуальную смерть человека. Дело дошло до точки, где человек остался один и наедине с собой принимал решения о своей судьбе, как в 1941-м, когда рушилось все. Этот человек отстоял не только жизнь – он отстоял и смерть.

Вот почему тоталитаризм не бывает стопроцентным, а существование фашистов не ведет человеческую ситуацию к фашизму. Есть резерв духовных свойств человека, который, даже не помышляя о том, что делает, – защищает и жизнь, и смерть. Отстаивает их, возвращает в человеческое бытие, в повседневность. И это не вчерашнего дня проблема. Она еще постучится в нашу дверь, заставляя задуматься о судьбе того «метапоколения», о котором я веду речь.

История никогда не была ровной. Каждый день ее и год состоит из обрывов, из гамлетовых безвремений, которые ставят на острие шпаги их перевод в междувременье. А когда выясняется, что не удалось, на месте плотного, насыщенного поля истории вдруг развертывается мертвящий простор отсутствия. Тогда любое может стать «целью», тогда на авансцену выходят люди, способные все превратить в квазицель. Переизбыток «исторического», максимально уплотненный во времени, вдруг обваливается в безвременье – причем такое, которое не в силах перейти в междувременье. Застряли!

Что же остается тогда? Многое. И обыкновенное человеческое бытие – великое обыкновенное. И великие «малые» дела. И еще остается память, которую надо сберечь в себе. У Брэдбери есть новелла: человек высаживается на Марсе и видит мертвые города – останки изощренной, умной, погубившей себя цивилизации. Вдруг он сталкивается с марсианином, чудом оставшимся здесь, и спрашивает – как это с вами приключилось, куда все ушли? А марсианин ему: взгляни, там жизнь! Эти города сияют огнями, они полны людей! Марсианин спускается в долину, где все полно продолжающейся жизнью. В то время как встреченный им землянин не видит ничего, кроме мертвых руин.

Считайте, что я марсианин.

Часть 1. Революция и ее остановка

1. Революция глазами марсиан. Причина революции – незаданный Мир. Подрыв заданности

– Представим себя марсианами, которые очутились на Земле и узнали, что с людьми тут случается нечто, что те называют революцией. Что такое революция, марсиане не знают; думаю, и мы знаем не вполне. И второе допущение: предположим, ее не стало – революция безвозвратно ушла. Мы вспоминаем о ней и не можем решить, что с этим воспоминанием делать. Оно нас мучает, а мы не понимаем чем. Как у Пастернака во вступлении к «905-му году»: «Это было при нас, это с нами вошло в поговорку. И уйдет. Стерся след; были – нет, от нее не осталось примет». Какая странная вещь: мы есть – те, с кем революции вошли в поговорку, а того, с чем вошли мы, нет и следа. «Были – нет». Провал памяти и провал времени.

– Мы на краю?[2]

– Да, и здесь опасно. Мы давно на краю. Обживать край трудно, есть желание отодвинуться, но и оно опасно – без прошлого на краю. Сразу поставим себе вопрос: революция – это что? Это бывает всегда, со всеми? Или это однажды началось? Когда-то возникло и возвращается время от времени. Но ведь и состояние «время от времени» в истории тоже возникло однажды. По нынешним представлениям о длительности существования человека явление нашего предка позднее, достаточно близкое к нам. Время человека само когда-то возникло. Из чего?

Революция что-то человеческое останавливает, разрушает и нечто пытается воздвигнуть на месте разрушаемого. И мы хотим заглянуть туда, в глубину, насколько позволяет взгляд, – откуда это началось в человеке?

– И неизбежно ли?

– И неизбежно ли. Но при выяснении приходим к мысли, что люди вообще, мы все в гигантской степени заданы. Чем? Да всем. Мы заданы предками, родителями, детством, школой, обстоятельствами. Остался совсем небольшой зазор, где мы не заданы. Петр Чаадаев сказал когда-то, что Бог-Промыслитель уступил людям время. Время, вот зазор. А человек – странное существо, пытается раздвигать зазорчик все дальше и дальше. Человек сражается с заданностью.

– И безобразничает при этом?

– Да, человек – странное существо. Все его первомоменты заложены. Вот человеческий детеныш. Он единственный в своем роде, который много лет живет при родителях, – мир живого такого не знает. Этого детеныша можно выучить математике или чему-то еще высшему на ранних возрастных ступенях. А как быть дальше? Остается долгий промежуток времени, и он должен быть заполнен. Раньше человека долго готовили к следующей деятельности. Но теперь и приготовить нельзя, и времени на это нужно меньше. Однако выясняется, что детство – это целая жизнь. Она должна быть прожита человеком, чтобы он смог полноценно, свободно, не безобразно жить еще одной, второй жизнью. А там подоспеет и третья.

Революция происходит из человечной коллизии: давления неустранимой заданности. При минимальном зазоре, который мы, странные существа, пытаемся раздвинуть. Раздвигая, заходим все дальше, хотим оставить себя вовсе не заданными. И в раздвижку незаданности втянуть и вместить целый Мир. Здесь один из самых глубоких истоков революции. Возможно, это свойство человека, которое его творит, до известной степени смягчаемо. Может быть, это свойство можно сделать более разумным и безопасным – но оно есть, и из него на каком-то рубеже вышла революция.

2. Вторичная заданность революций. Бухарин на Лубянке

– Революция является самым взрывным способом преодоления заданности. Она это может, и Октябрьская это доказала.

– Но советская ситуация, где я рос, была в высшей степени заданной.

– В СССР возникла ситуация вторичной заданности. Опрокинув заданность, революция готовит новую. И новый вызов для того, кто хочет ее преодолеть в ее русле. Они должны обрести речевую силу опознания вторичной заданности, что потребует от них специфического поступка. Особенное опознание и особенный поступок! Связь может обернуться от особенного поступка к особенному опознанию. Преимущество Троцкого было в том, что он действием продвигал себя к опознанию сути дела. Бухарин мог дойти, но запнулся на специфичности должного поступка.

– За что ты ценишь лубянского Бухарина?

– В обстоятельствах, где вторичная заданность революции не опознана, она вела к обвальной деградации речи, где распознание невозможно, – то есть к рабству. Бухарин на краю гибели, речами на суде и на Лубянке передал состояние человека, трагедией искупившего рабство.

3. Неутопический утопист как порода. От Homo novus к оборотням революции

– Не моя задача подыскивать людям большевизма извиняющие мотивы. Задача – понять: в ужасном крылось иное, что, не догадываясь о себе, вводило в человеческое измерение советского. Иное, что утрачено дважды – как боль и как масштаб. Опыт масштаба сегодня сокрушен и тем, что сама такая порода людей в России вымерла.

– Что за порода?

– Неутопические утописты. Типаж, без которого истории не было бы, и она его с упорством воспроизводит. Эти люди – кальдеры погасших вулканов, недо– или пред-альтернатив. Ими выстраивается ряд: История – Утопия – Мир – Новая тварь, а на продолжении этого ряда намечается Революция. Идеологичная и поначалу импровизируемая, революция вторым тактом ставит вопрос об организации, соподчиняя той собственное начало. Одни признаки в революциях повторяются, другие нет. Но есть признаки, без которых нет революции. Предпосылкой, целью и следствием революций является несуществующий человек – тот, кому до́лжно возникнуть. Отсюда «новые люди» Чернышевского и все вообще Homo novus.

– Но революция никогда не имела целью того именно человека, который фактически явился в результате.

– Да, вечное «не то», но в результате того, что революция его извлекла, ибо в ней так заложено. Что с неумолимой жестокостью проступает изнутри феномена революции и над чем ломал голову Гегель Темный, усматривая хитрость Абсолютного духа. Приходят в движение странности человеческого существа, которые надо вывести из его сумрачных первоначал.

Проигрывается экзистенциальная каверза: человек революции хочет оставаться ее вечным протагонистом. Отсюда он в какой-то момент взмывает вверх… а потом? Потом развилка: либо тебя убьют, либо ты убьешь – либо сам обратишься в нечто кошмарное, хуже старых царей и тиранов. Ты убежден, что эта схема безвозвратно ушла и не повторится? Давай в меру возможного пособим процессу без крови и в меру человеку отпущенного останемся сами собой. Массовая утрата лица и речи людьми достаточно близкими меня сокрушает не меньше, чем тебя украинские «сечевики». Пойми, нет у нас других решений сейчас. И трудно добиться, чтобы еще бо́льшая кровь не пролилась. Очень больша́я кровь.

4. Определение революций. «Черный ящик». Сотворение врагов и отказ от лояльности

– Что значит для тебя революция? Если для словаря.

– Революция – известное, повторяющееся и хорошо описанное, но, несмотря на описания, остающееся невыясненным событие новейшего отрезка существования Homo historicus. Она человеческий феномен, внутри истории впервые явственно заявленный христианством, что отнюдь не второстепенно. Все исторические разборы не превратили этот феномен в менее загадочный, таков он по происхождению.

Представьте черный ящик. На входе то, что зовут «предпосылками», а на выходе из черного ящика – результат. Главные предпосылки революция создает своим собственным ходом, что и делает ее трагедией. Люди в революции не удовлетворяются отдельными преобразованиями, замахиваясь на такие, которых им заведомо не осуществить в обозримое время. Любопытно, что революции часто начинались как неудача реформы. И у Октябрьской в истоках крах Столыпина. Сперва хотят провести реформы ограниченно, при данном составе людей и данных свойствах их натуры. Но феномен революции производен от императива творения человека в уплотненные сроки. Заглавная идея революции: миру явился новый человек!

Еще раз возвращаюсь к революционному «черному ящику». Если революция – феномен, творящий предпосылки в своем движении, творение касается не того, как быть с землей и фабриками. Но, как во Французской революции, – декретировать ли хлебный максимум под угрозой смерти? Диктат обновления: вы станете новым человеком – либо врагом. Вот где мерило, и лояльность ему не подходит. Революция обладает тем свойством, что не ищет лояльности: только соучастие! Все другое значит, что ты против революции. Человек, который говорит революции: хорошо, я не возражаю, – уже почти враг, контрреволюционер. Революции вечно не хватает врагов, и лояльный для нее – протовраг.

Легко сказать, что гильотина – дело сумасшедших, ressort de fou. Кромвелю мало было отрубить голову королю, надо было далее рубить головы шотландцам, ирландцам… Не безумие ли превращать людей в своих противников? Но у этого безумия есть логика: жажда врага. Потребность революций во враге, откуда-то же она вырастает?

Каковы причины, что явление, известное людям и происходившее при их участии, оплачено таким множеством гибелей? Я приурочиваю гибельность не только к нашей революции – ко всем. Считая Октябрьскую последней и обозревая ряд исторических революций, должен сказать: революции гибельны все! Есть три определения: смерть, убийство и гибель. Результат один и тот же – труп. Но гибельность революций еще не убийство. Гибельность сопутствует человеческим превращениям, которые по ходу революции превосходят наличные возможности людей.

Революций нет без лидеров. Особенно это относится к Октябрьской, но так и у Кромвеля, и у Робеспьера. Люди, которые являются лидерами в ее первой, радостной фазе, чувствуют, как в них открывается зов истории. Появляются харизматические лидеры, это не так банально. И если, находясь в центре революции, как Ленин или Махно, лидер пожелает ее модерировать, то она воспротивится тому, чтобы ее модерировали. Революция немодерируема вообще либо по природе сопротивляется модерации.

Речь не о том, что я понимаю под революцией, а что революция понимает под самою собой! Судный день – первый из образов революции. Превращение людей революции в «новых людей» стягивает к себе остальное. Без этого феномена революции нет вообще. Наталкиваясь на невозможность, феномен создает гибельную ситуацию. Тогда настает пора говорить о термидоре. Придавая этому слову уже не локальный смысл, а широкую философско-историческую рамку модели остановки революции.

5. Революция аномальна. Как ее останавливают? Термидорианцы и имперские нации

– Что при этом можно сказать о технике революций?

– Революции по природе своей аномальны. Революция – состояние, которое норовит себя продлевать, претендуя быть вечным двигателем. Она длит себя не в исходных формах, а по нарастающей экстремально! Исходное опережение умножается эскалацией, приобретая новые свойства. В конце концов революция, в ее классическом французском образце, с помощью гильотины пыталась найти свою результирующую и свою равнодействующую. Ради самоувековечивания отсекая головы направо-налево.

– Революция у тебя представлена силой, которая захватывает людей, но не как творимая ими, а их творящая?

– Ими творимая и их творящая, так вернее. Здесь коллизия: ими творимая, но творящая их. Тут много глубоких вещей. Самые укорененные связаны с природой человеческого слова, считая, что «человек» – это слово прежде всего. В слове заложено определяющее человека сочетание избыточности с недостатком. Слово избыточно, творяще и недостаточно: странное, но работающее сочетание. Нечто всегда нами делается «прежде времени»!

Поначалу революции представлены одиночками, хотя они – одно из самых массовых и массированных явлений в истории человека. Мы видим революцию в момент штурма Бастилии, но это же не начальный ее этап. До толп на улицах являются новые люди, которые «преждевременны» и обладают умением свое «прежде времени» реализовать. Конечно, к этому потом найдут множество предпосылок – экономических, социальных или идеологических. Но всех предпосылок, взятых вместе, для прихода революции недостаточно.

– Может, предпосылку надо искать в другом?

– Нет, это свойство истории как самотворящего процесса. То, что история ищет и выдумывает себя, изобретает, в концентрированнейшем виде представлено революцией. Как какая-нибудь там «черная дыра» в космологии, не знаю. Важно разглядеть в революции явление, восходящее к началу человека. Она появляется уже внутри собственно человеческого развития на поздней его ступени – исторической.

Когда мы истинно имеем дело с революцией, нельзя не поставить вопрос: как ее остановить? И это не прагматика, а коренная тема, тема-ядро. И кто сможет ее остановить? Революционная аномальность чересчур велика, самотворящее переходит в самопожирающее. Вопрос, как ее остановить, уточняется другим вопросом: во что перевести Революцию? В норму, которой ранее не было. Тогда возникает вопрос о термидоре в широком смысле. Французский эталон – это переход от термидорианцев[3] к Наполеону, с раздвиганием рамки термидора на весь континент Европы. В конце концов, чем была остановлена Французская революция? Code Napoleon[4]. Устранением носителей революционной экстремы с переводом внутреннего хода Революции во внешний ход.

– Внутреннего во внешний – то есть в экспансию? Уточни.

– В смысле Наполеоновских войн, сокрушавших монархии с унаследованными от Средневековья режимами – тем, что неточно именуют феодализмом. Далее преобразование Европы пойдет реакцией против экстремальных, из революции вышедших замашек Наполеона. Финалом станет скоропостижное превращение вчера еще «отсталых», по сравнению с Францией, стран в нации. Защищающиеся от континентального державства Наполеона, от империи, распространившейся на Европу.

Термидор увенчается триумфом Англии. Первой пройдя свою революцию, она в единоборстве с Наполеоном утверждает себя демиургом буржуазности – мастерской Мира. Распространяясь, творя колониальное господство и либерализуясь внутри. Целая эпоха себя завершает, конституируя и отвердевая в правовых установлениях. С этой точки зрения Маркс прав, когда говорил, что нет множества буржуазных революций, а есть одна Революция. По отношению к которой бельгийская, швейцарская, немецкая, французская революции – фазы одного явления. Только американская революция специфична, потому что была все-таки освободительным движением против английской короны на другом континенте.

Феномен не описать, и не дорасти до его понимания, не вводя внутрь самой революции усилия, предпринятые, чтобы ее остановить. В революции есть нечто, предстающее вторичной невозможностью, – она не может сама себя остановить. Ее внутреннее начало сдвигается вне ее, а там уже и пространственно вовне. Прекращая революцию в начальных границах, люди переносят ее на непочатое пространство – а когда и оно исчерпано, тогда что? Что выступает против революции? То, что ее останавливает, оно чем питается? Чем-то, что вне истории, но также является человеческим. Тем, что в человеке вообще остается вне истории.

– Чисто негативное определение.

– Его можно прослеживать на примерах, придав конкретную плоть. Будем ли мы это называть «гуманизм» или «либерализм», будем ли называть «права человека» или еще иными словами, но для меня существенно то, что нечто есть в человеке – и что оно вне человеческой истории.

Разница между «сводимо» и «выводимо» для методологии исследования, для философии истории колоссальна. Но есть нечто в революции, что и несводимо к так называемым предпосылкам, но и невыводимо из них.

– Твое понятие «пред-посылки» – это что такое?

– Это опрокинутый в исходный пункт исторический результат! История – та полоса человеческого существования, когда люди оперировали результатом. На этом опрокидывании человек строил самое свое существование, таким образом утверждая себя историческим. Он делал ставкой в этом свое существование.

– Но это мысленная конструкция.

– Она не просто мысленная. Это силовой силлогизм, речевой ход и исходящее из него обустройство жизни. История выступает как самотворящий процесс: она себя ищет, и она себя придумывает. Люди в истории всегда имеют дело с опрокинутыми в прошлое результатами как своими отсчетными точками.

Ты можешь умно возражать вместе с Чернышевским, что «история – не тротуар Невского проспекта»[5]. Можешь говорить о «зигзагах истории», усложнять и утончать представление о ней, а все-таки от ее магистральности не уйти. Вот та речевая и поведенческая конструкция, в рамках которой обустраивался человек. Но конструкция, которая никогда не исчерпывала его повседневного существования. Не только за пределами домена Homo historicus – территории, где история впервые сформировалась и откуда повела экспансию, но и в пределах ее самой.

Все, что явственно прослеживается в феномене о революции и обязывает нас его учесть.

6. Октябрьская революция никогда не была остановлена. Русская проблема нормы. Ряд Утопия – Революция – История – Человечество

– Есть знаменитое дойчеровское определение Октября – «незаконченная революция[6]». Мой вопрос, можно ли вообще закончить революцию, вовремя ее не раздавив? Попробуй сформулировать свою мысль насчет этой проблемы.

– Свернем в текущий момент. С одной стороны, есть я – автор, а с другой стороны – событие 3–4 октября 1993 года. У меня формируется новая отсчетная точка сознания: все, что я знаю и о чем думаю, я отсчитываю от этого события. Как нам это увязать в разговоре о революции? Состояние шока, потрясения, рубежа заставляет переосмысливать вещи, к которым я раньше пришел. И все теперь увязывается для меня в сюжет, выраженный словами: остановить революцию!

– Не странно ли, что в момент, когда в Думу выбрали Жириновского, ты заговорил о необходимости остановить революцию?

– В чем дело, из-за чего убивали 4 октября? Это неостановленная революция, застревая в людях, руководит их поступками. Они в любой момент готовы смоделировать себя заново по законам революционного времени и действовать, противопоставляя себя врагам. Находя врагов вокруг, конструируя этих врагов и относясь к ним, как относятся к врагам революции: без размышлений! Звучит почти кощунственно: Анпилов[7], который субъективно или даже объективно провокатор, и люди гайдаровского ма кроэкономического чванства, теперь, собственно, заодно. Каждый норовит заставить всех стать чем-то одним – или бей жидов и пой «Интернационал», или разом поменяй экономическое поведение!

Я отношу все это к нашей революции 1917 года. С ее превращениями, переворачиваниями. С революционными оборотнями, которые за ней увязались, застревая в неспособности ее остановить. Остановить альтернативно, а не физически раздавить, a-la неудачник Корнилов[8].

– Не придумываем ли это? Может, ее и нет, проблемы неостановленной революции, а есть другая проблема – слабых контрреволюционеров?

– Повторяю: не физически раздавленной, а обращаемой в альтернативно иное состояние. Где новая норма, которой не было до Октября 1917 года? Ведь норма не просматривается и в предпосылках! Революции творят из себя главную предпосылку. То, что, творя главную предпосылку из себя, они терпят крушение, и есть прелюдия новой нормы.

Не будем говорить, когда человеческое мышление это увидело, – мы и в «Гамлете» его найдем. Давно следовало удивиться словам: «Весь мир – тюрьма, а Дания – наихудшая из арестантских»[9], – почему? Сказано в Англии, а аукнулось в России: весь Мир – тюрьма, а Россия наихудшая, – почему? Когда говорят, что Россия вечно циклирует, возвращаясь на круги своя, – что имеют в виду? Что именно нам не дается?

– Переход к новой норме?

– Да, но что такое норма для России? А может, сам вопрос неверен? Европе тоже многое не дается, Азии не дается другое. Но что не дается России – «стать современной страной»? Позвольте, а что такое стать современной страной? В XIX веке это значило одно, сегодня другое. Что за стандарт, запертый в сейфе? Вынь его при Сперанском[10], вынь при Столыпине или при Хрущеве – «современная страна» будет одна и та же?

Тут вскинется наш патриот и скажет: «Позвольте! Мир не знает, что такое длительный, управляемый человеком полет космических аппаратов, – это умеет только Россия. Америка знает “шаттлы”, а мы сумели то, чего никто в Мире не мог. А вот шоссейные дороги нам не даются. Что же именно не дается нам – сочетать человеческую повседневность с историей? А нужно ли вообще Миру такое сочетание? Вот вопрос, вот где его зародыш – в безумной идее со знаком плюс и минус в равной степени. Идея, заявленная Пестелем, Гоголем, Чаадаевым, – переповторить в себе воспитание рода человеческого. Каким же образом? Напрямую войдя в человечество… Но не выстроим же мы человечество! Вернитесь, наконец, к тому, чтоб искать Мир в собственном доме».

С чем Россия в споре? Что она оспаривает в истории – завершаемость? Она оспаривает то, что сама же понимала слишком буквально. Россия проламывается к человечеству, засевшему внутри истории как проект, замахнувшийся на нереализуемое. Проламывается туда – и рушится!

– Почему? Слишком буквальны мы, чересчур прямолинейны?

– Слишком грандиозны даже, понимаешь? Грандиозны масштабами. Нам вечно кажется, что мы топчемся, и Россия в некотором смысле действительно топчется на месте – но на каком именно? На том, что, соучаствуя в истории, она пересматривает саму себя как относящуюся к истории. Поднимает непонятный никому в Мире русский вопрос: чем я, Россия, являюсь по отношению к истории?

– В газетной редакции сегодня это звучит: «где законное место России в мире».

– Скорее в человечестве. В Мире, понятом как человечество, а я добавляю: по отношению к революции и утопии.

Тема обращена к истории, к ее смысловому ряд у, выраженному в словах утопия – революция – история – человечество. Они не синонимы, а вычеркни одно из слов в ряду, и нанесешь ущерб всему ряду. Эти четыре понятия – универсальные заявки на неосуществимый универсум. Их ряд кажется сомнительным, два элемента выглядят как вневременные: всегда ведь была история, есть и будет? Всегда было человечество, есть и будет? Что до утопии и революции, то с ними покончено, разве нет? А дело в том, что четыре эти несовместимых понятия, родственные без синонимичности, они и есть наша Россия! Россия предъявляет всё универсальное равнопорядково и равно нереализуемым в едином универсуме.

Кроме того, у нас есть еще пунктик политических персонификаций. Прежние великие революции, поскольку все они прежде-временны, страшно персонифицированы. Английская революция была революцией Кромвеля! Кончается посмертной казнью, когда его уже мертвого вытащили из могилы, отрубили голову и, отрубленную, возили по весям Англии. Французскую одной фигурой не выразить, но в зените она – Робеспьер и Наполеон! Американская революция особая, она осталась внутри Америки и влияла идейно. Наконец, русская революция – три фигуры: Ленин, Троцкий и Сталин. В этой персонификации есть элемент аномальности, и он застрянет в политике на целый век. А от русской революции пойдут ответвления: революция Гитлера, революция Мао, революция Ельцина.

7. Изобретение смерти. Человек-убийца и его презрение к смерти. Рахметов, Ленин, Сталин

– Нащупывая корни революции, назову еще один: человек – существо, которое заново себя начинает. Способность переначаться сидит в человеке как великое и опасное его свойство. Пальпируя это свойство, находим капитальнейшие открытия человека. Выделяю курсивом слово открытие – человек открывает. Так Homo sapiens открыл смерть когда-то. Мы не присутствовали при этом моменте и можем только реконструировать его или вообразить. Это не так, чтобы человек увидел, как некто умер, – человек открывает смерть как отмеренность своей жизни. И благодаря этому смог открыть саму жизнь. Смерть тяготит и возвышает его. Открыв неотменяемую смерть, он открывает необходимость сделать жизнь достойной. Заполненной деятельностью, умом и передаваемой по наследству.

– Или идет навстречу смерти.

– Или идет навстречу смерти. Но с этого момента (очень важный для понимания революции пункт!) отличая смерть от убийства. Тут капитальная разница для существования людей и для революции также. Когда Ленин говорит, что презрение к смерти надо внести в сознание масс, то призыв к такому движению умов даст, спустя всего несколько циклов, человека-убийцу. И где-то там угадывается фигура Сталина.

Сталин как персонаж – человек, который боялся смерти. Это многое определяло в его поступках и отношении к людям. Малейшее прикосновение к теме смерти, которое затрагивало его лично, вызывало в нем реакцию отторжения и неприязнь к тому, кто посмел затронуть его страх. Знаменитый разговор Сталина с Пастернаком – на каком месте он его оборвал? Когда поэт сказал: хочу говорить с вами о жизни и смерти. Будь Сталин как человек обыкновеннее, при таком страхе перед неотменяемым концом он, может, сам бы ушел. Поддался искушению оборвать собственную жизнь. Но в качестве вождя, которому ежедневно говорили, что он незаменим, избывал страсть в убийствах.

– Эти люди были готовы к смерти каждую секунду. Они так прожили жизнь свою, когда жизнь ничего не стоила – ни их, ни чья другая.

– Я бы их не усреднял, там не все просто. Их готовность к самопожертвованию, легкость, с которой они принимали в качестве должного и необходимого смерть других людей, в личном плане неодинаковы.

Вспомним Рахметова? Но ведь рахметовские гвозди – это ирония Чернышевского. Чернышевский говорит о Рахметове с частой, почему-то незамечаемой иронией. Притом что тот ему близок и важен для понимания романа. Роман сыграл гигантскую роль в жизни нескольких поколений, включая Ленина. У меня была старенькая школьная учительница; как-то будучи у нее дома, я раскрыл книжку: Чернышевский, «Что делать?». Выцветшими старыми чернилами внутри было написано: «Что делать, стало ясно!» – и дата: 1903. Год выхода ленинского «Что делать?»!

Часть 2. Русский пролог в пространстве экспансии

8. Орда – основоположница евразийской государственности. Пространство экспансии

– Ни русскую историю, ни историю русской мысли не понять вне проблемы пространства. Для России это не вопрос территории, а понятие философско-историческое, соотнесенное с понятием времени. Один из центральных пунктов русского самоосознания – отдельный человек (или тесная группа людей) среди гигантских пространств России.

Русскую историю рассматривают так, будто все равно, Россия тут или Франция. Как рассказывают нам историю? Допустим, темный человек не знал, а хочет знать. И ему объясняют: были восточнославянские племена, затем образовались небольшие удельные княжества. Далее монгольское нашествие, княжества стали укрупняться. Началось возвышение Москвы, сложилось русское государство, Российская империя… Единый процесс, казалось бы, но почему единый?

Своим ходом эти славянские княжества не могли дорасти до евразийской махины, от Европы до Тихого океана. Организовавшись в единое тело России, оно очертило собой Европу как целое, и в какой-то мере Азию тоже как целое. Между крохотными княжествами и Россией пролегло событие исключительной важности: монгольское нашествие. Крупнейшее из человеческих извержений Центральной Азии и последнее такое по масштабу. Почему оно остановилось? Могло оно дойти до Атлантического океана? Может быть, и могло, не исключаю, – но оно остановило себя и распалось.

Это было не примитивное нашествие. Впитав в себя китайскую военную технику и налоговую организацию, оно оставило после себя завоеванную территорию, административно организованную для выжимания налогов. Огромное пространство экспансии объединилось монгольским военным и административным воздействием. Тем легче было после пойти обратному движению – московской экспансии – вспять. Используя его, Москва распространялась, не находя сильных конкурентов. Но разве так было кем-то задумано?

Ни одно правительство и государство не стало бы тратить силы, не зная, к какому результату придет. Шла колонизация крестьянская, поверху за ней – военная. Крестьянин бежит от крепостного права или от своего боярина, а за ним вдогонку – власть, армия – сквозь то пространство экспансии, по которому уже татары прошлись.

Русские парни шли бить соболя с севера на юг, поэтому сперва скрещивались с якутками, затем с эвенкийскими женщинами, потом южнее – с бурятками. Наконец, выбили соболя и осели. Бежавшие от крепостного права, они теперь стали оплотом империи.

У нас загадочная, прекрасная история! В чем ее отличие от обычного перехода племен к феодальным княжествам как разновидности средневекового процесса? При Иване IV le Terrible создание нового властного тела выступает не как процесс в рамках удельного дробления, а сразу как непосредственная часть европейской истории. Причем в тот самый момент, когда и история Европы становится планетарной! XVI век, завоевания, географические открытия, движение в разные моря – и в это вступает огромная Россия, сразу как непосредственно включенная часть мирового процесса.

9. Опричный царь. Управление охолопливанием. Рождение мирового негосударства

– На место удельных хозяев земель и людишек идет царь – человек, руководимый идеей Руси, мыслящий и действующий не только в русском, а в мировом масштабе. Царь, мыслящий Миром, – совершенно новая русская фигура. Даже в отношении к своему деду Ивану III внук Иван IV в этом качестве нов. Как и в роли человека, ставшего первым на Руси идеологом.

Войдем в положение Грозного – он хочет сделать Русь государственной, а Русь противится по-разному в верхах и низах. Противится даже фактом бытия вольного города с европейской складкой, каким был Новгород. Тот давно не во врагах Москвы, но теперь он подлежал изничтожению! Царь-идеолог видел, что Новгород в его идею не вписывается, взламывает единообразное единство. Город – препятствие втягиванию Руси в государственность, зачатую в монгольском чреве.

Войдем в положение царя, с его странным загибом мысли. Отъезд в Александрову слободу, появление опричнины – безумной, казалось, идеи разделения страны надвое. Есть честное признание Скрынникова[11]. Большой знаток в этой области, он написал ряд книг об опричнине (где каждая следующая хуже предыдущей). Но он исследует факты и проверяет за другими историками – чьи интересы выражал Иван? А ничьи! Или любого, в той мере, в какой те соответствуют его персональной государевой идее. Ничьи – и всех, его мерой исчисляемых. В отношении любых сложившихся интересов Грозный им всем антагонист. Но как искусный тактик, не объявляет войну всем интересам сразу. Что ж такое опричнина? Скрынников откровенно, я бы сказал, наивно признает, что никаких социальных интересов в опричнине не обнаружил. Думали, Иван хотел сломить боярские роды, чтобы расчистить почву дворянству, но и это материалами не подтверждается.

Ничто в политических структурах, оставленных царю в наследство – ни в удельных, ни в великокняжеских, – не отвечало его тайной идее. Идею надо было подпереть силой из новых людей. Если б даже он искал опоры в дворянстве, то и тут ему сначала пришлось бы сделать дворянство опорой своей идее, а на это нужно время. Опричнина – опора в новых людях. К этому встык гипотеза покойного Веселовского Степана Борисовича[12]. Который известно как относился к Грозному – на дух не принимал. Веселовский говорит: что ж Василий Осипович Ключевский не видит, откуда идет опричнина, эта задумка царя Ивана? То единственное, что было у царя на виду и могло стать политической моделью мобилизации новых людей, – господский двор. А где двор, там холопы. Развернуть государев двор на всю страну значило охолопить Россию!

Курбский пишет: ты, царь, хорош, пока был с нами, верными боярами, и нас выслушивал… А Иван ему: да как ты, холоп, смеешь судить о таком?! «Из камней сих воздвигну детей Авраамовых!..» Из камней – читай: из рабов, из холопей. Сталин прав, опричнина для царя действительно «целесообразный инструмент»[13]. Но встает вопрос: что же строил на Руси Иван IV – государство? Пускай кровавыми методами, в кликушествующей, юродской форме, соответственной его личности и веку. Но строил ли он вообще государство – или нечто совершенно иное? Такое, что не могло оставить русских в прежнем состоянии, которое царь взломал, и что неминуемо должно было перехлестнуть через людскую нормальность вообще?

Царь строит нечто заведомо нереализуемое: государство на базе господского двора, развернутого на Россию. На почве охолопливания всего, что идет ему в руки, строит нечто евразийское, не знающее границ и пределов. Это уже не государство! Его Русь вышла из освоения полей самоотката монгольского нашествия. Русь Ивана Грозного – это «рефлексия» на монгольское нашествие – и на Мир, с которым царь тогда заодно знакомится. Включая Елизавету Английскую, с назиданиями ей о том, как дóлжно королевам себя вести.

Впервые в русской истории является фигура, о которой можно сказать: ее поприще – Мир.

10. Ренессанс рабства. Холопские инновации

– Пространство экспансии опередило шанс превращения Русского государства в национально организованную территорию. Не говоря о том, что тут жили слишком разные народы, нация вообще есть нечто, знающее себе меру, границу и оптимальный состав. Встал вопрос: удержится ли это новое имперское тело в мировой истории? Чем его привести к связности и закрепить во внутреннем единстве? Тут власть выступает в совершенно новой для себя роли. Подобно тому как в Новое время Америка стала диаспорой Европы, Российская империя становится диаспорой великорусского центра, распространившегося на территории, обитаемые на совершенно иных уровнях развития.

Отсюда резкая перемена в речевом поведении и такая важная вещь, как необычная роль власти в нашей истории. С этим связано и то, что получило неточное наименование «крепостного права». Крепостное право понимают как разновидность феодализма, но в России это совершенно не так. Известно высказывание Энгельса о «втором издании крепостничества» на востоке Европы, в более жесткой и жестокой форме. Но я думаю, что это «второе» издание для России стало скорее первым.

– Чего же именно?

– Речь шла о движении к рабству заново.

Известно высказывание Чернышевского, любимая фраза Ленина; тот ее привел в статье «О национальной гордости великороссов»: «Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу – все рабы»[14]. Сильные слова. Сталин не любил этого выражения. Но Чернышевский – умный человек и следил за тем, что пишет. Важна не горечь высказывания, а то, что рабство – сверху донизу, а не наоборот. Русское рабство было верхушечной новацией.

Когда при Грозном пошел натиск Москвы на татарское пространство экспансии, власть, стартовав от компактного великокняжеского двора, охватила огромную территорию-державу. Такая власть должна переменить и отношения со своими слугами. В переписке с Курбским царь Иван утверждает, что его власть – представительство Бога! Мыслимо ли представительство Бога делить среди многих? Оно мыслится им в одном лице, имеющем власть распорядиться каждой жизнью. Распространяясь на гигантскую территорию, власть удерживает себя и пространство, неограниченно распоряжаясь человеческими существованиями.

Холопство становится эталоном отношения центра власти ко всем человеческим средам и перифериям, на которые власть распространилась. Преобразования Петра делают власть доходящей до каждого человека. Поэтому Пушкин, который много возвращался к фигуре Петра, как-то сказал: «История воздвигла около его всеобщее рабство»[15]. Преобразования, европеизировавшие материальную и отчасти духовную жизнь России, распространяли в ней рабство. К концу XVIII века при Екатерине рабство достигает кульминационной точки. Интенсивнейшей формы эксплуатации, распространяющейся на личность эксплуатируемого.

11. Форсирующая власть-гибрид. Самодержавная модернизация

– В прошлом веке и позже возникающее с XV–XVI века русское государство рассматривали как разновидность архаики, задетой европейским влиянием, но близкой азиатским деспотиям. Другие говорят о «русском абсолютизме», проводя сравнение с европейским процессом. В точном и строгом смысле ни то ни другое не применимо к державе, становящейся от Иванов к Петру. Этот вопрос беспокоил русскую историографию от Соловьева до Ключевского и от Карамзина до Михаила Покровского[16]. Потому что это устройство, эта возникающая организация власти (назову ее пока именно так: власть) обладает рядом каких-то гибридных, смешанных свойств.

Покровского занимал вопрос: как возможен прогресс в рамках такой, как он говорил, «замшелой», архаичной политической организации? Между тем она легко вошла во все поры социальности, располагая всеми видами воздействия, от насилия до госкапитализма. Каким образом в рамках столь косной политической формы Россия пришла к крупным секторам буржуазного развития, к рабочей революции? Покровский понимал, что парадокс необъясним изнутри России. Российский феномен надо объяснять в мировом контексте, ибо само явление России вытекало из мирового процесса непосредственно. Для времени, когда такая организация власти возникла, имея в виду Петра и его реформы, она была внове. Сочетание голого насилия, прямого распоряжения человеческими судьбами (что действительно отсылает к практике азиатских деспотий) со способностью перенести и встроить в русский социум существеннейшие элементы европейского развития. Иногда с опережением к Европе!

Когда Витте в конце XIX века вел политику усиления мощи Российской империи за счет новых экономических инструментов, он слал сотрудников в Соединенные Штаты, где возникали синдикаты и тресты, и создавал сверху такие же капиталистические монополии внутри России. Централизацию российских капиталов ставили на службу форсированному развитию, которое, в свою очередь, обеспечивало расширение архаичного здания Российской империи.

Такое распоряжение, такое влечение власти – дойти до каждой человеческой жизни и ею распорядиться – позволяет говорить о рабстве. В сочетании с проходящим сквозь века умением использовать любые рычаги распоряжения людьми для ассимиляции продуктов развития свободы.

Может показаться не совсем понятным, для чего я здесь акцентирую понятие рабства? Оно оказалось внутренне важно для русской мысли и потому важно для понимания всей русской истории XIX–XX веков. Возникновение крепостного «права», которое вернее называть крепостным рабством, представляло собой атавизм, но атавизм, модернизированный европейским развитием и политикой власти-гибрида.

12. Царь Петр и его модель. Империя распоряжаемых душ. Рабовладелец-европеизатор

– Обдумывал ли Петр то, что именно он понимает под европеизацией?

– Думать, что Петр хотел видеть Россию «капиталистической», смешно. Но не смешон вопрос историка Покровского: как в рамках архаического института самодержавия состоялся экономический прорыв? Что за надчеловеческая власть с равной легкостью распоряжалась финансовыми ресурсами и существованиями людей? Откуда ее способность столь долго и в таких масштабах переносить плоды развития Запада (и облекающие их социальные формы) в Россию? Встраивая в государственную среду, уже с совершенно иными социальными последствиями. Петр перенес в Россию мануфактуру, которая в Европе была порождением раннебуржуазного развития. Как повело себя это эмбриональное капиталистическое тело в ее рамках? Оно сумело внедриться в крепостное целое.

Что за природа власти, способной произвести такой перенос, не разрушая себя? Какую цель Петр преследовал, не секрет: превратить Россию в великую европейскую державу. Итогом европеизации Московской Руси должна была стать могучая империя, бесповоротно выходящая к морям. Освобождающаяся от старых врагов, за их счет решающая территориальные задачи – завещанные прошлым и новые. Но средство, каким было средство?!

Средство было комбинированное. На виду – решительная ломка нравов, обычаев и патриархальных установлений. Привычки мешали не только тому, чтобы сделать Россию динамичной (к чему Петр воистину стремился). Они мешали ему бросать в дело свежих людей, не считаясь с их интересами и родовитостью. Старые учреждения не позволяли раздвинуть власть на миллионы жизней, распоряжаясь ими при создании могущества.

Нравы мешали вырывать людей из родной почвы и миллионами перебрасывать на закладку верфей Петербурга. Все это действия насильственные, порабощающие, не европеистские по сути. Итогом европеизации Петра стал феномен крепостного рабства, с кульминацией в конце XVIII века. Форму его не выведешь из русского Средневековья, хотя и тому не чуждо холопство.

Европа служила Петру образцом заимствования, но более того – стимулом новой власти. Европейский стимул придал империи целевой динамизм, опираясь на возможность распоряжаться людьми. Из этой комбинации вырастает немыслимый гибрид: свежие люди идут на высшие уровни руководства, одновременно творя интенсивнейшее в Европе рабство. Одна часть кентавра немыслима без второй его части! Разведи по сторонам европеизм и крепостничество, сочтя последнее «архаикой», и рухнет вся модель Российской империи. Модель рабовладельца-европеизатора.

– Что здесь нового? В мире были империи, было крепостничество, была система завоевания и удержания власти. Перенос техники тоже был.

– Новыми являются три обстоятельства. Во-первых, нова раннекапиталистическая Европа со всем, что она несла. Сам европейский эталон заимствования – новация, и ею в мировом процессе Петр воспользовался первый. Империи прошлого умели кое-что брать у других и встраивать в себя. Монголы Чингисхана вобрали в организацию Орды китайское стратегическое искусство, налоговую систему, ремесло и многое другое. В русском случае заимствуется нечто беспрецедентное – сама раннеевропейская экспансия, с ее претензией на планету. На целый Мир! Царь Петр заимствует принципиально новый исторический эталон, чего ранее не было. Мир такого не знал, об этом хорошо сказано у Тойнби.

Второе обстоятельство то, что русскую традицию рушит власть, а не социальная модернизация. Сама техника ломки патриархальных сдержек состоит в безумном расширении прерогатив единоличной власти. И этот русский процесс европейски современен. Он сближен с Европой, переживающей начало XVIII века. Уже позади английская революция, и европейский абсолютизм давно не феодальный институт, а нечто заключающее переход во что-то другое.

И третье обстоятельство: рождается русская склонность к тектоническим перестройкам всего. Привыкание к повсеместным ломкам, производимым деспотически. Спазмы раздвигания прерогатив верховной власти, в особенности ее «права» распоряжаться душами людей, явление также новое. Оно и останется в итоге.

13. Декабристы в семейном споре с империей. Антисамодержавный европеизм. Пестель: проект термидорианской революции

– Сама склонность к этим динамическим перестройкам, к ломкам, производимым деспотическим путем, – она откуда? Она спазматически расширяет существовавшие прерогативы верховной власти (в том числе ее прав по отношению к жизням и душам подданных), но в некотором смысле явление новое, как и общий результат, генерирующий государственные дела.

– Но почему эта единоличная власть укрепилась так надолго именно в России? В европейских странах она себя изжила, даже в монархиях.

– То, что вышло в России, трудно обозначить как европейский абсолютизм. Новое явление – организация власти. Со времен царей Ивана IV и Петра власть получила непременную функцию: приводить к единству пространство, населенное разными народами и людьми. Пространство, перенасыщенное способами человеческой жизнедеятельности, которое иначе – при возможностях, известных тогдашнему мировому процессу, – к единству привести было нельзя.

Проведу параллель, важную для понимания аграрных дел. В России после XVIII века и ряда социальных переворотов возникает то, что получило название «дворянская крепостная и полукрепостная латифундия» – земельное владение, находящееся в собственности титулованного владельца. Бывали земельные массивы, исчисляемые миллионами десятин, равные государствам. Обычная советская трактовка: сопротивление помещичьего класса, в руках которого находилась власть, мешала превращению крепостных латифундий в капиталистические хозяйства. Но земельные владения такого размера вообще не превратить в прибыльное капиталистическое хозяйство. И при нынешнем уровне земледелия почти невозможно вести хозяйство на столь колоссальных площадях, их перестройка экономически невозможна. То же и о России в целом: национальная европеизация такого евроазиатского целого была невозможна и в XVIII веке осуществлялась в частичной форме. Действиями власти, располагающей ресурсами приведения к единству всей этой глубоко не единой территории.

Русская власть выступила в новой функции, какой история того времени не знала. Империи колониального типа складывались по другой системе: метрополия и отдаленные от нее колонии. Здесь же империя представляла сплошную территорию, где старые уклады и различные этносы перемежались с русской крестьянской колонизацией. Во многих случаях стимулируемой властью. Власть шла по пятам колонизации, осваивая ее результаты. Такая Россия представляет собой целое, аналогов которому – при сходных обстоятельствах – тогдашний мир не имел.

Что тут понималось под европеизацией? И почему новое русло этой европеизации выступило против власти? Оппонируя ей, сперва частично, затем воплотившись в виде того, что получило имя «движение декабристов». Декабристы – это заявка на другой европеизм при обстоятельствах, неотделимых от мирового процесса. Декабризм неотделим ни от Французской революции, ни от Наполеона как ее продолжателя и наследника. Наследие Французской революции, представленное Наполеоном и его триумфальными маршами, встретило сопротивление со стороны России. Первые дворянские революционеры – люди, которые были победителями Французской революции в ее наполеоновском финале. И тут совершенно своеобразное вхождение русского процесса в европейский и мировой! Из одних лишь внутренних обстоятельств России декабризм не вывести.

Непосредственное соприкосновение с «европейским человечеством» органично для России. Пожалуй, нигде мировой процесс в то время не входил в страну столь прямым образом, наталкиваясь на идейное сопротивление из глубины ее самой. С этой точки зрения декабристы – и авангард России, входящей в Мир, и люди, обреченные на непризнание той Россией, что сопротивлялась вхождению. Их поражение – важный факт европейского и мирового процесса, а не только «неудача первой революционной попытки в России». Это сильное и сложное явление, в результате которого возникнет многое, что затем, претворяя идеи в действие, определило облик русского XIX века.

Декабристы – люди, предельно сосредоточенные на России. У Пушкина есть строчка о Николае Ивановиче Тургеневе: «Одну Россию в мире видя, / Преследуя свой идеал, / Хромой Тургенев им внимал / И, плети рабства ненавидя, / Предвидел в сей толпе дворян / Освободителей крестьян»[17]. Кстати сказать, Тургенев – один из наиболее европеистских декабристов и отнюдь не изоляционист. Эту строку – «одну Россию в мире видя» (следовательно, и мир надо видеть при этом) – я бы поставил эпиграфом к рассмотрению. Но думаю, еще больше эти пушкинские слова применимы к Пестелю.

Сейчас незачем толковать «о декабризме» вообще. Стоит критично отнестись к понятию, которое включает в себя якобы единый процесс от начала и до конца. Следует помнить, что в день 14 декабря 1825 года на Сенатской площади со стороны Николая было больше участников декабристских организаций, чем со стороны восставших! Считается, что примерно 10 процентов всех дворянских фамилий России так или иначе причастны к свободолюбивому движению, хотя по-разному и на разных этапах.

– Получается, декабристы действовали, руководствовались только идейными соображениями? Были ли у них свои интересы? Вот американская революция была потребностью экономической, а в России все работают за идею?

– Вопрос хороший. Был ли тут заложен их личный интерес? Конечно! Невозможность для поколения людей после победы 1812 года вернуться к нравам и атмосфере вертикального рабства. Невозможность существовать в прежних обстоятельствах. Не забывай, что поколение победителей Наполеона – сплошь молодые люди. Они начинали добровольными поборниками Александровых преобразований. Рассчитывали, что царь-победитель, сыгравший столь существенную роль в Европе, не выдавший Францию на растерзание европейским монархам и отчасти сохранивший в ней результаты революции, будет соответственно действовать в России. Александр их разочаровал в обоих своих ликах – как «император Европы» и как человек, устроивший внутри России антипод всему, что пытался делать в Европе.

Болевым пунктом, вызвавшим энергический взрыв негодования, впервые породив идею цареубийства, было стремление Александра дать конституцию Польше: что же, Россия не доросла? России не дано то, что положено Польше? Из-за этого впервые Якушкин вызвался убить царя! Да еще польский слух дошел в такой редакции, будто Александр, предвидя сопротивление дворянства своим полонофильским проектам, чтобы заранее сломить их сопротивление, собирался освободить крестьян внутри России!

Взять самого глубокого и радикального и вместе с тем самого книжного из дворянских революционеров, каким был Павел Иванович Пестель. Что, собственно, хотел сделать Пестель в России? Какую задачу он ставил – повторить в России Французскую революцию? Оказывается, нет, Пестель хотел большего меньшими средствами. Он шел дальше Французской революции, желая предотвратить возникновение власти аристократии богатства и наследства. Но, учитывая последующее развитие, он желал достигнуть этого, минуя кровь и междуусобия Французской революции.

Движение его мысли ярко и, думаю, искренне представлено в показаниях на следствии. Он говорит, что его исходным пунктом было отрицательное отношение к Французской революции. С другой стороны, наблюденное им явление – Реставрация, как он говорил на следствии, не смогла устранить результатов революции! Оказывается, то, что Реставрация вынужденно сохранила завоевания революции, открыло ему глаза на то, что революция не дурное дело, – его можно и повторить! В лице Пестеля новая Россия молодых преобразователей собралась сокращенно повторить весь цикл европейских классических революций. От форм радикального переустройства до «термидорианских» реформ, при сохранении неустранимых завоеваний при реставрациях. Сохранить результаты преобразования, а с другой стороны, устранить кровь междуусобий. Которые в России, естественно, отягощались для них ужасами недавней пугачевщины.

Перед нами – попытка вдвинуть внутрь России в сжатом виде весь мировой процесс, каким тот представлен Европой. Вдвинуть так, что в результате получается видоизмененный его феномен, доведенный до точки, где начинается революционная критика его результата. Предотвращая «аристокрацию богатства» (слова Пестеля), он вместе с тем очищен от кровавых пороков французского прецедента. Итог приобретает форму беспрецедентного повторения – Россия политически реконструирует «европейское человечество». По крайней мере, способом осуществления.

У Пестеля был интересный спор с Рылеевым насчет Наполеона. Очень плохо относившийся к Наполеону Рылеев сказал: «Не дай бог, чтоб и у нас завелся Наполеон!» Впрочем, нам это и не грозит – мол, умный человек, желая быть преобразователем, будет скорее Вашингтоном. На что Пестель сказал: «Конечно, лучше так, но если суждено, что начатое нами дело приведет к новой тирании, то лучше пусть это будет тирания Наполеона! В таком случае мы будем сильны…» Это неслучайное и интересное его высказывание. Пестель был сторонник превращения постреволюционной России в крупную и сильную державу – не менее, а то и более могущественную, распространяющую свое влияние далее, чем при Александре. На некоторые изменения, касающиеся положения части Польши, он шел со скрипом и только для привлечения польских революционеров на свою сторону. Его интересы распространялись и на балканские дела. По мере того как усиливались разногласия среди самих декабристов, Пестель видел опасность междуусобия и думал предотвратить ее сильной революционной диктатурой Временного правительства – в сущности, на неограниченный срок.

Пестель – это уже постдекабризм внутри самого декабризма. Перед 14 декабря он переживал острый кризис и почти уже собирался уходить из движения.

14. Пестель против Петра. Царь Николай, душеприказчик повешенных. Идея «второго Петра» – прообраз партии-авангарда

– Можно сказать, что у декабристов задача была общей с Петром – прогнать русскую историю ускоренным темпом и встроить ее в европейскую систему? Разные методы, разный уровень сознания, но задача одна – догоняющая?

– Импровизация Петра вытекала из обстоятельств его воцарения, развертываясь далее в его персоне, при полной распорядительной власти над судьбами и существованием людей. В чем была цель царя? Произвести ломку патриархальных препятствий и начать перенос умений, подчиненный целям великой державы, раздвигающей пределы и границы. Царь Петр начинает импровизацией, и осознание цели возрастало у него по ходу дела. Я говорю «у него», поскольку самый тщательный просмотр всего совершенного показывает, что инициативы исходили только от него.

У декабристов же дело шло в обратном порядке. В начале интенсивная духовная работа самосознания, обращенная затем от себя к России и оборванная импровизацией 14 декабря 1825 года. Событие на Сенатской площади находится в поразительном разрыве с предшествующим ему духовным процессом. Попытка использовать междуцарствие и с помощью обмана солдат осуществить цель в виде импровизированного компромисса между несколькими революционными проектами. Правда, компромисса удивительного, проект князя Трубецкого[18] великолепен. Но финал 14 декабря 1825-го имел характер импровизации.

Оттого процесс декабризма приобрел трагический итог. С одной стороны, из политики ушло поколение внутренне свободных людей. С другой стороны, импровизация вытолкнула на арену царя Николая, а тот стал спазматически быстро возобновлять вертикальное рабство. Но декабристы дали ему сильный толчок – проектами и идеями, аккумулированными царем по ходу следствия. Началось строительство бюрократически-распорядительной империи, притязающей на роль арбитра Европы.

Любопытен для этого нового режима его акцент на России. Известно высказывание Николая о том, что он чувствует себя защищенным от «мерзостей века» только в глубинах России, опираясь на русскую толщу. В этом заметен его имперский постдекабризм, без чего не понять, как Пушкину видится в царе Николае «второй Петр». Сразу в нескольких ролях – и как преобразователь России, и как прекратитель разрушительно-лихорадочного стиля Петра Великого. У Пушкина мы встретим надежду увидеть в деятельности царя Николая «контрреволюцию революции Петра»: поразительное выражение!

Так возобновляется вся коллизия: кто придаст России новый вид, если к единому основанию она приводима только средствами всеподавляющей власти? Вопрос, который внутри декабризма полемически ставил Пестель[19] и который практически поставил царь Николай Павлович. Отсюда перекличка попыток русского XIX века вернуть России историю, отняв у империи человеческое пространство. Сделать Россию территорией органического, спонтанного исторического движения средствами не менее сильными, чем обладает власть, у которой это пространство отнимают. Отнять человеческое у имперского – но как?

Тут и появляется «Пестелев вариант». Пестель стремился к диктатуре, чтобы подавить двойное сопротивление. Сопротивление дворян, в отношении которого наперед полагал прибегнуть к смертной казни помещиков, буде те воспрепятствуют аграрному преобразованию. Но конечно, Пестель не постеснялся бы в репрессиях против крестьянской неопугачевщины. По мере усиления разногласий в среде декабристов Пестель особо выделяет угрозу междуусобия. Угрозу думал отвратить сильной революционной властью – диктатурой Временного правительства, в сущности, на неограниченный срок.

Пестель пытался аккумулировать исторический прогресс, в Европе эшелонированный по целям, фазам и ступеням. Аккумулировать в его критическом результате, предотвращением «аристокрации богатства». Средствами власти отсечь пагубные стороны междуусобия и реставрации. Пестель скорее готов был допустить в будущем реставрацию с «русским Наполеоном», чем междуусобия в своей среде. Поскольку реставрации сохраняют для страны результаты прошлых преобразований, а раскол авангарда – нет!

Возможен ли второй Петр? В Пестелевом варианте переустройства России нет разрыва между политической революцией и социальной реформой. Аккумулирование европейского цикла превращает европеизацию по Пестелю в непрерывное перманентное действие внутри России. Действие, совершаемое одним историческим субъектом, например тайным обществом декабристов, выступающим как новая власть. Предпочтение, которое Пестель оказывает «русскому Наполеону» и даже будущему реставратору монархии, если тот сумеет сохранить результат, идет в этом плане. Пестелев мотив, это его революционно-термидорианское уравнение, пройдет сквозь весь XIX век.

Часть 3. Кейс «русский XIX век»

15. Речевая революция XIX века. Дружеская переписка о Боге и пустяках. Русское слово стало поступком: Чаадаев и Герцен

– Я редко касаюсь случившегося на Руси до XIX века. Но обрати внимание на особенности русской истории, известные, однако выпавшие из поля зрения. Например, такая: современный англичанин читает Шекспира без словаря, как итальянец читает Данте. А у нас и Радищева[20] человек читает с трудом, нуждаясь почти в переводе. Тот церковнославянский литературный язык, на котором писал и, соответственно, думал XVIII век, – это другой русский язык. Современному читателю он малодоступен. Русская речевая жизнь, речевое существование для нас начинается с конца XVIII века, а XIX век – это уже наши современники.

– Так изменились жизненные понятия?

– Язык изменился! Спазматически быстро, с исключительной быстротой прошли изменения всей фактуры языка. Простонародная речь потеснила высокий штиль, и деление на высокое и низкое стало уходить. Соответственно раздвинулись рамки языка. Язык, созданный Пушкиным и в пушкинское время, вмещал в себя неизмеримо больше содержания в разных проявлениях, чем язык XVIII века. Целая языковая революция, без понимания которой русской истории не понять.

Шел процесс такого видоизменения русского языка, чтобы он смог точно выражать наблюдения и вместе с тем открылся для философского мышления. Все совершилось в считаные десятилетия XIX века, в малом промежутке от Чаадаева[21] до Герцена[22]. Чаадаев писал только по-французски, а в Герцене, космополитичном от рождения, процесс индивидуально завершился. Он пишет уже по-русски, сделав русский язык способным передавать философские нюансы. Тургенев[23] говорил Герцену: ты гениально безграмотен! Герцен произвел такие перестановки в структуре русского языка, которые, нарушая грамматические каноны, сделали возможным стремительный ход постигающей мысли, богатой оттенками.

– То есть, когда писал Чаадаев, русский язык был негоден для отвлеченного мышления?

– Ему нужно было проделать работу над собой. Пушкин сделал русский язык способным вмещать разные содержания в одном тексте, свободно переходя от будничного сюжета к истории. Чаадаев писал Пушкину: пишите по-русски, мой друг, – вам это можно! Например, письма Пушкина жене. Пока Наталья Николаевна была невестой, Пушкин писал ей по-французски, но жене он пишет только по-русски. Переписка Пушкина с женой – чудо свободы речи, нестесненно переходящей от буднично житейского и интимного к движениям мысли.

За ними придут новые люди, бурный период закончится, и речь пойдет чаще о содержании, чем о форме. Но для отцов русской языковой революции гигантски значима форма! Я как-то внимательно читал «Былое и думы»[24], академическое издание, глядя в комментарий, и обратил внимание, что цитаты Герцена все неточны. Притом известна его гигантская память – тут итальянское слово, там французское, немецкое, русский стих… не будет же он всякий раз лезть на книжную полку и сверять цитату? Но что интересно – личные письма жены к себе он тоже переписал! Кажется кощунством: жена ушла от него и погибла, страшная драма. И что же, редактируя ее письма, Герцен опускал что-то ему неприятное? Нет! Вся правка связана с тем, как он внутренним ухом улавливает ритм фразы. Для него письмо должно быть выслушано, как симфония, – со своей увертюрой, сквозными мотивами, отступлениями. Это индивидуальная особенность таланта, одновременно философского и художнического.

Философия в русскую речь вошла ритмом. Важный момент русской речевой революции – новая стихия речевого существования. В ее рамках возникала связь отдельного человека и маленького кружка близких людей: сам-два, сам-пять – с Россией в контексте мирового процесса. Вот человек Белинский – как ни замечательны его статьи, переписка еще интересней. Люди его кружка пишут письма-исповеди тетрадями, на одном дыхании. Затрагивают все что угодно. Переходя от Бога к предметам, где принято ставить отточие, употребляют слова, неприличные в литературном обиходе.

У самого Герцена есть выражение логический роман[25]. Он считал, что мы еще только начинаем переживать – очень точное русское выражение! – свой логический роман. Так форма обращения мыслью к другому человеку (в контакте с немногими, на кого рассчитываешь, что поймут) – форма, близкая к существу художественного творчества, – плотно вошла в русское мышление. Эта языковая революция сделала возможным сближение философии с историей и личного поступка – с действием в масштабе России. Мы страна, где история с самого начала выступала как философия. Один человек, и от него сразу – Россия, соотнесенная с мировым процессом. Та к пошло от Чаадаева и разовьется у Герцена.

Вот ход русского сознания. Ставя цель, человек знает, что он ставит цель, и, зная это, он и себя подвергает сомнению как субъекта действия. Держит в поле умственного зрения, рассматривает себя как фигуру в историческом процессе. Может быть, очень маленькую фигуру, лишь частицу. Но частицу, соотнесенную с мировой сценой истории, с гигантским пространством развития.

16. Чаадаев ставит русский вопрос. Из невозможности – к соавторству Богу. Предреволюция одиночки

– Вопрос о России в обнаженной, мрачной форме пророческого откровения ставит Чаадаев, который считает, что она находится вне истории. Но не по типу Востока, до истории еще не дошедшего. Россия вне истории, поскольку была ввергнута в несамостоятельную близость средствами власти. Мы не проработали метаморфоз, которые прошел Запад. В русском исходном пункте Чаадаев видит не отставание, а искажение. Отсюда мрачность оценки ситуации в целом: для возвращения в историю нет импульса.

Ход рассуждения Чаадаева интересен в том смысле, что история людей для него – осуществление Божественного плана, но протекающее в формах нравственного разума, который творят люди. Отдельная личность может воспроизвести «воспитание рода человеческого» биографически, своей духовной силой. Явное противоречие: Божественный план, движущий людьми, и нравственный разум, который творят они сами. Связь полюсов Чаадаев проводит через свою оригинальную идею времени. Время не создано Богом – Бог его «препоручил людям». Если народ выпал из Божественного плана, его не существует: выпадение есть небытие. Потому он и завершает свое первое философическое письмо пометкой: Некрополис, город мертвых. И на этом поприще у него спор с Пушкиным.

Чаадаев, однако, продолжал искать выход из положения. В восьмом из «Философических писем», впервые опубликованном в 1934 году, и в «Апологии сумасшедшего», которую опубликовал Чернышевский, он приходит к новой мысли (от которой далее пойдет Герцен): у России единственный способ вернуться в историю – став соавтором Божественного плана. Все русское политическое будущее заложено в этом чаадаевском ходе. Догнать нельзя, но можно стать соавторами универсального проекта – другого хода нет. От исторического небытия можно перейти только в соавторы мирового Плана. Эта идея и есть чаадаевский вопрос.

– Что-то не пойму: как можно стать соавтором Бога?

– Чаадаев говорит языком, на котором говорили библейские пророки: языком откровения. Сохраняя идею Промысла, он выдвигает идею активного формирования людьми нравственного разума, имеющего собственную историю. Связка – через идею времени, которое препоручено людям: найдите способ овладеть временем! В XX веке это переформулируют прозаически: переступим через капиталистическую формацию, срезав историческую фазу.

Погляди, как идет русский путь, – от одинокого человека. Человек Чаадаев, объявленный сумасшедшим, с его рукописями, всем почти неизвестными, кроме напечатанного первого письма, где он всему говорит «не т», – это все, что у него расслышали! Зато он оказывает влияние на единственного человека, Герцена. Ставший эмигрантом, тот находит силу стать первым нелишним человеком на Руси. Пройдя через Чернышевского, идея плотнее смыкается с действием, вырастает движением разночинцев, которые вполуха слыхали о Чаадаеве. Мыслящее движение расширяется сперва в рамках народнической интеллигенции. Но ей на смену в 1905 году придут миллионы крестьян, и обнаружится, что и те говорят народническим языком! Сентябрь 1917-го: снова отдельный человек Ленин, прячущийся от Временного правительства, взяв экстракт крестьянских наказов в свой Декрет о земле, одерживает в октябре немыслимую победу.

Так мыслящее движение в 1917-м повстречается со спонтанной импровизацией миллионной массы крестьян-солдат и доживет до моего поколения, – которое имя Чаадаева знало только по стихам Пушкина, не читая ни одной чаадаевской строчки! Конечно, это пунктир с гигантскими разрывами. Навсегда утрачивается само это поколение внутренне свободных людей. Остается идея, как из поражения вышла новая русская история, – силой ее соавторства мировой. Но у Чаадаева это прозвучало впервые: рывок из полной безвыходности к предельной возможности! Невозможность – вот фундаментальное понятие, которое Чаадаев ввел в русское мышление на век вперед. Овладев ею, люди открывают в себе внутренние ресурсы для еще не ведомых им возможностей. Теперь они уже не рабы.

17. Страшная близость декабристов к народу. Два рабства, вертикальное и горизонтальное

– Откуда вышло поколение людей, для которых проблема рабства стала средоточием политической мысли? И почему философско-историческая мысль развернула вопрос о рабстве в вопрос о шансах России вернуться во всемирную историю?

– Началось в лице Чаадаева, но далее будет во многих лицах. Позволю маленькую параллель. В Древней Греции рабов было немного, особенно если сопоставить с Римской империей. Но, как известно, вопрос о рабстве болезненно остр для эллинской мысли, а не для римлян. Платону и Аристотелю было важно выяснить, нормально ли рабство? Можно ли его обосновать умственным ходом, касающимся природы мира и человека? Для русского сознания проблема мужицкого крепостного рабства становится острее по мере того, как холопство дворян убывает. Но дворянское сознание не стало представителем крестьянских интересов. Речь о более сложной связи, двойственности самого рабства в империи.

Было вертикальное рабство по формуле Чернышевского: сверху донизу все рабы. И было горизонтальное рабство крестьян, в крепостной зависимости от владельцев, которых с этой точки зрения можно именовать душевладельцами и рабовладельцами. Эти два рабства сложно соотносятся друг с другом. В XVIII веке шло ослабление рабской вертикали, притом что горизонталь, наоборот, ширилась и укоренялась. Во времена Екатерины, после пугачевщины, дворянин стал посвободнее в отношении к стоящей над ним самодержавной власти. Зато горизонтальное рабство крестьян стало массовым за счет расширения на Украину, юг и приобрело злостные, интенсивные формы. Теперь сохранение крепостного горизонтального рабства заостряло переживание вертикального русским политическим сознанием.

– А почему при ослаблении вертикального рабства горизонтальное усиливалось?

– Это связано с ростом империи после Петра. В орбиту вовлекаются новые контингенты населения. По логике унификации державы, где все сводится к одному-единственному основанию власти, нивелировка людских массивов идет по «эталону» крепостного великорусского населения. И хотя петровские преобразования, спустя век переворотов и превращений, приведут к рождению самостоятельной русской мысли, ближайшим их результатом стала интенсификация рабства.

Чем ослаблялось вертикальное рабство дворян? Тут сложение ряда факторов, прежде всего, европейских революций. Сложное развитие, стороны которого завязаны на тенденциях, выводящих за пределы России. Вытекающих из роста империи, ее реакции на революционную Европу, с извлечением опыта дворцовых переворотов XVIII века. Сперва империя участвует в попытках подавления Французской революции, а вскоре сама революция через Польшу стучится в русскую дверь. Явился Радищев. Эти соображения приводят Екатерину и самодержавную власть к идее, что отдаление дворянства от престола есть профилактика революции. И в силу комплексов самодвижущей махины власти идет отдаление той части дворян, которые вместо жительства в столицах укореняются по имениям и поместьям, становясь местными жителями. Помещик владеет душами, разбросанными по разным территориям. Появляются новые навыки власти – та становится целью для самой себя, но на несколько новых основаниях.

– Но отчего вопрос о рабстве так ранит образованную русскую публику?

– Здесь надо прощупать русскую историю на молекулярном уровне, а не только на событийном. Как проблема рабства стала для образованных русских фактом, к которому они относились все отрицательнее? Рабство стало фокусом повседневности, в котором концентрируется зло русской жизни – и в этом свете они начинают рассматривать свое призвание, даже личное отношение к Богу – почему?

Чтобы дать это несколько ощутить, прочту фрагмент из второго философического письма Чаадаева к женщине – лирическому адресату всего произведения. «Мы являемся в мир со смутным инстинктом нравственного блага, но вполне осознать его мы можем лишь в более полной идее, которая из этого инстинкта развивается в течение всей жизни. Этой внутренней работе надо все приносить в жертву, применительно к ней надо установить весь порядок вашей жизни…»[26] – и так далее и тому подобное. И дальше: «Вам придется себе все создавать, сударыня. Все! Вплоть до воздуха для дыхания, вплоть до почвы под ногами, и это буквально так. Эти рабы, которые вам прислуживают, разве не они составляют окружающий вас воздух? Эти борозды, которые в поте лица взрыли другие рабы, разве это не та почва, которая вас носит? И сколько различных сторон, сколько ужасов заключает в себе одно слово “раб”. Вот заколдованный круг, в нем все мы гибнем, бессильные выйти из него. Вот проклятая действительность, о нее мы все разбиваемся… – И так далее, дальше. – Эта же язва, которая нас изводит, в чем же ее причина? Как могло случиться, что самая поразительная черта христианского общества как раз именно и есть та, от которой русский народ отрекся на лоне самого христианства, откуда у нас это действие религии наоборот?»

Вот крик души Петра Чаадаева. Когда он говорит, что существование рабства превращает нас в ничто, что рабство – это «религия наоборот», он идет гораздо дальше критики крепостничества. Политический факт вырастает у него в покушение на человека в нем самом. Ведь это написано в 1829–1830 годах, после поражения восстания 14 декабря, при царе Николае… Острота сознания собирает в фокус все, касающееся смысла жизни и истории вообще. Невыносим самый факт крепостного рабства в стране, которая одержала победу над Наполеоном и была в лидерах европейского процесса. Как Россия распорядилась своей победой?

Декабризм оборвался первым крупным поражением мыслящей дворянской среды и протообщества, которое в этой среде возникло. Попытка декабристов разом преодолеть вертикальное и горизонтальное рабство, продвинув Россию в строй цивилизованных наций, привела Николая к системе, возобновляющей уходившее вертикальное рабство. Поражение декабристской мысли материализует тему рабства в николаевской системе, также возникшей из поражения 1825 года и выстраиваемой властью-победителем.

Они дети отцов, уже начавших выходить из ситуации вертикального рабства. Поколение детей, которые чаще, чем их предшественники, росли в обстановке русской усадьбы. Специфична психологическая среда помещичьего дома, русского барского бытия. Думаю, Западная Европа такого уклада жизни уже почти не знала, феодальные поместья с крепостными остались в ее прошлых веках. Кроме того, Европа всегда знала и другие отношения, выходящие за рамки феодальных.

А в России одно рядом с другим. Вот мальчик Герцен. Он воспитывается при участии гувернеров-воспитателей, берет любые книги из библиотеки отца и дяди, свободен в мире идей. Очень рано, ребенком, приобщается к мыслям, к которым в других условиях приобщаются в зрелом возрасте. Мальчик вхож в помещения, где живут дворовые. Он знает их козни, слушает их песни, приобщен к их будням. Непосредственность перехода, при которой он читает «Орлеанскую деву» Вольтера, а через полчаса слушает любовные истории дворовых, участвует в их взаимоотношениях. Этот совершенно особый уклад жизни и развращает, и облегчает нестесненность ума. Ассоциативные связи здесь не разгорожены по классовым статусам, как при раннебуржуазных обстоятельствах у европейского человека.

Молодые люди старшего возраста пережили коллизию антинаполеоновских войн. Они победители – над кем? Над Наполеоном! С другой стороны, бивуак – особенная среда. Общая жизнь молодого дворянина-офицера с русским солдатом, прямое общение в походах с крестьянской массой. А есть еще ополчение. В действие вовлекаются не отдельные люди, а целые слои дворянской молодежи, сливки общества начала XIX века! Генералы – люди какого возраста? 28 лет, 30, 32 года… И мы увидим генерала Михаила Орлова, любимого флигель-адъютанта царя Александра, который принял капитуляцию Парижа и в 30 лет командует дивизией. Орлов позволяет себе строить общеевропейские планы: договорившись с Ипсиланти[27], поднимающим восстание в Греции, своим приказом бросить на Грецию 20 тысяч солдат, мужиков в солдатской форме, и тем заставить царя Александра объявить войну Османской империи! Вот особый уклад личности. И когда говорят про декабристов: «страшно далеки они были от народа»[28], я это отрицаю. Если народ и был от них далек, то они не так далеки от него, как кажется.

18. Постдекабризм генерирует русскую политику

– Интересно проанализировать исходный момент постдекабризма. Вообще крупное явление можно рассмотреть как целое, лишь когда мы видим форму, которую можно назвать пост- в сравнении с ним. Только там, где различим окраинный рубеж, явление формируется в целое по отношению к исходным позициям.

Оттого верно и неверно видеть в самом декабризме начало мыслящего движения XIX века. Позднее декабризм станет начален, но внутри всей контекстной проблематики века. Он изначален как событийное лоно, где мышление о России переформируется в философию ее истории как философии человеческого действия. С особенным, не похожим на западную рефлексию языком и образно-понятийной структурой.

Постдекабризм, как триптих, представлен тремя людьми: Пестелем (еще внутри самого декабризма), затем Чаадаевым и Пушкиным. Особенно же Чаадаевым! Декабризм в сфере мышления – в аналогиях, примерах и аргументах – не шел дальше эпохи Французской революции. Чаадаев стал рассматривать его поражение как факт биографии своего поколения, спускаясь к истокам европейской истории. Он вывел проблему истории на уровень возникновения христианства и счет повел от него. Считая, что, если не рассмотреть поражение в свете эволюции Европы, судьбы его поколения, судьбы России не будут поняты. Они останутся неразборчивы и темны.

Пушкин, начав полемизировать с Чаадаевым, тоже уйдет в глубины. Постдекабризм движется к более глубоким основаниям участия России в мировом процессе, чем было готово признать поколение декабристов. Победители Наполеона отсчитывали историю России эталоном личных биографий, но после 14 декабря 1825 года этого оказалось мало: биография переломилась!

Для постдекабризма существенно глубокое, сокровенно-личное и вместе обдуманное обращение к тому, что именуют Провидение, Промысел Божий. Это не риторический ход, не форма, унаследованная от отцов и дедов, – для них это острейший вопрос. Соответствие и несоответствие задуманному, причины его крушения рассматриваются в свете метафизических категорий. Нежданность случившегося. Несоответствие легкости неудачи усилиям, которые их поколение – первое в России поколение внутренне свободных людей! – затратило на подготовку 14 декабря. Вот что повергало во мрак личного одиночества, но и вынуждало пересмотреть основы человеческих действий и поступков. Это касается Чаадаева с его основной идеей: будущее России зависит от того, сможем ли мы повторить в себе мировое воспитание рода человеческого.

На месте поражения декабризма, в русле постдекабризма заложены фундаментальные понятия и образы русского сознания. Проходящие, меняясь, разрушаясь и возобновляясь, сквозь весь XIX век в XX.

19. Страна под гнетом вопроса о себе. Мир России

– Философия с историей в русской мысли сомкнулись, представ в виде целого, разговаривающего особым образно-понятийным языком. Предметом является место России в европейском, то есть мировом процессе, но не только. Предметом стал вопрос – является ли Россия частью мирового движения? Возникнув как его часть, остается ли Россия его частью и в последующем мировом развитии? Или тут разрыв, остановка?

– Если «Россия – непосредственная часть мирового процесса», почему осталось неясным место мирового прогресса внутри России?

– Здесь странный обратный ход мысли по отношению к своему предмету. Россия возникает в XV–XVI веках, причем сразу как непосредственная часть мирового процесса. А философия истории утвердится в ней позже и когда заговорит русским языком, поставит перед собой «чаадаевский вопрос». Россия сомневается в том, что содержание русской жизни можно рассматривать как мировое достояние. К тому же, ставя такой вопрос, русская мысль соотносит его не с русским прошлым, а с европейским развитием будущего. Что создаст ряд исключительных трудностей для нее, зато откроет умственный ход необычным интересам.

20. Неприемлемый риск чаадаевского вопроса

– Но есть оборотная сторона дела: не имел ли чаадаевский вопрос, много кратно продлеваемый и видоизменяемый Россией, роковых следствий для нее? Может, вопрос этот Чаадаеву и задавать не стоило?

В духовном плане, допущение Чаадаева о «роде человеческом» – это человечество как а-эволюционная форма всеобщности. В основе жесткое уравнение, что все и есть всё! Ошибка западной мысли, новоевропейской и христианской, Марксова ошибка. Что если окажется, что человечество по сути неосуществимо? Если оно застряло, сразу перейдя в свой финал, как видно сегодня, то и пройденный путь мы пересматриваем под углом зрения итога. И тут замечаем нечто ранее исключаемое: при всей экспансии европейского человечества развитие шло все-таки множественными путями. Сегодня эта множественность, нивелируемая и загнанная вглубь глобализацией, вышла наружу, распрямилась, отстаивает права гражданства.

В свете этого самый чаадаевский вопрос можно поставить под вопрос. И не только для получения нового ответа!

21. Крымский провал социума власти. Смерть Хозяина. Модель «революции сверху»

– Обсудим вопрос о причинах падения крепостного права в такой, на первый взгляд, странной связи событий и фактов. Россия ведет Крымскую войну[29], терпит поражение. Война периферийная: Крым (и даже не весь Крым), Севастополь, кое-что на Камчатке и немножко, без особых последствий, в районе Балтики. Казалось, не столь грандиозное поражение, чтобы повлечь за собой такой огромный результат. Я говорю «огромный результат» в убеждении, что отмена крепостного права в России стала в XIX веке самой крупной революцией сверху!

Когда мы понимаем, что 19 февраля 1861 года – это мощная «революция сверху», кажется странным, что причиной стало периферийное поражение армии на отдаленном пятачке пограничной территории. Если даже связать с поражением в Крымской войне смерть царя Николая[30], бывшую, вероятно, результатом самоубийства, то кажется, что мы говорим о несоразмерных вещах! Для «революции сверху» внутренние процессы в России были недостаточно сильны. Чтобы понять перемену, надо связать поражение и смерть царя с кризисом системы, державшейся на мифе всемогущества Николая.

Социум власти, считавший себя средоточием русской и европейской истории, с первым же поражением и смертью создателя впал в прострацию. Система держалась сознательно творимым мифом о неограниченных возможностях этого человека распоряжаться судьбами России и Европы[31]. (Тарле[32] остроумно замечает, что после 1848 года Николай мог сказать себе то же, что Наполеон после Аустерлица: я всё могу!)

От периферийного поражения – к кризису в центре системы распорядительства человеческими жизнями. Еще вчера эта система говорила: «я всё могу». Когда обнаружилось, что она мало что может, перед ней с невероятной остротой встала проблема самосохранения. Николаевская Россия оказалась обычной страной, подверженной поражениям, и ей нужно было (рассматривая с позиций власти) себя заново возобновить. Но, отступая вдаль, вспомним, что и сама николаевская система была результатом поражения декабристов. Что Николай выступал их наследником, «палачом-правопреемником». Он пытался сверху разрешить задачу, к какой его жертвы стремились противоположными средствами. А вернув феномен декабризма в контекст европейского процесса, составной частью коего он был, мы опять вернемся к природе российского процесса как непосредственной части мирового.

Для того чтобы вообще разбирать отмену крепостного права в России, необходимо понятие «революции сверху». Это понятие вводит в контекст европейской истории, где эхом классических революций, французской и других, начнется полоса, которую Энгельс и назвал «эпохой революций сверху». В рамках ее господствующие классы Европы, обученные революциями у соседей, стали способны проводить реформы, равнозначные революциям.

22. Антирабская Россия. Мыслящее движение

– Что такое мыслящее движение? Разве бывают движения бессмысленные?

– На чем стояла советская литература по истории? На догме сквозного антиабсолютистского движения в России: либеральное движение, революционное и так далее. Дефект догмы в разграничении: есть «духовные вожди», а есть инициированное ими движение. Возьми народничество, и сразу возникает надуманная троица – Лавров, Бакунин, Ткачев. Последний вовсе не влиял, хотя человек сам по себе интересный. Бакунин повлиял сильно, влиял и Лавров.

Итак, движение совершило отбор идей? Ведь оно не может не упрощать, не может не быть однозначным, иначе оно вообще не движение? Даже я, яростный сторонник рефлексии, вечно твердил, что деятель должен шагнуть, – если никуда не шагнешь, время уйдет на колебания. Но эта мысль неверна и существенно опасна. Она упрощает, переводя на операционный язык – язык однозначного действия. Представить дело так, будто в истории царят «идейные отцы», а за ними следуют «практики», реализующие идеи, – значит задать всему неисторическую рамку. Не считаясь с тем, сколько там было промежуточных взаимных ходов, идей и критики одних другими.

Возьми решающее влияние антинечаевской критики, шедшей из среды молодежи, на генезис народничества. Я утверждаю, что русское народничество изначально росло из реакции на Нечаева. Кружок антинечаевцев положил начало народничеству и затем «Народной воле». Я охраняю их право на оценку – без этого движения нет. Я настаиваю, что то была мысленная работа движения. Ее выполняли люди, а не «практики», монтирующие схемы по планам «лидеров». Одни и те же люди пройдут сквозь эпоху и составят ее мыслящее движение. Люди с удивительной близостью биографий. В народнический период почти все они выходцы из счастливых семей, без тени разрыва «отцов и детей».

Почему вообще народ стал для них неизвестным? Народ есть неизвестная величина – а что, для Рылеева известная? Категориальный переворот: выходцы из народной толщи поставили себе задачу идти в народ – зачем? И что такое община, с чем у себя в деревне имел дело каждый? Что там открывать, вообще говоря? Что такого открыл Герцен? Гагстгаузен приехал в Россию, все осмотрел и решил, что в основе России – община. Он выстроил на этом политическую концепцию: общинное начало в сочетании с могуществом Российской империи придаст европейскому миру консервативную стабильность. Но Герцен решает свою (с Чаадаевым) проблему – и «социалистически переоткрывает» общину.

Если мы все это забыли, русская история вызывает зевоту, будь она даже хорошо иллюстрирована. Нет живых людей – нет истории вопроса. Потеряны политические решения людьми их экзистенциальных проблем.

23. Чернышевский и молодые. Изобретение «новых людей». Утопия добровольного ухода и аномальный лидер

– С чего началась и как появилась первая «Земля и воля»[33]? Знаменитые радикалы конца 50-х – начала 60-х годов – это люди, противостоявшие строю и режиму. Еще у Чернышевского был двойной расчет – двигать дело демократии вперед, опираясь на влиятельных либералов, при том сохраняя радикальное идейное лицо. Являть позицию в чистом виде как задел для предстоящих поколений. Зов «идти в народ» шел от Герцена, но не от Чернышевского, который в существенной мере рассчитывал на либеральную среду. И просчитался!

Сподвижники из молодых у Чернышевского появились только перед его арестом. Ишутин[34] сыграл большую роль. Еще нет организации, хотя все на ближнем подходе. В ишутинской группе интересно, если отвлечься от ее советской иконописи – большое общество пропаганды: каждый день у них появлялась новая идея. Но Чернышевскому в голову не пришло бы, что эти спорщики станут стрелять в царя!

Главное не в организациях, а в выходе нового слоя на поверхность. К действию вышел слой людей, пригубивших самоопределения, еще не зная, что им делать. Всплеск проявлений защиты человеческого достоинства. В одной гимназии – движение против телесных наказаний. Достаточно любой грубости, чтобы запротестовали студенты. Мириады инициатив, и фокусирующая точка – утверждение и самозащита человеческого достоинства. Читателей «Современника» было больше, чем бунтарей до выхода на поверхность. Это полюс очень политизированный. Но действующих уже было не «пять-семь», как сосчитал Чернышевский, а многие десятки, если не сотни.

Новые люди сразу выходят когортой, ощущая плечо таких, как они. Их внезапность чрезвычайно характерна. О «хрустальных дворцах» среди них нет и речи. Гимназия, университет – они стремились к знаниям и к независимости. Проблема выбора не была для них идеологической. Не выбор постулатов, а выбор в прямом смысле – как устроить жизнь, чтобы та была достойной, независимой, дееспособной? В этот промежуток вошла и волна естественнонаучного позитивизма, формируя их образ дела.

По отношению к прежним эти – люди дела, первоначинатели. Они начинают с себя. Разве не странно, что Писарев[35], воспитанный в высокой духовности, ценя Пушкина, Сервантеса и Шекспира, делает кульбит и начинает противоположный заход? В этом доказательство от противного исключительного места Пушкина в русском сознании. Раз никаких авторитетов, то нечего размениваться на мелочевку. Цель – Пушкин!

Привнося в гигантских дозах свой антиавторитаризм, отсчитывая от себя понимание общего дела, «новые люди» идут более от прагматизированного Добролюбова, чем от Белинского. И надо учитывать краткость дистанции – все сосредоточенно близко. Одно дело – относиться к священному на расстоянии, когда священное выглядит священным, другое дело – глядеть на него вблизи. Разве знал Писарев или уяснял, с чего начинал Белинский? Как он подвергал себя самобичеваниям, преодолениям и чем он кончил? «Взгляд на русскую литературу 1847 года»[36] гениален, но учти молодость этих людей и ту горячечную атмосферу. С поправкой на 1863 год, расколовший их мир со страшной силой. Восставшая Польша проводит очень жесткий раскол: ты за поляков или против? Ты с Катковым или Щедриным[37]?

Расслоение идет и в том, в чем они особо чувствительны – в защите человеческого достоинства. 1863 год толкает выбирать между революционным делом и переустраивающим Россию делом. Молодому поколению надо было обрести почву, решая практические вопросы. Отсюда главное в их проблематике – выбор своего дела. На этой почве один идет в земские врачи, другой в подполье. Но это размежевание внутри одного и того же, «писаревско-базаровского» понимания дела. Размежевание в сфере дела переплетается с модой на позитивизм, а тот стилистически разворачивает их к практике. И позитивистский оттиск на их выборе – «русский Спенсер» тоже большого значения факт.

Чернышевский помнил, что в России означает поколение. Издеваются над хрустальными дворцами в «Что делать?», совершенно не понимая, зачем они. Роман пронизан настроением, которое согласуется с будущим Писаревым: общественное оживление началось, и оно невероятно радостно для человека. Но стоит ему пойти вширь, как вы все кончитесь! Едва сделаете первый шаг к новой жизни, а следующие за вами вышвырнут вас вон! Но так и должно быть по Чернышевскому, только так. Знайте заранее, готовьтесь уйти ошиканными. Разве это плохо? Ничуть. За вами придут другие нормальные. Но ведь «старых новых» не могло устроить, что им отведено мало времени. Уйти ошиканными? Вот еще, сами кого угодно ошикаем, с нами этот номер не пройдет!

Важен мотив бешеной энергии поколения. Не напиши Чернышевский «Что делать?», через год-два его никто не слушал бы. Кому нужна его защита крестьянской общины? Он догадывался об этом, когда, сидя в крепости, писал «Что делать?». Все случилось за считаные годы. Для аналогии – вообрази, что из какого-нибудь читателя «Нового мира» Твардовского вырастает Ленин! Кстати, я перечитывал «Дым» Тургенева, пытаясь понять, чем Ленину нравилась эта вещь? Возможно, тем, что в ней столь же яростный антимессианизм, сколь яростное западничество. А ведь это еще его ранний период. Анна Ильинична, единственная, кому можно верить, говорит, что Володя читал и очень любил Тургенева.

– Тогда откуда его Рахметов?

– Чернышевский настаивает на том, что Рахметов человек ненормальный. Нормальные люди – Кирсанов, Вера Павловна, и им жить. А Рахметов нужен на время, чтобы дать «нормальным» выйти на должный уровень. Он нужен, чтобы вся пирамида человеческих отношений политически сформировалась.

24. Разночинец радикализуется. «Получите террориста». Ставрогин как Рахметов. Цареубийство – русский метод и первый ход

– Разночинский радикализм складывался не в одночасье. Вопреки традиции, он еще не сложился при Чернышевском. Роман «Что делать?» написал лидер, уже ощутивший политическое одиночество. Он пытается заново отвоевать следующее поколение у него самого, и достигает успеха. Парадокс в том, что поколение восторженно приняло роман – но по-своему. Главная мысль романа не была усвоена, и даже не отмечена по сей день. Видимо, не без основания действователи XIX века прочли его именно так! Они подняли Рахметова как знамя, ощутив в Ставрогине «Бесов» своего антипода. А я вижу близость обоих. Разница же не только в художническом преимуществе Достоевского, но и в том, как Чернышевский решил для себя проблему Рахметова. Проблему человека, которого автор, сотворив, отклоняет, он решил, устранив его из развязки романа: Рахметов уезжает за границу.

Если сжато, они двойники – Ставрогин, продленный Рахметовым и дешифрованный временем. Эта мысль кодовая для предыстории Ленина: разночинский радикализм сразу выступил в той предельной форме, которая не имела шанса на развитие!

В произведении, от которого я хочу отталкиваться, в письмах Серно-Соловьевича[38] царю из тюрьмы 1862 года, он четко отделил свое поколение от следующих. «Мы хотели содействовать вам, Государь, выступив соавторами реформ с вами вместе. Но это вами исключается. Для вас не существует общества, и потому, пишет Серно царю, – в следующем поколении вы получите террориста!» Странное предвидение «получите террориста» подтвердилось не сразу. Но все вместе взятое позволяет поставить вопрос о Ленине внутри разночинства как о человеке, преодолевающем свой XIX век. (Заметь, большевизм – единственное течение, внутри которого шел расчет с русским XIX веком.) Ленин воспринял ментальность разночинства. И его партия – мир, вне которого для него ничего вообще реально не существует. Партия – главное действующее лицо.

Что такое разночинская культура? Это не сословный атрибут. Это сочетание тонкости слоя с размытостью сословных границ – благодаря чему среда способна самих себя осознавать как всех сразу. Разночинец куда жестче дворян, между прочим и в этическом смысле.

– А декабристы?

– У декабристов действие не притязало формировать общество, а все, что выходило за эти рамки, внутренне декабризмом отторгалось. Павел Пестель отторгался коренным течением князя Трубецкого. С этих моих позиций выстраивается ментальная история российского радикализма, которая многое разъясняет.

– Что тебе разъяснилось?

– Полуправда и то, будто Чернышевский был лидером уже сложившегося радикального лагеря, и представление, будто вообще накануне 1861 года существовал «революционно-демократический лагерь». Зато с какой быстротой вышел на арену России целый слой людей! И как только слой начал действовать, Чернышевский резко ощутил одиночество. В его предарестные недели появились знаменитые воззвания «К молодому поколению», «Молодая Россия»[39] и так далее. Ну «Молодая Россия» – это Заичневский[40], особая статья, а «К молодому поколению» – воззвание, авторами которого были друзья Николая Гавриловича, Шелгунов[41] и Михайлов[42]. Для Чернышевского то был сигнал, что даже люди наиболее близкие мыслят совершенно иначе, чем он. Добавился и момент конкуренции с Герценом, поскольку воззвание Шелгунова-Михайлова сильно пропитано герценовским духом.

– Но он же не знал, что будет с этими «новыми людьми», во что они превратятся?

– С одной стороны, они лучшие люди, какие есть в России: нормальны, естественны и этой естественностью хороши. Социализм Чернышевский понимает как мир, устроенный на человечески справедливых началах. Он не проблему равенства ставит – он проблему человеческой взаимности сопрягает со справедливостью. Рисует картины грядущего, кажущиеся сусальными – с этими алюминиевыми дворцами, а ведь идея проста. Мысль движима контрапунктом: все счастливое, разумное, естественное (это важно, что «естественное», Николай Гаврилович все-таки просветительского склада человек) легко достижимо, доступно. Зато первый шаг к нему невероятно труден.

Ставрогину тоже нужен первый удар. Этими людьми правит гиперболизм начала, растущий из русской жизни. Его лейтмотивная линия: нужен первый шаг. Все сосредоточено на этой трудности, где возможен слом человека. Первый шаг требует такого волевого напряжения, такого гиперболизма действия, что вероятен слом. На первом же шаге участь новых людей решится. Как люди они созрели для мира естественных отношений, но как герои первого шага ими исчерпаются. Они должны это знать заранее и быть согласны уйти. Затягивая пребывание в роли героев первого шага, они станут неестественны. Станут опасны для других и для самих себя.

Есть конфликт между Рахметовым и «новыми людьми». Рахметова в сюжете далее быть не должно. В нем заложена ужасная возможность превращения людей в функционеров земного рая. Но здесь конфликт, который обойти нельзя: роман был прочитан современниками совершенно не так! Из него вычитали призыв к нарастающей активности. И затем эта активность корректировалась «Народной волей», которая стала высшей и последней ступенью мыслящего движения.

– С их концентрацией на терроре?

– Не просто на терроре, а на его специфической форме – они же не были обычными террористами. Их инициативный террор отличался от террора вынужденного, «защитного». Защитный террор – это уничтожение провокаторов, а они клали в основу инициативный террор. Охота на царя – это попытка придать народу разрешающую способность (они пользовались таким термином). Вывести людей из монархооцепенения, из рабской подчиненности земному наместнику Бога. Тогда роли меняются, и народовольцы станут рядовой частью общества. Оппозиции они предлагают свою программу, но народ вправе склониться к другим – не беда. Где-то здесь «Народная воля» возвращается к Чернышевскому. Но, выбрав террор, они загнали себя в ловушку.

Я не стану оплакивать цареубийства. Послушай, да весь русский XIX век занимался цареубийствами, начавши с царя Павла. А с чего начались будущие декабристы? Якушкин[43]: я его убью! – это он про Александра, когда тот пообещал полякам конституцию (русским нет, а полякам – да). Декабристы цареубийство ставили на первое место. Потом безумец Каракозов[44] выскочит одиночкой, Соловьев[45]. А за ними трезвые, рациональные политики и изобретатели: великий Кибальчич[46], спокойный благородный Михайлов[47] и так далее, пока дойдет до Николая II. А вот на товарище Сталине осечка: никто не стал его убивать. Интересно – почему? Столько времени занимались в России тираноубийствами, такой опыт накопили, зациклились на нем, а со Сталиным попытки не предприняли.

– Он органичен социуму власти, что ли?

– Еще бы не органичен…

25. Другие «Бесы». Теология испытания. Элегия XIX века

– Книга «Бесы» в 1993 году для нас – это анти-«Что делать?» Почему?

– Примем к сведению тиражированную расхожесть оценок, которыми Чернышевского наглухо отгораживают от Достоевского. Можно ли сопоставить слабо-художественную дидактику Чернышевского с гениальным творением Достоевского? Где, как во всем, что вышло из его исступленно ищущего ума, незримо присутствует Иисус. Оппонент добавит: разве не исходна в бесовщине утопия, помноженная на организацию функционеров земного рая?

Много умного написано по поводу «Бесов», и на неплохом политическом уровне, но не в масштабах Шекспира. А Достоевский в «Бесах» и в «Идиоте» требует масштаба Шекспира: не только принятия зла на свой счет, но и признания себя соавтором зла. Соавтором поверх соучастия, соавтором неизменным, даже на отдалении. Только соавторы смогут переместить свое испытание в сферу культуры.

Оценивают «Бесы» как провидческое предупреждение со стороны человека, «не замаранного» прикосновением ко злу. Не понимают, что провидчество идет от личного опыта, а в нем первичен императив испытания – его неустранимости, показанности, заданности. Вопрос только, наступил ли ему предел? Безумна любая попытка создать новую породу человека. Но природа этого безумия есть природа иудеохристианства, и одновременно – природа истории, природа утопии, природа революции. Семантического ряда, который внутренне соединен дорогим Достоевскому именем человечества. Несбыточно-притягательным и несбыточно-разрушающим человека.

Смена испытаний представляет собой движение жизни и смерти. Смена их ввиду того, что без испытаний человек не может. Или это подступ к тому, чтобы совершенствоваться, покинув идею нового человека? Совершенствоваться в пределах данного. Возвышая совершенствование в пределах данного до уровня, превосходящего былое масштабом, глубиной. Так называемое испытание есть то, что в истории лишь вслед задним числом характеризовалось как испытание. Поначалу оно им не было, но становится – впоследствии – в балансе смертей.

«Бесы» – скорбная книга о недосягаемости земной справедливости и человеческого счастья. И о бедах, проистекающих из веры в их достижимость, неотделимой от человека. Это книга о коренной хронической болезни. Первичный грех перебродил в одностороннее самообвинение и подошел вплотную к всеобщему преступлению. Которое в равной степени можно назвать всеобщим самоубийством.

«Бесы» – это про всех. Мы не замечаем лежащих на виду параллелей. Город Достоевского и щедринский Город из «Истории города Глупова»: там и тут всеобщая втянутость. Но где Достоевский – «певец униженных и оскорбленных»? Какие униженные и оскорбленные в «Бесах»? При его сарказмах книга не несет ничего изобличительного, она все обличения превосходит. Совсем другая книга, в удивительном сочетании слез и смеха. Ни ненависти, ни жажды расправы. Ничего сродни современным идиотским «люстрациям» и прочему бреду либеральному, от чего за версту несет платной инквизицией. Несчастный человек, но гению несчастье позволило выразить удивительное. Очень родственное Эльгрековой эстетике – нелепого, гротескного.

Совсем другая книга! Замечу, что превращения разночинства очень рано улавливал еще Пушкин – откуда «Повести Белкина», «Станционный смотритель». Я уже не говорю о Лермонтове – как посмотреть на Грушницкого и как посмотреть на Печорина. Эта тема странного человека, который не согласен быть лишним. Который и не должен был быть лишним в этой России! Когда он переламывает ситуацию «лишности», перемогает бег на месте, навязанный ему ходом русского хронотопа, он бросает вызов и ступает на территорию, где может к чему-то приступить.

Одно дело быть обществом на словах, а другое – общество внедрять. Вместить себя в человеческую массу сообществом, которое кто-то организует. Вот на чем идею улавливает Петруша! Где Великий инквизитор, а где Петр Верховенский – такая ли разница? Оба трагичны или оба, и Великий Инквизитор также, – смешны! Совсем другие «Бесы», как это передать? Читайте книгу.

И потом, «Бесы» – элегия. В единственно доступной этому скрежещущему мраку форме Достоевский отпевает себя, людей своей юности и последовавших за ними. Тут и старший Верховенский, и смерть его, благородный уход Ставрогина. Финал «Бесов» равен по скорбной силе «Идиоту». Эпитафия, как же ее не разглядеть? В 1993 году она читается книгой про то, как трудно быть человеком. И как человек отступает от Евангелия к Ветхому Завету, в равной мере оправданно и преступно.

26. Разночинцы представляют мир внутри России. Мыслящее меньшинство. Чернышевский против сверхзадачи, Ленин – за

– У разночинства была такая особенность: мы – меньшинство и в качестве меньшинства обязаны раскачать народную массу. Но меньшинство особенное: мы представительствуем за всю Россию и представляем внутри нее Мир и законы истории. С этой точки зрения Россия – нечто искомое по отношению к нам, поскольку связана с властью. Но Россия и наше поприще, поскольку мы внедряем в нее Мир. Вот на что делает заявку разночинское меньшинство. Империя загоняет его в угол, и оно вынуждено перейти к самообороне.

Чернышевский считал, что к сверхзадаче надо идти поэтапно, сменой политических поколений. Иначе нагрузка, ложащаяся на плечи одного поколения, окажется слишком велика, из «новых людей» она сделает новых рабовладельцев. С этой точки зрения он самого Рахметова корректирует «новыми людьми», и Ленина поначалу это устраивает! Сквозной для Ленина станет проблема начала. То, что он унаследовал от Чернышевского: всякое обновление в России каторжно трудно. Все вопиет против начала перемен – и сила власти, и сила косности социума.

Конечно, Ленин переформулирует задачи разночинства на переводном языке марксизма.

– Это приближает его к сути или отдаляет?

– Приближает, но за счет вытеснения антропологически альтернативных средств. Ленин исключил для себя мысль Чернышевского об уходе ради естественности начала. Ухода как начала для него не бывает в принципе, и ему остается только отсекать: ренегаты, отступники, подлецы, оппортунисты… Перетасовка людей, правда, долго уравновешивалась сохранением способности его ума к самоизменению. Но и этому наступит предел. Однако Ленин, выходящий из Рахметова, не понимает его. У Чернышевского есть одно место, даже странно, зачем он его ввел… По правилам художественного дарования неожиданно: Рахметов берется читать теологию Ньютона. Листает и бормочет себе под нос, что смешение безумства с умом есть во всех событиях без исключения. Вот как тема русской истории вводится Чернышевским – как близость событий к безумству.

Уходя от разночинства, Ленин преодолевает его в ущерб человечности мыслящего движения.

Отклоняя поначалу максимализм, Ленин все-таки пришел к нему. Стихия «Все и сразу» в России взяла верх над попытками Чернышевского образумить безумство. А ведь 1860-е годы так хорошо начинали.

Ну а мы сегодня можем подняться хотя бы на уровень того безумия? Способны ли мы двигаться в осознании столь же глубинной природы наших трудностей?

Часть 4. Рождение харизматического лидера

27. Маркс, Ленин и Чернышевский – экзистенциальный треугольник

– Заново перечитываю Чернышевского, из которого Ленин вышел. «Перепахал» его Чернышевский или не перепахал? Воспоминания об этом Валентинова[48] достоверны, хотя и его произведение странное. Я должен Ленина понять. Один из ключей к пониманию Ульянова, что он человек, которого русский XIX век преследовал по пятам. Внутренне и сквозь всю его жизнь. Единственного среди всех им собранных в партию. И туда, в прошлый век, этот человек перед смертью тянулся.

Тогда шли в судьбу, разбиваясь попарно. Представить духовную биографию Маркса без того, что он провел жизнь в диалоге с Гегелем, невозможно. Моя гипотеза – что Ульянов всю жизнь в диалоге с Рахметовым Чернышевского. У Ленина нет «домарксистского» периода биографии, его сознательная жизнь сразу в паре – Чернышевский и Маркс. Чернышевский стал для Ленина инструментом экзистенциальной настройки Маркса. Русский XIX век помог мне это увидеть.

28. Ленин, потаенный и на виду. Вопрос расплаты

– Вот ситуация – я занимаюсь Лениным. Есть тексты Ленина, где почти нечего открывать, его сочинения, сборники документов и прочее. Все под рукой, но ты должен увидеть его изнутри своими глазами. Нетрудно написать биографию человека, когда изучены главные события его жизни, его мировоззрение, его действия. Но всегда остается нечто, что составляло внутреннюю жизнь. А от Ленина странное ощущение того, что за изъятием сказанного вслух ничего нет.

– Жизнь мысли была, а человеческой жизни не было, и в этом он весь?

– Мысль, про которую никак не скажешь, что это русский Кьеркегор. С другой стороны, его мысль неслыханно сращена со злобой дня.

– В Ленине недостает толщи человеческого содержания?

– Но я не говорю о нем, я говорю о себе. Я занимаюсь им – мне так нужно. Важно, что в какой-то момент я вдруг обнаруживаю, что в моем видении его нет. И мне это мешает. Мне нужна его живая речь, чтобы вступить с ним в контакт. У меня должна состояться с ним встреча, и, если будет встреча, заговорит текст. Это стоит между мной и Лениным, и, я должен решать эту проблему. Вообще, вопрос о расплате – он для Ленина допустим? Он согласился бы на такую постановку вопроса, если не Гроссмана, то мою?

– Судя по всему, он был нетерпим к критике.

– Но с другой стороны, перед смертью расспрашивал, что с Мартовым и Аксельродом. Тут есть игра истории, в которую можно поиграть.

– Чего тебе в нем не хватает?

– Знания его внутренних препятствий. Что он в себе преодолевал, чтобы, гегелевским языком говоря, «обмирщить» идею таких планетарных масштабов, как коммунизм?

– Разве в нем не было внутренних раздвоений или они не зафиксированы?

– Были, но мне они недостаточны. В иных случаях по черновикам можно зафиксировать, что у автора что-то не складывалось. Ленин же писал все почти набело.

– А черновики, подлинники есть?

– К сожалению, мало. Их почти нет. Зато эта его мешающая мне странность начинает расшифровывать для меня русский XIX век.

29. Ленин как человек XIX века. Плеханов и Ленин. Революция как техника раскрепощения

– Ленин был человек XIX века, впитавший в себя XIX век, преодолевавший его в себе, сохранивший его до конца, и даже особенно под конец.

– А что значило быть таким человеком в России?

– Если провести пунктир через русский XIX, от Чаадаева через Герцена и Чернышевского, народников и «Народную волю» к Ленину, мы обнаружим двоякую тенденцию. Во-первых, Россия – препятствие для всех попыток ее освободить и раскрепостить. Задача не в поверхностном освобождении от имперского строя. Для людей XIX века суть дела в том, чтобы освободить Россию от самой себя.

Слово раскрепощение для людей XIX века значило многое. Термин, производный от крепостного «права», означал освобождение от рабства, пронизавшего всю толщу социальных и человеческих отношений. И к этому прибавлялся вопрос отношения России к человечеству. Считали, что только изнутри раскрепощенная Россия перестанет быть преградой для европейского человечества. С их точки зрения освобождение России нельзя принести извне. Серьезные западники не считали, что Россия освободится силой западных идей. Для них был актуален вопрос о силах внутри России, которые освободят ее саму.

Обе задачи смыкались в одну. Для той линии мысли, что идет от Чаадаева через Герцена и Чернышевского к Ленину, обе задачи были в равной мере внутренними и внешними, – «общечеловеческими», как тогда говорили. Внутриполитическая задача освобождения понималась как глобальный императив. Вот духовная почва традиции, которая готовила Ленина.

В чаадаевском варианте проблема впервые ставится с обнаженной остротой, как задача нерешаемая. Что почти равносильно духовному самоубийству. Но если сопоставить «Философические письма», где проблема нерешаема, с его же «Апологией сумасшедшего», видно, как Чаадаев в одиночку прорыл свой ход в народничество. «Апология сумасшедшего» носит откровенно народнический характер, долго оставаясь скрытой у него в столе. Много позже «Апологию» напечатает Чернышевский. Тот же идейный процесс публично пройден учеником Чаадаева, Александром Герценом. Для Герцена открыть в русской общине рычаг социального развития означало перевести чаадаевский парадокс в политически решаемую задачу. Наконец, русский XIX век, исчерпав себя, подводит отрицательный итог «Народной волей» – и задача вновь делается нерешаемой. Повторная постановка этой задачи представляла для России уже бóльшую трудность. Тогда, наподобие Герцена, Плеханов вновь делает нерешаемую задачу решаемой. Герцен для этого апеллировал к общине, переоткрытой им заново, – Плеханов заново открывает в России пролетариат как точку опоры и исходный пункт.

Как и с общиной, социально открывать тут было нечего. Существование пролетариата для народников не сенсация, они сами вели активнейшую деятельность среди рабочих. Известную программу «Рабочих членов “Народной воли”» высоко оценил Маркс. Но задача раскрепощения через включение в общемировое движение, задача освобождения человечества от рабской России, от России – жандарма Европы стала нерешаемой после катастрофы народничества. Надо было сделать ее решаемой – и Плеханов сделал. Он объявил, что марксизм полностью приложим к России, а кто этого не видит, тот в плену «народнических предрассудков». Здесь начинается путь от Плеханова к Ленину. Но для Ленина вопрос выглядел сложнее.

Если для Плеханова народничество лишь заблуждение, то для Ленина оно проблема. Отдавая себе в этом отчет, Ленин как марксист боится быть народником. Всегда в нем была эта боязнь «архаики». Оттого превращение нерешаемого в решаемое представляет для него бóльшую трудность, чем для Плеханова. Что проявляется в тех пунктах, с которых в Ульянове начинается Ленин.

Для Плеханова Россия освобождается неумолимой стихией развития капитализма – экономика уже работает на нас. Он любил повторять слова из «Гамлета»: ты славно роешь, подземный крот! Давящий самодержавный строй лишь надстройка. Надстройку надо устранить, а политику привести в соответствие с неукротимой работой капитализма.

Ленин же не уверен в том, что русский капитализм победил. Больше того, его тезис: свободное буржуазное развитие в России недостижимо эволюционным путем.

– Выходит, что социальную революцию надо поставить впереди процесса, тогда как процесс уже идет? Телега впереди лошади?

– В статье «Многоукладность – характеристика целого»[49] я касался этого вопроса и не стану говорить подробно. Ленин показал, что крепостничество в России не анахронизм, не пережитки: архаика изнутри прорастает в само буржуазное развитие, отягощая, человечески загрязняя и подчиняя себе. Капиталистическое развитие России раздвигает сферу холопства, добавочно порабощает личность. Ленин показал, как архаика в селе интенсифицируется капитализмом. В пореформенной, относительно буржуазной России неокрепостничество было нестерпимее, чем в традиционном самодержавии.

Холопство сопротивляется революции, и Ленин ставит проблему освобождения заново. Теперь революция, во главе которой у него, как и у Плеханова, станет рабочий класс, должна выполнить другую работу. Она не только приводит политическую «надстройку» в соответствие с экономическим «базисом» – она стихийное буржуазное развитие выводит на мировой простор.

Отсюда – идея Партии как субъекта мировой истории. Партии нового типа.

30. Ленин цензурирует Рахметова. Предчувствие лидерства

– Фактор Веры Засулич форсирует процесс. Она показала Ульянову, что защититься, отстоять себя он может, только отвоевавши лидерство. А отвоевать лидерство – значит стать лидером подымающегося нового активного слоя. Научиться с ним разговаривать, понять, чего этот слой хочет. Этот новый слой, как некогда разночинцы 1860-х годов, также ищет себе наставника и учителя. И ему нужен лидер, чтобы организоваться, став силой. В этом личностном раскладе намечается что-то большее.

Расхождение начинается еще в период ленинского ученичества у Плеханова. Для того в народничестве не было трудностей: это часть его жизни, откуда он ушел, оборвав все с корнем и нажив чахотку. Прошлое, на котором поставлен крест. Заблуждение отринуто, и в нем уже нет трудности – но для Ленина есть.

У него здесь наследство трудности как наследство миссии: либо он преемник Чернышевского, либо некто заблудший, зашедший в тупик. С одной стороны, есть трудность, в которой он полубоится сознаться, ибо есть страх, признав народничество проблемой, оказаться в чужом лагере… С другой стороны, личностный расклад говорит, что отстоять себя в маленьком марксистском кругу он сможет, только став лидером. И где-то это смыкается.

Конечно, проще облегчить себе дело, представив Ульянова често любцем.

– Но у него кумиром был Рахметов.

– Это верно, но ведь Ульянов – это Рахметов, себя преодолевающий. Принимая рахметовскую модель взаимоотношений, он упрощает ее, переведя на язык марксизма. Что не могло не сказаться на том, как он воспринимал Чернышевского.

У Чернышевского очень непростая структура человеческих кругов, из которых состоит мир «Что делать?». С одной стороны, Рахметова называют солью земли, на которой все прорастает. Это очень серьезно, как бы иронично он к этому ни относился. Но обрати внимание на то, как Чернышевский вводит понятие «новые люди». Кто эти новые люди? Рахметов может действовать только потому, что возникают новые люди, и они взаимодействуют с людьми грешными, земными. Последние далее делятся на людей злодейского типа и тех, которые дурны по нужде. Но они люди, и сама дурнота есть признак их человечности.

Целое мироздание Чернышевский выстраивает, а Ульянов перевел его мир на свой лад и редактирует Рахметова. Рахметов у него уже не временный компонент, он лидер новых людей. Он их куратор, их высший распорядитель. Вся ситуация начинает меняться, и то, как могла бы строиться душа России, также приняло иной оборот. Пересеклись обе линии – защита себя, обязывающая его стать лидером, с движением слоя, который себе лидера ищет.

Наконец, третий момент: Ленину надо каким-то образом пересмотреть неудачу русского XIX века, изложив ее на марксистский лад.

31. Два «Что делать?». Сетевая «Искра» – политический инкубатор. Новые люди социал-демократии

– И конечно, остается тайна текста, связанная с жанром и намерениями автора. Тайна второго «Что делать?», ленинского. Обращенное, как и у Чернышевского, к «новым людям» – новым людям социал-демократии, трактат должен быть рассмотрен как формирующий тип действующего лица. Есть прямое документальное свидетельство Валентинова, что Ленин сознательно избрал для своей книги то же название, что у Чернышевского, – «Что делать?». Но и кроме этого, у нас достаточно оснований для сопоставления контекста первого «Что делать?» с контекстом второго.

Для Чернышевского «новые люди» – люди, которых прежде на Руси не бывало. Будучи обыкновенными людьми, они должны еще внутренне дозреть до национальных деятелей. Им предстоит организацией помериться силами со всеобъемлющим деспотизмом, проникшим во все поры жизни и все охолопливающим.

В России Ульянова марксист также не мог стать социал-демократом, не став всероссийским деятелем. Итак, цель – новый всероссийский деятель. Как она решается у Ленина? Его организационная идея: агенты «Искры» не входят в местные социал-демократические комитеты. Они представляют единый социал-демократический центр – еще не существующий, формирующийся. И создают сеть, тяготеющую к «Искре» как идейному центру. Организационный замысел нацелен на то, чтобы в их лице образовалась завязь новых социал-демократов – всероссийских деятелей в локальном масштабе города или региона.

Под этим углом зрения проступает невидимая связь двух «Что делать?», никем не замеченная, но самая тесная. Здесь ее фокус: еще не нашедший себя Ленин обращается к еще не сформированным «новым людям социал-демократии». Этот ход создаст Ленину верных сторонников. Без чего необъясним дальнейший ход вещей.

Главная идея «Что делать?» – идея движения во все классы. Полагаю, это прообраз его будущей идеи «революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства». Инициация мысли от первого ее контура – конституционного движения, руководимого «новыми людьми», организованными на социальной, пролетарской основе, далее поведет Ленина к идее крестьянской буржуазной революции. Тема «внесения сознания в массы» при таком подходе подчинена мысли о «движении во все классы» новых людей.

Здесь эмбрион центральной идеи Ленина.

32. Имперская «азиатчина». Посткрепостное не переходит в буржуазное. Тайна среднего звена

– В диалоге Чернышевский – Ленин аграрный вопрос для обоих централен не только потому, что связан с положением большинства населения. Аграрный вопрос коренной и в том смысле, что способ решения его даст ключ к пересозданию имперского целого в общество России. Постановка вопроса об «азиатчине» и есть ключевая тема аграрного вопроса по Ленину.

«Азиатчина» целостна в том смысле, который противостоит обществу и исключает его собой. Азиатчина связывает множество сословий, государственных разрядов, помещиков, крестьян – миллионы людей, разбросанных по разноукладной империи через имперскую абсолютную власть. Тогда в решении аграрного вопроса ищи ключ к пересозданию целостности страны. Способ решения аграрного вопроса станет ключом к преодолению абсолютистски-имперской «азиатчины».

Абсолютистская целостность никак не перейдет в буржуазную: здесь центральный пункт Чернышевского, но здесь и центральный пункт Ленина. Чернышевский стоял лицом к лицу с этой целостностью – при Ульянове она пошла трещинами в имперском монолите. Трещинами заметными, но недостаточно глубокими. Ко времени Ленина процесс дезинтеграции (назову его так, вслед Марксу в письме Даниельсону[50]) сделал громадные шаги вперед. Теперь дезинтеграцию подпитывает и капиталистическое развитие. Капитализм вызвал к жизни рабочее движение, перестройки в общественном сознании. Но социально дезинтегрирующая эволюция, даже при содействии прогрессивных общественных кругов России, не формирует новую целостность общества. Между старым и новым разрыв: одно не переходит в другое.

Вспомним постановку вопроса в «Великорусе»[51]. «Великорус» – сгусток тактики в прекрасной четкой форме, в том смысле, который я вкладываю в это понятие. Мыслеформа прокламации собрала все, что у Чернышевского рассеяно по статьям с разными доводами. Здесь оно очерчено главной тактической формулой: двуединое освобождение крестьянства и Польши означает ликвидацию Российской империи в прежнем виде.

Ликвидация крепостного рабства невозможна без конституции, без завоевания конституционного строя каким-то образом. Но конституционный строй только предварительное условие! Не перестроенный конституционно, абсолютизм не решит ни польского, ни крестьянского вопроса. Еще хуже: в качестве неспособного решать вопросы иначе как в рабовладельчески-имперском духе он становится злым врагом всего мыслящего и ищущего в России. Ослабленный, всего страшащийся, он станет не только давящим, но и расстреливающим абсолютизмом.

Значит, нечто должно пролегать между дезинтеграцией, с ее множественными политическими и социальными конфликтами, и созданием целого новой России, страны свободных людей. Нечто, без чего одно не перейдет в другое. Как совершить это пересоздание и перестройку?

Возвращаюсь в исходный пункт. Пересоздание имперской, крепостнически-рабской «азиатчины», исключавшей общество, в новую Россию не будет лишь переносом европейских институтов, но чем-то, что (с точки зрения всемирного процесса) равномасштабно европейскому гражданскому обществу. Такова главная мысль Чернышевского, уже в артикуляции Ленина.

33. Неклассическая модель революции

– Ленин изначально идет от вопроса: откуда все-таки русское народничество? Блажь и предрассудок или там коренится что-то иное? С его точки зрения, русское рабство выросло в имперское целое, в могучую силу: Россия капиталистической стать не может. Полукрепостничество не только препятствует развитию, но само модернизируется капитализмом. Следует вывод, что путь свободному развитию не пробить иначе, как политически перестроив всю Россию.

Так Ленин приходит к своей модели неклассического марксизма, которую можно сопоставлять с моделью Бернштейна. Русская буржуазная революция по Ленину – уже не «их» революция, в которой «мы», социал-демократы, принимаем участие, лишь поскольку русские буржуа слабы. Это наша революция. Это мы, социал-демократы, в России будем вводить свободный капитализм. Но чтоб смочь его ввести, надо стать силой. А чтобы стать силой – станем партией.

Возникает вопрос: ладно, взяли власть – дальше что? Вопрос идет от ортодоксального марксизма: социалист возьмет власть для чего – только чтобы дать простор капиталистическому развитию? Ленин этого периода отказывается от противоречивой модели развития. В этом он наследует русскому XIX веку, веку без Гегеля (которого Россия проштудировала, но не приняла). Возникает политически асимметричная картина предстоящего: бой предстоит вести за свою буржуазную революцию! Партия берет власть, чтобы дать полный простор капиталистическому развитию. Но кто мы сами после этого?

На III съезде РСДРП, чисто большевистском, все соглашаются с позицией Ленина, но его концепцию воспринимают в разном объеме. Многие приняли только конечный пункт: революция совершает политический переворот, чтобы открыть шлюзы свободному капиталистическому развитию. Мы, партия, подымаем пролетариат, класс-авангард, и тот идет внутрь общества, реорганизуя все другие классы. Итак, переворотом мы вводим все. Но что дальше?

На III съезде Красин[52], человек из ближайшего окружения Ленина той поры, говорит: «Что ж, тогда нам придется уйти. Сделать свое историческое дело и уйти». Красин здесь верен Чернышевскому с его мощной антропологией центризма, где первый шаг реорганизуется в цикл первого шага. Чернышевский пытался образумить встречную традицию современности России – мощную струю безумство. Каждый раз в истории безумие возникает снова. Чтобы избежать повторения ошибки, надо отвести безумствующих. Красин, говорящий, что надо уйти, – из ближнего круга Ленина. Но есть еще Луначарский[53], тоже тогда близкий Ленину, его мозговой центр.

Луначарский говорит: нет, уйти нельзя – пойдем на гильотину. А Ленин молчит, не выступает. Почему? Его не устраивает ни тот, ни другой вариант. В нем формируется некоторый проблемный запасник. Уйти? Такого он не вычитал у Чернышевского, ибо воспитан на марксизме. На гильотину? Нет, все неясно. Неясность нарастает, и ее крещендо настанет перед Первой мировой войной. Тогда же придет осложнение ситуации.

Часть задач перестройки России для свободного капиталистического развития взял на себя кабинет Столыпина. Возникает то, о чем прекрасно сказал Достоевский: революция, предваряющая реакцию переворачивания, выступая при этом консолидирующей силой. Столыпин особая фигура, в нем некая возможность для России.

Всякий раз задача усложняется – и всякий раз заводит Ленина в тупик. Он создал неклассическую модель, где следствие руководит причиной, и модель должна как-то сработать. В Европе капитализм стихийно врастает во все стороны человеческого бытия, наконец увенчивает себя политически. В России так не выходит, причем на элементарном уровне – власть не оставляет простора для низового, массового буржуазного развития. Следовательно, капитализм надо ввести!

Революция вводит развитие – то самое, которое должно бы явиться причиной для самой революции. Здесь наметилась ленинская версия субъективизма. Процесс воспринимается как естественно-исторический, непреложный. Но его непреложность реализуется через действия под руководством организованных людей. И возникает вероятность, что вся схема начнет действовать ради самой себя.

34. Революция для запуска эволюции. «Американский путь развития». Сделав дело, уйти?

– И все же, почему ты так настаиваешь на тезисе о «Ленине – наследнике русского XIX века»?

– Там, где XIX век хотел содействовать свободному развитию капитализма, он говорил по-либеральному, а там, где сосредоточивался на ликвидации абсолютизма, – по-народнически. Ленин решает задачу в новом синтезе: революционная организация – ближайшая цель, но цель как средство, обслуживающее процесс. Который далее пойдет своим естественным ходом. Так возникает перевернутая формула: за искомое Ленин берет цель расчистить пути естественно-историческому процессу, а за условие для этого – революционную организацию.

Для Ленина философски исходной является проблема начала. Результатом революции станет революционная власть, позволяющая России вернуться в историю и «переначать» ее. Тут он идет от Чернышевского (и неосознанно от Чаадаева). Если внимательно перечитать «Что делать?» Чернышевского, различим непрямой диалог с молодыми друзьями, которые от него отходили перед арестом. Он говорит: друзья, социализм – это прекрасно, и это легко! Отдаленное вообще легкодостижимо. Затруднительно ближнее – труднее всего начать. И устоять на нравственной высоте, удерживая себя в рамках задач начала. Сдвинуть собой лавину процесса, не домогаясь, остаться ее хозяином.

Понял ли Ленин так «Что делать?» Чернышевского, сказать затрудняюсь, но едва ли. Молодому Ленину проблема прихода и ухода от власти совсем не ясна. Ее нет в его сознании, либо та отодвинута на задний план. Но уже в затруднении Ленина по отношению к народничеству различим исток концепции революционного обеспечения естественно-исторического пути. В 1905 году начинается великая импровизация – первая русская революция. В достаточной ли мере Ленин оказался на высоте положения? Был ли он прав, сосредоточиваясь тогда на строительстве партии, сказать трудно. Луначарский в первом издании «Силуэтов революции» отмечает, что Троцкий оказался более выигрышным типом лидера, отвечающего политике революционной импровизации, чем Ленин.

Занятен момент на III съезде РСДРП. Ближайшие сподвижники Ленина, сторонники его линии, обсуждают вопрос: что делать, когда победа совершится и Россия станет страной свободного развития капитализма? Красин говорит – мы уйдем! Луначарский говорит: нет, уйти нельзя – придется сложить голову, как якобинцам на Гревской площади. Мы будем гильотинированы! Ведь гильотина у якобинцев не только средство против врагов революции, но и средство удерживать равнодействующую в революционном процессе. В том споре на съезде Ленин от участия уклонился, но проблематика в нем застревает. Результатом явится его идея «американского пути» развития для русского капитализма.

35. «Внесение классовой борьбы в деревню». Класс-авангард перенастраивается на мужика

– Курсив не мой, курсив Ленина: «внесение классовой борьбы в деревни»[54] – его собственный курсив. Что говорят эти его слова? Во-первых, что борьбы в селе нет! Если она там была, но недостаточная, то ее следовало бы подтолкнуть, развивать и так далее. Но нет: вносить!

Стало быть, о какой борьбе речь? О борьбе против помещиков и государства. Но абсолютистского государства, вот что важно. Борьба в деревне не станет классовой, пока ограничена лишь столкновениями с помещиком, – она станет классовой в столкновении с крепостническим государством. Отсюда двойное решение у Ленина – во-первых, вернуть крестьянам отрезки и крестьянские комитеты как способ исправления несправедливости. Противопоставляемые дворянским сословным комитетам эпохи великой реформы. Он и говорит – внести классовую борьбу в деревню означает довести дело до создания крестьянских комитетов. То есть исправлять несправедливость руками крестьян, с самого низу.

Подтекст Ленина – его движение мысли, ставящей задачи, не вполне совпадает с ортодоксальной терминологией. «Исправление несправедливости»? Революционером и социал-демократом предлагается реформистская постановка вопроса. Не ставится задача по отношению к политическому строю: даешь республику! И где созыв народных представителей, где вынуждение царя на земский собор?

Кажется, Ленин нашел чем заполнить промежуток между дезинтеграцией, неспособной перейти в новую целостность, и новым социумом. Промежуток заполняется такой практикой решения аграрного вопроса, которая превращает крестьян в сообщество людей, обучающихся быть свободными. Людей, которые доросли до того, чтобы определять свои требования как требования к власти, к самовластию чиновников.

Но такие действия невозможны в рамках самодержавия! «Внесение классовой борьбы в деревню» означает внесение в нее того, чего там нет. Итак, рабочий класс «вносит» классовую борьбу в деревню, и на этой почве крестьянство становится классом! Но мало этого. Если брать «искровский» контекст, то и сам рабочий класс сможет стать классом, только совершая эту работу. Он не станет классом нового гражданского социума без прямой помощи крестьянству.

Важна формулировка, которую марксист-ортодокс мог бы предъявить Ленину как прямое обвинение в народничестве. «Еще более гибельна была бы ошибка, если бы мы не сумели воспользоваться рабочим движением для распространения в крестьянстве тех демократических требований, которые не исполнила реформа 19 февраля 1861 года»[55].

Понимаешь, у Ленина здесь родилась перевернутая политическая формула. Социал-демократы склонны использовать крестьянство как революционное неизвестное для победы в социальной революции. И сам Ленин несвободен от этого соблазна. Но тут его перо выводит обратное: воспользоваться рабочим движением для распространения демократии в крестьянстве! Кто же эти «мы», которые могут «воспользоваться» рабочим движением и внести отсутствующую в деревне борьбу?

Мы нащупываем остов концепции – появилось некое «мы». Можно ли сказать, что это авангард рабочего класса, партия? Не так просто. Сам рабочий класс становится классом-авангардом в меру того, что содержание его борьбы перенацеливается на классовую борьбу в деревне.

36. Новое демократическое сознание. Партия должна стать обществом. Победа над полицейским правительством – чья победа?

– Но партия-авангард имела интеллигентско-марксистский состав. Чем должна быть партия в случае неклассической модели?

– Тут я вынужден построить трехэтажную формулу.

Во-первых, чтобы внести классовую борьбу в деревню, нужно сперва внести извне в пролетариат социалистическое сознание. Превратив его в «гегемон» – борющийся класс, подвигающий крестьянство на борьбу против абсолютизма и помещиков. Далее – для внесения классовой борьбы в деревне нужно внести в рабочий класс социал-демократическое и демократическое сознание. Но тогда – третья ступень, она же исходное звено. Чем должно быть это новое сознание? Может ли оно остаться традиционным социал-демократическим? И каким путем будет оно вырабатываться?

Численно небольшая горстка людей, идущая крутым обрывом, – эта политическая метафора импонировала сознанию рядовых социал-демократов, подпольщиков. Но теперь каждый в отдельности агент «Искры», связанный с ней как с идейным и организационным центром, должен дорасти до представительства всей России. Зачем все это? Чтобы стать отсутствующим в России социумом. Который спонтанно не образуется из дезинтеграции, какой бы капиталистической та ни была.

Конечно, я заостряю. Сомнительно, чтобы Ленин до конца все продумал, я воспроизвожу его общую логику. Ведь не было еще 1905 года, который своими уроками заставит многое додумать. Собственно «ленинское» обнаруживается пока не в системности, а в несовпадениях и нестыковках. В специфически русском стиле мышления, которое интенсивнее работает в среднем звене – ближе к жизни, к больным проблемам. Реконструируя эти несовпадающие, даже противоречащие друг другу плоскости мысли, мы обнаруживаем логику его движения к себе. Нарастания и формирования «собственно ленинского» внутри многого, что он пишет и думает.

С этой точки зрения предреволюционная статья Ленина интересна во всех отношениях, включая последнюю фразу – которая перекликается с «Переменой декораций» у Чернышевского[56]. Итог: если мы сделаем то-то и избегнем гибельных ошибок – «день победы революционной рабочей партии над полицейским правительством будет приближаться с нежданной, негаданной для нас самих быстротой»[57].

Странная формула! Сдвинуть с места многомиллионное крестьянство, воспользовавшись для этого рабочим движением, и после всего – «день победы революционной рабочей партии над полицейским правительством» в конце. Даже не над абсолютизмом вообще. «Полицейское правительство» тут равнозначно таким формулировкам, как «самовластие чиновников» или «азиатчина». «Будет приближаться с нежданной, негаданной для нас самих быстротой»? Весьма необычная постановка вопроса. Кто-то скажет, и не без оснований, – пожалуйста, вот вам в Ленине и Ткачев, вот вам «Народная воля»! Победа-то чья – революционной рабочей партии? Почему не написал – всего народа? Конечно, всего народа – но лишь в той мере, в какой эта не окончательная победа, близкая к «перемене декораций», будет приближаться с нежданной быстротой.

Интересная статья для человека, который только вышел из шушенских мыслей ссыльного в районе вечной мерзлоты и теперь в центре Европы сколачивает будущее для России.

37. «Азиатчина» как верноподданство. Партия-европеизатор и агент глобализации

– Верно ли я понял логику – рабочие не превратятся в класс, не превратив сперва в класс крестьянство? Потому что добиться нового социума для России можно только при помощи крестьянства как класса.

– Давай не торопиться. Рабочий класс не станет классом, пока не сдвинет с места крестьянство. Но не потому, что иначе ему нечем заняться. А потому, что рабочие сами опутаны азиатчиной. Азиатчина состоит в том, что буквально никто в стране не умеет быть субъектом исторического действия. Страна сконцентрирована в руках абсолютной власти, да еще через модель верхушечной европеизации. Абсолютизм выборочно переносит в Россию и внедряет форсирующие инструменты европейского развития – только те, что нужны ему для раздвижки границ империи и укрепления ее мощи. Азиатчина соблазняет массы имперским могуществом и великодержавным шовинизмом.

Рабочий сам еще недавний выходец из деревни. Он весь в лапах «сонма азиатских идей и фактов»[58]. «Азиатчина» выступает в изменчивых обликах, не всегда примитивных. Например, в России рабочий социально противопоставлен предпринимателю, а государство – арбитр между ними. Переход к политическому противостоянию абсолютизму не состоится, пока рабочий не отвергнет правительство в его роли арбитра, примирителя и автора рабочего законодательства. «Тред-юнионистское сознание» у Ленина выступает как метафора азиатски осложненного верноподданного сознания. Вот в чем замысел хода: если рабочие станут классом, внося классовую борьбу в деревню, то партия рабочих станет революционной рабочей партией, по мере ее проникновения во все классы.

Авангард должен выйти за рамки дезинтеграционного мейнстрима. Должно появиться нечто, находящееся вне революционной рабочей партии, и вместе с тем укорененное в ней. Это внешнее – мировой процесс, представленный внутри партии как ее собственное сознание.

Далее пойдут перевертывания того, что «вне», в то, что «внутри». Мировой процесс входит в сознание революционной рабочей партии.

А ее сознание вносится внутрь сознания рабочего класса. Оно должно стать его собственным сознанием, чтобы класс стал общественным гегемоном. Классовая борьба в деревне сделает крестьянство политическим классом, по ходу собственной его освободительной деятельности. Отсюда важность для Ленина создания крестьянских комитетов: чтобы на их основе отодвинуть полуазиатскую деревню к свободному аграрному обществу России.

– Тактический мотив, думаю, в этом проекте также есть.

38. Прогресс, ведущий к рабству. Российская традиция недостаточности. Рабство как модерн. Формирование большевистской харизмы

– То есть мы всё объясняем историей России как некой субстанцией, которая развивается в евразийском пространстве посредством народа? У Ленина было другое видение, по-моему.

– Но в данном случае Ленин наследует не европейскую традицию. Он наследует поражение русского антисамодержавного европеизма XIX века. Напомню, что со времен Петра, условно, идет верхушечная самодержавная модернизация тела России. Самодержавный европеизм дал искомый результат? Нет. Тогда против него выступил европеизм антисамодержавный.

Чересчур велика российская традиция недостаточности внутри любого процесса. С петровских времен развитие в России шло в обратной перспективе – прогресса, ведущего к рабству. Неважно, самодержец или антисамодержец – рабство в России не остаточное явление, а возобновляемый итог. Этот обратный ход Ленину ясен уже в начале, в теме «пережитков крепостничества». Ленин идет через внутренний кризис к перемене модели России, где все эти «пережитки» им пережиты. Они для него плотный гибрид нового крепостничества, который сжимает, деформирует, обкрадывает развитие, не давая ему стать буржуазным. Не введя этот фактор, о ком говорить? В нем собственный мотив Ленина.

– Надо говорить о том, на каком этапе он распознал свою задачу/

– Именно. Внутреннюю трудность с народничеством Ленин превратил в сверхзадачу. Которая то уходила из его рук, то снова в нем обновлялась. Ею человек Ленин движется вперед. Классичность его марксизма стимулирует препятствие – ему надо уйти от идеологии народничества. Но как ему уйти от народничества как проблемы? Разве она бессмысленна? Разве его догадка не составляет его преимущества?

Преодолевая трудность, он выходит на свою концепцию насаждения капитализма сверху, чем прежде в России занималось самодержавие. Ленин пытается свергнуть самодержавие, чтоб двинуть вперед буржуазную тенденцию, закладывая «сверху» ее фундамент. Кого принеся в жертву? Крестьянина-патриота, да.

Потом возникает 1905 год, когда теорией земельной ренты Ленин получает от Маркса теоретическую санкцию. Не меньшей силы, хотя совсем другого свойства его интеллектуальный стимул – Столыпин. Раз уж мы, революционеры, проиграли крестьянскую буржуазную революцию, то, может, Столыпин расчистит нам путь? Но втайне Ленин уверен, что все-таки Столыпину не удастся. Тому и не удалось.

Мы рассматриваем ход его мысли, связанный с природой его лидерства. Я бы назвал текст: «Ленин. Формирование большевистской харизмы». 1905 год пришел будто в подтверждение его правоты. С другой стороны – через партию, на которой сосредоточены его усилия. В привязанности к этой идее получают разрешение оба момента: преодоление интеллектуальной трудности и проблема личностного самоутверждения.

– Чем больше он видел трудностей, тем больше он ими питался.

– Этим питались и его взлеты, и его мания монопартийности, которая все нарастала. Личная сосредоточенность на партийных делах, которые для Ленина несли в себе развязку всем ценностям. И всякий раз циклизм Чернышевского возникает в новых формах. Циклизм Чернышевского был его утопией, политической ошибкой: сделав дело, уйдите – за вами придут другие! А Ленину приходилось самообновляться. Самообновляется лидер – меняется компартия, меняются люди. Но с другой стороны, меняется и природа трудностей. Трудности военного коммунизма в этом смысле станут чрезмерными для его лидерства.

39. Сдвиг Ленина к концепту крестьянской революции. «Черный передел». Ошибка Столыпина: мужик – утопист, а не консерватор

– Почему русские марксисты и, стало быть, Ленин и большевики, под конец встали на позицию уравнительного передела земель? Как вообще они, марксисты, посчитали такое возможным?

– Еще спроси – почему в этом вообще мог быть заинтересован крестьянин? И в какой мере это увязывается с такими вещами, как прогресс, модернизация, индустриализация?

Уравнительный передел земель – это огромная пертурбация. Вся крестьянская Россия обращается в единый участок земли и делится по трудовым единицам.

До реформы 1861 года крестьянство в России делилось на две группы: помещичьи и государственные крестьяне. Были другие, но эти две самые крупные. В пореформенное время казалось, что они сольются в одну крестьянскую массу – но это не так. Условия, на которых провели реформу, были разные, и в землевладении крестьян различия сохранялись. Были порайонные различия, различия условий освобождения в разных зонах. Кроме того, реформу провели таким образом, что помещичьи земли не обособили от крестьянских. А это совсем скверно.

Был русский либерал Кавелин[59]. Публицист умный, крупный. После смерти Николая одним из первых разработал проект освобождения крестьян, который опубликовал еще Чернышевский. Центральным моментом освобождения крестьян Кавелин выдвигал учет интересов помещиков. Но с целью исключить на будущее их антагонизм, мудро требовал обособить на местности земли одних от других. Наделяя крестьян землей, ясно отмежевать их земли от помещичьих. Реформу провели иначе: крестьянские земли вклинились внутрь помещичьих, помещичьи внутрь крестьянских и общинных земель.

Эти два момента: то, что крестьян освобождали всюду на разных условиях и что помещичьи земли вклинивались в крестьянские, создали конфликтную чересполосицу, тормозившую развитие деревни. Число населения росло, а площадь земель оставалась прежней. Крестьяне испытывали тесноту, попадали в зависимость от помещиков. Возникли суды помещиков и крестьян, возникала система натуральной оплаты, полукрепостная система «отработок» – долги отрабатывали трудом.

Сама по себе конфигурация землевладения стала острым, взрывчатым фактором аграрной жизни России. Чтобы пройти к общинному лугу, выпасу или лесу, крестьянин должен был идти через помещичьи земли. На ситуацию малоземелья крестьян накладывалась чересполосица и перепутанность отношений. Зависимость от помещиков создавалась и малоземельем, и межеванием земель.

Сильнее всего перепутанность отношений ощущалась в крупном помещичьем землевладении. У верхушки помещиков было больше земель, чем они в тех условиях могли рационально обрабатывать. Они сдавали их в аренду на натуральных условиях, невольно воспроизводя «барщину» – ненавистный способ эксплуатации, куда крестьянин снова оказался втянут. Он хотел выйти из этой ситуации. Как выражались тогда многие в России, вырваться из «земельного гетто». Но как из него выйдешь? Немногие могли выйти с помощью покупки и аренды земель на новых условиях. Для основной массы крестьян выходом виделась однократная ликвидация перегородок – всех и одним ударом.

Не забудем, что молодому Ленину аграрная реформа мыслилась в условиях России, где сохранится буржуазная собственность, где пойдет процесс мобилизации земель теми, кто может вложить капитал в землю. В той России «черный передел» при уравнительном перераспределении привел бы к концентрации земель в руках владельцев из среды самого крестьянства. Шок уравнительности мог стать радикальным шагом вперед по пути буржуазного развития. Крестьянская революция на основе эгалитарной утопии (которую здесь можно назвать «народнической») имела бы итогом взрывную экспансию собственности на землю с капиталистической перестройкой агрокультуры.

Но почему в этом должны быть заинтересованы социал-демократы, марксисты? Этот пункт представлял для молодого еще Ульянова, становящегося Лениным, теоретическую трудность. Он должен был себя спрашивать: не перестаю ли я быть марксистом? Не возвращаюсь ли на народническую позицию? В чем его упрекал Плеханов и другие социалисты.

Укрепиться в позиции ему помогли «Теории прибавочной стоимости»[60] Маркса, которые Каутский опубликовал в 1905 году. С их теорией абсолютной земельной ренты и идеей преодоления монополии на землю. Ленин увидел, что крестьянская революция, производя уравнительный передел земель, ликвидирует докапиталистическую абсолютную земельную ренту. Теперь у него была теоретическая санкция Маркса, он мог открыто ввести эту позицию в ход рассуждения. Тогда Ленин пошел дальше и счел, что сама крестьянская революция – шаг вперед в общенациональном, общероссийском освободительном развитии.

Осознание этого шло у Ленина волнами. До 1917 года он искал здесь аграрное условие радикальной буржуазно-демократической революции в России. Не всякая буржуазная революция, говорил он, была крестьянской, но русская революция станет крестьянской буржуазной революцией. Мужик как сторонник радикального передела земель войдет в столкновение со всей структурой старой России – самодержавием и царизмом. Через потребность в аграрном перевороте крестьянство станет сторонником радикального сценария. Патриархальное крестьянство станет антимонархическим революционным крестьянством. При наличии рабочего класса и гегемонии пролетариата, катализаторов процесса, возникает новая комбинация – крестьянская буржуазная революция XX века.

Ленин допускал, что и результат такой революции будет парадоксален. Крестьянская революция может привести к власти левый блок социал-демократов и народников-трудовиков. Блок станет той властью, которая возникнет немедленно и произведет аграрный переворот. Что далее подстегнет развитие производительных сил и отношений радикально буржуазного типа. Вот что Ленин назвал американским путем развития России – ликвидацию абсолютной земельной ренты властью левого блока.

Почему я называю это парадоксальным? В модели Ленина возникает сценарий, когда власти левого блока рабочих и крестьян придется защищать буржуазное развитие деревни! А значит, и потерю собственности частью крестьян, у которой нет средств хозяйствовать по-буржуазному.

Возникает конфликт, неясное противоречие! На III съезде партии РСДРП[61] (об этом можно прочесть в моей статье в «Новом мире» «Из истории ленинской мысли»[62]) сторонники Ленина говорили, что после революции им придется уйти из власти – не могут же социал-демократы защищать буржуазное развитие с разорением массы крестьян! Додумывал Ленин вопрос этот до конца? Нет. По-видимому, считал, что история подскажет те или иные ходы. Но понимал ли он, что потеря собственности крестьянами приведет к тому, что они станут искать приложение рукам в городе – куда им еще деться? А город их не примет, так как европейская часть России перенаселена.

Аграрное перенаселение – это множество лишних рук в деревне. При старой агрокультуре привязанные к земле, они ведут стабильно полуголодное существование. Но после аграрного переворота это перенаселение либо найдет себе выход, либо оно взорвет ситуацию. Столыпин не только из имперских соображений сочетал в своей аграрной реформе ломку общины с отселением «лишних» крестьян в Сибирь, Среднюю Азию, Казахстан.

Первая русская революция сделала крестьянина революционным активистом. Темные мужики, вышедшие из крестьянских низов, вдруг заговорили языком народнической идеи «черного передела» – всеобщего поравнения земли. Революция стала спонтанным взрывом антиавторитарных основ русского властвования. Выступая палачом – преемником революции, Столыпин пытается решать ее задачи с позиций контрреволюции, не затрагивая целого. Обновить политическую структуру империи, дополнив самодержавие управляемой Думой и внеся изменения в аппарат исполнительной власти.

Серьезная контрреволюция – это не только идеология и политика, исходящая из общего интереса привилегированных классов. Это еще и политика, рассчитанная на управляемое эшелонирование задач, с рассредоточением их во времени и отрывом одной от другой. В этом важное условие успеха либо провала контрреволюционного проекта.

Ясно, что всеобщий передел земель более радикален, чем столыпинский проект. Но интересно, отчего в России он оказался и более реальным?

Для объяснения надо войти в микропроцессы аграрной жизни и в верхушечную политику власти. Столыпин решал ту же проблему, которую ставила революция, – двуединство отношений собственности и власти в России, но решал, сохраняя их двойственность. Поголовный переход крестьян на позиции собственника оказался невозможен. От него стартует будущая радикальная реакция на столыпинщину, с откатом к революции. В Октябре 1917-го ломка государственного строя соединится с поравнением земельной собственности. Эта угаданная Лениным логика процесса была введена им в русло деятельности партии (руководствовавшейся, кстати, радикально другим сознанием!). И аграрное выравнивание 1917 года стало успешной альтернативой к частичному выводу крестьян из общины.

Часть 5. Столыпинская альтернатива

40. Петр Столыпин в истоках Великого Октября

– Могла реформа Столыпина восторжествовать над ленинской революцией?

– Вопрос о столыпинской аграрной реформе – это и вопрос о 1917 годе как поворотном пункте российской, тем самым и мировой истории. Непременным был этот поворотный пункт или при другом стечении обстоятельств его могло не быть? Непременна победа большевиков? Обязательна революция, которая назовет себя и далее будет себя продвигать как «социалистическая революция»? Обязателен для нее тот ход, который привел к известным последствиям?

В массе спорных вопросов столыпинская реформа не частность. Она в центре дискуссий: что если бы Столыпину удалось? Ведь развитие России могло пойти иным путем. А если б оно пошло иначе, может, и мировой ход событий был другим? Не было бы Сталина – не было бы и Гитлера, а может, и атомной бомбы не было бы?

Спор, который в свете опыта XX века приобретает новый поворот. Но спрашивая, мог быть успех реформы или нет, надо уточнить: а могла ли она иметь тот успех, на который рассчитывал Столыпин? Являлся ее провал делом случая или он задан расстановкой общественных сил и всем прошлым ходом русской истории? Тут непременно встает вопрос о политических стратегиях империи и противостоящих ей силах.

41. Столыпинская альтернатива – утопическая контрреволюция. Столыпин и Ленин, два русских радикала

– Ты много говоришь о «ленинской альтернативе» – почему не поговорить об альтернативе столыпинской? Рассмотри аграрную реформу Столыпина как альтернативу радикальному земельному перевороту. Можем мы так поставить вопрос?

– Можем. По Ленину 1910 года, крестьянская буржуазная революция в России – это уравнительный передел: земли переходят в руки нации (то есть государства, власти), и та их распределяет. Чтобы уравнительный передел стал возможен, все виды земельной собственности в деревне сперва должны превратиться в общенациональную собственность.

Крестьяне к этому тяготели, не пользуясь термином «национализация». Они говорили: земля Божья – земля ничья! Ничья, то есть никому в отдельности не принадлежащая. Имея в виду не одних помещиков, но и отношения внутри крестьянской общины. Вот чему противостоит как модель аграрная альтернатива Столыпина. Рассмотрим ее экономическую и политическую сторону.

Столыпинская реформа, как и альтернативная ей крестьянская буржуазная революция по Ленину, рассчитана на аграрный переворот. В идеале, в пределе (что входит в столыпинский проект) все крестьяне становятся собственниками. Дабы революцию исключить из жизни России навсегда, а такую цель поставил Столыпин, надо, чтобы мужики стали собственниками. Уравнительный переворот Ленина связан с ломкой старой власти и созданием новой, которая производит «черный передел», обратив все виды аграрной собственности в единую общенациональную. Сами крестьяне не могут осуществить черный передел, и встает проблема – чьей властью и кто будет делить землю? Распоряжается ею власть левого блока рабочих и крестьян, создаваемая в ходе революции. Модель Ленина 1910 года: полный аграрный переворот, с переворотом во власти и в политической структуре России.

Но противостоящая столыпинская модель тоже рассчитана на радикальное преобразование! В лице Столыпина мы видим контрреволюцию, а не реакцию. Контрреволюционер наследует революции с целью исключить ее из жизни. Но ставя задачей превращение крестьян в собственников, Столыпин обновляет власть лишь частично. Модернизируются некоторые формы власти, помещичья собственность останется не затронута. Итак, столыпинская модель «антиподна» по отношению к ленинской модели крестьянской революции, но – при неполноте коренных условий.

Столыпину важно обновить инструменты власти, исключив помещичью собственность из переворота. (Возможно частичное включение – через перепродажу земель на выгодных для помещика условиях, при поддержке Дворянского и Крестьянского банков.) Модель Столыпина поэтому политически несбалансированна.

По Ленину, когда земли России станут национальной собственностью, происходит и полное изменение структуры власти – Столыпин имеет в виду лишь частичные ее перемены. В итоге же Столыпину и это не удалось. Я имею в виду его замысел постепенного замещения самодержавия абсолютизмом правительства. Правительство Столыпина дирижирует политикой, создает и пересоздает угодные ему политические партии, используя Думу как инструмент против царского окружения.

По модели Ленина, аграрная революция мыслилась и как общенациональная революция, заново объединяющая Россию. Империя превращалась в республику, все составные части которой находятся наравне по отношению к собственности и к власти. Для Столыпина же абсолютным условием было, что Россия останется империей. Преобразования должны изнутри укрепить империю. Российская империя – не Британская, где была метрополия и колонии. Россия составляет единую территорию, колонизуемую великороссами и управляемую из одного центра. Будучи имперским политиком, Столыпин был противником внешнеполитических авантюр. Считал, что те помешают реформам в империи и должны быть отложены.

Эта асимметричная, политически неполная модель Столыпина действительно была альтернативой модели Ленина. Столыпин – это очень серьезно! Тут мы подходим к вопросу: имела она шанс осуществления? Мы ее назвали последним шансом старой России, и это верно. Но анализируя глубину нестыковки ее элементов по уровню радикальности и последовательности, я вынужден поставить вопрос об осуществимости модели. Была ли столыпинская альтернатива реалистична? Или она попросту не имела будущего? И еще вопрос: насколько реалистична она по срокам? То есть не требовала ли реформа невозможно долгого времени? Это политически важно, ведь отсюда вытекает вопрос об управлении ею.

42. Имперская Россия против Столыпина. Подготовка к войне против подготовки к реформе

– Итак, все дело в сроках, и не будь мировой войны, Столыпин мог преуспеть? Мы имеем право так сказать?

– Ты имеешь право на любую гипотезу, пока контролируешь саму постановку вопросов. Говорят, не будь войны, у Столыпина бы получилось. Но война не камень, упавший с крыши, – это результат обстоятельств и соотношения сил. Войну в Европе готовила и Россия. Следовательно, сама же имперская Россия подрывала осуществимость его реформ. Лично Столыпин был против преждевременных действий, но Россия Столыпина – Россия дворянских верхов, Россия думских буржуазных партий – явно влеклась к войне. Кстати, Столыпин начал с того, что перегруппировал расположение царских войск. Войска были расположены вдоль границ, а он перераспределил их внутрь европейских и азиатских губерний России – зачем? Для него главный враг был внутри России. Главной проблемой Столыпина, как и у Ленина, была сама Россия!

– Столыпин боялся войны?

– Столыпина убили в 1911 году. Но пока он был у власти, он старался отклонить крупные конфликты от участия России, дабы сосредоточиться на внутренних. Однако держава Столыпина готовила войну заодно с другими державами. Ставить вопрос: если б не было войны, как пошла бы реформа? – все равно что спрашивать: не будь Россия столыпинской, удалась бы столыпинская реформа?

– То есть у нас вообще нет права спросить – что было бы, если бы не…

– Не так. Есть слова, которые историк запрещает себе говорить, зная, что запрет бесполезен. Давай запретим слово «судьба» – ты сможешь без него обойтись? Я не могу, а кто может? Говоря «если бы», сознание предпринимает специфический ход, имеющий, если правильно к нему отнестись, эвристический характер. Мы знаем, что ход событий таков, и переменить его мы не можем: зачем говорить «если бы»? Это эвристика. Она сосредоточена на скрытых возможностях и на том, почему возможности так и остались скрытыми. Почему одна возможность взяла верх, а другая погибла? Вопрос «если бы» зондирует невозможности – понятие, может, даже более важное, чем возможность, но мы не умеем им строго пользоваться. Итак, вопрос «если бы» неустраним, но его не нужно ставить в наивно-лобовой, прямой форме. Говоря «если бы», мы не столько выясняем то, что могло случиться, сколько распознаем скрытые обстоятельства нынешнего времени по отношению к прошлому.

Я сказал, что помехой Столыпину была столыпинская Россия. Империя один из авторов и режиссеров разыгравшейся вскоре мировой войны. Если не война, тогда бы сказались другие просчеты реформы. Например, сопротивление крестьян-общинников при невозможности для тогдашнего города принять миллионы избыточных рабочих рук. Или неподготовленность Зауралья к принятию переселенцев.

– Вдруг и это все как-то рассосалось бы, позволив реформе идти вторым эшелоном?

– Мы вправе так ставить вопрос, хоть и с все большим сомнением. Но сперва отвергнем наивные сантименты: «Ах, если бы не война и революция!» Да ведь война порождена столыпинской империей! Той, которая, если бы не убила Столыпина, убрала бы его вскоре из власти, что при дворе Николая было практически предрешено. Столыпина премьером царь бы не оставил.

43. Столыпин изобрел абсолютизм правительства. Измена двора

– «Выбор России» рассчитывает стать правящей партией де-факто. Министры возглавили список, хотя в Думу не идут, и открыто объявили, что они – правительственный блок, партия власти. Старая, исторически столыпинская идея!

Чем Столыпин закончил жизнь? Абсолютизмом правительства. Когда монарх станет лицом, действующим согласно с кабмином, а оппозицию стерилизуют посредством управляемого, но звучного и влияющего парламента. Столыпин всерьез верил в абсолютизм правительства. Российский бонапартизм в очень любопытном варианте. А результат?

Хотел заполучить проправительственную партию, всех лидеров перебрал – не выходило. Для кадетов Столыпин слишком ассоциировался с расправами, а для своих был чересчур радикален. Во внешней политике занял особую позицию, саботируя подготовку к большой войне. Позволял себе экстравагантные поступки. В 1910 году посчитал, что Россия успокоена, и разрешил социал-демократам издавать газету: раз революцию мы победили, то и режим можно смягчить.

Столыпин хотел законом предоставить широкое избирательное право крестьянам в Западном крае, противопоставив русских крестьян польской шляхте и дворянству – Госсовет не дал. Тогда он заставил царя распустить Думу на неделю. Фиктивно распустили Думу, и в эти дни на основе конституции 1906 года провели закон. Но многократно надавив на царя Николая, Столыпин, конечно, выписал себе смертный приговор. Тем, что вынуждал к действию бесхарактерного человека, мыслящего категориями двора.

– Я не верю, что Николай мог планировать убийство Столыпина.

– Нет конечно, это дела Курлова[63]. Тот вел смелую карьеристскую игру. Покушения поднимали престиж департамента полиции и МВД в глазах двора, а те, кто остался жив, ценили его «защиту». Ерин с Коржаковым, герои 4 октября, кстати, его напоминают. Столыпин был очень сильный политик, но и у него с Думой не вышло, а отчего? Даже умеренно правые националисты, партию которых он создал, не соглашались быть фишками в его игре. А сейчас кто согласится участвовать в игре Ельцина? Перебор полномочий толкнет его к поиску нового поприща.

44. Был ли Столыпин реалистом? Мужик-собственник и крах колонизации Зауралья

– Вопрос о реализме Столыпина, подойдя к вопросу о его целях, обнаруживает в нем утопию.

Столыпин добивался, чтобы все крестьяне стали собственниками. Ему недостаточно, чтобы на хутора и отруба вышли одни зажиточные крестьяне (так писали в СССР, и я писал, но неточно, примитивно). Нет, Столыпину было важно, чтоб все стали собственниками. Его цель можно назвать и реалистической, и утопичной: исключить революцию из крестьянского обихода.

Столыпин хорошо отличал контрреволюцию от реакции и понимал, что революция 1905 года не «искусственна». Она не плод деятельности каких-то интеллигентов и подпольщиков. Он знал, что у революции глубокий народный корень, и он вырвался наружу мятежами крестьянства. Стало быть, Столыпину нужен был полный переворот в деревне. Ликвидировать общину, а чем заместить? Альтернативой всеобщей сельской уравнительности должно стать всеобщее превращение мужика в собственника-индивидуала. Нужно убедить крестьян это сделать – либо заставить их.

Чуть затрагивая дворянское землевладение, причем в выгодной помещику форме, все привычное крестьянам ему нужно было переломить!

А крестьянин в массе из общины идти не хотел. Почему? Исстари к ней привык, плюс реальные выгоды. С общиной крестьянин терял общий луг с выпасом для скота, лес, нужный для ведения хозяйства, дорогу к водопою для скота и многое другое. Реформа 1861 года заложила в социальную конфигурацию села принцип неразделенности помещичьего и крестьянского землевладения. Дело не только в величине крестьянской собственности (и в силу демографии растущего малоземелья крестьян), но и в этой специфически сложной конфигурации ее структуры Крестьянин не хочет своего блага? Значит, надо заставить! Итак, чужая крестьянину и скрыто враждебная власть, охраняющая от него соседа-помещика, принуждала его теперь покинуть общину. Неизбежным стало скрытое сопротивление массы крестьянства выходу из общины. Но ведь, став политическим фактором, это сопротивление увеличит шанс новой революции? Следовательно, Столыпину надо было подавить сопротивление. Вот почему ему требовалось немалое время (лет двадцать-тридцать, он считал) для завершения преобразований.

Требовалось решить и другую задачу: сопротивляющуюся сельскую массу ослабить переселением, удалив «лишнее» население за пределы европейской части России. Столыпин имел в виду политическую выгоду, но речь шла и о попытке снизить аграрное перенаселение европейской России. Лишние руки, которые тогдашний город не мог принять. Выдворить эти излишки, перенаправив в Зауралье, в Сибирь с ее, казалось, обильными неосвоенными землями. Тут его задача совпадала с имперской задачей создания из мужика военного колонизатора. Опоры имперской администрации на недавно присоединенных территориях Казахстана и Средней Азии. Эту исключительно трудную задачу взялись решить в невозможные скорые сроки.

Сперва казалось, крестьянство пошло навстречу замыслам Столыпина – сотнями тысяч двинулось в Зауралье. Двигались не бедняки. Ведь чтобы подняться с места, переселиться и осесть на новых землях, нужно уже что-то иметь. Переселялись крестьяне среднего достатка. Но для такой масштабной континентальной операции требовались совершенно иные организационные, социальные и культурные условия. Империя их не имела.

В итоге столыпинская аграрная реформа столкнулась с двумя подрывающими ее факторами. С сопротивлением крестьянства, не желавшего выходить из общины, и с другим, для Столыпина непредвиденным – обратным переселением. Крестьянские семьи, ехавшие в теплушках – столыпинских вагонах, приехав в Зауралье, где ничего не готово было к приему, разорялись и возвращались домой. Пик возвращения пришелся на 1911 год! Судьба объединила гибель Столыпина с симптомом катастрофы начатого им дела. Скрытая асимметрия столыпинской модели вышла наружу – и радикализовала политику.

45. Столыпин против кулака. Границы полицейской утопии

– Ты не думаешь, что столыпинская статья против аккумуляции земли в руках одного человека фактически закон против кулачества? А ведь большевики твердили, что кулачество Столыпин хотел укрепить.

– Если не ошибаюсь, эта статья уже была в Указе 9 ноября и определенно имеется в законе 1910 года[64]. Что любопытно? На принятии мер против концентрации земель в руках немногих настаивали сами губернаторы столыпинской администрации, те, кто контролировал ход реформы на местах. Закон предусматривал для основных губерний запрет на переход укрепленных, то есть уже выделенных из общины земель, в размерах более шести наделов в одни руки. Мера, направленная против роста силы и влияния кулачества на селе.

– Как это согласуется с намерением Столыпина «делать ставку на кулака»?

– Выражение очень неточное, хотя и я его употреблял. Идея Столыпина состояла в превращении крестьян не в кулаков, а в собственников. При этом он ориентировался на идеал «крепкого» хозяйственного мужика. Который дорожит своим, извлекает из него максимум, а тем самым заинтересован в незыблемости порядка.

Но идея-утопия обратить Россию в страну мирных крестьян-собственников пришла в конфликт с реально шедшей в деревне капиталистической концентрацией земель. Административное разрушение общины подстегнуло развитие полубуржуазных отношений в деревне. Столыпинская реформа, будучи по замыслу аграрной реформой, имела вместе с тем политический характер. Отсюда неизбежные конфликты внутри ее политической модели. И тут в мышлении Столыпина появляется полицейская утопия развития. Административно разрушая общину, он думал административно же отрегулировать социальные перекосы этой ломки земле устройства. Отсюда странная попытка законодательно ограничить кулачество при одновременном расчете опереться на крепкого хозяина! Еще одна слабость модели.

46. Гершенкрон за Столыпина. Неполнота предвоенной модели модернизации

– Мог ли Столыпин выйти из кризиса модели, резко скорректировав свою политику?

– Да, но для этого нужна была бы другая Россия, надолго переставшая быть революционной. И даже этого мало!

Заселение Зауралья потребовало таких перемен в инфраструктуре экономики России, которые можно создать только мощным стимулом развития в целом. Гершенкрон[65] считает, что толчок был – Россия накануне войны переживала самый бурный промышленный подъем за всю ее историю. Тогда надо проанализировать этот подъем, и не только исходя из показателей роста продукции. Был ли он связан с созданием массы рабочих мест, достаточной, чтобы принять людей из деревни? Предвоенный промышленный подъем был восстановительным. Его интенсивность связана с тем, что годы с Русско-японской войны и вплоть до 1910–1911-го были полосой кризиса и депрессии. Этот подъем стал циклическим подъемом, сдвинутым во времени.

Подъем был связан с модернизацией и ростом монополий – вещи, которые я исследовал специально. Но монополистическое перерождение промышленности содействовало не столько новому строительству, сколько финансовому освоению уже имевшихся производств. Считать это «индустриализацией» в тех масштабах, какие способны снять фактор аграрного перенаселения России, нельзя.

Говоря о столыпинской модели, мы видим ее неполноту. В нескольких отношениях будучи весьма радикальна (ломка и разрушение общины), она непоследовательна даже в проекте необходимых ей управленческих условий. А ведь Столыпин задумывал полное преобразование Руси, с исключением революции из народной жизни навсегда! Он преследовал амбициознейшую по масштабу и прочности результата цель – так? С этой точки зрения составные части его модели должны соответствовать замыслу полнотой, прочностью и масштабом. Но мы видим, что они этому не соответствуют.

Чего не хватало Столыпину для успеха модели? Не хватало земель, которые он мог дать крестьянам при выходе из общины. Не хватало времени на это преобразование. Не хватало сил для преодоления сопротивлений реформе – и сопротивления крестьянского, и сопротивления консервативных помещиков, сопротивления сил реакции и придворной камарильи. Но Столыпину еще не хватало и такой «мелочи», как благоприятных европейских условий. Для успеха реформы, конечно, требовалось, чтобы не было мировой войны 1914 года.

– Это не его вина.

– Но ведь мировая война не случайное несчастье. Элементы политики между собой связаны. И была альтернатива Ленина, крестьянская буржуазная революция в форме уравнительного аграрного переворота, с полной перестройкой государства. Ленинская модель также подразумевала преодоление сопротивления, но уже других сил. И главное, она по-своему учитывала европейские и мировые условия.

47. Как Сталин решил за Столыпина

– Параллель Сталин – Столыпин уместна и ничуть не искусственна. Мы имеем право на эту параллель. После Октября община ведь не умерла, напротив. В результате аграрной революции 1917 года, включавшей уравнительный передел, она зажила новой жизнью. Крестьяне вместе владели землей, совместно распределяли ее между собой, работая отдельно. Община была номинальным владельцем земель, распорядителем их. Она их перераспределяла между крестьянскими хозяйствами и дворами, которые входят в ее состав. Общину уничтожила коллективизация Сталина, обращенная, в частности, и против общины!

Сталин «решил» проблему Столыпина: аграрное перенаселение уничтожили коллективизация и индустриализация. Массы людей, выкинутые из деревни с тачкой и киркой в руках, создавали Магнитогорск, Кузнецк, другие гиганты пятилетки.

– Между общиной и колхозом преемственности, значит, нет?

– Никакой. Коллективизация кладет конец перераспределению земель – земли раз и навсегда объединяют в колхозы. Община могла сочетаться с формами кооперации, не уничтожающей самостоятельности дворов: сбытовая кооперация, объединение при посеве. Люди могли употреблять для посева машины, а урожай убирать по отдельности, и результаты принадлежали отдельно каждому. Община совместима с доколхозными формами кооперации, но не со «сплошной коллективизацией».

Обрати заодно внимание на термин сплошной: опять эта русская полнота моментального превращения! Модель Сталина рассчитана на одноактное преобразование общества за короткий срок.

48. Большевизм перед вызовом. Столыпинские колебания Ленина

– Выходит, что Столыпин отчасти сработал на Ленина?

– Ленин извлек тогда свой столыпинский урок. Если, например, Витте не казался ему затруднением, то вызовом Ленину стал Столыпин. Опять возник «даниельсонов вопрос», но заданный уже не революционным народником, а имперской властью: что если правительство империи сумеет решить проблему капитализма в России? Какая задача в таком случае останется за революционным движением по Ленину?

Он противник столыпинщины, но Столыпина принимает всерьез, как вызов своей концепции революционного начала. (Этого я мельком касался в «Проблеме многоукладности»[66] и в неопубликованной полемике с Аврехом[67].) В его «логическом романе» образовалась новая трудность, относящаяся не к одной только политической стороне дела – удастся Столыпину или не удастся? Ленин заново переоценивает шансы Столыпина и с большей строгостью взвешивает доводы в его пользу.

Ему неясно вот что. Если демократические перспективы для России закрываются, то в чем теперь стратегия русской социал-демократии – стать партией грядущего социалистического переворота (как мыслил Плеханов)? Или стать «радикальной левой» легально-подпольного процесса в рамках столыпинского режима? Он внутренне ориентирован на обе перспективы, не находя теоретических оснований для выбора.

Чем ближе к войне, тем неясность сильнее. Есть небольшая любопытная статья Ленина 1909 года «Об идейном разброде» – где, как у него бывает, он откровенно формулирует важные для себя мысли в тексте, написанном по беглому поводу. Необычно одобрительно ссылаясь на идейных противников, Мартова и Маслова, он признает, что только будущее подскажет, по какому пути далее пойдет реальный капиталистический процесс в России. Для Ленина проясняется дилемма, оставленная XIX веком, – уйти, не насилуя движение. Доверить дело его собственному течению. Если в России Столыпина заработает «мотор» естественно-исторического процесса, можно довериться социалистической потенции народов как наций (тут у него опять сильное методологическое сближение с Плехановым). Либо – что? Участвуя во власти, выступать политическими лидерами свободного развития капитализма? Заметно, что накануне войны Ленин почти склонялся к этому, готовый принести в жертву патриархального мужика. Но что если лидером процесса останется абсолютная власть?

Психологически любопытный момент, характерный для Ленина как политика «рахметовского» типа. На заре столыпинской эпохи, при развале РСДРП он более оптимистичен насчет революционных перспектив, чем когда революция оживилась вновь, пошли демонстрации и стачки 1910-х годов. Именно в годы правления Столыпина Мир входит в сознание Ленина более интегрально. Поиски ответов на русские вопросы теперь увязаны им с ходом мирового процесса. Отсюда его участие в «европейской левой» Второго Интернационала. Теоретический кризис личности Ленина накануне мировой войны вполне ощутим.

49. Гершенкрон в поисках альтернативы

– У европейских компартий были два бесспорных события: Октябрьская революция и победа СССР над фашизмом. Картина происходящего в СССР помещалась между этими двумя точками. Гершенкрон потревожил первую точку, казалось, что в свете его анализа и неизбежность Октябрьской революции поставлена под вопрос.

У нас тоже многие любят говорить о том, что революции могло и не быть, – вдруг бы Учредительное собрание состоялось? Или сохранилась система февраля 1917-го? Я убежден, что в России 1917–1918 гг. гражданская война была неизбежна, все отношения приобрели чрезмерную остроту. Появление в политике крестьянина с ружьем в руках, жаждущего земли, отвергая войну, внесло возмущение в прежний ход дел. Гражданская война стала неизбежной, и именно как кровавая перетасовка, столкновение всех классов России. С этой точки зрения возможно даже, что большевистский вариант гражданской войны чуть менее кровав и более продуктивен, чем другие вероятные варианты.

Любопытный момент, возвращающий от Гершенкрона к Покровскому. У того на конференции историков-марксистов был доклад «Ленинизм и русская история»[68]. Там такой ход мысли: в России революция победила в качестве пролетарской революции, минуя законы экономики, – напролом. По этому поводу многие осуждали Покровского: как это – в обход законов экономики? Разве это марксизм? Покровский отвечал, что имел в виду узко экономическое (по-немецки nur ekonomische), а подход к таким событиям, как революция, не может быть узким. Он включает много составляющих и сложную их реакцию, дающую неожиданный результат. Гершенкрон пытается ситуацию революции рассмотреть узко экономически. Показывая, что путь мог быть другим и вел к другому варианту революции – более мирному, буржуазному, с перспективой государственной мощи и процветания на долгие годы.

Что до экономического развития России, я им немало занимался. Бесспорно, что в предвоенные годы был большой экономический сдвиг. Но экономический анализ покажет, что в нем преобладало не создание новых рабочих мест, а наверстывание упущенного за годы кризиса и депрессии. Возникли «ножницы» между промышленным развитием и социальными процессами в деревне. Здесь был последний шанс России, и здесь же созревали условия радикального социального переворота. Для Гершенкрона цифры роста методологически означают собой почти все. Но эти цифры роста не представляют панорамы развития – с нарастанием конфликтов, которым экономический рост не преграда, а стимулирующий момент. Толчок к умножению очагов социальной напряженности.

Второе соображение касается самой схемы: от аграрной реформы – к индустриализации. По отношению к России схема до известной степени применима. Но могла ли Россия, продвигаясь по буржуазному пути, повторить, хотя бы тяжелой ценой, западный прецедент? Нет. Как раз Россия показала границы раннезападного прецедента. Здесь произошел мировой перелом, обнаруживший предел эпохи классического капитализма.

Буржуазное развитие в том виде, как оно шло в России, включая монополии, банки и так далее, – питалось отсталостью. Развитие не могло доразвиться до целостности, до нормы. Концентрация производства в некоторых отраслях, легкость создания монополий и движение финансового капитала стимулировались узостью внутреннего рынка и крайне специфичной политикой государства. Об этом у меня есть статья «Империализм в России» в Большой советской энциклопедии, и в Исторической энциклопедии я кратко излагаю эту проблему.

Опыт «третьего мира» показал, что западный прецедент имеет границы, как и пограничный русский вариант, во времени и в пространстве. В последних высказываниях Ленин часто применял понятие «пограничности» России по отношению к Западу и к Азии. Это старая русская, чаадаевская идея, вернувшаяся поздним и на другой основе возникшим ходом ленинской мысли.

Часть 6. Последняя русская революция

50. 1917: революция, знавшая, кто она

– О русской революции говорят – вот она, ваша Евразия, вот ее темные мужицкие массы. У нас не понимают, что значит революция. Это вообще не производная марксизма – думаешь, либералы в революциях лучше марксистов? Ничуть. Понятие «врага народа» в 1917 году пустили в ход либералы. Людьми в революции вообще распоряжаются как прототрупами!

Великие европейские революции начинались, не подозревая, что они именно революции. Но в России 1917 года люди с февраля уже знали – все, что они делают, называется «революция». В этом был их плюс, и был страшный минус перехода от бессилия к дьявольской самоуверенности. Пойми, люди впервые с самого начала узнали, что они – здесь и сейчас! – вершат революцию. Держась логики этого знания, им следовало бы знать, что революцию очень трудно закончить. Но они же этого не хотели! Зная, они шли против своего знания – такая сила у феномена революции.

С этой точки зрения надо сказать, что русская революция была последней – после нее больших европейских революций быть уже не могло. Октябрьская революция 1917 года была последняя революция.

51. Неокончательный Ленин. Кромвель, а не Робеспьер

– Покровский в лекциях для курсов секретарей укомов сказал, еще тогда меня это удивило: «Ленин не Робеспьер – это Кромвель». Внешне они ничуть не похожи, конечно. Кромвель сам воевал, вел в бой своих «железно боких». Но понимаешь, Ленин имел силу нечто в себе менять, бросая в действие силы, заранее им не предусмотренные. Он бы страшно удивился в 1905-м, узнав, как будет действовать в 1917-м. Будущему себе Ленин подивился бы больше Льва Давыдовича!

– Тот авантюрнее или проще Ленина?

– Тот был рожден исторической бурей и умел с нею быть на «ты». Но если вычеркнуть любого из них, революция была бы другой. И 1917-го, и 1919-го, а уж 1921-го… Раздавленный Кронштадт – их общее деяние, Ленина с Троцким. Но в каждом событии Ленин неокончателен.

Казалось, более окончательного Ленина, чем в 1917 году, вообразить нельзя. Но к тому времени он дважды побывал по-разному «окончательным». Впервые к исходу первой революции, к 1908–1910 годам, каким он представлен в своей книге «Аграрная программа социал-демократии». Затем был перелом, пере создание себя. И вновь законченный Ленин 1917 года, в трилогии статей – «Грозящая катастрофа», «Государство и революция», «Удержат ли большевики государственную власть». Но тут Гражданская война – и опять Ленин теряет себя, идет от себя прочь. Там возникает предпоследний, нэповский Ленин.

Поэтому есть основания говорить о трех Лениных. О том, как они соотносятся между собой и какой из них более вошел в историю.

52. Радикализм и промедления 1917 года. Взять власть не значит ее удержать

– Его новая формула решения выйдет на свет Божий только в апреле 1917 года. А именно, что радикальная демократическая революция в России станет интегральной частью всеобщей социалистической революции в Европе – то есть мировой революции. Но она способна на это лишь в меру радикальности новой демократии в России. А демократический радикализм несостоятелен, если не ввести в него элементы социализма. Так революция, оставаясь демократической, связывает для него эти вещи – Россию, социализм и Мир.

Отсюда его подход к кризису внутри большевизма апреля 1917 года. И стремление провести свою «сектантскую» линию, придав ей конкретную форму. Ленин решает вопрос будущего созданной им партии как личный вопрос. В сентябре-октябре 1917-го власть валится – место для взятия власти есть. Но позволительно ли брать эту власть? Можно ли, взяв власть, остаться собой при данных условиях в данной России? И можно ли такую власть удержать? Одна из его работ осени 1917 года не случайно называется «Удержат ли большевики государственную власть». Не возьмут ли, а удержат ли! Вопрос для Ленина биографический, вопрос судьбы для него. Вопрос, который он станет решать лично и, как известно, решение найдет.

53. Утопия негильотинного регулирования. «Мы снова станем отсталыми»

– Личный момент явно выступает в записке Ленина Каменеву (август 1917-го) о «синей тетрадке», с выписками из классиков о государстве[69]. Знаменитое «если меня укокошат, опубликуйте» – отчего Ленин придавал этому конспекту такое значение? В нем найдена двоякая формула, соединяющая разрешение на власть с условием ее удержания. Государственный капитализм плюс государство типа Коммуны – в единстве обоих понятий.

В основе ленинского «госкапитализма» 1917 года – эталон Германии, теоретически им осмысленный. То есть фрагменты европейской реальности, продвинутые в теорию, где они выступают политической альтернативой. Для Ленина еще и новая версия идеи «американского пути развития», переведенная на язык европейской актуальности.

Есть маленькая его заметка против Плеханова о Французской революции. По мысли Ленина, Французская революция почти вплотную подошла к социализму, но не было ни крупной машинной индустрии, ни банков и железных дорог – и место всего заняла гильотина. Нам, говорит Ленин, гильотинировать не нужно – есть техника экономического контроля без милитаризации собственности. Современную экономику надо лишь политически уравновесить включением множества людей в управление делами через государство типа Коммуны.

Так рождается его идея замещения гильотины. Я уже сказал, что во Французской революции робеспьеровская гильотина играла двоякую роль. Не только средства борьбы с врагами революции, но и поддержания равнодействующей: гильотиной отсекали крайности. Здесь риск «гильотинного» увековечивания революционного состояния, Ленин его угадывает. Маленькая статейка с большим значением для оценки будущего.

Полноценная аграрная революция даст свободу мелкотоварному производству при условии гибкого экономического регулирования. А Советы предоставят политический механизм, в рамках которого люди, вовлекаясь во власть, остаются самими собой. С этим Ленин пойдет на октябрь 1917 года.

– Чем это не утопия централизма? Из единого центра контролируется все!

– Услышав слово «утопия», я негодовать не стану. Я в конспективной форме излагаю биографию его мысли, и она именно такова. Да, из одного центра осуществляется «негильотинное регулирование». Парадокс III съезда решен: Лениным найден чудо-эквивалент гильотины, позволяющий оставаться у власти – без социализма, но сохраняя контролирующие позиции. С перспективой движения дальше, а дальнейшее подскажет мировой процесс. Отсюда любимая тобой фраза Ленина, в ожидании победы революции в Европе: «Тогда мы снова станем отсталыми». Мысль, от которой он испытывал интеллектуальное облегчение.

Все это в общих рамках Начала. Название ленинского логического романа – чем начать? Русская проблема, малоактуальная для Маркса, поглотила все мозговые силы Ленина. Идея разрешающей способности революционного процесса, перейдя к Ленину от русских народовольцев, с цюрихской эмиграции стала разрешающей идеей будущего его партии. В ней он нашел политический эквивалент идеи начала. Была ли только утопией октябрьская глава его логического романа?

54. Формула входа в революцию: «черный передел» плюс государственный капитализм

– К 1917 году Ленин пришел к мысли, что демократический переворот в России явится интегральной частью мировой социалистической революции. Россия лишь начинает, а продолжение будет всеевропейским. Вопрос об уравнительном переделе земель в России теперь заново согласовался с представлением о революции как изначально социалистической в мировом смысле. И для этой социалистической изначальности следовало найти опору в преобразованиях, производимых внутри России.

Аграрный переворот он мыслил теперь в общеевропейской перспективе, которая вела его к власти. Как преобразование, которое сделает крестьянина политически согласным на социалистические реформы в городе. Большевики, произведя аграрный переворот в пользу крестьян, получат от них мандат на преобразования в индустрии и банковом деле – отраслях, имеющих определяющее влияние на экономику.

Такой была его идея накануне Октября. И когда партия эсеров собрала крестьянские требования в свод, где уравнительный передел земли был назван всеми буквами, он легко пошел навстречу наказу, включив его в Декрет о земле. С точки зрения хода революции это один из решающих моментов успеха переворота в Петрограде и на всей территории страны.

– Говорят, все делалось из расчета привлечь крестьян на свою сторону? Пошли на тактический маневр, а далее ликвидировали уловку посредством коллективизации.

– Довольно глупо думать, что со стороны Ленина и власти, большевиками создаваемой, это была тактическая уловка. Шаг увязывался с их проектом русской революции как мировой, включающей интегральной частью уравнительный аграрный переворот в России. Крестьянская буржуазная революция даст массовую опору новой власти и позволит провести далеко идущее экономическое преобразование в городе при согласии села. Жизнедеятельность коренной массы населения России ставится под контроль «командных высот в экономике». Крупное производство, железные дороги, банки, внешняя торговля передаются в руки новой власти.

Черному переделу в деревне должен был синхронно соответствовать гос капитализм в левом городе. Но именно это у Ленина и не вышло.

55. Тактика как стратегия, по Ленину и Марксу

– К слову говоря, часто слышу: «Это у Ленина чисто тактический подход, а не стратегия». Противопоставление тактики и стратегии чуждо сознанию Ленина. Для него слово «тактика» не означало ничего конъюнктурного. Тактика – это практическая проекция программных идей и требований на плоскость их осуществления, очерченную текущей политикой. Ничего более! Та же стратегия, только выраженная в формулах действия и сосредоточенная на способе действия. Понимание тактики как хитрости, ограниченной рядом шагов, которые затем перекроет «большая стратегия» вождей, идет из сталинского периода. Я не к словам придираюсь, а к смыслу, который в них привнесен.

Маркс и тактику не очень жаловал. Он проводил различия между идеальной стороной движения (в теоретическом смысле – программноидеальной) и политической его стороной. Политика движения и есть, по Марксу, его «тактика». Те же программные цели в последовательности реализации, но одни рассчитаны на долгое время, другие – на более короткое. Одни трактуют всю эпоху до победы социализма, другие имеют в виду близлежащие цели демократической революции.

Программные цели, рассмотренные под углом зрения способа действия и формы организации, составляют предмет политики, то есть тактики.

56. Разрушение государственной формулы 1917 года. Национализация и военный коммунизм

– К Октябрю мы имеем двуединую идею – «государства типа Коммуны» и «государственного капитализма». Эту санкцию на право взять власть Ленин выработал ходом мысли, прислушиваясь к голосам других и отстаивая свои убеждения. Но далее идет разрушение формулы. Возникнет глубокая и опасная трещина военного коммунизма.

Уже в 1918 году после Бреста Ленин фактически отказался от «государства типа Коммуны». Важный отказ для человека во главе партии и революции. Потому что не было, думаю, более кровной для Ленина, близкой ему идеи, чем советское государство-коммуна. Впрочем, отказ от идеи был неявным. Наоборот, «советское государство» объявили универсальной формой, непременной для рабочих движений и народов мира при всех условиях.

Отказ произошел в силу двух вещей. Гражданская война и интервенция требуют все подчинить целям военной схватки, отсюда – логика всеобщей национализации, осуществленная вопреки дооктябрьской программе большевиков. По Брестскому миру немцы требуют возвращения предприятий, принадлежавших немецким подданным и конфискованных в начале Мировой войны. Как отклонить их требования, не идя на конфликт? Иоффе[70] из Берлина телеграфирует Ленину, и Москва, быстро проведя декрет о всеобщей национализации, заявляет немцам: все уже национализировано! Но в революцию декреты имеют власть, их не скроешь – объявленное будет осуществлено.

Госкапитализм по Ленину предусматривал сеть рабочего контроля без экономического вмешательства. При всеобщей национализации рабочий контроль не нужен, нужен механизм распоряжения разрушенной Россией. Разруха – стимулятор централизации. Единое распоряжение управлением требует специалистов, а специалисты ждут повышенной оплаты. Заводы переходят от демократии к единоначалию – и формула ушла на задний план.

Государственный капитализм по Ленину после победы пролетарской революции виделся способом регулировать экономику, не вмешиваясь в саму жизнь в каждом доме и уголке страны. Но нет! В руки государства перешли не одни экономические регуляторы – перешло все в сфере промышленности, кредита, железных дорог. Гражданская война требует, чтобы деревня кормила город и армию. Вводится продразверстка, и идея госкапитализма становится практически неприемлемой. Октябрьская формула дала трещину, зато пришла победа в Гражданской войне – со всеми насилиями, от реквизиций до расстрелов, которыми та сопровождалась. Трещина раздвинулась в пропасть. Возникает испытание историей: есть военная победа, а что дальше? Что делать с победой, неясно. И победа ли она вполне, также ясно не до конца.

57. Соблазн «коммунизма немедленно». Роды военно-коммунистической партии

– Можно ли было октябрьскую победу все ж дотянуть до победы европейской революции в буквальном смысле слова?

– Уже нет. 1920 год, война в Польше[71]. В польской кампании мы видим, какой кризис испытывает интеллект Ленина. Русская революция недотягивает до европейской – как ее дотянуть, чем донести?

Радек, тогда левый партийный импрессионист, сильно задел Ленина на 9-й партконференции. Стенограмму опубликовали недавно, она интересна. На конференции обсуждали вопрос о причинах поражения в Польше. И не Троцкий мишень критики, не Тухачевский – предметом критики стал Ленин. Шла дискуссия – надо было идти на Варшаву или не надо? И Радек (в ненапечатанной части стенограммы) говорит – вас могли бы предупредить, что Польша на такое не пойдет, но вы пробовали Европу штыком на готовность к революции. Докуда думали дотянуться, Владимир Ильич, – до Темзы? Ленин ему отвечает – нет, до Шпрее! То есть до Берлина. (Это не напечатали.) Виноградская Полина Семеновна, жена Преображенского, говорила мне – после Польши Владимир Ильич стал уже совсем не тот человек!

Это один момент, второй относится к крестьянству. К его сопротивлению. К мужику как союзнику, без которого нельзя ни удержаться в России, ни дожать европейскую революцию. Доведение европейской революции советским штыком зависело от крестьянина-красноармейца. Это про него Троцкий говорил, что его пришлось в спину гнать на Варшаву. Устав от Гражданской войны и не желая более продвигать мировую революцию, мужик никуда не хотел идти.

Как быть? Старая формула Октября – «государственный капитализм» плюс «государство типа Коммуны» рухнула. Но реальность власти военного коммунизма держит Ленина в своих объятьях. Не его одного – всех. Ведь военный коммунизм не просто система мер – это сознание и определенный человеческий тип. Его реальность подавляла и интеллектуалов в самой партии. Если взять «Экономику переходного периода» Бухарина и его «Азбуку коммунизма», написанную вместе с Преображенским[72], с замечаниями Ленина на полях, то по одной этой книге и замечаниям видно, как предрассудки военного коммунизма завладели мозгами партии. Потому что военный коммунизм – это соблазн коммунизма сразу.

Действительность правит людьми не только по инерции, но и соблазняя их. Импонирует лидерам простотой решений, а партийной и внепартийной среде импонирует равенством. В дни больших революций соблазны прямого хода присущи лидерам, будь то Робеспьер и Сен-Жюст, Ленин и Троцкий. Соблазны по-разному персонифицируются в Ленине, Бухарине и Троцком, но и в Сталине тоже. Сталин, человек внешне дореволюционный, лидером военно-коммунистического «середняка» партии становится именно в это время. Когда инерция исчерпается, коммунистический соблазн ведет к политической катастрофе.

Большевистская партия удержала власть в ходе Гражданской войны и стала массовой. Но теперь, вобрав новых людей, она была военно-коммунистической. Эта военно-коммунистическая партия затем изберет своим лидером Сталина.

58. Идея партии как фокусирующей силы по Ленину. Триумф Октября 1917-го и вход в сталинизацию

– Оригинальна вообще ленинская идея партии или нет? Говорят, он позаимствовал ее у Ткачева… или даже Нечаева.

– Ленин и Нечаев? Сближение грубое, мало обоснованное. Ленин и Ткачев – тема посерьезнее. В ранние годы при встречах со старыми участниками движения ему от Ткачева что-то перетекло. Но центральный вопрос Ленина уникален. Это вопрос о месте партии по отношению к России, взятой в целом. Партии в единственном числе. Фокусирующей силе, способной централизовать потоки сопротивления в масштабах России и пересилить ее самое. Включить Россию в мировой процесс, устранив ее тормозящее действие на развитие мировой революции. Когда эта формула опрокинулась в идею русского мирового начала и в ведущую роль русской революции в европейском процессе, укрупнилась роль партии внутри России. С этим связываются две трудности.

Первая в том, чем должна быть организация, способная фокусировать все виды сопротивления империи и ее превозмочь. Превозмочь остатки рабства, пропитывающие человеческую толщу, препятствуя вхождению России в общечеловеческий прогресс Европы. Чем должна стать такая организация? Гиперболизация роли партии, раздражающая современного исследователя, гипертрофия занятости Ленина делами партии непонятна, если не учесть эту трудность. В ней соучаствует наследство русского XIX века и взгляд Маркса на мировое развитие, продолженный Лениным совсем в другой форме.

Второй момент относится преимущественно к эпохе советской власти. Если Ленину удалось создать такую фокусирующую силу, не начнет ли она сама представлять опасность – для России, для Мира и для самой себя? Партия выросла в центральную властвующую силу, автономную от всех. Опасность вытекает теперь из той российско-всемирной функции партии, о которой шла речь. К осознанию беды Ленин пришел с опозданием. В полном объеме – уже умирая и не будучи способным указать выход из ситуации.

Конечно, выход было бы легче найти, осуществись его надежда на европейское продолжение русского начала. Окажись Россия Ленина снова в «отсталых», но уже в революционной Европе, потребность в единовластной партии отпала бы. Процесс революции стал бы общеевропейским и цивилизуемым. Но европейская революция задержалась, надежда ушла. И неясно, согласилась бы ВКП(б), взошедшая на дрожжах ленинской идеи, но военно-коммунистическая по генезису, на скромную роль добровольно? Или отшвырнула Ленина еще при жизни? Успех Сталина позволяет такой вопрос ставить.

– Но как же плохо Ленин относился к любым критикам партии!

– Во-первых, Ленина критиковали все, в верхах партии тоже. Молча выслушивая, он отклонял всех, пока это не становилось предметом внутрипартийной борьбы. В пункте о партии плоскость его идейных исканий совпадала с личным самоутверждением. Только при активном воздействии партии на процесс целостной представала его концепция русского исторического прогресса. Его «своя буржуазная революция», его представление о партии и его представление о личном месте в партии. Здесь была железобетонная позиция, форпост, который он отстаивал от всех, не идя на уступки. Но без этого не было бы и продолжения, с его плюсами и его минусами.

В вопросе о критиках ленинской концепции различимы две эпохи. Эпоха выдвижения Ленина в центр революционного процесса и эпоха послеоктябрьская, особенно с 1920 года и до смерти. В первом случае Ленин, вопреки критике в недемократичности, отстаивает концепцию создаваемой партии. А во второй – спасает смысл созданного от ее централизма, пытается отрегулировать и откорректировать партийный централизм. В первом случае он идет к победе, во втором – терпит поражение.

Конечно же, Роза Люксембург с Троцким после II съезда РСДРП были совершенно правы – Ленин затянул большевизм в жесточайшую партийную централизацию со всем, что отсюда проистекает. Но отсюда проистекли две вещи: триумф Октября 1917-го – с будущей катастрофой сталинизации. Видя, что обе вещи вытекают из одной концепции, я сталкиваюсь с трудностью простого ответа на вопрос о партии.

59. НЭП: политическое запоздание Ленина. «Рабочие себя сами термидоризируют»

– Первый вопрос, который надо задать Ленину в отношении политики НЭПа, – отчего так поздно? Политически опаздывала партия, опаздывала власть, но более всех он сам лично медлил. Практики торопили его со срочностью перехода к продналогу – отчего Ленин сопротивлялся? Да, был поход в Польшу с последней надеждой на европейскую революцию. Был расчет на благодарность крестьянства за полученную землю: шаткое основание! Ленин втягивается в безумно утопическую затею Осинского[73] с созданием каких-то поселковых фаланстеров: будут созданы комитеты, те изучат, где лучше идут дела, – и крестьян принудят вести хозяйство по этому образцу!

Промедление Ленина с НЭПом стоит разобрать. Как автор еще не написанной биографии его мысли, влюбленный в героя, я угадываю эвристику в упрямстве Ленина, в застое военного коммунизма и личном его запаздывании. Ленин предчувствует: продналог вместо продразверстки – это уже не тактика, все в стране пойдет по-другому. Он предчувствовал альтернативу. В Ленине перед НЭПом вопрос поведения лидера, встретившегося с предальтернативой, обладая абсолютной властью, впервые в России встал так жестко. На его примере видно, что тут нерешенный вопрос и нашего будущего.

Что если б Ленин был поуступчивей и пошел на продналог до Кронштадта? Без крестьянских восстаний, поддержанных рабочими двух столиц, превратилось бы введение продналога в НЭП? Не уверен. Прод налог и НЭП совсем не одно и то же. Соавторами запоздавшего продналога стали кронштадтские бунтари и мужицкая Россия, у которой еще раз нашелся союзник среди городских рабочих. Продналог, вводимый при таких обстоятельствах, побудил Ленина пойти дальше – к НЭПу.

Здесь я выделяю в ленинской биографии три ступеньки. Первая – продналог, грубо навязанный обстоятельствами. Пикантная деталь: на конференции рабочих-металлистов центрального промышленного района в Москве Вышинский – да, тот самый Вышинский[74] – делает доклад от Наркомпрода. И рабочие его прогоняют! Настроения металлистов склоняются в пользу меньшевиков, уговаривать их приезжает сам Ленин. Вот тогда он наконец начинает готовить срочные меры. Но на срочность ушла еще неделя согласований – и вспыхнул Кронштадтский мятеж[75].

Итак, первая ступень – продналог, который запоздало и нелегко вводится. Но есть еще один соавтор НЭПа, о котором не пишут. Вслед за крестьянами-бунтарями соавтором стал Коминтерн. Собрался Третий конгресс Коминтерна, и теперь сам Ленин в ужасе от левизны коммунистического движения. Его не одно сектантство пугает. В его уме из идеи продналога растет идея иного типа социализма и иной образ Мира, преображаемого коммунистической революцией. Третий конгресс – важная веха для Ленина с точки зрения генезиса его нэповской идеи.

Лето 1921-го – пауза, отдых. И только осенью Ленин наконец приходит к идее (если б он знал эти слова Достоевского, он бы их употребил) революции реформ. Редчайший случай, где Ленин публично поправил Маркса: теперь реформы для него – не «побочный продукт классовой борьбы», а основное ее звено. Концепционно важна малоизвестная фраза, сказанная им тогда Жоржу Садулю. Садуль спрашивает: вводя НЭП, вы не боитесь термидора? Ленин ответил замечательно, Садуль такого придумать бы не мог: «Наши рабочие сами себя термидоризуют». Идея самотермидоризации вошла в его мозг, где рождалось что-то принципиально новое.

60. Перманентная революция по Троцкому или по Ленину. Два термидора

– В вопросе о перманентной революции, кто к кому пришел – Ленин к Троцкому или наоборот?

– Есть вопросы, ответ на которые ведет к тому, что череп могут проломить альпенштоком. Вопрос, где пролито много чернил и много крови. Отдадим себе отчет в исходных вещах, известных грамотным марксистам: перманентная революция – Марксово понятие. Таково представление Маркса о революции вообще.

Перманентность ее не в том, что революция вечна, как жизнь на Земле. Она в том, что революция, имея начало – а стало быть, и конец, – развивается внутри себя по восходящей линии. Классические великие революции многоэтапны. Каждый ее этап является, в важном смысле, отрицанием прежнего ее этапа. Они не взбираются вверх со ступеньки на ступеньку – они свои ступени «отстреливают». Главную предпосылку революция творит из себя, собственным ходом движения. Если после Французской революции утвердился капитализм – кстати сказать, не только во Франции, – то это общеевропейский результат. И не Франция в наибольшей мере воспользуется результатами своей революции, а соседка Англия, получив толчок к развитию капиталистической машинерии.

Капитализм, который утверждается в результате революции, – не капитализм, что развивался дотоле! Иначе революция была бы анархической бессмыслицей. Постреволюционный капитализм приобретает свойства, которых не получил бы эволюционным путем. Капитализм первоначального накопления не превратился бы в свободный капитализм на основе крупного машинного производства, не будь превращений, какие произвела революция, затронув все отношения между людьми.

Стало быть, главная предпосылка революции содержится в ее собственном ходе. И результат – не триумф протестующей массы, а нечто иное: новая норма развития, которую революция сотворила собой. Какой будет норма – вопрос борьбы. Но перманентная революция не в том, что внутренние противоречия неразрешимы внутри страны и их следует разрешать внешней силой: представление упрощенное, хотя его навязывали Троцкому, и в определенном смысле оно ему не чуждо. Вопрос о перманентной революции – это вопрос о том, каким образом ее движение даст ход созданию новых типов деятеля, новых характеров. И в какой мере революционное пересоздание далее сумеет быть нормализовано. Введено в русло работающей нормальности.

То и другое не может иметь узко внутренний характер. Поэтому концепция перманентной революции – не вопрос о том, что власть пролетариата в России приходит к конфликту с интересами русского крестьянства, – власть пролетариата в России пришла в конфликт с интересами самого пролетариата. Более того, она пришла в конфликт с интересами самой России! Любая революция слишком избыточна для одной страны, даже столь большой, как Россия.

В основном движении, в ее главной работе революция неизбежно выплеснется за пределы страны. Классические революции обладают даром экспансии, их поприще – поле всего Мира. С этой точки зрения великие революции непременно мировые. Французская революция по-своему также была революцией мировой.

Но тут и опасность: революция не может себя остановить. Она стремится к безостановочному движению. Это порождает тяжкие аномалии и человекоубийство в ходе самой революции. Термидор, понятый как модель, есть необходимейшая фаза революции. Общий итог революции в огромной мере зависит от ее термидора. Вопрос: кто его осуществит? Каким будет термидор, зависит от масштаба людей, которых революция вынесла на поверхность, пускай даже в качестве контрреволюционеров! Хрестоматийный пример – без якобинского размаха Французской революции не было бы Наполеона.

И смысл идеи перманентной революции – в осознании своей революции как мировой, для перевода революционного дела в нормальную жизнедеятельность людей. Перманентная революция равно работает со своим началом и с ее концом – и даже с условиями своего прекращения. С этой точки зрения «самотермидорианец» Ленин позднего этапа жизни более, чем Троцкий, был лидером перманентной революции. Как ни странно это выглядит на первый взгляд.

61. Превращение революции в технологию. Техники слова

– Но как эти люди из уютных кофеен, в старомодных галстуках брали на себя такую ответственность за игры с гильотиной?

– А у них была санкция того самого, им известного слова «революция».

Странно незамечаемая вещь: что, устраивая революции, люди не знали, что делают, – но в России XX века они уже знали из истории, что это так называется! И они стали превращать революцию в технологию. Между прочим, в превращении революции в технологию основополагающая фигура Троцкого. Слово более не озадачивает – слово инструктирует. Все, что нужно сделать, делается технически. В первой после Октябрьской революции азбуке ее первой строчкой была: мы не рабы, рабы не мы! Но гениальным образом в эту фразу заложено: мы свободны в меру того, что рабы – не мы. «Вот где таилась погибель моя!» – сказал бы вещий Олег.

Упрощая: в русской революции, уже зная, что мы ее делаем, мы отменили прошлое, а настоящее провозгласили будущим. И в действие вступил гибельный вариант неоконченной революции, постепенно развернувшийся на всю планету.

62. Страшный суд и революция. Несбывшееся воскресение мертвых. «Не с нуля, но с начала»

– У революции беспощадная логика – та, что ныне делает ее для человеческого вселенства неприемлемой. Революция изначально одержима одной ведущей идеей и живет в ее возрастании. Она утопична. Она предельно идеологична. В ней застряла идея, впервые прозвучавшая в катакомбном христианстве, – новая тварь, новый человек!

Вспомним удивительную и потрясающую идею апостола Павла, идею Второго пришествия. Его интерпретацию Судного дня, Dies Irae. Он говорит: все мертвые восстанут, а живые изменятся. Поразительная мысль. Что такое «все мертвые восстанут»? Это значит – все наследства, все опыты, ныне разорванные между различными станами, племенами и языками, – все они придут к вам, как ваше общее достояние. И глядя на дорогу, усеянную костьми, вслушиваясь в живые голоса наших мертвых, я возвращаюсь к идее Павла. Высокая неосуществимость заложена в идее, соединившей воскрешение мертвых с Судным днем, который обновит всех живых! Но вы должны измениться. В исходном пункте заложены две взаимоотталкивающие идеи: если к нам приходят все опыты и выравниваются наследием, то опыты мертвых начинают говорить голосом разных живых. Тут компромиссом пахнет, тут пахнет согласием!

– Нет, совершенно другое: приходят жертвы требовать возмездия, и тут пахнет Страшным судом. Вот откуда революция началась. Она приходит, как Страшный суд, и Dies Irae отсюда.

– Да, но только как часть идеи. То, что мертвые восстанут и придут к нам всеми прошлыми человеческими опытами, – это революция отбрасывает, это не для нее. Она пытается начать с нуля и там, на «нуле», сотворить нового человека.

– Нуля не бывает, это иллюзия.

– Совершенно верно. Поэтому сегодня я говорю: не с нуля, но с начала[76]. Сегодня не революция нужна, а нечто иное. Люди протопали долгий путь. Костями людскими дорога уложена, но чему-то мы выучились. И в частности, выучились такой реформе, которая по объему равномасштабна революции и превышает ее.

Когда-то для радикалов Европы было самоочевидным, что без сокрушения строя угнетателей восьмичасового рабочего дня не добиться – а ведь получилось! Эстафета от революции, которая тщилась сотворить нового человека, «проскакивая из первого месяца в девятый», ведет к реформе. Ведет опосредованно – ревизией, отклонением, спором. Из утробы революции выходит реформа, приобретая новый смысл и значение. Но место рождения реформы – вовсе не обязательно на родине революции.

Часть 7. Русский внеземной коммунизм

63. Приход и уход идеи братства в России

– Завершаются века, и не только наши. Внутри собственной деградации Союза уходит предмет, вызвавший его к жизни, – братство в едином человечестве, питавшее советский феномен. Исторически необыкновенно странно, что мужицкая Россия стала на время сторонницей мировой революции. Но это же факт! Признайте бытие фактов, а после размышляйте о том, чем вас эти факты пугают, как они могли сбыться и какова их судьба.

Случайные события, носившие трагифарсовый характер, в два удара за несколько дней, сперва при помощи путча, а затем пугалом территориальных претензий России, завершили смерть СССР как планетарного тела. В скоротечности процесса есть гигантский плюс. Обвал избавил нас от самой страшной войны – за суверенитет. Теперь, когда суверенитет так легко нам дался, на поверхность выйдут другие проблемы. Нам не грозит советская реставрация. Нас ждет разное, но не то же самое. Смысл человеческого существования переносится с единства на обмен различиями. Это и есть уход советского предмета. Который совпал с деградацией порожденной им власти и моральным падением людей, считавших себя к ней причастными. Во всяком случае, здесь вам не комикс – здесь Шекспир.

64. Странности русского коммунизма. Почвенная ересь Владимира Ленина

– Для меня вопрос о «внеземном», неприкрепляемом к реальности происхождении коммунистической власти в России слишком серьезен. Вопрос нужно ставить так: в силу чего коммунизм и старая Россия смогли встретиться? Почему вообще Марксов проект оказался осуществим, пусть с гигантскими «поправками», в столь далекой от коммунизма России?

– А объяснение Пайпса[77] тебя не устраивает? Он привязывает большевизм к национальной почве.

– Во-первых, это не самого Пайпса мысль. Книга, откуда он и другие западные люди черпали идею, которая влияла на их представления, – «Истоки и смысл русского коммунизма» Бердяева. Книга эпохальная. Ничуть не сторонник коммунизма Бердяев, отчасти с ужасом, сознает, что коммунизм для России был ближе, чем для тех «промышленно развитых» стран, к которым приурочен проект Маркса. Но далее нужно ввести целый ряд дополнительных моментов.

Сравнения с христианством напрашиваются, потому что Мир знал две универсальные идеи, и обе – христианство и коммунизм – сопоставимы. Мир Запада, вырабатывая универсальные идеи, полагал, что те будут приняты и осуществлены во всем Мире. Другая сторона дела – ереси внутри коммунизма. И сопоставляя ересь Бернштейна[78] с ересью Ленина, надо понять, отчего именно ленинская ересь, наиболее еретичная по отношению к марксизму, оказалась ответом на внутренние русские вопросы.

В какой-то момент планетарного существования людей идея коммунизма, будто далекая от действительности, стала почвенной для России – когда та взялась решать веками отложенные элементарные задачи. Почему? Вот истинная проблема.

65. Клады коммунистического проекта. Альтернатива 1920-х, здание ИМЭЛ, Союз передарил миру свою альтернативу

– Как-то возник этот коммунистический проект, каким-то образом пришел в Россию. Каким-то образом он оказался тем, что принял рвущийся к вольной жизни мужик – основной человек старой России. Дальше с этим проектом происходило и страшное, и иное. Проект преобразовался. Началось его долгое окольное странствие по Миру. Коммунизм доказуемо причастен к бунтам колоний против своих владык, как причастен и к социальному государству европейских стран. Он соучастен и фашизму, и антифашистскому Сопротивлению, откуда вышла послевоенная Европа. Карты на стол, господа, – подсчитаем!

Страшная игра истории: кто-то рвется вперед, вырвался – и его, вырвавшегося, топчут в собственном доме, а плод его порыва достается чужим. Институт Маркса – Энгельса – Ленина[79], что в Москве на Советской площади, знаешь? До войны это был Институт Ленина. Против Моссовета, которого ты уже не видел в натуральном виде, – какой-то кретин его изуродовал, надстроив. Здание Моссовета, очаровательное здание бывшего генерал-губернаторства, московский ампир. А обелиск Свободе поменяли на конное чучело Долгорукого.

Здание Института Ленина строили в 1920-е годы. Хорошего облицовочного материала не было, и внешне здание почти черного цвета, совершенно не смотрелось. Но вошел внутрь – очарование! Простота, экономия и простор. Притом, что снаружи сооружение видится небольшим, внутри его привольно, разумно, воздушно. Каждая деталь внутреннего устройства поражала целесообразностью и чувством, что тебя никто не теснит. Лестницы, великолепный читальный зал с остеклением кругом так, что у тебя всегда дневной свет! Вот чем был истинный конструктивизм, еще в зачине.

Уйма вещей были в СССР на подходе. Им бы дать время сомкнуться в неизвестное свободное русское целое. А мне все твердят: поглядите, как развивался Запад! Да ведь Запад забрел в такую бездну социального отчаяния, к такому обрыву Европу и все человечество подвел в 30-е годы! Я уже не говорю про мировые войны, первую и вторую. Какие катастрофы пережил Мир и каким опытом обогатился от нашего импульса и нашей неудачи. Почти все: и Новый курс Рузвельта, и фашизм, и европейское социальное государство – строилось под ленинским знаком вбирания человеческой массы во власть. В распорядительство государства, которое брало под защиту целые слои населения.

Нынешнее преуспеяние Запада выросло из мировых катастроф, своих и наших. Соучаствуя в перипетиях человеческой жизни, вмешиваясь и порождая коллизии, которых без нас не могло быть.

– Может, и Второй мировой войны не могло быть без нас?

– Но тогда и великого итога той войны без нас не могло быть. Не было бы ни современной Европы, ни ООН, ни красного Китая, ни чуда добровольной деколонизации. Мы заплатили собой за то, что другие в Мире нечто приобрели, – и так не впервые в истории. Наше отличие в том, что сталинским запретом изучения природы человеческих вещей мы опоздали на полвека. Мы Западу передарили свою альтернативу. А у себя дома задавили русскую альтернативность.

66. Катастрофа русской революции создала современную Европу

– Достоевский, один из наших самоопределившихся русских, называл Европу расширительно европейским человечеством. Поколения действующих людей болезненно настойчиво мыслили человечеством, поскольку ощущали себя бессильными устроить жизнь России изнутри ее. Почему так – долгий разговор. Он уводит в эпохи, когда Русь вломилась в мировой процесс, еще не став, собственно, Россией. После монгольского нашествия, не будь которого, все бы пошло бы иначе. Нормально ли состояние, когда Россия ни разу не нашла достаточного равновесия между тем и другим?

Нам кажется, будто европейская мысль всегда шла в русле разнообразия? Но это не так! XVIII век позволял себе роскошествовать разнообразием, но он закончился Французской революцией, а та загнала пирующий разум на университетские кафедры! И на этом пятачке, с университетской кафедры, Гегель, уйдя от Канта, мудро распределявшего добро и зло, увязал их в едином процессе. Философия может что-то сказать людям об их сущности, если вбирает в предмет на равных началах добро и зло, вершины и падения. Вбирает, не уравнивая. Что такое, по Гегелю, хитрость абсолютного разума, которую люди с тех пор многократно переживали? Что за мистический ход? Абсолютный, неукротимо шествующий сквозь природу к человеку, разум застревает в человеческой истории. Он не освободится, не придет в движение к себе без содействия людей. И люди содействуют – со страстью, которая всегда приводит к иному, большему, чем им нужно! А за это они расплачиваются.

Движение к «большему, чем надо» и есть история. Она же есть утопия, и она есть революция. Все это пережила Европа, пока не одомашнилась и не остановилась – если, вообще говоря, она сможет остановиться. Сегодня мы знаем Европу отвердевшей, но мы помним ее и расплавленной. Мы знали ее во времена Сопротивления, знали в 1968 году, и неизвестно какой увидим еще!

В Марксе идея «единс твенного единства» людей получила предельное завершение – в мысли, не в действии. Сегодня пишут, что Маркс считал социализм осуществимым в развитых индустриальных странах, а не в полудеревенской, полуанархистской России. Да Маркс вообще не считал, что коммунистическая революция осуществима одной группой стран! Если она и начнет осуществляться в какой-то группе (как он думал, предводителем станет Англия), то «страны начала» должны будут принудить всех остальных к вхождению в новое русло. Не делай из Маркса добряка – он очень жесткий мыслитель. Императивом Маркса была коммунистическая революция, одноактно вовлекающая в себя всех. Другой вопрос, как он это решал и на какие сомнения наткнулся. В какой-то момент он интеллектуально вышел на то, что идея едино-направленного развития неосуществима, в силу более глубоких обстоятельств.

– Почему Маркс не окончил «Капитал», отчего его оборвал? В чем смысл последней самокритической фазы его жизни?

– Маркс признал роль конфликта разнонаправленных развитий. Подчеркиваю: конфликта развитий. Молодым и даже зрелым он полагал, что уже есть развитый мир, имеющий право осуществить человечество – собой и для всех. Но уходящий Маркс в поздней фазе жизни интеллектуально усомнился в возможности идти этим путем. Не потому что тут замешано насилие – насилия Маркс не боялся! Счастье еще, что он остался домашним затворником и не пытался ничего осуществлять. Но Маркс видел, что самое развитие – не отдельные модусы бытия, нет – самое развитие расщеплено. Еще в 1858 году Маркс задался в одном письме вопросом: если социалистическая революция, он писал, победит «в маленьком клочке Европы», не будет ли та задавлена массивом стран, едва проделывающим восходящее развитие буржуазного общества? То есть не будет ли одно развитие растоптано другим развитием же? Для Маркса эта проблема осталась неразрешенной, хотя он первым в Европе к ней вышел. Если конфликт разнонаправленных развитий составляет сердцевину мировой истории, то как разрешить конфликт? На каком пути разнонаправленные развития можно уравновесить и связать воедино? Ленин Марксова письма, вероятно, не читал, но в сущности к тому же пришел.

Каким был его исходный мысленный пункт, на чем Ульянов превратился в Ленина? На решении вопроса, который поставил не он, а мыслящие народники. Скромный человек Николай Францевич Даниельсон, имевший честь состоять в переписке с Марксом, о чем не знали до 1908 года. Вопрос простой: есть ли в России капитализм? Этого не отрицал никто. Народники упирали на то, что Россия бешено идет этим путем, даже слишком необратимо ступила на этот путь! Вопрос, который задал Даниельсон Марксу: если капитализм в России вносится властью сверху, лишь несколько прорастая снизу, то может ли стать капиталистической вся страна? С мощным сектором капитализма внутри, который уже ощущает ее человеческое большинство, может ли Россия стать европейской буржуазной страной в нормальном смысле? Маркс соглашался с тем, что для России этот вопрос центральный. Более того – в одном из любопытных писем Даниельсону он полагал, что Западный мир в будущем, достигнув высших фаз развития экономики, сможет предложить и России нечто, что приведет к дезинтеграции ее монолита. Лишь чтобы сдвинуть рабский монолит с места, нужно, чтобы на Западе уже достигли более высокой ступени развития! А что будут делать с этой высокой ступенью развития здесь, в России?

Проблема, которую не рискнул ставить Георгий Плеханов. Для него буржуазное развитие России было самоочевидным: империя отставала, и ей предстоит догнать Запад на путях буржуазной революции. Но вообще говоря, ей предстоит классический вариант развития: с рабочим классом, социализмом и прочими европейскими вещами. И нашелся в России человек Ленин, который сказал: нет. России так не прорваться, капиталистической она так стать не сможет. Россия станет капиталистической в результате революции, которая сделает ее буржуазной небуржуазными средствами. Отсюда вырос большевизм – из идеи приведения России в русло европейского развития небуржуазными средствами.

Но та Россия, которая связала себя с Лениным, и Ленин, который связал свою судьбу с Россией, споткнулись в итоге о две вещи. Теоретически большевизмом воспринятая идея с подверстанной под нее организацией могли сработать. Превратить Россию в нормальную европейскую страну небуржуазными средствами, довольно беспощадными. Однако воспринявшая большевизм Россия и далее строится из «небуржуазных средств».

Русский коммунизм рос из радикально небуржуазных средств, в еще более небуржуазном их развитии. Средства подмяли модель общественного развития под себя.

Это одна сторона. Звучит академично, но и она достаточно кровава. Однако есть и вторая сторона: такая задача в гигантской российской Евразии, с ее прирожденной многоукладностью, просто не могла быть осуществлена! Никакими насильственными революционными средствами русскую Евразию нельзя было превратить в буржуазную нацию – как и в небуржуазную тоже. Когда процесс маятниковых колебаний зашел в тупик, Сталин подхватил его, зашлифовал и превратил в структуру, которая сегодня обнаружила всю несостоятельность. Сталин не только самый успешный – он единственный наследник этой незавершаемости. И антинаследник ленинской мысли несводимости России к единому, вопреки притязаниям на законченность революции. Гигантский эксперимент превращения Евразии в единое тело, программируемое на небуржуазное развитие (такое выражение точнее, чем условность «социализма»), принес горы трупов. Но если обратить внимание на прямые следствия и на окольные, – русский коммунизм содействовал тому, что Европа обрела норму разнообразия путей развития. И Мир сегодня его переживает. Гигантская русская неудача, этот коллапс коммунистической утопии привел людей к тому, что теперь они заново учатся жить вместе по-разному. Как видно, не было прямого хода от тех прежних, «дореволюционных» европейцев к нынешним универсальным решениям! В обход русского коллапса эта Европа не состоялась бы.

Но здесь вопрос о расплате. И самый трудный для меня вопрос: не начнет ли Россия еще раз, заново какой-то неисповедимый путь в Мире?

67. Множественные миры. Россия как полигон и прообраз миров в Мире

– Понятие Мира формируется, предшествуя понятию человечества – как его черновик. Феномен Мира рос из обстоятельств Средиземноморья, приводя к вынужденному единству, основанному на римском оружии, римских дорогах и римском праве. Миром не мы теперь их назвали, это они так называли себя, когда Pax Romana распространил владычество на огромную разноязыкую, разноплеменную территорию. Pax Romana выступает Миром – формой, какой человеческое существование не знало. Ему противостоит, как вызов и альтернатива, человечество – христианская идея, связанная с Иисусовой революцией.

Из идеи, что вход открыт всем – идеи, уравнивающей всех по отношению к человечеству (я опускаю религиозную сторону дела), – разовьется то, что далее назовут христианским миром или Европой. Что несло в зародыше, затем в историческом раскрытии нечто, разрушающее исходную идею. Вход открыт всем – но всё, что останется «вне», под духовным запретом. Оно – объект европейской экспансии.

Идею экспансии питает приведение всей земной суши, населенной людьми, к единой цивилизации, именуемой человечеством. Растущей из этого корня – со всеми отклонениями, разрушениями, превращениями. С самокритикой исходного понятия и его воссозданием в новых актах исторического процесса. Движением идеи, вплоть до идеи коммунизма.

– В процессе развития человечества возникает множественность миров?

– Миры возникают как производные утопического единства – неприводимости ойкумены к единому состоянию. Единого и единственного человечества не вышло. Глобальное сближение народов обнаружило нечто другое: кризис идеи единого человечества. Притом что идея человечества как стимул и феномен сознания не ушла. Она приобретает иную форму, и этой формой становятся миры в Мире. Особенность миров не в делении по расовому или континентальному признаку, по прошлому или нынешнему уровню развития. В основе деления лежит самоосознание себя каждым из миров незаменимой частью человечества.

Такой Мир уже не локален. Он не рассматривает себя как территориальный локус и вполне ощущает себя человечеством. С правом воздействовать на общую судьбу и притязаниями, которые отсюда проистекают. Стало возможным заново строить устойчивость человеческого существования на базе глубинных различий. Которые тяготеют к чему-то общему для всех, но это общее реально только в модусе различий!

– То есть миры не переплавляются в «плавильном котле» глобализации?

– Нет. Не настолько, чтобы при этом перестать быть собой.

– Так может, они изначальны и существуют всегда?

– Нет, как миры изначально они не существовали. Они интегрированы долгой историей, включая экспансию европейского человечества. Несмотря на мерзости колониализма, экспансия содействовала формированию крупных интегратов, – с учетом духовного движения мысли, идей, культур. Без этого изначальные различия культур не смогли бы быть обработаны цивилизацией. Новые различия миров – плоды их сопротивления глобальной цивилизации. Сохранение самобытности при возрождении независимости – новейший модус человеческого существования! Он ориентирован на Мир как целое, но реализуется в виде несовпадающих миров. Каждый из которых признает себя полноценным человечеством, хотя им вполне, конечно, не является.

– Но миры же менялись по ходу исторического развития?

– Миры не первозданны и возникают по ходу истории. Однажды в средиземноморском очаге возникло расщепление надвое, на римский Мир и раннехристианский Мир-вызов, который бросила Риму революция Иисуса. Из недр этой универсальной революции вышло понятие человечества. Дальнейшее движение цивилизации европейского человечества – внутренне расщепленная экспансия. Сопротивление ей, извращения ценностей и идей – и их возобновление внутренней самокритикой, с плодами, которые на этой тектонической почве восходят. Результатом, однако, не стало искомое человечество, высшей точкой поиска которого я считаю концепцию Маркса. Из утопии единого-единственного человечества вышло что-то другое.

Здесь не пустой временной прочерк, за которым следует реакция, возвращающая к первоидее в иных формах (что для истории обычное дело), – нет, возникает нечто иное: миры в Мире. Интеграты, или блоки, каждый из которых ощущает себя суверенной проекцией человечества. И желает это утвердить!

Но тут я подхожу к pro domo suo[80]: первым миром в Мире стала Россия.

– Поскольку на стыке Европы с Азией?

– Россия как Европа плюс Азия? В этом ничего оригинального. И это не вполне так. Правильнее представить Россию как Азию, которая, отграничивая Европу собой, ее доопределила своим отграничивающим воздействием. Мы Азия, которая соавторствовала оформлению Европы, чем и соучредила ее. Россия – Европа, вошедшая в тело Азии окончательно и навсегда. Воздействуя на азиатские судьбы через Азию самой России, внутреннюю Азию. Гигантская часть страны – это азиатская Россия, и вместе с тем – внутренняя, внутри Российской империи учрежденная Европа. Русская Европа сознания духовных вещей, навеки тут утвержденная, воздействует на европейское будущее. Но это еще не все.

Россия сама некий прообраз мира в Мире. Процессы, идущие внутри России, в ее собственных пределах, опосредованно входят в мировое движение к человечеству. Отклоняясь от него, они возмущают это движение и возобновляют его. Россия – полигон миров в Мире, она первый опыт людей по этой части. Со всем, что в этот опыт вошло, что из него проистекало и что его разрушает.

68. «Отсталость». Большевизм – не идеология догоняющего развития. Модернизатор Сталин

– А вот по Гершенкрону, большевизм содействовал преодолению отсталости и капиталистической модернизации России.

– Сперва про термин «отсталость». Отсталость только отчасти факт, отчасти она феномен сознания. Как феномен сознания отсталость сообщает, что кто-то якобы «ушел вперед».

До известного рубежа человеческой истории, при многообразии форм, не было ни «передовых», ни «отсталых». Затем возник феномен, когда какие-то страны выдвигаются, создавая новую обстановку в Мире. Вырвавшиеся вперед употребляют энергию своего развития, превращая другие народы в доноров. Та к возникает второй и третий круг развития. Термин «отсталость» констатирует новое положение вещей. Он выражает стремление догнать ушедших вперед, уйти от статуса доноров чужого развития. Зато немногие «передовые» страны используют дистанцию отрыва для построения мира подчиненных. Стран, подчиненных экономически или прямо подвластных.

Большевизм наследует иную, освободительную традицию русского XIX века. Отклоняя изолирующую «оборонительную» самобытность, Россия активно искала свой вход в мировой процесс. Но ни освободительная традиция, ни большевизм не были идеологией «догоняющего развития»! Мыслящее движение было антисамобытническим (особенно по отношению к позднему славянофильству). Оно решало проблему обустройства родного дома на основе универсальных обстоятельств развития. Проблему европеизации России решали как русскую проблему и в то же время проблему всемирной перемены в отношениях между народами.

Большевизм наследует эту традицию. Для Ленина вопрос о власти оказывался центральным как вопрос о преодолении недостаточности самого экономического развития. Трактовать его как идеологию догоняющей экономики – значит толковать большевизм односторонне по отношению к его истокам и всему его движению до Сталина. Гершенкрон исходит из того, что между Сталиным и Лениным нет принципиального отличия в отношении идеологии догоняющего развития России. Но ведь это совсем не так.

Другой вопрос, что ленинская концепция имела внутренние дефекты. В сфере мысли ее внутренние трудности выявились еще до революции 1917 года. Во время войны Ленин дополнил ее концепцией империализма. Другие трудности обнаружились по ходу революции 1917-го, изменившей отношения собственности в деревне путем уравнительного «черного передела». Октябрь стал радикальнейшей крестьянско-буржуазной революцией. Одновременно он сопровождался национализацией буржуазной собственности, захватом так называемых командных высот экономики.

Проблема дальнейшего была в поиске модели развития, которая могла объединить эти два вида перестановок в отношениях собственности в единое целое. Трудностью, о которую споткнулась русская революция, стал откат к военно-коммунистическому поравнению. Зайдя в тупик на этом пути, она перешла на рельсы НЭПа – но снова зашла в тупик, ибо и НЭП ставил проблему политической целостности. Ленин говорил: «Из России нэповской сделаем Россию социалистическую» – но ведь нэповской сначала надо было сделать саму Россию. Зайдя в тупик и тут, она вышла из него уже страшным образом. Первый тупик на пути всеобщего военно-коммунистического поравнения, а второй – на пути сталинского могущества, перестраиваемого в тоталитаризм.

О Сталине же разговор особый. Гершенкрон явно имел в виду не столько Ленина, сколько Сталина. Но в каком отношении реальный Сталин находится к реальному большевизму? В каком отношении находится Сталин с тем, что его подготовило, и чему он навяжет тоталитарный финал?

Часть 8. Тоталитарность

69. Государство отмирает. Рождается революционный Левиафан

– Я критично отношусь к идее отмирания государства. В истории социализма она играла колоссальную роль и вдохновляла Ленина в 1917 году. Вне этой идеи не понять, с чем он шел к Октябрьской революции и какую моральную санкцию на начатое себе давал. Но идея отмирания государства предполагает, что государство в какой-то момент становится всеобъемлющим, вбирая в себя все жизненные проявления людей. Государство становится революционным Левиафаном. Затем Левиафан сам себя сокращает, преодолевает и отмирает. На этой слабинке великой идеи ее ухватил Сталин. Когда Левиафан ради будущего отмирания стал всем, Сталин просто остановил процесс и закрепил его в таком состоянии. Окостенелым наружным панцирем по отношению ко всей жизнедеятельности страны.

Вообще неразумно называть Россию государством – нужно другое слово. Государство внутри европейской цивилизации исторически складывалось в треугольнике, где двумя другими углами являлись общество и нация. Государство наступало, раздвигая пределы власти, а общество противилось его экспансии. Сопротивление общества при этом ассимилировалось, преобразуя жизнь государства. Циклы конфликтов формируют характер нации, делают ее более открытой по отношению к себе – и к миру, здесь обоюдная связь. Или более закрытой по отношению к себе и к миру, опять взаимная связь.

70. Тоталитарный оборотень революции. Вторичный фашизм. Агенты собственного подавления

– Не парадокс ли судьба идеи отмирания государства? Воодушевлявшая в 1917 году на антиимперскую революцию в России, она вошла в государственный состав имперского тоталитаризма. Ею санкционировано безмерное расширение политической власти: только став всем, власть упразднит себя, заменив на «общественное самоуправление». На этом примере видно, сколь всеяден тоталитаризм и сколь разносоставен был его генезис.

– Едва произнесено демоническое слово «тоталитаризм», как над нами встает тень Сталина и звучат назойливые параллели Советов с фашизмом.

– Фашизм я вообще считаю вторичным. Любопытно: когда фашизм в Италии едва наметился, Ленин на него отреагировал. В отличие от всего, что он говорил в 1919–1920 годах, и особенно в 1921–1922-м, Ленин твердит: Европе нельзя следовать русскому опыту. Из фашизма Ленин извлек не ожиданный урок – не учитесь у нас!

Тоталитаризм – оборотень попыток революции породить «нового человека» и стать единоосновным человечеством. Иначе его не понять, и рисуют современный комикс: «шариковы» рвутся к власти, проходимцы походя овладевают Кремлем… Думаете, раз тоталитаризм явление гадкое, он и порожден силами зла? Это же не так. В глубинных истоках тоталитаризма – нравственное перенапряжение страстей эгалитарности. Теоретик сталкивается с приобщенностью к тоталитаризму огромной массы людей, которые были его инструментом и жертвами одновременно. Пьедесталом, объектом и даже субъектом тоталитаризма – в той мере, в какой тут можно говорить о субъекте.

С этой точки зрения объясним сталинизм как тип тоталитаризма, где подавление имеет агентом самого подавляемого. Импровизированная «добровольность» стала техникой самоутраты людей – вот существеннейший момент сталинского режима, его строя и структуры. Вот что подводит нас к парадоксам и феноменам этой самоутраты, совершавшейся иногда на высоком интеллектуальном и художественном уровне. Сверху ли донизу, снизу ли доверху – но при заниженной пороговой отметке личного сопротивления.

Сталин, не читавший Зигмунда Фрейда, утилизировал свойства подсознательного в человеке. Подсознательное – это же не утробное животное начало, а начало активное. Обращение Сталина к его источникам прослеживается в формах речевого поведения, в риторике, которую тот насаждал – и насадил с успехом. Конечно, русская революция, перевернув социальные пласты, все переставила местами, но и лично Сталин добился немалого. Он так изменил русские речевые навыки, что это проявляется по сей день.

– Язык превратили в суконный неиндивидуализированный «канцелярит».

– Да, но сталинский канцелярит умеет индивидуализироваться, по-прежнему исключая личность говорящего. Советская индивидуализация шла в пределах добровольно-принудительной общности. Жизненные отправления приурочивались к историческим сверхзадачам. Формы принуждения известны, их описать легко, а формы добровольности требуют очень пристального исследования. Но за вычетом добровольности тоталитаризм непонятен ни в русском прецеденте, ни у эпигонов. Даже в чудовищных полпотовских формах повсюду есть компонент добровольности.

71. Три признака тоталитаризма

– Определи тоталитаризм, как если бы ты писал для БСЭ (Большой советской энциклопедии. – Г. П.).

– Мои три признака тоталитаризма. Первый: нереализуемое человечество придает режимам, выросшим вокруг этой программы, миродержавный характер в страновых границах. При неукротимом стремлении их к экспансии, причем особого рода – экспансии под знаком античеловечества.

Второе. Всеобъемлющее распорядительство судьбами делает всякого, кто является объектом власти, ее агентом и соучастником. Не субъектом, а агентом! И не простым исполнителем, а лично приобщенным к распорядительству. Людей раскалывают по признаку соучастия в распоряжении одних другими. Общество вытесняется гибкой иерархией помыкания жизнью друг друга.

И третий момент – подсознание! Тоталитаризм XX века, оперируя инструментами речевого поведения и символами сознания, искусно мобилизует подсознание человека. Инстинкты человека политически утилизируются и вводятся в тоталитарную технику.

Рассмотрев три этих признака (не говоря о других, функциональных), мы имеем основание сказать, что тоталитаризм, с учетом его предтеч, наиболее мощный импульс получил от России в XX веке. Наш тоталитаризм самый жизнеспособный.

72. Власть неисполнимых программ. Застревание мировой революции в России. Российское отечество тоталитарности

– Наиболее жизнеспособный тоталитаризм – значит, у него есть чисто русская почва?

– Конечно. Почва миродержавия и почва рабства приобщенных к власти.

– Что это: готовность сознания принять владычество одного человека над судьбами других?

– Да, но спроси почему? Власть всякий раз берется за заведомо неисполнимую программу и выполняет ее ценой безмерного расточительства человеческими жизнями. Рассмотри под этим углом зрения ряд от Ивана IV и Петра Великого с их эпигонами до Октября 1917 года.

При Иване удачливое удельное княжество опрокидывается в гигантскую державу, присвоив территорию экспансии, покидаемую монгольским нашествием. Внутренняя структура Московии, к такому не подготовленная, реорганизуется во власть по понятному ей признаку: государева двора с холопами. Таким любопытнейшим образом она выбрала в себя разноплемённые территории. Холопское «микро», опрокинутое в «макрохолопство», ведет к всероссийскому охолопливанию. К насаждению особого державного рабства в колоссальнейших масштабах. Второй раз, при Петре, появляется программа вписывания этой несведенной воедино России – в Европу как Мир. Где колониальная экспансия европейского эталона стала средством собирания воедино доставшейся царю послесмутной державы.

Наконец, наш случай, Октябрь 1917-го. Идея мировой революции «застревает» на территории России. Нереализуемая, она создает аппарат, направленный на ее реализацию, втянув в себя множественные мотивы. Частью добровольно, частью принудительно люди втягиваются в исполнение заведомо неосуществимой программы.

Всякий раз ты встречаешь неисполнимую программу! Всякий раз ее внедрение в России «требует» крайней безжалостности, и вместе с тем – новой технологии вовлечения в нее самой жертвы. Результатом стала российская тоталитарная модель. Она не может существовать, не питаясь экстремальными ситуациями. Объективными, когда те налицо, либо ею же создаваемыми – последнее все чаще и регулярней. Впитывая в себя застрявшие экстремальные ситуации, Россия возвращает их Миру, но уже в виде ему навязанных ею.

73. Вовлечение людей в подавляющее их большинство. Атомы власти. Миродержавие

– Классический тоталитаризм все ж детище XX века. Он вобрал предшествования и реализуется в собственном генезисе явления. В игру вступает нереализуемость человечества. Европейский проект человечества заостряется, но как нереализуемый проект: его упрощают и вводят в строй «отдельно взятой» страны. Власть, навязанная изнутри, преображается в «общую волю человечества» – огосударствленную и урезанную. Вместе с тем растет ее искусство вовлекать самого человека в режим его подавления. Вписать людей в распорядок большинства, соблазняя стать агентурой процесса, направленного против них же. Люди и сообщества становятся функциональными атомами власти.

Такая власть, раньше или позже, обернется против Мира вовне. Тоталитаризм миродержавен по природе.

– Пока не напорется на упрямых одиночек, вроде «мыслящего меньшинства» Петра Лаврова.

74. Вездесущая система. Недемократическая человечность. Наука – союзница тоталитарных систем

– Рассмотрим коллизию, существенную для размышляющего человека: как нечто происходит с ним самим, притом что ему никак не повлиять на все, что с ним происходит? На том стояла советская система. Что бы в ней ни происходило при участии десятка членов Политбюро, оно доберется до твоего существования. Тебя не оставят в покое! Система присутствует в жизни от родильного дома до кладбища, человеку не обойти ее ни в одном акте существования. Она так выстроена, что до тебя непременно доберутся! Иной раз кому-то казалось, будто до него не добрались. Можешь погрузиться в иллюзии, уйти в себя, уехать в тайгу. Но общий закон – она и там до тебя доберется; на то она и рассчитана.

Я считаю, что советская система была вездесуща. Если ты это распознал, встает задача выйти из этого положения.

– Система, однако, не была вездесущей.

– Но всегда пыталась ею быть и по инерции этого добивалась. Как ей не добраться до тебя, если она уже добралась до каждого? Имея в дни Карибского кризиса при Хрущёве соотношение ядерных запалов один советский к шестнадцати американским, к концу жизни Брежнева мы имели уже полный паритет в способности уничтожить человечество. Это и означает, что система добралась до каждого на планете.

Когда умер Никита и я писал «Судьбу Хрущёва»[81], передо мной был именно этот вопрос. Я сознавал, что наш дорогой Никита Сергеевич к концу правления стал непереносим. Но трагизм советского существования таков, что лидера, ставшего опасным, нельзя устранить человечным образом – его устраняют способом еще более опасным, и в системе запускается эскалация! В которую затем втянулся каждый из нас, в той или иной степени.

– Помимо пространства власти всегда было пространство жизни, связанное с идеей бытия.

– И в этом одна из черт Системы – ее недемократическая человечность. Откуда бы иначе явилось на свет диссидентство? В огромной степени отсюда. Инакомыслие проделало долгую эволюцию, при начале в нем еще не было места такому человеку, как Сахаров.

– Все верно, если говорить о советской половине Мира, а не о целом – куда система так и не добралась.

– Верно. Моя посылка – тотальных систем не бывает, это фантазия. Раз она и при Сталине не сумела добраться до каждого и исчерпать его жизнь, менее того она могла это сделать при эпигонах. Но наша упорно сюда подбиралась, такой была ее установка. И тут у системы появился могучий союзник – наука. Оказалось, что, не добираясь ГУЛАГом до любого в отдельности, она могла тебя достать простым нажатием ядерной кнопки.

– Разве наука – друг тоталитарных систем?

– Нет, но она их союзник! Почему, вот вопрос. И сам Сахаров поначалу не думал уходить из заповедника, где на костях человеческих, на костях зэков им собиралась человекоубийственная мощь. Ему в голову не приходило, что оттуда нужно уйти!

75. Потеря границ государством и наукой. Предельная беспомощность человека. Сахаров, «бифуркационный фаталист»

– Вернусь к образу века: почему мы вправе говорить о конце и его концом определять начало? Когда и чем начался XX век? В 1905 году: E = mc², современным первой русской революции. Событие чисто русское, но невероятное даже для России, тем более для Мира. Священник в столице ведет рабочих, молящих царя за них заступиться! В пределах общественного устройства Империи событие, от которого веет иконописью, слепотой, чем угодно. Но расстрел иконы превратил ее в революцию.

Из того и другого выйдет двоякое движение феноменов этого века, тоталитаризма и наукократии, навстречу друг другу. Они сродни в чем-то исходно-конечном. Беспредельное расширение власти человека, ставшего вдруг зависимым от плодов совершаемого, вышедших из-под контроля.

Катастрофы с наукой происходят оттого же, что с властью, – когда та или другая становятся вездесущими и все включающими. Когда у них исчезают четко обозначенные, пускай подвижные, но пределы. Границы, творимые обществом, с его человеческим пространством и масштабом. В XX веке с наукой произошло то же, что с властью! При сближении этих двух сил новая функция и масштаб могущества науки привели к потере автономии, к огосударствлению. Это делает невозможным отступление в этой сфере. Человек уже не может наложить запрет на движение науки, тем более что оно стало прикладным даже в сфере, где о прикладном прежде не было речи, как математика. Укорочение сроков превращения в технологию и внедрения в повседневность, при акценте разрушительных свойств.

Или тоталитаризм. В обоих случаях человек втягивается в такое распорядительство результатами собственных действий, которое обрекает на беспомощность в отношении к жизни.

Почему так стало в XX веке? Связь двух явлений загадочна. До поры они кажутся параллельны, как вдруг в неких точках сливаются воедино. Причем точки тоталитарные и антитоталитарные! Человекоубийственная Бомба родилась из антифашизма ученых, из космополитического сплочения людей Европы и Америки против наци.

А чем кончился век с точки зрения, которую мы разбираем? В равной мере можно сказать, что смертью Сахарова, можно сказать, тем, что рухнула Берлинская стена, – или что XX век кончился американской войной в Заливе. В любом случае мы выходим на ту же двойную связь, где проблема власти как таковой перекрещивается с властью научных открытий.

И сосредоточивается на свойствах человека: рода человек и отдельного человека. Человек в его огромных скоплениях стал беспомощным перед результатом собственной деятельности. Зато многое обновляется вследствие поступков отдельного человека. Прочитай страничку-другую из воспоминаний Сахарова!

– Многих шокирует его защита Теллера[82] от морального бойкота либеральных американцев.

– Позиция Андрея Дмитриевича основана на своего рода бифуркационном фатализме. Раз уж стороны вступили на ядерную тропу, им нужно дойти до известного предела. Чтоб было ясно и тем, и нашим, что нет шансов на военное торжество своей системы. Каждой стороне следовало дойти до предела, чтобы стало ясно: никто никого уничтожить не сможет. Теллер довел США до рубежа, при котором победа нашей стороны в любой форме исключалась. А Сахаров в СССР делал невозможным, чтобы этот перевес в силах, это могущество не досталось в руки тех на Западе, которые рискнут его применить. Равновесие стало достижимо только на запредельно высоком уровне вооружений, и это вошло в фазу осознания. Только теперь в ранее закрытую ситуацию может вложиться человек – его гражданский поступок, его подвиг, его новый тип морального поведения. Хотя заявление Сахарова шокирует. Пожалуй, это самое шокирующее, что есть в его воспоминаниях.

Хорошо видна связь тоталитарности с патриотическим подвигом. Дела мира с военными, которые распоряжаются всем. Человек чистой науки создает средства человекоуничтожения – и буквально седеет в нетерпеливом ожидании успешного испытания Бомбы! Нуждается в ободрении военных накануне успеха, хотя сам не лишен человеколюбия. Больше всего в тот момент Сахаров сосредоточен на успехе ядерных испытаний, и иначе быть не может. Но может ли человек, создавший удивительные инструменты познания Мира, полагаться на эти инструменты? Заменят ли они интуицию, которая, в свою очередь, зависит от того, остается ли он человеком в будничной жизни?

76. История против личности

– Говоря об истории, нельзя поддаваться иллюзии, будто история содействует развитию личности. Это не так! Наоборот, история личности препятствует. Она ее строит в колонны. Требует подчинения своим правилам. Стягивает под определенные знамена, сгоняет в определенные станы! Но человек не сводится к его истории. Есть человеческая повседневность, которую ни в какую историю не втеснишь. Есть оппонирующая истории культура. Сопротивление культуры человеческой повседневности, их общие схватки с историей дают человеку достичь уровня личности. Чтобы, недолго побыв на этом уровне, его потерять и, может быть, еще раз возобновиться.

Множества личностей нет, это миф. Индивидуальностей гигантское множество, но личность, открытая Миру, оставаясь самой собой, контактная со всеми людьми, – личность сверхкомплектна. Редкие поворотные, кристаллические моменты человеческого развития всякий раз убеждают меня, что у истории будет конец. Возможно, мы уже на пороге того, когда придется выбирать между личностью и историей. Дай нам бог выбрать в пользу личности!

77. Трагическое. Фигура протагониста. Протагонист Сахаров

– Два пункта: трагическое и трагедия. Трудно установить, что вначале, что после. Потому что трагическое в жизни стало таковым в меру того, что осознано зрителем. Театр состоит из зрителей и актеров. Трагедия (в классическом смысле) есть переживание причастности. Катарсис не производное от трагедии, а ее сущностное ядро. Трагедия не то, что люди придумали, чтобы устраивать себе катарсис. Вероятно, трагедия – одна из первичных форм осознания человеком себя.

Когда все способы разрешения конфликтов перестают действовать, а новых нет, является фигура протагониста. Ситуация критическая, она затрагивает основы человеческого существования! И в этих обстоятельствах протагонист – это человек, принимающий на себя решение, которое заведомо не может быть исполнено им одним. Трагичность в том, что человек, который принял решение, знает: известные способы не сработают.

А он не фанатик! Он если безумец, то не абсурдист – но принимает решение на себя и этим способен повлиять на ход других. Хотя не знает, повлияет он или нет. Чаще всего он может усугубить ситуацию, потянув за собой хвост человеческих гибелей. И в любом случае он может погибнуть сам. То есть он всегда преступает, он преступник.

С этой точки зрения протагонист, принимая на себя решение ситуации, заведомо неразрешимой для человека, содействует прозрению. Он катализатор прозрения – люди замечают то, чего прежде не видели, хотя оно было. У Шекспира все, кто окружает протагониста, не видят того, что видит один он. Только Гамлет видит, что весь Мир – тюрьма, а Дания – худшая из арестантских. Начиная, Гамлет не знает еще, что ему предстоит.

– Не любой ли мыслитель таков?

– Нет, конечно. В действиях протагониста от начала и до конца участвует мысль, что действие должно претворить в поступке. Вне поступка протагониста не будет. Мыслитель же многое может предвидеть, вовсе не будучи протагонистом.

Сахаров сам пишет, что при взрыве водородной бомбы они все радовались и обнимались. Не бормотали стих из индийского эпоса, как в Лос-Аламосе Оппенгеймер, которого при взрыве бомбы охватило чувство ужаса. Возможно, у Сахарова в тот момент вовсе не было ужаса. Он человек русской советской выучки, это не отнять. Не испытания ядерной бомбы стали пунктом его пробуждения; исходный пункт – конфликт с Хрущёвым.

Столкновением с Хрущёвым Сахаров создал трагическую ситуацию. Он вдруг осознал две вещи: что употребление этого оружия зависит от бесконтрольного человека и что сама бесконтрольность подбирает соответствующих себе людей – а других подобрать не может! Настоящий Сахаров, который нам важен, начинается, когда открывает истину: он создал нечто, меняющее жизнь и способное с ней покончить, – но не он хозяин содеянного. Он лишен возможности на что-либо повлиять и обнаружил полное отсутствие способов выхода из этого положения.

– То гда он виновник, да.

– Касающийся лично Андрея Дмитриевича момент – осознание им беспомощности. Оно породило энергию ответственности и повело к принятию решения, которое кажется фантастичным, либо (что важно для советских условий) выламывающимся из стереотипа. Тут нужно затронуть момент его «непатриотического» поведения. Сахаров сознает, что опасность представляет собой его родина – мы сами, Советский Союз. В том числе из-за его собственных действий. Опасность эту он видит даже в большей мере, чем люди Запада. Но кто для него источник угрозы в час беспомощности и перелома в судьбе? Для Сахарова источником опасности не является социализм или советский строй. Опасны мы как люди в данном составе.

– Разве не отсутствие демократических институтов, которые позволяли бы контролировать их действия?

– Нет, в первичном акте трагического осознания ясно одно: в чьих руках сверхоружие – и кто они, эти люди?

Сахаров осознал чудовищность ситуации, при которой мы, советские, персонифицированные в вождях, лишенных человечности и наделенных абсолютом власти, можем извести жизнь на Земле. Осознав глобальную угрозу и приняв на себя ношу решения, он реализует ее – все чаще, все больше – в защите отдельных людей, участии в их жалких судьбах! Этим обратным ходом Сахаров и развивается в трагического протагониста. Он обнаруживает способность приобщать других к своему решению. Выходит на безумную идею: ради спасения людей надо, чтобы и на Западе довооружались!

Переход к защите частной судьбы обогатил его первоимпульс. Им он заражает людей, которые, может, так бы не действовали, да и вообще не способны к действиям. Но пример Сахарова, просачиваясь в полуматерную человеческую советскую толщу, помогает рядовому человеку почувствовать себя источником власти. Пусть в неразвитых, зачаточных формах.

Будучи человеком европейского типа, Сахаров в общем не вписывается в Запад. Для него процедурные моменты важны (он рациональный человек и ученый, для которого существенна процедура). Вместе с тем по-человечески выговоренное слово имеет для Сахарова не меньшее значение, чем ювелирно отработанная процедура. С этой точки зрения он человек российский без натяжек. Реализовавший то, что России XIX – XX веков никак не давалось: чтобы человек, принадлежа интеллигенции, брал на себя решение общих судеб, оставаясь самим собой, интеллигентом. Из Сахарова был бы прекрасный президент России, но и тогда он оставался бы Сахаровым.

Важный перелом – его выход из капкана старых слов. Раскрепощающее слово вызволяет человека из инерционной риторики сталинского слова-поработителя, слова-вертухая. Подымаясь у Шекспира на гигантскую вершину, протагонист – это человек, который признал предопределенность и действует в ее рамках. Он ее трагический оппонент, в этом трагедия. В диалоге с предопределенностью настает момент, когда одинокий человек становится равносилен всеобщей предопределенности. И что-то здесь переламывается!

Когда я ему про это сказал, Андрей Дмитриевич бросил вскользь – да, это бифуркация. Так говорит человек, установивший личное равновесие между мыслью, профессиональной работой и далеко отстоящим поступком. Для него история – вещь непредопределенная и в силу этого непредсказуемая. Но хотя история непредугадываема, из этого не следует, что человек не смеет воздействовать на ее ход.

Человек действует в меру того, что определил для себя безусловным. Он не знает вес совершаемого, при убеждении, что внутренне обязан так поступить. Он не знает заранее места того, что он совершит, в непредсказуемом движении. Протагонист знает только, что его поступок – последняя открытая ему форма власти над слепым процессом.

78. Россия не доросла до трагедии. Сталинское выравнивание смертями. Русские недопоражения

– Легко сказать, что Россия и ее судьба трагичны. Но вернее сказать, что Россия, всей судьбой тяготевшая к трагедии, почему-то до трагедии не доросла. Трагедия ведь не сумма смертей, горя и гибели. Это духовная работа, которой люди извлекают нечто важное из своего поражения. В этом смысле Россия до трагедии недотягивает. Лишь в некоторых личностях, подобно Сахарову, возникло умение действовать в нетрагедийной и послетрагедийной атмосфере.

В чем же дело? Разве за эти годы я узнал о Сталине что-то, склоняющее к лучшему мнению о нем? Я и тогда довольно знал наихудшего. Вместе с тем родилось отвращение к тому, как Сталина используют в игре, которую именуют «политикой», но которая политикой не является. В политике всегда есть игра, но не такая, как эта.

Для меня сегодня заметней сталинское выравнивание, патологическое и душевнобольное. Буду груб – Сталин выравнивал людей смертями, а я ищу, как выравнивать их жизнями. И у меня возникает новое отношение к этому: раз нет выравнивания жизнями – ждите снова выравнивающего смертями!

– Что это за выравнивание?

– Люди типа Сталина и Гитлера выглаживали человеческие существования смертями. И неважно, кто на сколько миллионов больше кого – миллионы сильно упрощают дело. Оказалось, что миллионами людей убивать проще, чем сотнями. Эта тема нами с тобой прорабатывалась. Но любая жизнь не безразлична, по крайней мере, мне. Даже если она жизнь человека, который сам уносил жизни. Это капитальный для меня вопрос – неужто я всеяден? Нет, хотя всеядность приходит с возрастом. Когда чувствуешь, что ты почти там, все, кто остался тут, ближе друг другу, ведь ты их оставишь всех разом.

Скажем, XIX век: почему Трубецкой мне ближе, чем Пестель? Тем, что Трубецкой не столь радикален? Нет же! Почему у меня теперь вызывает не омерзение, а, наоборот, большой интерес Лев Тихомиров[83]? Конечно, его любил Александр Михайлов, которого я ценю в высшей степени. Но не только поэтому. Мне важно, как эти люди уходили из Движения. Потому что Движение принуждает тебя нравственно подчиниться среде, в которую вошел, но из которой тебе однажды пора уходить.

Меня годами тревожат эти мысли, и Пушкиным я занимался под тем же углом. В России сегодня подсчитывают проценты плохого к хорошему: ага, оказывается, и у Троцкого не все гладко! Такие вы мне безумно неинтересны. А интересно другое – почему Троцкий в 1923 году потерпел поражение? Почему терпит поражение Бухарин? И почему после одних поражений люди, спустя время, могут начать существовать по-другому, – а бывают недопоражения, после которых люди уже не могут ничего? Силились «не поразиться», а вышло так, что середины мало для последействия.

После 1945 года мы дотянули было себя до трагедии, но, освоившись, перешли к прозе жизни. Следующим за нами, может, и трагедия уже не понадобится. Они начинают свою прозу жизни, вторя в этом истории Запада. Здесь я уже не могу вести разговор в прежнем ключе – это не мой ключ.

– Трагедия теперь слишком слабый аргумент. Помнишь, как Лем упрекал Манна за «Фаустус»[84] – в недопустимой трагизации нацизма? Шаламов[85] пишет из мира лагерей, откуда трагедийность ушла.

– Но где трагедия была! И это Шаламов! Интересно сопоставить разные фигуры и выйти на новый простор сопоставления. Бухарин становится трагической фигурой только на своем процессе. Троцкий нетрагедиен вовсе. Трагическое открыло мне вход в политику. Может, и мы дотянемся до трагедии, наконец?

– Если не вернется этот твой «выравнивающий смертями».

Часть 9. Прекращение интеллигенции

79. Революция, интеллигенция и альтернативность

– Плеханов, умирая в Финляндии, говорил про Октябрь (который отвергал начисто): собственно, что особенного сделал Ленин? Только то, что и было возможно, – довершил 1861 год в деревне! Из уст Плеханова это важно слышать – нам-то все видится наоборот! Но Плеханов прав: ленинское аграрное довершение 1861 года открывало России путь к альтернативе… если бы не военный коммунизм.

– У меня здесь ощущение чего-то более простого…

– Нет уж, минуточку! Простого не ищи, приближаясь к структурам альтернативности. Но можно сузить задачу до альтернативного мышления в культуре интеллигенции предоктябрьского и постоктябрьского времени. Туда можно зайти из XIX века, а можно от Серебряного века. Последний интересен, поскольку ясно встал вопрос отношения интеллигента к революции. Включение в революционную действительность и борьба за место в ней имели альтернативный характер. Альтернативным было отстаивание автономии образа, формы, слова.

Ставя задачу сдвига нынешнего состояния в альтернативном направлении, надо опираться на опыты прошлого. Нужен разбор фигур разного порядка, как Платонов, Булгаков, Зощенко, Мандельштам. Их наследие сейчас воспринимают как отрицающее все «октябрьское» либо заведомо обреченное на приспособление. А его надо рассмотреть под углом зрения их личного пути. Их опыт внутреннего сопротивления монополизму идеократии. Творчество, слитое с судьбой создателя, в контексте времени. Как оставленное ими наследие ушло в подполье. Как после войны оно вернулось и сработало на сопротивление интеллигенции.

Так мы вернем себе вкус к альтернативному мышлению. И сумеем проанализировать нынешнюю ситуацию, где вызов альтернативы не нашел ответа – ни в политике, ни в идейных конфликтах интеллигенции, ни в работе мысли.

80. Интеллигенция перед задачей пересоздания России

– Мы говорим о превращениях феномена революции после 1917 года. Как тип революции наш опыт не моделируем, зато его технология – включение масс во власть – прошла на ура, век ходит по рукам и все еще на вооружении. Что же творит наш Борис Николаевич милейший? Ведь сам же лезет в карман Сталину и Гитлеру.

Задумайся, что значит перевести Россию из одного состояния в другое? На этом потерпели катастрофу лучшие русские интеллигенты XIX века. Потом была партия кадетов. О них говорят – «идеалисты», по старым прописям – «партия буржуазии и помещиков». Ленин объявил ее даже партией врагов народа… Впервые тогда, кстати, врагами народа заклеймили целую партию. А что это за партия? Партия интеллигенции. Где своим был Вернадский. Милюков, умерший стариком в эмиграции. Андрей Иванович Шингарёв, которого растерзали пьяные матросы в Петропавловке, просится в святцы, в великомученики. Что же случилось с партией русской интеллигенции? Уже раз потерпели катастрофу! И что теперь хотят сотворить в Москве – партию какой интеллигенции? Столичные секты оформляют себя в партии, выдвигая политических недоумков, с мечтами о карьере.

81. Коммунизм ушел, пришли фарцовщики

– Русским словом «интеллигенция» соразмеряет себя с властью как сувереном пространства. Пространства населенного, но вместе с тем как еще на него посмотреть? Оно и не вполне человеческое. В чем вызов несоразмерности власти? Что-то есть гоголевское в этих перемещениях, в легкости замещения одних другими. Воланд, у которого своя шайка, приехав, имеет дело с другой шайкой в Москве. Суммируя персонажей, с которыми он обделывает дела, все они бесконечная шайка. Фарца.

Вспоминаю старинное предчувствие нашего общего друга Печерского. Как-то в диссидентские годы собралась у меня молодежь, и слышу из кабинета их разговор, детские речи – что в Союзе будет потом, когда власть переменится? Сменит же кто-то партийных, но вот кто? …Как кто, говорит Марк. Придут фарцовщики! Это он тонко учуял. Фарцовщики пришли. Булгаков что-то предвидел: и Воланд в Москве имеет дело с фарцовщиками. Но у Воланда еще есть сверхзадача, кроме вечной возни беса со швалью.

82. Генезис русской интеллигенции. Борьба с властью за народ. Альтернативна ли постсоветская интеллигенция?

– Не удобнее ли нам сперва договориться, что понимать под интеллигенцией? Это слово применимо только к России? Это наша уникальная особенность? Или интеллигенция и делает Россию уникальной?

– Попробую назвать, чем она не является: интеллигенция – не народ и не власть. Через эти два «не» исторически определяется интеллигенция в России. В классической западной ситуации, когда та отвердела, нет глубинной потребности в интеллигенции. Есть слой образованных людей внутри общества, состоящих в определенных отношениях с властью: интеллектуалы. В России же напряженное несовпадение людей мысли, людей духа с властью и с таинственным, постоянно неизвестным «народом».

У Шекспира (в его хрониках и особенно трагедиях) нет понятия «народ». Есть горожане, солдаты, офицеры, люди разных статусов и страт. Русские переводчики XIX века переводили все их как «народ», употребляя слово, которое Шекспир не употреблял. В России народ не обозначение, а проблема. Это искомое, а не социальная реальность. Его нужно опознать, найти, соотнестись с ним и на него опереться. Для ищущей мысли народ равновелик власти. Которая в России абсолютна и распространяется на территорию и на все акты человеческого существования, от колыбели до могилы.

– В чем особенность русской интеллигенции? В чем ее главная идентификация? Говорят, она слишком идеалистична.

– Это не является отрицательной характеристикой. Она идеалистична, когда заново возникает проблема нахождения и отстаивания себя. Для интеллигента типично отстаивать себя против данной власти при самонахождении, распространяемом на все, включая дух. Но предмет ее всегда остается вне. С одной стороны, это народ и власть, с другой – Россия. Потерянная в человечестве, она должна себя в нем заново найти.

Интеллигенция пыталась отнять у всемогущей власти народ в функции опоры власти. Отнять как основание власти, сделав его основой преобразования! Вот ситуация: отмена крепостного права, ряд реформ, особенно судебная, – период великих преобразований. Вслед одиночкам поднялся целый слой людей. Откуда такой драматический конфликт между интеллигенцией и реформирующей властью – конфликт, который кончится террором? Интеллигенция – проект нового общества и требует себе места в процессе. Отныне ничего без нас! Только вместе, а не захотите, то готовьтесь к борьбе с нами.

Интеллигент движим жаждой внутренней свободы. Однако трагизм ситуации, в которой он себя отстаивает крайними средствами, ставя предмет и цель деятельности вне себя, порождает стимул добровольной несвободы. Только с этой точки зрения можно понять русский террор XIX века.

Кто начал движение, которое в его персональном составе от хождения в народ в 1870-е годы дошло до 1 марта 1881 года – убийства царя? Примерно один и тот же состав людей! А с чего они начинали? В зародыше, в начале они антинечаевцы[86]. Вера Ивановна Засулич[87], имевшая прикосновение к нечаевскому делу, перед смертью сказала: мы ушли от Нечаева, так как он ненавидел интеллигенцию. Он хотел присвоить их добровольную несвободу. От Нечаева намечается пунктир и к Сталину. Узурпация слабо-сильной стороны русского интеллигента – сочетания жажды внутренней свободы с жаждой добровольной несвободы, диктующей долг перед народом.

Интеллигенция вошла в революцию большей частью по доброй воле – надеясь снять конфликт чувства внутренней свободы и обета добровольной несвободы. В надежде, что внутренняя свобода станет свободой всех.

– Но так не случилось?

– А в революции это не могло случиться. Революция требует полного растворения в себе. Диктат растворения, вытекающий из ее природы, привел к трагической самоутрате интеллигенции. С этой точки зрения такие разные люди, как Платонов, Зощенко и даже Булгаков, – это духовная критика революции изнутри ее самой. Но та не принимает и дружественной критики, ведь тогда она перестает быть революцией. Булгаков, прося в письме правительству дать ему возможность жить в СССР, пишет, что клеветать на революцию невозможно: явление чересчур грандиозно, чтобы его пародировать. Но ультраабсолютизм и универсализм революции отвергает критику себя даже изнутри себя самой.

– И коммунизм отсюда, из жажды абсолютизма, присущей русским?

– Коммунизм привнесен извне. Важно место интеллигенции как переводчика: она перерабатывает то, что пришло извне (не один коммунизм, но в нем это различимо в концентрированном виде). У коммунизма были и корни в России. Имея в виду не «общинный дух», а невозможность решить аграрный вопрос без уравнительного передела земель. Коммунизм действовал в революции, будучи ее крайней формой. Он сближал оба фундаментальных начала развития – свободу и равенство. Но способ, которым это совершал, и привел сперва к ущербу свободе, а через это – к ликвидации равенства. При Сталине режим действовал уже только в интересах самовозобновления, принося в жертву позиции равенства, добытые революцией. Особенно в деревне. Есть и третий элемент формулы – братство, но история его гибели требует другого разбора.

– В чем тогда шанс для интеллигенции?

– Роль, которую интеллигент мог сыграть, но которой революция не принимала, – трагический пункт для них обоих. В неприятии духовной критики, идущей изнутри революции, содержится гибель интеллигенции. Которая частью гибнет в буквальном смысле слова, частью перестает быть интеллигенцией. Самоутрата интеллигента ведь тоже идет от него самого. Это не спор между сторонниками и противниками революции!

Я против того, чтобы вешать грехи нашего прошлого на интеллигента. Но переизбыток завтрашнего дня, который несла в себе радикальная русская интеллигенция, может еще повториться. Сегодня важно определить альтернативу реформе внутри ее самой. Люди должны устроиться жить, не закрывая возможности другим поколениям начать жить иначе. Как бы эти наши 50–60-летние интеллигенты не помешали 30–40-летним.

83. Тип интеллигентного экстремиста

– Обстоятельство, сыгравшее большую роль в прологе событий 1993-го, что монополия на выражение социального недовольства ушла на правый фланг. На правый фланг ушла и тема того, что будущее России не может строиться путем воспроизведения западного опыта. И я, проживший жизнь космополитом, повторяю: ужасно, что интеллигенты отдали эту проблему Фронту национального спасения[88]. Здесь идейная капитуляция в нервном узле, в солнечном сплетении всех проблем!

– А почему они так делают?

– Много причин. Начиная от бытовых и кончая сложными проблемами мировоззрения. Много соблазнов: железного занавеса нет, есть возможность ездить на Запад. Там бесконечно слушают одних и тех же людей, их приглашают – когда тут думать? У нас выработался какой-то невероятный психический тип интеллигентного экстремиста. Вообще кажется, что само такое словосочетание немыслимо. Ему подай Пиночета[89], ему подай сильную власть, подай экономику по единому образцу, созданному чикагской школой!

Наконец, поверхностный, односторонний взгляд на историю России, на историю русской мысли. Вчера интеллигент писал, что сборник «Смена вех»[90] – контрреволюционная книга; сегодня это его новое Евангелие, будто не было других позиций. Новая мысль должна строиться на очень радикальном и беспощадном по отношению к себе переосмыслении прошлого. На антикоммунизме ее не выстроишь. Склонность строить убеждения на голом антикоммунизме сыграла не последнюю роль в слабости интеллигенции. Поэтому редактор массовой молодежной газеты спокойно говорит: а я – монархист. Потом, немножко выждав, добавляет: конституционный. Вспомнив, что не очень удобно быть просто монархистом. Переплетение всех этих моментов, начиная от бытовых и психологических, в условиях действительно трудной жизни и открывшихся соблазнов обогащения.

84. Как исчезает интеллигент? Крах партии интеллигенции в России. «Кадеты»

– Ладно, довольно о большевиках, поговорим о добропорядочных людях – о кадетах. 1905 год: октябрь, царский манифест. России обещаны свободы. В стране впервые появляе тся правительс тв о, ко торого она не имела (до того министры отдельно докладывали императору). Возникает партия конституционалистов-демократов, которая ради полуграмотной России зовет себя Партией народной свободы. Большевики, и я сам когда-то, называли ее «буржуазно-помещичьей». Но это была именно партия интеллигенции.

Впервые в России интеллигенты создали партию, которую слышит народ и которая не безразлична для придворной камарильи, царя и правящих верхов. Боже мой, дожили! В ней академик Вернадский, в ней такие люди, как Андрей Иванович Шингарёв, как Дмитрий Иванович Шаховской, светлые умом и сердцем. Во главе ученик Ключевского и действительно крупный историк Павел Милюков, многое понимающий. А что происходит? Партия возникает в 1905-м, в дни первой русской революции, и уже в 1917-м фиаско! Перевести революцию в продуктивную и некровавую реформу чудовищно трудно, революция этому сопротивляется. Одно из главных свойств революции – ее тяготение к самоувековечению.

Но меня занимает другое: почему интеллигенции не удалось? Почему конституционные демократы оказались бессильны по отношению к власти, которая поначалу их испугалась? Кстати, испугалась чего? Сперва готова была пойти на серьезные уступки по отношению к кадетам, может быть, призвать их к власти. А то и в будущем, в рамках монархии им власть передать – когда волны революции накатывались на империю особенно мощно. Почему рассчитывали и почему ничего не вышло?

Вот партия интеллигентов – она слышима, видима, очень влиятельна. Царь и его окружение в июне 1906-го разгоняют первую Думу – кадеты отвечают на это знаменитым Выборгским воззванием. Призывом к населению Российской империи не поставлять правительству солдат и не платить налогов – сокрушительнейший призыв. Но уже в сентябре от него отказываются! Думаю, здесь роковой момент, когда партия интеллигенции потеряла шанс стать действительно партией народной свободы. А ведь историк Павел Николаевич Милюков мог ожидать, что правительство, столкнувшись с таким призывом, если не капитулирует, то пойдет на решающие уступки. Что ж, пробуй, испытывай. А раз не способны пробовать, тогда что? Одним из несчастий кадетов, по моему убеждению, стало лидерство Милюкова. Некоторым даже знание истории идет во вред.

Любопытный момент: в декабре 1905-го года издан избирательный закон. Давая привилегии имущим классам, он отвалил существенную долю крестьянам. В надежде на их монархические чувства, но и не без расчета на то, что кадеты в крайнем случае привлекут крестьян на свою сторону. А крестьяне к кадетам не пошли! Они создали в Думе свою фракцию, и появились трудовики. В ответ на проект кадета Герценштейна (довольно разумный: часть помещичьих земель конфисковать за выкуп, раздав крестьянам) крестьянин-монархист сказал: нет! Земля Божья, значит – ничья!

И оказалось, что русские интеллигенты, сформировав партию, очутились вне народа и в глазах властей стали бессильными. А пытаясь было перед концом монархии стать влиятельной силой, интеллигентами уже не были, считаясь ими по биографии. Недавно я перечитывал книгу воспоминаний Шульгина, великолепная книга. Там его разговор с Милюковым уже во времена Прогрессивного блока, – 1916 год, дело к концу. Шульгин тому говорит: а есть у нас хотя бы черновые наметки состава будущего правительства? Милюков ему: нет, это неудобно. И Шульгин – монархист, националист, но разумный человек, ему говорит: что же будет, раз мы неспособны даже об этом договориться заранее?

Интеллигенты себя потеряли, не уходя. Роль-то они и далее играли, но не свою роль, перестав быть собой. Их поражением мы сегодня примеряемся к нашей действительности. Раз вступил в плоскость политического существования, взял на себя отсюда проистекающие обязательства – обернись назад, взгляни на чужие опыты и учись! Если у тебя нет прошлого, ты безнадежен. Вот мой политический итог: если нет прошлого, ты безнадежен. Если не в состоянии сказать – пусть все наши живые мертвые воскреснут, – ты безнадежен.

85. Дрессировка сталинского интеллигента

– Есть в записи Каменева разговор с Бухариным о Сталине. Как они «голоснули расстрел вредителей», а Сталин расстреливать не захотел. Эти в Политбюро решают, что расстрел оправдан, а Сталин решил иначе. Он-то знает про подлог шахтинского дела. Но ему надо заставить старую интеллигенцию принять большевистскую программу и работать на нее.

Сумасшедшее время, лихорадочное, горячечное. Складывавшееся из разновеликих величин – и ко всему привыкали, все принимали. Кто-то нет, конечно, а кто-то мучился. Помню массу бытовых эпизодов, как это делалось. У меня был давний друг, Витька Циппельштейн. Мамаша его считала себя писательницей, Любовь Тейн. Отец был химик-технолог, крупный специалист. А дядя вообще самый знаменитый в Советском Союзе специалист по соли. Оба были посажены как «вредители» и где-то потом работали. Вспоминается масса деталей, как шла переориентация инженеров. Рабинович – он был одно время наркомом нефтяной промышленности, несколько позже. Инженеры ему объясняют, что нельзя поднять добычу разом без новых скважин. Что есть определенный буровой режим – это можно, того нельзя. Вот где был основной пункт, из-за которого их ломали. А Рабинович им отвечает: царский режим сломали – неужели какой-то «буровой режим» для нас проблема?!

Вообще можно сделать коллаж: записки советских безумцев, которым вдруг стало стыдно быть интеллигентом. Интересный текст из выступления Олеши. Как он сказал – вправляю линзы в глаза, чтобы смотреть, как пролетарский писатель. То ли вставляет линзы, то ли заменяет глаза линзами, что-то в таком духе, и говорит – я уже стыдился видеть. Стыжусь быть интеллигентом. Но Олеша еще отчасти юродивый. А дневник Булгаковой если прочесть? Первая запись 1937 года: 1 января – дай бог, чтобы новый год был не хуже 1936-го! Помню, мне Чудакова рассказала, когда у нас зашел разговор о Булгакове. Конечно, у Булгакова трагическая судьба и нереализованность, но, говорит, не в материальном отношении. Она была потрясена, увидев, сколько договоров он заключал. Конечно, все это унизительно, но нищета ему не грозила.

86. Травма выхода из революционного взлета. Комикс «Россия, которую потеряли». Кремль как симптом

– Есть два выхода из революционного взлета. Один – когда люди ощущают, что пережили великую трагедию. Второй – когда прошлое убило в человеке способность воспринимать происшедшее с ним и с другими как трагедию. Тогда на месте истории рисуют комиксы, с хорошим гонораром за комикс. Теперь эти комиксы нам предлагают как духовный опыт «России, которую мы потеряли» – почему? Потому что эпохи искореняли в нас чувство трагического, убивали трагедию. Фальсификация в образах величия, в образах всемогущества, в образах присутствия в истории, ежедневно связанная с фигурой Сталина, стерла из нас чувство трагического. И в тот момент 1980-х, когда стало возможно и дóлжно воспринять как человеческую трагедию все прошлое – и революцию, и сталинское время, и капитуляцию советских 1960-х, – мы из трагедии дезертировали. Всей страной. Культура интеллигенции не сработала.

– Молодая история – история больших чисел, а трагедия – гибель, это сложно.

– Нет, сложно – пустой звук! Для этого нужна была философия истории. Для этого нужны мы сами. Должен был появиться новый интеллигент, который догадается, что без прошлого ему не жить. Что у него затруднение с прошлым, и нужна помощь, чтобы преодолеть препятствие. А если интеллигент препятствий не ощущает, он выдаст апологетическую либо разоблачительную подделку. Банальщину, комикс… Потому важно найти слова, с помощью которых опознаешь свою трудность. Та к начинается понимание – ты нашел слова и опознал свою трудность, как я свою, и на этой почве мы встретились.

Один мой молодой друг – они же так уверены в себе, эти мальчики 1960-х, – пришел мне рассказать, какой Чернышевский паршивец и как плохо для нас это кончилось! Я ему тихо: допустим, ты прав. Сделай только одно допущение: они были люди, как ты. И как ты, как все мы, не могли знать ничего из того, что другие узнают через 50 лет. Я требую сперва признать, что они были люди! Неведение – вот признак человечности.

21 сентября 1993-го было еще только покушение на спорные конституционные привилегии. Позднее, когда Белый дом окружили «спиралью Бруно», выключив в нем свет, телефоны, отопление и клозеты, это стало покушением на человеческое достоинство. Вслед за чем сразу перешли в третью фазу – покушений на человеческую жизнь. Мне важно показать, что в Кремле шли к этому бессознательно, и я говорю: тем страшнее. Тем страшней.

87. Сервисная лексика. Легитимность и единая неделимая

– Временщики, конъюнктурщики. Если им и удастся изменить ситуацию, то легитимным способом – любимое их словцо, будто клеймо на лбу.

Юрист Алексеев придумал им формулу: «Незаконно, но легитимно»! Тавро подлеца этот «легитимный способ».

– И еще приватизация вместо частной собственности. Чтоб не сказать «частная собственность», говорят о приватизации.

– Потому что последняя проводится вне формы частной собственности, исключая демократию собственников. Это прежний монополизм приобрел извращенную форму. То, что они делают, – это же огосударствление собственности. И звучные иностранные неологизмы – легитимизация, приватизация – им очень удобны. Все, что состоялось рядом бессистемных импровизаций, теперь вводят по-тихому, как государственный строй России. Скоро затянут про единую неделимую, вот увидишь, и тоже под легитимным соусом. Говорухины будут править бал. Потому что Говорухин[91] говорит то, что думают кремлевские, но зато как говорит!

– Он говорит то, что в Кремле хотели бы, но не решаются сказать вслух.

– Да, этим пока еще неудобно.

88. Интеллигентский миф приватизации. Потеря переходной повестки. К будущей фашизации

– Любая приватизация ведет к тому, что управляющий слой чем-то завладевает. Но отчего такую слепую ярость у интеллигенции вызывает идея передачи собственности трудовым коллективам? Конечно, она таит нечто рискованное. Можно подумать, что противное ей не таит! Вот Шмелев, вчера слушал его интервью. Его спрашивают про трудовой вариант приватизации – мол, что же в конце, ГУЛАГ? – а он отвечает: «Вообще-то да, ГУЛАГ». Итак, передача собственности предприятиям ассоциируется с Советами, которые – по ничуть не доказанным представлениям о прошлом – дают в итоге ГУЛАГ. Но взглянем на вариант директорской приватизации в коалиции с силами, обладающими деньгами или властью, полезной Кремлю.

А здесь почему в конце не будет ГУЛАГа? Почему здесь не ждать беспредела во многих сферах политики? Который может кончиться ГУЛАГом, а может чем-то еще. В это вовлечется армия с ее хозяйственниками, силовые службы и прочие. Идет раскрут гигантской машины. В основе ее растущая среда, шкурный интерес разнородных лиц, групп и слоев. Военно-паразитический плюрализм, который никто не контролирует, ищет и находит себя на бюрократическом рынке. Отсюда «пиночетовская идея» твоего Найшуля, что диктатура вовсе не плохо и стала бы выходом из положения. Он не принимает во внимание, что диктатура зиждилась бы на раскруте силовых приемов. И что децентрализация в силовой сфере для России чудовищно опасна.

– Давай себя рассмотрим как фактор бедствия – ведь и мы пропустили свой ход! Нам никто не мешал пойти вразрез точке зрения Гавриила Попова на «Московской трибуне», где он излагал мифологию ныне сбывшегося. Кто мешал тебе сказать, что гимны «сильному Хозяину» в рецензии на роман Гранина «Зубр» – вредная ахинея?

– В отношении себя могу сказать: дело было не так. Мое негативное отношение, конечно, крайне недостаточно, но к тому времени я его сформировал. И, между прочим, Попова не принял с порога. Но почему я говорил то, что говорил? Схематично: я исходил из того, что существовала сталинская система, решавшая простые задачи в кратчайшие сроки, не считаясь с человеческими жертвами (в данном случае отвлекаюсь от фактора личной жертвенности). Эта система к 1980-м перешла в затяжную агонию. Простых задач больше не было, и их стали изобретать. А для сложных задач система не годилась вообще.

Тогда я пришел к выводу, что советская система непревращаема ни в какую другую, – вот мой второй тезис. Но ведь система была катастрофична! Как увязать оба тезиса политически, я не знал. Негативно здесь угадывалась проблема, к которой мы пришли, только пережив катастрофу. Ну а что предлагали московские интеллигенты? Улучшение данной системы, но как? Надеясь прямым ходом превратить ее в либеральный капитализм – то есть в нечто, устроенное на Западе долгим рядом эпох. Интеллигенция ставила задачу исторически несусветную!

– Это называлось «вернемся на столбовую дорогу цивилизации».

– Да-да-да, на столбовую дорогу, дурачье. Здесь, кстати, содержится историческая и политическая ошибка игнорирования третьих состояний. Пример – хоть история предка-кроманьонца. Он возник не путем прямой эволюции из приматов, а путем сложных искоренений, истреблений промежуточных вариантов человека, включая того же неандертальца. Кроманьонец не возникал прямо из неандертальца, из его мнимой «прогрессивной ветви». Или вот: эллинский мир проходил олигархию, типичную для цивилизационных версий. Но к античной демократии пошел не прямо, а через модель тираний, которые затем с трудом вытеснял.

История – всегда история вытеснения промежуточности, той или иной. И здесь у нас возник промежуточный режим. Ныне политическая цель не в том, чтобы прямо вытеснить сталинскую систему, – это невозможно, а в том, чтобы заместить ее промежуточной системой, которая уже возникала. Горбачев сотоварищи сконструировали нечто промежуточное – полусистему или недосистему, которую еще до́лжно описать и понять. И с этой точки зрения задача реформы, если бы шла речь о реформе, – преодолеть горбачевскую промежуточность.

Но тут произошла радикальная смена состава условий. Распад Союза – не простой разрыв экономических связей, а полный паралич системы, когда та невосстановима в централизованном виде. Возникли новые моменты, например с уверенная Украина. Россия вынуждена возникать заново как страна, прежде не имевшая места. Впереди целый этап, где политически создаются предварительные условия, в рамках которых далее можно начать реформы.

Эти предварительные условия сами должны представлять собой нечто целостное, взаимоувязанное и разумно объяснимое. Проект Конституции, болтовня, которую наши друзья там написали, вообще не должен предусматривать введение «общественного строя». Строй общества за пределами Конституции, ее задача – установить государственное устройство, не более. И где плюрализм, на который все должно быть перенацелено, как условие того, чтобы разные люди России могли жить? Гнут к одному – раз приватизация, то всюду по единообразному рецепту.

– Видишь ли, уже нет смысла раздражаться. Политическая реформа первого порядка должна была создать условия свободного и сравнительно безопасного для участников обсуждения их общего будущего. А ее нет, и Ельцин ее проводить не будет.

– Очень хорошо. Жаль, что ты не записываешь. Наметилась некая структура власти без имени. Теперь виднее, что в России невозможны разумные реформы при неумении разобраться в собственном прошлом. Реформу не следовало направлять против классического сталинизма, которого давно не т. Она должна быть повернута против системы власти как собственности.

Власти, которую можно накапливать по законам особого российского бюрократического рынка. Конечно, все это я говорю задним числом.

– Гайдар уверял меня, что так мы платим за бескровный переход к новому общественному строю. Семь лет платим и платим, но такова, говорят, цена.

– С одной поправкой: бескровность не гарантирована! Миллионы людей выпали из привычных ниш своего человеческого существования, и найдутся силы, способные их сорганизовать. Эти силы еще этого не поняли и не знают, что нужно для этого говорить. Меня занимает сюжет возможной будущей фашизации. Не в смысле воспроизведения нацистской классики, и без болтовни про «веймарскую Россию».

89. Присвоение власти как собственности. Новая модель фашизации и ее массовая база

– После войны ЦК отправил меня контролировать, как идет восстановление Одессы после оккупации. Райкомовцы один краше другого, со своими представлениями о том, что такое оккупация. Расспрашиваю девушку, секретаря райкома. Говорит: «Как мы жили? Мы продавали». Я ей: «Вас уже десятую слушаю, и все что-то продавали. А покупал кто?» Она говорит: «Мы же и покупали». – «Нет, вы все-таки расскажите, что было. Так не бывает – продавали, покупали… Было же что-то исходное?» – «Да, – говорит, – еврейское имущество». – «И надолго хватило?» – «Года на два». Тут мне стало все понятно. И когда сегодня слушаю, что «все продают и все покупают», мне понятно, что продают: советского госимущества хватит надолго.

Приватизация власти – моя старая находка. Мы еще на даче у Лена Карпинского это обсуждали, и там я впервые это высказал. Было дело давным-давно, еще при Брежневе. Лен собрал нескольких человек у себя на даче для обсуждения советской системы. Из Новосибирска, кажется, был Шубкин. И тогда я сказал, что суть этой системы – в приватизации власти. Долго, сложно, исподволь шла приватизация власти как собственности. Могут говорить о криминогенности сколько угодно, но присутствие в такой власти обязывает красть. Сегодня экспансия власти нарастает дикими темпами, и под приватизацию власти, уже далеко зашедшую, подводят приватизацию собственности. Сюда втягиваются миллионы людей, и не могут не втягиваться.

– Хорошо, но почему им от этого жить лучше становится?

– Потому что и им кое-что перепадает. Это расширяющийся процесс: те, кто наворовал, не могут забрать все себе. Процесс требует, чтобы часть отходила другим. Деньги крутятся, ты включаешься в процесс прокрутки денег, получаешь облигации, какие-то сбережения вкладываешь. Разоряются не все.

– Все понимаю – не понимаю, откуда деньги. Даже для того, чтобы перепадало, надо, чтобы кто-то это большое купил. Нефть можно купить, металл можно купить. Но этого недостаточно, чтобы повысить уровень жизни во всей стране. Нефть продавали и раньше, и в бо́льших масштабах.

– Раньше, пусть подтачиваемое приватизацией власти, все вкладывалось в могущество. Сейчас могущество распродают. Его остатков и других вещей хватит, чтобы еще чертовой бабушке зарабатывать. Есть перекупщики… И деньги стали крутиться. В некотором смысле то, что сейчас построено, – это всея России пирамида. Мавроди просто смоделировал общую ситуацию власти.

– Ты имеешь в виду схему финансовой пирамиды? Где-то кто-то за это должен будет рассчитываться. Москва выступает в роли верхушки пирамиды. В сущности, дело не в одном могуществе, могущество мы вычитаем. Но вычитаем и стратегический запас, который позволял бы стране сохранять более-менее приличный уровень на десятилетия. Мы не армию теряем – мы явление мира теряем, теряем воспроизводство интеллекта, воспроизводство технологий.

– Которое и было по преимуществу сосредоточено в сфере могущества. Отсюда вырастает более современная модель фашизации: сильный человек, ориентирующийся на сильных людей. И формирующий себе на этом основании хорошо организованную структурную базу.

Потому что лучше жить люди как-то не стараются. Грустно.

90. Россию возвращают к распоряжению душами. Построение государства без общества

– Надо же мне под конец жизни не бояться сказать, что, проделав путь от 1930-х до Чернобыля, человечество какой-то огромный эксперимент завершило. Истинная проблема сегодня не в коммуне и не в войне, а в неисключенности катастрофы. Такой, когда человек прекращается внутри самого себя. Интеллигенция страшно далека от того, чтобы это понять. Мы неслыханно примитивно к себе отнеслись. В который раз беремся завести в России государство без общества! Любопытно, ведь однажды русское движение уже прошло от дворянской народности через разночинские эксперименты интеллигенции к тотальной иерархии распоряжения телами и душами. И вот опять: сложное существование соскальзывает от хлипкой непосредственности к измышленной сложности. Впрочем, ничего обратить вспять здесь уже невозможно, но можно продвигать норму внесения четкости и порядочности в дела. Выделение и разграничение политических сфер с приданием им жизнеспособности.

– Политика либо работает с уже различенным обществом, либо вязнет в русском киселе.

– Да, конечно. Есть в природе нашего человека тяготение ко всему масштабному, с размахом. Возможно, это мой чаадаевский вирус, иллюзия, но сегодня проблема все-таки в огромной степени в России. Страна впервые становится буквально и непосредственно всемирной. То обстоятельство, что нацизм Гитлера облекся в традиционную геополитическую форму, упростило его военную ликвидацию. Но что если все вернется в неклассическом виде?

91. Мировая революция – это мировое могущество. Образ врага как революционный правопреемник. Фашизм вдохновляет

– Мировая революция означала мировое могущество, и теперь здесь предмет запоздалой гордости, смысл жизни целого поколения. Скажут: «мы» 600 тысяч жизней положили в одной только Польше, и поляки должны быть благодарны!

Хотите избежать крайностей? Интеллигенты, предлагайте концепцию развития, которая даст выход человеческим чувствам. Образ врага – это еще и человеческое желание веровать. Руководствоваться не одними шкурными соображениями, а чем-то еще. Если не ввести людей в русло чего-то вдохновляющего, их вдохновит образ врага! Вот серьезный вопрос, действительно связанный с опасностью фашизма. Фашизм нельзя представлять как примитивную вещь, он отвечает человеческим наклонностям. Вы их не удовлетворяете? Тогда фашизм их удовлетворит!

Как могло получиться, что Жириновский вышел на третье место на президентских выборах? Вражда становится вдохновляющим, а не низменным побуждением. Сталинизм и фашизм тоже утилизировали потребность человека во вдохновении.

92. Съезд 1989 года как кульминация интеллигентского моноцентризма. Образ единого пути

– Глупость нынешней мечты о стабильности: что вы там стабилизируете? Можно денежную массу стабилизировать, и ту до известной степени. А мы что стабилизируем – лежащий в обломках вчерашний день? Завтрашний, которого еще нет? Или вечный «переходный период», из которого вечно состояла советская послереволюционная жизнь, чем тоже все сыты по горло?

– Все уже решили, что думать о будущем смысла нет. Когда как безумные смотрели в 1989-м I съезд депутатов, мы в последний раз поучаствовали в своем будущем. Далее потеряв к нему интерес.

– Стоило бы описать I съезд как кульминацию. В тот момент следовало принять за норму, что советские люди одновременно двинутся в разные «куда». И в этом будет их новая жизнь. Оставалось только согласовать, чтоб друг друга не перебили. Но в головах у интеллигенции уже засела инерция единого пути. Каждый провозглашал истинным свое «куда», а истинного не выстроишь, настаивая на «моно…».

93. «Иного не дано». Человек в гетто безальтернативности. Диалог об интериоризованной несвободе

– Есть царь, у которого нет царя в голове. Ну что тут поделаешь? Омерзительно. Знаешь, само существование носит привкус оскорбительности. Мне-то плевать, учитывая возраст. Могу сказать – хорошо, я свою песню спел на свою мелодию. Может, не нужно? Не будем читать газеты, не будем смотреть телевизор, и всем станет хорошо.

– Разве в 70-е годы ты не ощущал той же оскорбительности существования?

– Да, но опасности противостояния придавали ему драматические свойства, возвышали. Про себя трусишь, но угроза возвышает. А теперь можешь хоть сто раз противостоять, ну и что? Интеллигенты мне звонят – ах, зачем же вы так об антифашистах отозвались по телевидению. Другие говорят – хорошо сказали, что «анти» сами по себе ничего не дают, а избирательное применение закона вооружает тех, с кем собрались бороться. Ну и что, что я все это говорю? Допустим, даже кому-то понравилось.

– Есть атмосферная причина того, что это бессмысленно. Вообще-то это входит в правила демократической игры.

– Действительно, надо работать впрок, я понимаю. Но, во-первых, тогда я был моложе. Во-вторых, был элемент опасности и этакий демократизм. Трусишь, но впервые действуешь как относительно свободный человек. Что им теперь от их свободности нынешней?

– «Горбачев дал нам свободу». Тотальная перемена прошла без опор внутри самого этого сознания. Оно состоит из долей того же мозга и действует по тем же правилам. Но правила пересобрались в новую схему. Полуслепое российское существо учится быть эффективным, оптимально действует в новых условиях. Но его оптимальность – вне условий свободы.

– Нового, уже не усредненного человека, вышибли из прежней ситуации усреднения. Того советского усреднения, которое устраивало людей, с которым они все свыклись. Неусредненный человек в ситуации хронического неустройства жизни – вот патологическая ситуация. Поскольку неусредненный человек в ситуации неустройства сам не подозревает, что сделает завтра.

В основной массе он потерял свою усредненность – в которой было нечто, его устраивающее, даже осчастливливающее. Неусредненностью он впал в хроническое неустройство жизни. Можешь назвать это состояние промежуточным. У неусредненного есть выбор растопырки: можно так, можно иначе, можно по-пятому, по-десятому. Можно в бомжи, можно в миллионеры. Но из его промежуточности ты никогда не знаешь, что он сотворит.

Советская усредненность, кстати, нарастала к концу. Она послевоенного происхождения, еще в 30-е годы она не господствовала. Усредняемость на почве фобий национального возвеличивания потребовалась Сталину, чтобы в отчаянно быстрые сроки освоить гигантски расширенную, расползшуюся державу.

Но сегодня в России неусредненный человек не получил реальной возможности жить по своему усмотрению. Даже становясь богатым человеком, он принуждаем к узком у и парализованном у полю выбора. И усредняемость людей при хроническом неустройстве их жизни закрывает возможность прогнозировать их поведение в массе. Человек в отношении себя ничего не знает. Сегодня он может голосовать за одно, завтра за другое, держаться такой позиции, перейти в другую, участвовать в одном или в противоположном. Он может стать объектом очень опасных манипуляций.

– Ты проскакиваешь важный момент, на котором я застреваю. Дело в том, что наш человек сам себя ампутировал. Не свалились американцы с неба и не оккупировали СССР. В перестройку возник спектр вариантов развития. Но нарастала вполне ощутимая волна бегства от альтернативности и даже вариантности развития. Важен момент искусственного воссоздания несвободы. Происходит нечто странное: человек внутри себя воссоздает тот мир несвободы, который вовне, наоборот, размывается. Я пишу про блок иного не дано как создаваемый по правилам невроза аналог наружной несвободы, которая утрачивает силу. Человек систематизирует тающую несвободу, переносит внутрь себя и интериоризирует. А интериоризированная однозначность выглядит для него нормой его сознания и существует как его новая индивидуальность. Для меня несомненно, что это спонтанный ответ российского индивидуума на свободу. Безальтернативность не навязана ему извне. Блок «иного не дано» могу определить как автоманипуляцию, заменившую механизм внешней манипуляции. Автоманипулятор не просто расположен к манипуляциям – он в них нуждается. Он умеет быть только агентом манипуляции – политической, интеллектуальной или иной.

– Так действительно происходит по фундаментальной и непростой причине, хотя вульгарно выраженной. Идет реставрация сталинского моно. Старое моно, которое воспринималось нервным творящим или размышляющим субъектом как застой, обернулось множественностью. Но в каждом отдельном случае оно все-таки «моно». Является ли интеллигент сторонником такого-то курса, предлагает ли такую модель реформы – он в каждом случае видит ее сквозь «моно» и ведет соответственно.

Оттого так отвратителен наш реформатор. Он не может ни признать, ни сожительствовать с иным образом поведения, не желает сотрудничать с ним. Соответственно, и строит власть как такую, где «моно» является ее органикой, полезной вещью. Прежнее единственное «моно» обрело множественность, оставаясь «моно», – и поведение этих множественных «моно» отвратительно. Исчезает остаток бескорыстия – не говорю уж о материальном, но даже нравственного бескорыстия. Их мир устроен фундаментально, так, будто он единственный, и они сообразуются с таким образом мира.

А все-таки параллельно идет процесс, смешно каламбурить – демонизации. И так называемая «аполитичная молодежь», которая строит свою жизнь, – выпадает, не действует. Она пассивна в силу этого. Ситуация, которую ты обрисовал, важна в отношении этой интериоризации прежней безальтернативности.

Советское «моно», кстати, страшно усилилось в послевоенное время. Человек, вернувшийся с войны и ее переживший, более был склонен к независимости поведения, чем даже человек горбачевского времени! Но Сталин это пресек, и люди соучаствовали в пресечении. Шло чудовищное, злодейски гениальное по уплотненности сроков, по средствам осуществления подавление в человеке всего независимого, несовпадающего, самостоятельного. Зато при этом его возвеличивали! Одних топтали, а «нашего человека» возвеличивали. Уничтожали в 1940-е не миллионы людей, как в 1930-е, – лишь единицы были затоптаны. Зато народную массу ежедневно возвеличивали. До войны ты бы не увидел плаката «Слава советскому народу!». Такого в СССР нигде не было и быть не могло. Такое даже не приходило в голову.

1930-е годы несли кошмары, затрагивающие миллионы людей. Но в 1940-е уже не потребовалось затронуть всех, чтобы добиться большего эффекта, чем тогда. Комбинация растаптывания с возвеличиванием. Причем возвеличиванием ежедневным, малозаметными инъекциями.

– В чем-то аналогичный процесс идет в последние годы при нулевом уровне репрессий, что поразительно. Вроде нет прямого давления, но вырастает эта «монизация». Ты не видел, а тут недавно по телевизору Фазиль Искандер выступал. Насчет договора об общественном согласии говорит – о да, замечательная вещь, но нам нужно другое. Нужно, чтобы президент не реже двух раз в месяц прямо общался с народом. Пускай по 10–15 минут, но чтобы народ почувствовал – в стране есть главный человек!

– Все сплошь обезумели. Шел гулять, и вдруг заполучил меня Зиновий Гердт. Милый, остроумный человек. Стали разговаривать, как на его руках умирал Давид Самойлов, об Иосифе Уткине… Потом приглашает зайти. Зашел, сел с ним за столик, и выяснилось, что у него день рождения! Жена заставила чистить яблоки. Остроумный, очень сохранившийся человек. Но с радиотелефоном – день рождения, звонки. И тут говорит мне: звонили, поздравляли от Черномырдина! Говорит он это не иронически, нет – проникновенно! Я ему: то есть, получается, вам даже не сам Черномырдин звонил? Единообразный мир приносит душевный комфорт. Прежде всякий мерзавец тебе указывал, что и как ты должен изображать, причем заданным набором букв, – ты страдал, возмущался… а почему? Потому что сам сумел бы лучше изобразить то, что им надо! По собственному усмотрению.

Я не знаю, на каком психиатрическом языке можно описать нынешнюю картину. Тиражированные люди разбежались во все стороны, продолжая талдычить со страстью: все только так, а не иначе! Неусредненный человек свою неусредненность реализует в формах, которые воспринимаются им как единственно возможные. Будь он тусовщик, интеллигент или миллионер. А отсюда все чудовищности, когда страну поделили на реформаторов и мерзавцев. Реформаторы говорят с нами так, будто слово «реформа» несет в себе точно выясненное, упорядоченное содержание. Что очень способствует выдвижению среди этих людей соответствующего типа во власть.

– У этого штамма сознания еще интересное свойство – оно оборотничает. Оно существует в бесконечной череде инверсий. Во всякий момент сознанию видим один фрагментарный участок, типа твоего моно. Внутри фрагмента любые альтернативы исключены. Все возражения вытесняются на периферию, в зону «враждебного». А когда полезность исчерпывается, происходит мгновенное переворачивание айсберга. Сознанием не замечаемая инверсия. Все, что прежде маргинализовалось, вдруг переносят в фокус, где формируется новое «моно». А правильность доказывают той аргументацией, которую начисто отметали в прошлый период. Мол, мы и тогда все знали, – а теперь и так говорим. Безальтернативность живет и движется, поедает предыдущие членики. Заодно со своими предыдущими героями.

– Совершенно верно. И обрати внимание: вся терминология при этом моментально меняется, весь обиход слововыражения. Интеллигенты каждый день меняют словоупотребление! Не прошло с «красно-коричневыми» – всё, как в прорубь опустили этих «красно-коричневых», нет их. Теперь «надо уважать парламент». Зато воскрес старый идиотизм: мягкотелые интеллигенты – и теперь сами интеллигенты отвергают этого «мягкотелого». Топчи того-то, не принимай того-то!

Я вчера смотрел фильм – поет Высоцкий. Фрагментами только слушал. Ну хоть кто-нибудь скажет по-человечески о Высоцком? Человека выбрасывали из среды, не признавали поэтом, он слыл у них чем-то второсортным. И выразил тоску и страдание миллионов людей – не заигрывая с ними, им не подыгрывая. Наоборот, говоря им горькие и злые вещи. Потому что не устраивает этих интеллигентов, когда разговаривают таким языком.

– Так вот они съедят и Ельцина, вслед Горбачеву. И скажут: ведь вы же сами этого хотели, вы же нам его критиковали.

– Конечно, Ельцин же дирижировал оркестром! Что президент расстреливал из танков, это им ничего. Но что оркестром в Берлине и в пьяном виде – кошмар! Такого мы пережить не можем!

Да, ты это хорошо задумал. Интересная штука – безальтернативность. Это разъясняет, отчего в не-лубянской атмосфере жизни такое кислородное голодание, такая удушливость.

Часть 10. Нескончаемый Октябрь

94. Русские предальтернативы – круги неостановленной революции

– Твоя главная тема – это альтернатива как способ остановить революцию. Сегодня от советской безальтернативности мы через перестройку вдруг пришли к новой безальтернативности. Да еще, если верить тебе, стоим перед перспективой неостановленной революции.

– Но и это с нами не впервые. Здесь необходимо представить ряд предальтернативных ситуаций в прошлом России – как они разрешались? И почему не перерастали в альтернативу? Проблема преемственности и разрыва с прошлым определяет потенциал альтернативного мышления.

– История того, как мы бродим кругами. Сколько кругов ты насчитал с декабристов?

– Декабристы, кстати, вне ряда. В конфликте Пестеля и «северян» момент альтернативы наметился, но не скажу, что ситуация в целом была альтернативной. Другое дело 1861 год как «революция сверху». За отсчетную точку возьмем постниколаевскую предальтернативу. Отмена крепостного права и разночинство – узел, где русские коллизии доросли до исторической предальтернативы. Реформы, при попытке от этих реформ выйти на уровень гражданского общества. Вот где истинно встала проблема альтернативы. Вступившая на путь «революции реформ» власть отказалась делиться гегемонией в пользу разночинных эмбрионов. А те не складывались в гражданское общество и весьма от этого далеки. Но речь тем не менее о целом пласте людей, которые устремляются во все среды, от подполья до науки и земства.

Ответ разночинского движения носил характер контрреформы. Про царствование Александра III говорят «эпоха контрреформ», это верно. Но и разночинское движение мы вправе рассмотреть как революционную контрреформу: пройдя ряд стадий, та иссякла в терроре. Происходит столкновение, и с обеих сторон оно ведет к крушению протоальтернативной ситуации.

Вот первый узел. Второй узел – 1905 год, первая революция и Столыпин. Даже 1917 год предварен обозначенным его именем предальтернативным столкновением. Третий узел нэповский, с переходом в сталинизм. И четвертый – от Хрущева до Ельцина.

Каждая следующая ситуация относила себя к предшествующей. В этот момент было возможно осмысление прошлого либо отторжение, игнорирование его. Различие страшно существенно для того, сможет ли предальтернатива перерасти в норму. Либо не сможет, и тогда фактор неостановленной революции возвращается во всей силе.

95. Попытка отмены революции реформой. Исчерпание реформистского ресурса

– Но ведь революцию можно остановить реформой?

– Важен шанс опосредования и широта окольного хода. Революция, которая в самой Франции стала извержением вулкана, далее пошла в окольное движение по планете, имея ресурс опосредованного влияния. Оттого чужая революция могла сработать на опережение реформой в другой стране. Пример – русское 19 февраля 1861 года. Если отмену крепостного рабства в России объяснять чисто внутрироссийскими причинами, – не выйдет. С одной стороны, умирает, кончая с собой, всемогущий Николай Павлович. Оказывается, что императоры не всемогущи. Царь уходит в мир иной, в стране брожение, не сильно опасное и не такое грандиозное, чтоб вынудить власть к реформе. Да, но Мир-то продвинулся! И есть уже опыт Европы, откуда можно нечто заимствовать.

Или вот более цинический случай: за 1861 годом настал 1863-й – польское восстание. Обсуждается вопрос в царском комитете министров, и либеральнейший Николай Милютин говорит: да разве мы возились бы столько с этим мятежом, будь у нас в Западном крае хорошие железные дороги?! Итак, то, что получила Европа, уйдя вперед и в результате имеющая железные дороги, в России проведут реформой «сверху» из антиреволюционных соображений. Милютин неявно оппонирует Муравьёву-вешателю и Каткову. Но я намеренно взял циническую сторону дела: возможность ввести реформой то, что в классическом очаге прогресса требовало революции, сопряженной с немалой ценой.

– Весь Мир так и сделал, научившись на нашей революции?

– Совершенно верно. Но дело в том, что пространственный ресурс реформистского воздействия чужих революций тоже исчерпан! В XX веке цена жизни пала столь низко, что заставила людей задуматься. Вот первый мотив отказа от революций. Второе: появились такие средства человекоуничтожения, которые подрывают прежние расчеты на мягкий исход. Раз мы не хотим платить такую цену, движение революциями исчерпано. Дальнейшее «переобучение» властей планеты революциями невозможно.

Мы говорили о 1917 годе. Якобы в 1917 году была альтернатива Ленину и большевикам в лице генерала Корнилова, генерала Алексеева, «белой идеи» вообще. Я тут не обсуждаю политических шансов, только вопрос об альтернативе. Представим, что в 1917 году политики от Андрея Ивановича Шингарёва и Дмитрия Ивановича Шаховского до правых большевиков – Каменева и других, вступавших в конфликт с верхами РСДРП из-за их жесткости, – сумели бы действовать в мыслящем и работоспособном блоке. Даже Троцкого в 1917-м лишь по неведению можно отождествлять со Сталиным. Но нет же, не смогли они тогда сесть за один стол и действовать вместе. Так неужели хоть теперь нельзя этому обучиться?! Можно, если признать доминанту различий.

Надо выйти на уровень преобразования, который превзойдет уровень реформ по отношению к основным атрибутам существования. Хотите, чтобы сохранился род человеческий? Хотите, чтоб человек свободно вздохнул? Работайте с различиями людей. Отпустите различия на свободу! С риском? О да, но с наименьшим. Наибольший риск – взаимное уничтожение вследствие взаимного отторжения.

Я живу, чтобы вы были на меня не похожи. Я работаю, чтобы вы стали непохожими на меня. Мы строим, согласовываем, взаимно продуцируем свои различия в масштабах этой маленькой злой планеты как способ жизни. И, оглядываясь назад, мы видим Голгофу революции. Мы прошли этот путь, и наши мертвые говорят нам: довольно!

96. Атлантический континент экспансии. Русская идея остановить революцию. 1945 год – революция опять мировеет

– Возьмем историю как таковую. В ее классическом понятии она в единственном числе, да? И революция в единственном числе. Человечество в единственном числе, и утопия – все в единственном числе. Это не значит, что они неперсонифицируемы или неконкретны, но как стволовое явление образуют единый смысловой ряд. И у нас на глазах происходит исчерпание ряда: утопия, революция, история и человечество синхронно пришли к черте.

Многие вещи, с которыми привыкли обращаться как с самоочевидными, производны от цикла революций. Например, «передовые» и «отсталые» – что это? Превращение естественной аритмии цивилизаций с разными типами существования – в иерархию, ранжирование на «передовых-отсталых». Глобальная экспансия домена истории, попытки строительства человечества на основе группы лидеров – все от Революции! Так сложилось в классическом регионе Мира на континенте Европы – расширенном, считая Америку европейской диаспорой. На Атлантическом континенте, представленном реализуемой заявкой на Мир. Заявку навязывали силой, диктатом и примером «передовых», обращая прочих в колониальных доноров чужого развития. Переживающих навязанную им «отсталость».

Как вдруг эта экспансия застревает в некоем пограничье Мира. В России процесс мировой истории застревает! Сперва рефлексией мысли, затем ситуацией неостановленной революции.

– Что ж получается, русские раньше всех обдумали задачу обуздания революции, еще до прихода ее в Россию?

– Да. Тр агедия России парадоксальна. Проникновение в идею остановки революции при неспособности перевести мысль в политическое действие. Отцом идеи поставим Радищева? Пожалуйста! Пестеля? Пожалуйста… я уж не говорю о Чаадаеве.

Заметь, хотя революция начинается во Франции, но при этом ничто, даже то, что Франция формируется в нацию, ее не остановило. Напротив, благодаря тому, что французы революцию затянули, они формируют себя в нацию с имперской нацеленностью и всемирной заявкой. Французская революция языком штыка объявила: нет ни эллина, ни иудея, все – французы! Европа как континент создается с глобальной заявкой. Формируя Мир, она провоцирует остальных – Европа экспансивна, она наступает! Перешагивая пределы, всюду формирует духовные и колониальные структуры. Притом Атлантический континент все-таки не смог вобрать всех и привести к себе как единому основанию. Но где это выявилось? Где пространственная экспансия доходит до предела распространения вширь?

– В России?

– Да, в России, – там и постольку, где он почти Мир.

Конечно, я опускаю многие моменты. Что сам Атлантический континент, который проделал одиссею и попытался ее глобализировать, вырос из древнейшего эллинского и иудео-христианского корня. Обособленно пребывали цивилизации Китая-Индии. Особо громадный кус Азии… А посередине – русская Евразия, Россия. Пространство, позднесредневекового происхождения, не знавшее древней истории, евразийское по очертанию и происхождению. Русская мысль встречает эту ситуацию страстной рефлексией. Движением слова здесь выстрадали обе идеи: идею экспансии революции – заодно с включением идеи ее остановки внутрь процесса экспансии! Русские не смогли ни забыть идею, ни реализовать ее у себя. А начав-таки реализовать, получат гибридом сталинский упырь.

Глобальность русской революции, ее планетаризация, ничем не остановимая изнутри, притянула к ней все, что не умещалось в амбиции классический Европы. Я бы сказал, что наша революция мировеет всем тем, что натворила от неспособности остановиться! Существенно вот что: исходно неостановленная, с емким запасом нереализованных предальтернатив, накануне почти неминуемой гибели в войне – евразийская громада СССР выходит победителем! Что теперь могло бы ее остановить? Что в целом Мире могло стать альтернативой по отношению к ней, не остановленной в роли победительницы? Ялта? Гигантский плюс в ее сторону. Тогда что?

– А если зайти с сегодняшнего дня?

– Мое предположение: сегодня мы в эпилоге ситуации. Самый трудный пункт: состоялась ли остановка? Где альтернатива?

97. Пробы остановки революции – опыт российских неудач. СССР остался без тираноубийцы

– Понимаешь, важно затронуть неклассическую ситуацию, идущую от России. Которая, с одной стороны, втягивает в себя Азию, а с другой – заново перешагивает европейские пределы. Это русское перешагивание не в последнем счете, но определенно дало Гитлера. Потому что Гитлер тоже своеобразная «революция сверху», в ответ на русскую революцию.

Первый срез во времени классический: где он себя завершает? К концу XIX века в классическом западном варианте проясняется тема альтернативы: остановить революцию не означает утопить в крови, обезглавить уничтожением лидеров, выводом активных сил общества за пределы жизни. Это значит предъявить альтернативу революции как новую норму существования. В Европе это сложилось, поскольку были пространственный задел и временной. Но здесь, в российском пограничье, пошло встречное уплотнение. С одной стороны, альтернатива революции нам не дается. С другой стороны, предальтернативы возникают и исчезают, не доводимые до конца. Неклассическая революция ведет к ужасающей по жертвенности и безумству растрате человеческих существований. Историческое «прежде времени» (свойственное революциям как таковым) здесь добавочно уплотняется в сжатые сроки.

– Ну а конкретно в данном случае, погибшая альтернатива для тебя – НЭП?

– Конечно, и НЭП, и 1934-й, и первые послевоенные годы. Что такое НЭП, не превратившийся в «нэповскую Россию»? Вся эта конструкция может быть целиком поднята на свет, как топографическую карту поднимают, с помощью одного «Чевенгура» Платонова. Или 1934 год, первая оттепель. Сталинское умиротворение, которое перейдет в большой террор 1937-го, поскольку не доросло до нормирующего себя политического строя. Хотя тот, казалось, был на пороге многого, включая конституцию 1936 года. Не распознав альтернативного, что приближалось, не понять и террора.

Бухарин попытался было очеловечить сталинский результат, сперва сделав его своим, – иначе не очеловечишь. Не очеловечив, не сделаешь антифашистским – и на этом все завязалось. Квадратура круга не его одного: левые Запада и Бухарин в этом смысле одно и то же. Что стояло перед человеком, который ощущал неприемлемость всего, что мы условно зовем «сталинским режимом»? Бухарин, заметь, не принял каменевского[92]: «пусть меня забудут»! Не мог по натуре. Он наивно мыслит себя другим. Такой человек, если заведомо не может вести борьбу в формах легальной оппозиции, поставлен перед выбором: либо подполье, насилие, террор, либо полная капитуляция и разоружение. Для Бухарина не возможно ни то ни другое. В СССР не нашлось тираноубийцы! Сравни с Германией, где идет упорная подготовка покушений на Гитлера. Заговор тянется из года в год. И притом, что в него вовлечена значительная часть немецкого генералитета, никто не предал другого.

98. Сценарий термидора. Его неприменимость к России. Ленин, Сталин и управляемая Смута

– Классический цикл остановки революции хрестоматиен: Французская революция, Термидор, наполеоновские завоевания и национальные войны. Но чем кончается классический вариант? Поражение Франции, разгром Наполеона, остров Святой Елены… А в России все иначе. До XIX века все на Руси шло известным способом: перемешиванием человеческих слоев под властью самозванцев. Самозванство играло большую роль в русской истории. В XIX веке оно, казалось, отступило на периферию, как вдруг явился Распутин в конце. Что, между прочим, любопытно и в чем-то подобно появлению Ельцина в конце СССР.

В русском XIX веке нечто изнутри России рвалось к Европе, но не могло себя провести в общество. Не может реализоваться как общество, но ломится в него всей силой, понимаешь? Тогда процесс развернулся обратно. Вдогонку за нереализованным обществом ринулась власть. Она и монополизирует революцию. Здесь ей откроется ее новый ресурс.

Не создав общества, с этим вошли в XX век. Здесь прямая связь: не создали общества – сломилась имперская власть. Гигантский взрыв! Собственно, революция была повторением Смуты, которую большевизм пытался ввести в управляемое русло. Но управляемая Смута, уйдя из рук Ленина, в руках Сталина превратится в нечто иное. Вернулась опричнина с ее знаменитой легендой. Иосиф Виссарионович все-таки злой гений, когда в упрек фильму Эйзенштейна отчеканил: «прогрессивное войско опричников»[93]. Такое только он и мог сказать! Здесь одна из его заглавных идей: войско опричников – уже не могучие первые секретари. Страшная гениальная задумка террора: все суть никто! Ничьих интересов они более не представляют.

– Можно ли сказать, что русская революция после смерти Сталина научилась себя останавливать?

– И да и нет. Хотя смерть Сталина и XX съезд сыграли для СССР роль острова Святой Елены и Венского конгресса.

99. Исчерпание истории и исчерпание термидора. Россия – революционная Атлантида. Черта невозврата к нормальности

– Человек – это скот с неистребимой тягой переначаться. Она реализуется не во всех, но в тех, кто умеет повлиять и вовлечь за собой в одиссею, в путь! В жизнь как путь. Маркс, Платон, Ленин, Гегель: абсолютное движение становления, жизнь как генезис. Эта коллизия сформировала синонимический смысловой ряд история – человечество – утопия – революция. Новоевропейская цивилизация, придя к финальной эпохе, несла в себе это как замысел, как проект христогенеза. Последние ее 200 лет могут рассматриваться как цикл великих революций – и в равной мере могут рассматриваться как термидорианский цикл! Но теперь сам цикл «Революция – Термидор» исчерпан. Революция исчерпалась? Нет, я утверждаю, что исчерпались и революция, и термидор!

– Но ты говорил, что русская революция не остановлена. Как же она исчерпалась?

– Вся ситуация обрывается на нас, Атлантидой осталась только Россия. Остальных либо не полностью втянули в эту историю, либо они ее обо шли, научились выходить из ситуации и жить некровавыми конфликтами.

Там устоялась предельность, ограниченная такими вещами, как государство и личная жизнь. Там действует правовой строй. Они строят повсе дневность как заурядную жизнь, не впадая в крайности тяги переначаться. Это позволяет им особая деятельность воспоминаний. Гигантскую роль играет искусство, культура. Марик точно сказал, что крупнейший историк XX века – Шостакович. Неважно, Шостакович или Шнитке!

Неважно, Платонов или Мандельштам, Брэдбери, Фолкнер, – они все историки в этом смысле. У Брэдбери деятельность воспоминаний почти главная тема.

Где-то на России эта конструкция взламывается. Трудность в том, что здесь люди все еще говорят на диалекте истории, а сами за пределы истории вышли. Сегодня Россия особенно разрушительна для работы воспоминаний: она их отклоняет, упраздняет! В то же время неистребимое свойство человека переначаться здесь застряло сильнее, чем где бы то ни было. В том слое, который условно назову бывшая интеллигенция.

100. Русская революция 1917 года – неостановленный победитель. Конец СССР не был остановкой революции. Финала холодной войны не было. Повреждение ума памятью

– Чем отличалась неклассическая русская революция от классической?

– Масштабом пространств, где она развертывается. Уплотненностью срока. Стремлением проломиться к финальному результату в самом начале, в исходном пункте. Стремление двинуться напролом к утопической развязке. Невозможный результат обращен в утопический исходный пункт, что ведет к уплотненности в сроках. Революция 1917-го, имея классических предшественников, знает, что она именно революция. Зная, что она – революция, и сопоставляя себя с французским эталоном, русская революция от него отталкивается, бежит. Она убедила себя, что не похожа на классический прецедент тем, что не даст себя остановить. Она-то и оказалась самой застрявшей во времени. После ее «напряженные темпы» развернутся в долгое-долгое блуждание кругами.

Но главное – масштаб. Неостановленная революция не только не остановила саму себя – она отбила все попытки остановить себя извне! И что значит «остановить», русская революция до конца выявила. Сопоставь Дванова[94] из «Чевенгура» с Борисом Савенковым: что удерживало людей внутри этой фантастики? Что в ней держит людей? Поймите же нас.

– Работа с масштабом?

– Мы уже другие люди – тех людей нет. Все уже, их нет! Можно вспомнить послесловие Пастернака к последнему варианту его автобиографии, где он говорит о революции… Итак, мы пришли к фиаско практикующего коммунизма, определяющему нынешнюю ситуацию. Конец последней империи на Земле, финал холодной войны… но не остановка революции! Мы по-прежнему имеем дело с основными ее ингредиентами в перемешанном обновленном составе. И в этом составе величин должны узреть собственную задачу.

Почему сегодня кажется, будто все в России состоит из погубленных шансов? Потому, что это мы сегодня губим свой шанс. Губим шанс оставить революции в прошлом, закрепив их в памяти как общее прошлое. Топчем мертвецов, будто те нам подсудны, и затаптываем все, что, несомненно, было. Вот отчего все в России стало казаться глупо очевидным! С чего бы? Это повреждение ума неостановленной революцией. Теперь нужно решить – либо 4 октября 1993-го мы прожили последнюю кровь русской истории и теперь способны наконец жить собой. Либо мы перешли ту черту, за которой уже ничего нам с собой не поделать.

Приложение I. Абсурд и память в XX веке

Абсурд

– Существуют некоторые очень важные определения, но их важность требует разъяснения. Мне надо позволить себе стать еще более невнятным. Например: что такое абсурд? У Даля его просто нет.

Вообще говоря, абсурд – это суждение о действительности, нас окружающей, исходящее из представлений о действительности, которой нет. Абсурд появляется в момент, когда человек определяет себя по отношению к действительности, которую застал и которая приурочена к его существованию. Его отношение, однако, определяется иной действительностью – которой не существует. Зазор между определениями производит взрыв представлений, к чему можно отнести трафареты абсурда как бессмыслицы, нелепицы, которую вместе с тем можно называть пророчеством или утопией. Не открытием, а откровением. Чем-то, играющим роль сотворения человеком мира для самого себя.

Абсурд миросотворяет. Он сотворяет мир человека, исходя из абсурдного представления, будто Земля создана, чтобы человек ее всю заполнил. Чтобы он распространился по ней. Будто она мирозданчески такова, чтобы человек, заполняя, сделал ее существующей для себя одного. Что само по себе величайший абсурд, за него человек расплачивается. И величайшая нелепица, потому что человек знает, что планета существовала до него и помимо него. Тем не менее он это представление воплотил в жизнь и достиг степени, при которой его нелепое представление соответствует реальности негативно. Эта реальность является либо уничтожающей, гибельной реальностью, либо той, которая требует превращения в ноосферу, например по Вернадскому и Тейяру.

Короче, абсурд – это сотворение человеком Мира себе, исходящее из посылки, будто Мир существует только в той степени, в которой он сам здесь присутствует. Если же исходить из того, что абсурд лишь бессмыслица и нелепость, то это понятие инструментально либо является словесным мусором для шаржированных ситуаций. Абсурд присутствует в высших проявлениях мышления, которые кажутся безумием. В мудрости юродивого, в профессии шута и так далее.

С этой точки зрения абсурд парен истине. Потому что истина по отношению к тому, что есть вне и помимо человека, вообще пустое понятие. В познании, которое именуется научным, речь идет о достоверности или недостоверности, проверяемости, большей или меньшей опровержимости. Понятие «истина» для деятельности, обращенной к среде, которая существует вне человека (и помимо его, что очень важно), вообще говоря, совершенно не нужно. Оно нужно и важно, когда речь идет о непознаваемости человеком самого себя.

Раскрытие тайны, которую представляет для человека он сам, не может фигурировать в виде суммы приблизительных представлений. В качестве раскрываемой тайны истина должна быть выражена единственно и абсолютно. Человек в качестве тайны не допустит, чтобы тайну, которую он представляет сам для себя, можно было представить в виде частных определений, относительных истин.

«Относительная истина» – довольно бездарная выдумка. Эта единственность и абсолютность истины является движущей и очень опасной, адекватной человеку и очень больной. Заставляющей предполагать, что человек в основе своей – больное и самолечащееся существо, в процесс самолечения готовое втянуть всех и все! Что также абсурдная ситуация.

Абсурд настолько планетарен, настолько движим к исчерпывающему абсолюту, что материализованно выражает себя в идеологических формах самоуничтожения человека. Это форма, так сказать, глобального расизма. Принципиальное отличие нацизма не в том, что это вооруженный расизм, и не только в том, что он зашел так далеко, а в том, что он заданно планетарен. Он не признает существование никого, кроме одной своей расы. Раса должна быть единственно планетарная, абсолютная. Это не простая надстройка, не прогрессия расизма в его чудовищно исполняемую степень – нет, это глобальная окончательность. Такая же, как Сталин. Такая же, как ядерное оружие сверхдержав. Вот он, этот абсурдный ряд. Что же противостоит ему в качестве истины?

Слабость человека. Человек Слабый, вероятно, еще способен превозмочь ситуацию планетарного абсурда. Осознающий, что сможет остаться человеком лишь в ограниченных, обозримых, самопредельных состояниях. И вместе с тем – возвысившийся интеллектуально и нравственно до равенства несовпадающих частных различий.

С этой точки зрения XX век сопрягает абсурд окончательного решения и истину, которая отвергает окончательное решение.

XX век

– XX век парадоксален, но в этом же отношении он страшен. Множество новаций, уплотненных по срокам, – в то время как людей втягивает в проблематику тысячелетий. XX век обременен итоговостью! Потоком шли вещи, небывалые по возможностям, но вместе с тем переоткрылось нечто первозданное в человеке – и произошла сшибка. Чем более масштабно и рьяно люди переводят открытия в повседневность, тем глубже разрыв их окончательной непереводимости.

XX век начинался в XIX: человек заглянул вглубь себя, ужаснулся и открыл многое. Открылось, что ради доброго дела – узнать себя в других, а других в себе, – ему придется заглянуть в природу дурного, которая так же человечна, как его преодоление. Доброе начало увидели не как данное изначально естественное, лишь подпорченное обстоятельствами, а как пересиливание первозданного зла. Проблема страшного в человеке и увязанная с ней проблема абсурда заодно с опытом высокого определяли культуру XX века.

Наибольшую трудность для XX века составила не слабость человека, а могущество: внешнее, по линии «человек – природа», и могущество человека по отношению к человеку. Его опасная власть с легкостью распоряжаться сотнями тысяч людей.

– Но массовизацию все осудили.

– В массовизации был светлый момент: человек XX века отказывается быть просто зрителем, он хочет быть участником. И в этом стремлении участвовать, как оно выражено, например, в роке, он не просто слушает певца, а сам включается: голосом, телом, страстями поведения. То же и в отношении к театру; отчего кризис театра? Есть недуг видеозамещения, но есть и его преимущества. Человек стремится выйти из роли потребителя культуры, вторгнуться в область, бывшую уделом немногих. Это вторжение имеет опасные стороны, но оно непреодолимо, и в нем не одно дурное.

Человек, прошедший через тоталитаризм и превозмогание тоталитаризма, не мог оставаться прежним. Нормален выброс подсознательного с преодолением его. Природа человека отныне связана с переоткрытием себя в ситуации бездны. Новый образ человека пограничья – Андрей Сахаров. Его судьба и его «бифуркационные» поступки.

Жизнь памятью

– Основная моя идея носит наивный характер, не без налета мистики. Идея в том, что есть особая жизнь – жизнь памяти.

Когда-то я пришел к выводу, что история как особая форма существования человека исчерпалась или на грани исчерпания. На месте принципа движения от будущего к прошлому начинает пробиваться другое. Оно отчасти повторяет предшествующее истории движение – от смерти к жизни, но в других формах. Повседневность, обогащенная пережитыми человеком трагедиями, его духовным опытом переросла рамки самое себя и истории. Оставаясь повседневностью, она приобрела качество невекторного движения.

Это третье состояние человека, по отношению к которому Мир миров – конструирующий момент его новой повседневности. Человек возвращен к его исходным фундаментальным свойствам. На уровне знания и умения (которому будто и предела не видно) человек возвращается к модусу космической особи. Уже не в прямой связи с Космосом, проникавшем сквозь все существо его отдаленного предка, Homo mithicus. Но в смысле введения Космоса в сознание и введения Космоса в человеческую повседневность.

Сегодня не прошлое впереди, а жизнь памятью, конкретизирующая старинную веру о неуничтожаемости человека при его превращениях. Мертвые больше не погибают, не стираются начисто. С одной стороны, в мозгу откладывается все, нет ничего не запомненного мозгом как запоминающим устройством. Но деятельность памяти особая – деятельность воспоминания, реконструкции, пересоздания!

Историческая память – состояние, при котором мы ощущаем невероятную отдаленность, глубину расстояния, отделяющего эпоху от эпохи. Мыслим веками как тысячелетиями, а тысячелетиями как световыми годами. С другой стороны, мы ощущаем соседство и сопричастность их всех. Эти два сложно переплетающихся свойства исторической памяти – как они будут присутствовать в жизни памятью? Уйдет ли прежнее ощущение глубины, отдаленности? Придет ли на его место абсолют синхронности? Или возникнет глубокое осознание неподобий внутри современного? Стремление жить непохожестью и ее постигать, добывая из нее элемент, освящающий и осмысляющий повседневную жизнь?

Во мне сидит идея, что и великие судьбы, и частные существования, мало кому известные, не только равноправны – они равносильны. В новом мире эти судьбы заново очертят своим равенством великое, вломившееся в незаметное и потерянное. Своим равенством они заново конструируют человеческую жизнь.

Сейчас я осознанно подхожу к задаче, которую решал наугад как задачу включения своего опыта, опыта моего поколения в предмет утраты человечества. Мир миров – так этот предмет называется. В этом нервном узле все стягивается – ускользающие и вновь возникающие неуходящие предметы. Свой опыт, описанный и названный, входит в предмет, едва поддающийся обозначению. Трудность вхождения опыта в предмет, с неясностью в этом пункте, также предметной, требует прояснения до конца. От нее не уходить надо, от нее надо идти вглубь, проясняя себе, уточняя.

Для меня из всех прежних опытов самый кровный – герценовское включение личного опыта в предмет[95]. Предметом Герцена был русский социализм – сугубо суммарно, это не вполне точное обозначение его интегральной конструкции. Но и этот способ включения, прежде в высокой степени мне созвучный, уже не мой способ. Не тот уровень, не те переживания, не те слова. Сегодня нельзя позволить себе быть столь блестящим, а тогда для Герцена это было естественным.

Допущу, что начисто ушла поучительность прошлого. Оно уже не твое прошлое, раз ушла его поучительность. В Мире окончательной повседневности ушло ощущение землянина, осваивающего чужую – «марсианскую» – цивилизацию.

Это можно показать на Брэдбери[96], угадчике будущих состояний людей на Земле. Он весьма условно космичен. Он сосредоточен на внутреннем мире человека, но для него и внеземное является, в сущности, земным. Чувства возврата, утраты, потери, возвращения, дешифровки – вся гамма чувств, которые испытывает его человек, погружаясь или отталкиваясь от марсианской цивилизации. Вот прообраз того, как человек будущий, в его новой повседневности, станет с помощью памяти осваивать свое, не иноземное предшествование. Свое «марсианское» прошлое.

Это связано с тем, что история стала для людей невыносима. Невыносима, как то давнее предысторическое состояние, невыносимость которого вызвала к жизни Homo historicus. Новая повседневность (в которую Мир миров входит как важнейший, но не исчерпывающий момент) предусматривает особую жизнь памяти. Мы теряем историю, возвращаемся в повседневность. Но если при этом не возникнет особой жизни памяти, всепроникающей и автономной, человек никакой повседневности не выстроит. Он останется заколочен в текущем моменте, и настанет новый взрыв отторжения. Более страшный, чем прошлые революции.

Приложение II. «Генетическая вмятина». Разговор с М. Я. Гефтером в декабре 1994 года

– Ничего в сфере мысли не соорудилось, а неясность осталась. Она ослепительна, как снежные вершины, но она не вполне наша. Нельзя исключить, что у нас собственная неясная сфера, проистекающая из всего пережитого. По-моему, нам этого не хватает. Впрочем, не знаю, как ты смотришь на эти вещи.

– Хм. А как смотришь на вещи ты? Разговаривая, мы перебираем наши взгляды на вещи.

– К сожалению, на этот раз никак не возьму верную тональность. Должен был сделать текст, но не вышло. Не мое дело придавать взглядам экспансию, превращая их в строгие рассуждения. Не мой жанр. С одной стороны, грустно – мысли вроде ничего, почему они лежат в черновике? С другой стороны, все это уже прошлая жизнь. А в новой жизни что? Надо подвести итог. В конце концов, есть давнишний многолетний пласт моих размышлений, который можно объединить словцом, у меня украденным (хотя, конечно, ничего Фукуяма не крал) – исчерпание и конец истории. Надо подвести нравственный баланс нашим мертвым. Кроме меня, такого никто не напишет. Они никому не интересны, кроме их родных. Иные важны, может, для меня одного, как Ленин. Но все вращается вокруг этой моей неясности.

– Так может, неясностью и займемся?

– А ею мы занимаемся в разговорах. Те у нас идут параллельно, иногда даже мне мешая, но нечто скапливается. Мы с тобой не раз заново учились разговаривать – и получалось! Прошли испытание на способность вдвоем думать вслух. Возможно, было бы удачно, если бы ты выступил в разговоре как человек незнающий… Здесь момент некоторой провокации, но провокации позволительной: вот мы встретились когда-то – что с нами произошло? С нами и с теми, кто был рядом, кого нет, и с тем, что вокруг нас.

Подготовительный период закончен, пора работать. Хочу проработать тему утраты Россией мирового статуса, – эта тема не монополия наших «правых»[97]! Она существеннейшим образом затронет всех. Мировой статус – не частная тема, по самой природе России. В нем свернуто присутствует вся предшествующая русская история. Хотя и та стала открытым вопросом, для нас и для Мира. И кто-то может воспользоваться нашим замалчиванием, чтобы произвести солидную передвижку сил в сторону агрессивного изоляционизма. Да, я бы именно так сказал: нового агрессивного изоляционизма России. Не похожего на сталинский!

– Давай поговорим об этом. А сейчас не хочешь посмотреть на телевизионную версию Ленина?

(Голос из телевизора: «Мифотворчество, характерное для всей советской истории… Небольшого росточка, лысоватый, но самый наш… Слова совсем простые. Глаза же у него огонь, и все видят…»)

– Зачем вообще тебе Ленин? Или вопрос неуместен, ибо неисторичен?

– Зачем Альбер Матьез[98] занимался Робеспьером? Отстаивая его и кладя всю репутацию на его защиту, разве Матьез хотел изменить Францию? Вряд ли. Что, эта новая Франция была близка Робеспьеру? Нет. Что, во Франции XX века шла борьба, которая увязывалась с перипетиями Французской революции? Нет! Историк вправе задержаться там, где споткнулась сама история. Рассмотрев, продумать увиденное и о нем рассказать.

Я столько занимаюсь Лениным, и я стану кому-то доказывать, что имею право им заниматься? Нет! Но мы живем в России. В трудной, трагической стране, которая, кстати, и не страна. Сегодня Ленин присутствует в ней только как повод отвергнуть все, что было вчера. Что я скажу людям, для кого разрыв с прошлым, опозорившим себя смертями, требует порвать с Лениным? Конечно, если те не спекулянты, таких вокруг легион. Что – стану извлекать из сочинений тексты, которые мне близки? А мне скажут: вот печально знаменитая директива об уничтожении церковников! Раскопками в его интеллектуальной биографии вы можете ослабить эту одну ленинскую директиву – о сознательном, преднамеренном, директивном уничтожении людей?

– И что ты на это ответишь?

– Скажу одно – Ленин принадлежит Миру, которого нет. Казалось бы, с тех пор не случилось мировых катастроф, какие в прошлом смывали цивилизации. Нет рва между эпохами, и вам кажется, будто история XX века непрерывна. Но это иллюзия. Тот Мир, что был юн, что был его Миром, был ему дорог – ушел, его нет. И если нам не нужен этот человек, то не потому ли, что нам не нужен тот Мир? Что ж, давайте так прямо скажем и разберем.

Итак, нам не нужен Мир с его драмами, человеческими потерями и находками? Самопожертвованием, которое то было напрасным, то двигало людей и страны вперед – нам он не нужен? Даже как память? Даже как припоминание? И ничему не может нас научить? Раз так, и судьба Ленина ничему не научит. А игра в цитаты в таком случае мало что даст.

Что в нем наиболее поучительно, мысль? А что если судьба? Одно с другим неразрывно везде. Но позволю сказать, в России особенно. В России судьба – гигантская интеллектуальная величина. Судьба личности – автор и соавтор русской истории и русской культуры.

– А что если у меня просто душа не лежит к Ленину?

– А к каким вообще историческим деятелям лежит душа? Они часто располагают к себе душевно? Какого из них выберешь, сказав – вот мой! Все у него в равновесии: мощный ум, незапятнанная совесть, безгрешные средства. Умение нести ответственность за дела до конца – включая уход со сцены, если видишь, что стал не нужен. Что твое пребывание у власти, твоя власть над людскими душами стала бременем для них и помехой делу, которое тебя вызвало к деятельности.

Можешь ты сказать так в отношении какого-то человека? Сомневаюсь. Ведь тогда нет исторического действия, а есть история для малолеток, с утвержденными кем-то списками «чистых» и «нечистых». Сегодня то, как себе воображают историю, навязано людям. Картинка диктует. Изволь революцию так изобразить, чтобы революционер был исчадием зла, Ленин паршивцем, а генерал Корнилов – герой! И интеллигент столичный вприпрыжечку документы подберет, в архивах всегда есть нужное! Говорил же Корнилов: хочу сплотить нацию, избежать гражданской войны…

– Просто мы имеем дело с новой русской революцией, такой же несправедливой к предшественнице, какой была та. Эта якобы у нас «демократическая», та была якобы «социалистической».

– С революцией? Брось, это школьный взгляд. Который состоит в том, что людям плохо жилось, их интересы попирались и некое «передовое мышление», осмыслив ситуацию, приводит протест в движение. Но ничуть не подтверждено, что потребность улучшить положение масс когда-либо осуществилась в форме революции. Революция не имеет в виду реализацию нужд протестующих, а пересоздание начала Homo sapiens. В человеческом мире переначатие – самая человеческая вещь. Оно осуществляется словом. Слова вдруг будто глохнут к старому словарю, и люди говорят по-другому. Они будто все начинают сызнова: вначале было Слово, и так каждый раз – Слово всегда вначале. Тайна истории – в наборе условий, который скрыто патронирует существование человека и задает его антропологию.

– А как происходит это твое «переначатие» в русской истории?

– Изволь. Исторический взгляд в предельно концентрированном виде – Мир, рассмотренный как генезис. Если в мировой истории осуществлялось переначатие, то в России мы имеем дело с территорией протоначала, что всякий раз отражается в оборванных циклах недоначатий. Конечно, остается вопрос: где был исходный пункт? Когда заложена эта способность, импульс переначатия человеком себя – откуда он?

– От обезумевшей обезьяны. Помнишь, по Максу Волошину: «Когда-то темный и косматый зверь, сойдя с ума, очнулся человеком».

– Скажем грамотнее: между обезьяной и человеком состоялось промежуточное существо, вытеснение которого и есть история.

Оттого в истории ты всюду найдешь промежуточное звено, вытесняемое «переначатием».

– Что же такое твое переначатие у нас сейчас?

– Преодоление хрущево-горбачевско-ельцинского промежуточного звена. И уж никак не «сталинского наследия», о котором попусту твердят!

– Пресса выдумала себе простого Сталина, и им блокируют обсуждение сложностей русской истории.

– А нет у тебя мысли, что Сталин засел в нас и готов выпрыгнуть неожиданно для нас, его отвергших и проклявших? Вот моя мысль. Конечно, мы уступали слишком многое власти, чем воспользовались те, кого по свойствам натуры к тому тянуло. Но дело в другом. Ходом неостановленной революции мы отделили власть от себя. Предоставили Сталину власть над существованием и душами, согласились с его властью над смертью и жизнью. Распад власти этого типа и образовал новый вакуум человечности, а действительность не отпускает. Не забыто ли, что в прошлом не сплошная поножовщина и ГУЛАГ? Россия же не раз перестраивалась. У нас было по меньшей мере три перестройки, которые нехудо сопоставить между собой.

О НЭПе, недостроенном до «нэповской России», мы уже с тобой говорили. Вторая – 1934-1936-й, сталинская «оттепель». Попытка политической перестройки в рамках освоения итога коллективизации. Антифашизировать и демократизировать Союз, не посягая на сталинский результат. Наоборот – сокрушенный НЭП сделать отправным пунктом империи антифашистского могущества.

Третий – хрущевский вариант, начинающий многоактную перестройку 1950-1980-х годов. В нем импровизированно сосуществовали фрагменты прошлых перестроек без того, чтобы распознать их связь. Развенчание личности Сталина. Неполные реабилитации и новочеркасский расстрел. Мирный исход Карибского кризиса – с вооружением всех, кого посчитали «прогрессивными», раз не признали «социалистическими». Враздробь там были все необходимые элементы альтернативы, но… По принципу игры, где все разбегаются, потом вдруг каждый садится на стул – как она называется? Известная игра, где всегда кто-то остается без места. Довершением стала перестройка Горбачева, в начале не имевшая вообще своего предмета. Кроме сознания, что все идет под откос, и кадровых перестановок. Но затем перестройка все ж вышла на свой предмет – изменения мирового порядка. И нужно было привести себя в соответствие с заявкой на новый мировой порядок, при лишении себя сверхдержавного статуса. Но лишив себя статуса сверхдержавы, Союз вступил в полосу распада. Только через распад проясняется будущий предмет перехода.

В каждой из этих развилок неооальтернативность сочеталась с дефицитом лидерства: трагедия Ленина. Коллективное самоубийство сталинских неореформаторов 1930-х. Горбачев – человек, подменивший собой предмет. А недоальтернативой ему выступил также не предмет, а человек Ельцин.

Конечно, Ельцин – фигура глубочайше симптоматичная: человек, единственным предметом которого является он сам. Он до такой степени не выражает ничьих интересов, что укрепился миф, будто Ельцин выражает всеобщие! Хотя очевидно, что, не выражая ничьих, ему кажется, будто он выражает интересы всех. Да нет же – никого и ничьи! К политическому выражению интересов еще надо привыкнуть, это нам странно и считается не очень приличным. Легче вообразить хозяина, который выражает «все» интересы и кладет их себе в карман.

Меня увлекает наша система власти, которая в принципе не умеет стать демократической. Не хочет тоже, но чаще не может, чем не хочет. И которую указами Ельцина превращают в фантом «государства». А она всего лишь испорченная сталинская система власти.

– О, сильно испорченная. Система боится быть вскрытой, боится ясности. Здесь, кстати, одно из ее уязвимых мест.

– Конечно! Она боится и будет сопротивляться. Эффективности оппонирования себе эта система не потерпит.

– Сегодня власть пишет на фасаде слова из европейской традиции: демократия, конкуренция, суверенитет. Ничего такого не допуская. Я смотрю теперь на вещи, прости, прагматически: система в западне. Раз есть возможность продлить русским допуск к свободе, это я предпочту тому, чтобы клеймить ее «сталинской». Она ведь еще похуже Сталина может наворотить.

– Здесь и моя заповедная мысль – освобождение рабов. Я же сейчас говорю о том, что высвобождает нас от худшего в ее порченности. В отношении системы Сталина определенно одно – что та не превращаема ни в какую другую. К сожалению или к счастью, этого не знал тот, кто начинал перестройку. Однако революционная риторика волшебного преображения одного в другое «в сжатые сроки» России знакома и царит по сей день. А мы знаем, что системная катастрофа запрещена, мы не смеем пойти на риск катастрофы. Императивы ситуации расположены между двумя полюсами – непревращаемостью системы и табу на катастрофу революций.

А поскольку эта система непревращаема и революция в ней запрещена, нам некуда деться от компромисса как смысла. Как того, что пора перевести на язык политических задач. Сталинское целое мертво, но живуч ли искомый компромисс? Неизвестно. Однако переходное состояние должно получить целостность, дружественную человеку. Иначе оно станет несносным для меня, и для нас, и для тетки с улицы.

– Но я не вижу альтернативы балансу Центра и Федерации.

– Ладно, посмотрим на вещи иначе: нужна альтернатива. Нужен проект государственного устройства России, при котором процесс местной суверенизации дорос бы до потребности жить вместе! Россия – гигантское пространство от Смоленских земель до Тихого океана. Здесь живут 81 процент русских, распределенных по областям, краям, автономиям. Москва старается удержать республики, добавляя им прав в статусе прежних областей, краев? Но это не альтернатива, а, если угодно, «антиальтернатива». Что же, уступая автономиям, мы откажем в повышении планки суверенности русским? Автономные республики в РФ – это народы, это малые страны. А русский Север? А Сибирь? Кто там раз побывал, знает, что Сибирь – больше чем страна, это цивилизация!

Конечно, сегодня нужно обустраиваться жить, а не временно существовать. Но так, чтоб не закрыть возможность для вступающих в жизнь устроить ее по-другому. Искать пропорцию для различий, отказаться от таких слов, как «дезинтеграция» и «сепаратизм». Не мешать процессу, идти ему навстречу. Нужно опережающее приспособление к реальностям будущего, а этого нет. Нурсултан Назарбаев отклонил вопрос интервьюера, спросившего, не усматривает ли он связь между территориальными претензиями России и ее экономическими неурядицами. Назарбаев сказал, не усматривает. А я усматриваю!

Дело в том, что российская власть вынуждена будет проводить непопулярную политику. Политика могла быть более обдуманной и весомой, и все же останется непопулярной. В таких ситуациях возникает соблазн уравновесить непопулярность чем-то успокоительным для человека из очереди. Уступить призракам с лампасами? Или что-то еще неожиданное, продиктованное искушением сохранить массовую базу, обращаясь к преданиям российской традиции (действительной и измышленной), выдвигая ее на первый план? Здесь виден источник опасности.

В ходу спущенный сверху термин: «единый российский народ». Я не убежден, что это слово нам на пользу. Это напоминает измышленную в СССР «новую историческую общность – советский народ». Вроде неплохо, а мешает переносу акцента с единства на жизнепоказанные различия, которые приведут к новому «вместе». Я не против интеграции в формах, которые выстроятся снизу. И выстроят их реальные суверены, нащупавшие суверенность и ознакомившиеся с ее изнанкой. Пускай попробуют! Пусть узнают, что за тяжкая штука власть.

Нарисовались и опасные пункты. Поскольку ситуация с властью у нас запутывается, не втянутся ли Штаты в искушение ею воспользоваться? Защищена Америка внутренне против такого соблазна? И как сложится контекст мировой ситуации, если неожиданно выйти к каким-то формам интеграции? Назарбаев любопытен его идеями и предложениями. А Ельцин не вечен. Все еще может перевернуться, и даже быстро.

– Все необратимо в том смысле, что события бесповоротны. Но на событие можно соорудить контрсобытие.

– У меня другое ощущение – пороговая ситуация. Уже отчетливо видно, что порог будет перейден, но не ясно, что там за ним. Обнаружилось, что никто не может идти вперед. У нас вбит в голову гвоздь, будто главное – лишь бы не вернулось прошлое. Чтоб не было «реакционной попятности». А сами не выходим из попятности революционной, спутник которой – пресловутая «бескомпромиссность».

Оттого я категорически против употребления слов «демократическая революция» по отношению к тому, что здесь произошло. Это слова из иного мира. О революции можно говорить что угодно, но она всегда больше того, что содержится в предпосылках. Она сама творит свои предпосылки, а после вам их расхлебывать. Самое роковое в революциях, что те исключают компромисс. Тактические компромиссы еще возможны, но по природе революция бескомпромиссна.

– Если история лишь вымысел историка, ничто не довлеет над нами как рок.

– Ты сказал – историк «измышляет», а я говорю, что таков и есть историк. Людям почему-то необходимо, измышляя историю, ее иметь. Будто предписаны нам и самодетерминация, и еще много занятных вещей, составляющих историю. Непонятно, как вообще человек выдумал историческое время? И как, ортогонально стреле времени, он извлек роль малых добавок? То, что космологи называют «курковый эффект». Роль малых добавок грандиозна, может быть, все зависит от них. Можно сказать, какая разница человеку – Ленин или Сталин? Разница в курковых эффектах.

– Я не про то, что роль персонажей ничтожна. Я про то, что они отражают закономерности существования – как любой человек, как ты да я. Только на крупных фигурах все рельефнее.

– Я вообще не знаю, что такое «закономерности существования» в ис тории!

– Это когда одинаково простыми мотивами можно определить и наше поведение, и поведение героев революции.

– По моему убеждению, история – нечто, возникшее поздно, почти недавно. Но она возникла внутри человеческого существа, а оно обладает ненасытной алчностью: превращать нечто во все! Быть всем и всюду. Экспансия истории воплощалась в отдельных персонажах с невероятной силой, наделяя роковой властью над судьбами. Впрочем, и тут игра кончена – машинка сломалась.

– Не думаю. Наше представление о времени не изменилось.

– То есть как это – не изменилось? Да никакого прошлого уже нет! Прошлое же не то, что отсчитывается календарем. Это странная реальность, обладающая непоправимостью, но возвращаемая нами себе как зачем-то нам нужная часть существования. Эта современность существований, в сущности, паранойя исторического человека. Хорошо зная, что прошедшее непоправимо, ты это непоправимое возвращаешь в себя – зачем? Потому что в той мере, в какой человек есть Homo historicus, он отказывается жить от рассвета до заката, он хочет менять! Хочет достичь чего-то, что отсутствует в так называемых «упущенных возможностях». Но именно с этой точки зрения на историю я и говорю – машинка сломалась!

Все, что было в хронологическом отдалении от нас, измеряемом календарем и могильными плитами, стало равнозначно. Все прошлые из хронологической вертикали опрокинулись в горизонталь, все они – тут, налицо. Кроме темных времен человеческого начала, которых никто не помнит, но они скрыто живы в каждом. И всегда там будут существовать, прямо не выступая. Зато все, что мы знали как прошлое, теперь синхронно размещено в современности. Все времена здесь, но уже не прошлые.

Человечество придумано Иисусом и Павлом, от них история начинается. Это они выдумали время человечества как время Суда.

И гениальна мысль Павла, что в этой точке все мертвые оживут, а все живые станут иными. Между прочим, сила христианства та, что уже в исходном пункте оно заключало в себе ересь. В отличие от конфуцианства и ему подобных. Колоссальная перемена! Некто Христос сказал, что благодаря тому, что Он есть, и тому, что с Ним произойдет, все люди поравняются. И что истина Его лучше всего доказывается на грешниках. Мертвые восстанут, живые изменятся, и все – история завертелась!

– Ты думаешь, представление о времени вернется от христианского к естественному ходу?

– Да, к естественной аритмии. Но я человек эпохи, когда даже театр, переставая быть зрелищем, имел характер события. Все вокруг нас дышало событием. Страшное наваждение – власть события! Зачем я сейчас слежу за всем вот этим их балаганом? Телевизионный же фарс дешевый, эти «новости»? Потому что все ж и они Событие. Мое наваждение – в приверженности Событию с молодости. Генетическая вмятина в душе.

И твердая мысль, что я не могу согласиться с отождествлением советского времени с гитлеризмом. По очень глубоким соображениям. Не потому, что у нас было столько-то миллионов смертей, а там столько-то, – пустые речи. Мы в СССР раньше начали и к финалу шли медленнее. Но само начало наше было принципиально иным. Конечно, высвобождая запертого зверя из клеток, мы догадывались, чем станет освобожденный человек. Максимализм снятия табу стал праздником для многих, страшным праздником. Но когда Сталин и его отменил, мы с ним заодно пошли в сторону нации. Слава богу, к нацизму не дошли, но топчемся, топчемся… Странная ситуация, шли ведь именно туда. Не дошли, слава богу, но не дойдя – топчемся.

– А «генетическая вмятина», о которой ты сказал, – от нехватки событий или от их избытка?

– Думаю, от приверженности к событиям, жажды их. Пусть бы события были, и чтобы ты сам был в Событии! В основе истории лежит Событие. Революция – это религия События.

Вот сейчас я ухожу, куда – не совсем ясно. Великие исторические события, собственно, иудео-христианская затея. Иудео-христианская традиция ожидания События. Поразительный момент – иудеи ждали мессию, а мессия оказался ложным. Не было для иудея худшего преступления, чем лжемессия, мессия-обманщик. И каким казалось поражение Иисуса в роли мессии, самый способ поражения – крест! Но крест и оказался осуществлением миссии, а породивший и выносивший идею оказался лишним.

Сноски

1

«Тренировка по истории. Мастер-классы Гефтера» (2004), «1993: элементы советского опыта. Разговоры с Михаилом Гефтером» (2014), «Третьего тысячелетия не будет. Русская история, игры с человечеством. Михаил Гефтер в разговорах с Глебом Павловским» (2015).

2

Здесь и далее слова Глеба Павловского выделены отдельным шрифтом.

3

Термидорианцы – организаторы переворота (27 июля 1794 г.), ликвидировавшего якобинскую диктатуру во Франции.

4

«Кодекс Наполеона» – свод законодательных актов Франции, принят в 1804 г.

5

«Исторический путь – не тротуар Невского проспекта» – в статье Н. Г. Чернышевского «Политико-экономические письма к президенту Американских Соединенных Штатов» (1861).

6

Отсылка к работе историка-советолога Исаака Дойчера (1907–1967) T e Unf nished Revolution: Russia 1917–1967 (1967).

7

Виктор Иванович Анпилов (1945) – российский общественный и политический деятель, председатель исполкома движения «Трудовая Россия». Организатор и активный участник антиельцинских митингов в 1992–1993 гг. Активно участвовал в событиях октября 1993 г. на стороне Верховного Совета.

8

Лавр Георгиевич Корнилов (1870–1918) – русский военачальник, генерал от инфантерии. Участник Гражданской войны, один из организаторов и главнокомандующий Добровольческой армии, вождь Белого движения на Юге России. В августе 1917 г., занимая пост Верховного главнокомандующего Русской армии, выступал за жесткое подавление общественных волнений.

9

«Весь мир – тюрьма. Притом образцовая, со множеством арестантских, темниц и подземелий, из которых Дания – наихудшая» (У. Шекспир, «Гамлет»).

10

Михаил Михайлович Сперанский (1772–1839) – русский общественный и государственный деятель, реформатор, законотворец. Руководил реформами Александра I, целью которых была либерализация системы высшего государственного управления.

11

Руслан Григорьевич Скрынников (1931–2009) – советский и российский историк, профессор, исследователь отечественной истории XVI–XVII вв.

12

Степан Борисович Веселовский (1876–1952) – советский историк, исследователь отечественной истории XVII в., автор оригинальной концепции опричнины.

13

Известна записка Сталина по поводу сценария кинофильма «Иван Грозный» (13 сентября 1943 г.): «Сценарий получился не плохой. Т. Эйзенштейн справился с задачей. Иван Грозный, как прогрессивная сила своего времени, и опричнина, как его целесообразный инструмент, вышли не плохо».

14

«Жалкая нация, нация рабов, сверху донизу – все рабы» – Н. Г. Чернышевский, роман «Пролог» (1867–1871); фраза принадлежит одному из героев романа.

15

Точная цитата: «История представляет около его всеобщее рабство». Пушкин А. С. О русской истории XVIII века (1822).

16

Сергей Михайлович Соловьев (1820–1879), Василий Осипович Ключевский (1841–1911), Николай Михайлович Карамзин (1766–1826), Михаил Николаевич Покровский (1868–1932) – русские и советские историки, историографы; каждый из них уделял большое внимание роли государства и власти в истории России.

17

Пушкин А. С. Евгений Онегин. Строфы из гл. 10, описывают собрания обществ декабристов.

18

Никита Михайлович Муравьёв (1795–1843) был одним из лидеров Северного общества декабристов в Санкт-Петербурге, выступавшего за конституционную монархию, ограниченную представительной властью, избрание в органы которой происходило на основе большого имущественного ценза, и федерализм.

19

Павел Иванович Пестель (1793–1826) – лидер Южного общества декабристов в Киеве, выступавшего за введение в России республики, а также более радикально, чем «северяне», призывавшего решить «земельный вопрос».

20

Александр Николаевич Радищев (1749–1802) – русский прозаик, поэт, философ. Основное произведение «Путешествие из Петербурга в Москву» издал анонимно в 1790 г. Поэты Данте Алигьери (1265–1321) и Уильям Шекспир (1564–1616) жили задолго до Радищева.

21

Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856) – русский философ и публицист.

22

Александр Иванович Герцен (1812–1870) – русский философ, публицист, писатель.

23

Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883) – русский писатель, публицист, драматург, переводчик.

24

«Былое и думы» – мемуарное произведение А. Герцена. Начало работы над книгой датируется 1852 г., вскоре после смерти жены Герцена.

25

Логический роман – герценская формулировка для оценки жанра собственного творчества.

26

Чаадаев П. Я. Философические письма (1828–1830). Цитируется фрагмент второго письма. Далее – там же.

27

Александр Константинович Ипсиланти (1792–1828) – российский генерал, руководитель Греческой революции (1821).

28

Ленин В. И. Памяти Герцена (1912).

29

Крымская война велась Россией в 1853–1856 гг. и закончилась поражением.

30

Незадолго до окончания Крымской войны начавший ее император Николай I скончался (в феврале 1855 г.) от пневмонии. Слухи о его самоубийстве вызваны тем, что он, остро переживая поражения российской армии, во время болезни гриппом якобы специально выходил в легкой парадной одежде на мороз, чем и спровоцировал осложнение, приведшее к его смерти.

31

В 1848–1849 гг., в период революций в Европе, так называемой Весны народов, Николай I выступил активным охранителем европейского порядка, после чего получил прозвище «жандарм Европы».

32

Евгений Викторович Тарле (1874–1955) – российский и советский историк, академик АН СССР (1927). Автор работ о Крымской войне, европейских революциях XIX века, Наполеоне и др.

33

«Земля и воля» – тайное революционное общество в России в XIX веке. Впервые возникло в 1861 г., просуществовало до 1864 г.; одним из идейных вдохновителей общества был Н. Чернышевский. Позже восстановилось как народническая организация (1876–1879).

34

Николай Андреевич Ишутин (1840–1879) – русский революционер, создатель революционных кружков. Кружок ишутинцев в 1863–1864 гг. был близок «Земле и воле».

35

Дмитрий Иванович Писарев (1840–1868) – русский публицист и литературный критик; стоит в одном ряду с другими великими критиками-«шестидесятниками» – Н. Чернышевским и Н. Добролюбовым.

36

«Взгляд на русскую литературу 1847 года» – цикл из двух критических статей В. Г. Белинского.

37

Михаил Никифорович Катков (1817/8–1887) – русский публицист, издатель, литературный критик; с 1863 г. редактор консервативно-охранительной газеты «Московские ведомости». Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (1826–1889) – русский писатель и журналист, в 1863–1864 гг. редактор общественно-политического журнала «Современник».

38

Николай Александрович Серно-Соловьевич (1834–1866) – русский революционер и публицист. Один из организаторов тайной революционной организации «Земля и воля». Соратник Н. Чернышевского, арестован одновременно с ним в 1862 г. после польского восстания; в заключении написал несколько записок царю.

39

Прокламации «К молодому поколению» (1861; Н. Шелгунов, М. Михайлов) и «Молодая Россия» (1862; П. Заичневский).

40

Петр Григорьевич Заичневский (1842–1896) – революционер-народник, один из идеологов якобинского направления в народничестве. Выступал за ведение революционной работы методами терроризма и заговора, в частности в прокламации «Молодая Россия», ставшей манифестом радикального крыла революционеров.

41

Николай Васильевич Шелгунов (1824–1891) – русский публицист и литературный критик, ученый-лесовод. Участник революционно-демократического движения 1850–1860-х годов, совладелец газеты «Век», автор журналов «Русское слово» и «Дело».

42

Михаил Илларионович Михайлов (1829–1865) – русский поэт, переводчик, политический деятель. Автор «Современника» и «Отечественных записок». Один из видных деятелей революционного подполья России в конце 1850-х – начале 1860-х.

43

Иван Дмитриевич Якушкин (1793–1857) – декабрист, предлагал взять на себя убийство царя; сослан на каторгу в Сибирь.

44

Дмитрий Владимирович Каракозов (1840–1866) – русский революционер, террорист; после неудачного покушения на Александра II был повешен.

45

Александр Константинович Соловьев (1846–1879) – русский революционер, народник; после неудачного покушения на Александра II был повешен.

46

Николай Иванович Кибальчич (1853–1881) – русский революционер-народник; участник убийства Александра II, за которое вместе с другими членами группы («первомартовцы») был повешен.

47

Александр Дмитриевич Михайлов (1855–1884) – русский революционер, народник, один из членов исполнительного комитета «Народной воли», принимал активное участие в террористической деятельности. В 1882 г. приговорен к повешению, которое было ему заменено вечной каторгой; умер в тюрьме.

48

Николай Владиславович Вольский (Н. Валентинов) (1879–1964) – русский публицист, философ, экономист. В его книге «Встречи с Лениным» (1953) пересказан рассказ В. Ленина о решающем влиянии на его становление как революционера книг Н. Чернышевского.

49

Гефтер М. Я. Многоукладность – характеристика целого // Вопросы истории капиталистической России: Проблема многоукладности. – Свердловск: Изд-во Урал. гос. ун-та, 1972. – С. 83–99.

50

Николай Францевич Даниельсон (1844–1918) – первый переводчик «Капитала» К. Маркса на русский язык.

51

Прокламация «Великорус», появилась в 1861 г. (было три выпуска – в июне, начале сентября и конце октября) при участии и под непосредственным руководством Чернышевского.

52

Леонид Борисович Красин (1870–1926) – участник социал-демократического движения в России с 1890 г.; советский государственный и партийный деятель. В 1905 г. во время III съезда РСДРП был избран заместителем председателя съезда и вместе с Лениным провел резолюцию об организации вооруженного восстания.

53

Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933) – российский революционер, советский государственный деятель, писатель, переводчик, публицист, критик, искусствовед. Участник III съезда РСДРП в Лондоне, где выступал с докладом о вооруженном восстании. Позднее, к концу 1900-х гг., Луначарский утратил близкие отношения с Лениным.

54

В статье Ленин В. И. «Рабочая партия и крестьянство» (1901, «Искра»).

55

Там же.

56

«Перемена декораций» – название короткой заключительной 6-й главы романа Н. Чернышевского «Что делать?», в которой последние слова «Я, разумеется, должен отложить продолжение моего рассказа до того времени, когда вам угодно будет его слушать. Надеюсь дождаться этого довольно скоро».

57

Финальные слова статьи Ленина «Рабочая партия и крестьянство» (посвящена разработке аграрной программы РСДРП, опубликована летом 1902 г. от имени редакции «Искры» и «Зари» и принята II съездом РСДРП в 1903 г.).

58

«Сонм азиатских идей и фактов» – цитата Н. Чернышевского, возражение идее П. Чаадаева о том, что у России нет истории. «Азиатчина» упоминается в обсуждаемой статье Ленина «Рабочая партия и крестьянство» (1901).

59

Константин Дмитриевич Кавелин (1818–1885) – русский историк, правовед, психолог, социолог и публицист. В 1855 г. составил «Записку» об освобождении крестьян с землей за выкуп в пользу помещиков при содействии государства, которую распространял в списках. Впоследствии «Записка» была опубликована в «Голосах из России» (сборник Герцена и Огарёва, 1857) и журнале «Современник» (которым в то время фактически руководил Чернышевский, 1858).

60

«Теории прибавочной стоимости» – заключительный (четвертый) том главного политэкономического произведения Карла Маркса «Капитал». Впервые опубликован после смерти автора под редакцией Карла Каутского как отдельное произведение в 1905–1910 гг.

61

Проходил в Лондоне весной 1905 г. при участии единственной фракции – большевиков.

62

Гефтер М. Я. Из истории ленинской мысли: [О статье В. И. Ленина «Маркс об американском «черном переделе»] // Новый мир. – 1969. – N 4. – С. 135–156.

63

Павел Григорьевич Курлов (1860–1923) – русский государственный деятель. На момент убийства Петра Столыпина в Киеве – генерал-лейтенант, заместитель министра внутренних дел (то есть подчиненный Столыпина), руководитель департамента полиции, шеф отдельного корпуса жандармов. По одной из версий, входит в число организаторов убийства Столыпина.

64

Указ 9 ноября 1906 г. – основополагающий акт аграрной реформы, закон «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования». Закон «Об изменении и дополнении некоторых постановлений о крестьянском землевладении», принят 14 июня 1910 г.

65

Александр Гершенкрон (1904–1978) – американский экономист и историк российского происхождения, экономический аналитик, специалист по СССР. Помимо выдающихся исследований экономической статистики СССР широкую известность получила его статья «Экономическая отсталость в исторической перспективе» (1962) – в русском переводе включена в сборник под тем же названием (2015).

66

Гефтер М. Я. Вопросы истории капиталистической России: Проблема многоукладности. – Свердловск: Изд-во Урал. гос. ун-та, 1972.

67

Аарон Яковлевич Аврех (1915–1988) – советский историк, коллега М. Я. Гефтера по Институту истории, специалист по межреволюционному периоду в России (1905–1917). Автор книги «П. А. Столыпин и судьбы реформ в России» (1991).

68

Доклад М. Покровского «Ленинизм и русская история» опубликован в виде статьи в сборнике «Историческая наука и борьба классов (Историографические очерки, критические статьи и заметки)». М.-Л.; 1933. Вып. 2. С. 266–283.

69

«Синяя тетрадь» играла важную роль в работе В. Ленина над книгой «Государство и революция»; в августе 1917 г. она была доставлена Ленину по его просьбе в Разлив, где тот скрывался от преследований власти.

70

Адольф Абрамович Иоффе (1883–1927) – советский дипломат, член советской делегации на переговорах о мире с Германией в Брест-Литовске (1917–1918), посол в Берлине в 1918 г.

71

Советско-польская война (1919–1921) – эпизод Гражданской войны, одним из итогов которого стал отказ от планов мировой революции и ликвидации Версальской системы.

72

Н. Бухарин «Экономика переходного периода» (1920), Н. Бухарин, Е. Преображенский «Азбука коммунизма» (1919).

73

Валериан Валерианович Оболенский, партийный псевдоним Н. Осинский (1887–1937) – советский экономист, государственный и партийный деятель, публицист. Первый председатель (декабрь 1917 г. – март 1918 г.) Высшего совета народного хозяйства – органа осуществления экономической диктатуры пролетариата в первые годы советской власти.

74

Андрей Януарьевич Вышинский (1883–1954) – советский государственный и партийный деятель. Прокурор СССР с 1935 по 1939 г. Один из организаторов сталинских репрессий, государственный обвинитель важнейших политических процессов. Описываемый эпизод относится к раннему этапу карьеры Вышинского, который после вступления в РКП(б) в 1920 г. стал начальником Управления распределения Наркомпрода и в этом качестве выступал с докладом на конференции беспартийных рабочих-металлистов, требовавших, в частности, отмены привилегированных пайков.

75

Вооруженное выступление гарнизона города Кронштадта и экипажей некоторых кораблей Балтийского флота против большевиков в марте 1921 г., с выдвижением политических и экономических требований.

76

Известная фраза М. Я. Гефтера, ставшая заголовком одного из его интервью 1994 г. (Интервью М. Я. Гефтера индийскому журналисту Дэву Мурарке. Не с нуля, но с начала // Россия. 1994. № 14 (176). 13–19 апреля.)

77

Ричард Пайпс – американский историк, советолог. В работе «Россия при старом режиме» (1974) изложил свой взгляд на специфику российской государственности, объяснив ее отсутствием в России института частной собственности.

78

Эдуард Бернштейн (1850–1932) – немецкий публицист и политический деятель. Социал-демократ, идеолог ревизионизма, выступавший с критикой философского и экономического учения Маркса.

79

Институт марксизма-ленинизма (ИМЛ) – центральное партийное научно-исследовательское учреждение при ЦК КПСС. В 1923–1931 гг. носил имя Ленина, в 1931–1953 гг. – Маркса – Энгельса – Ленина. Здание, построенное по проекту архитектора Чернышева в 1927 г., располагается на Советской (ныне – Тверской) площади.

80

Pro domo suo – речь о себе, в свою защиту (лат).

81

Гефтер М. Я. Судьба Хрущева: история одного неусвоенного урока // Октябрь. – 1989. – № 1. – С. 154–181. То же в: Свет и тени «великого десятилетия»: Н. С. Хрущев и его время. – Л.: Лениздат, 1989. – С. 410–473.

82

Эдвард Теллер (1908–2003) – американский физик-теоретик венгерского происхождения, один из первых сотрудников Манхэттенского проекта (по разработке ядерного оружия в США). Известен как «отец водородной бомбы». Сторонник развития ядерной энергетики и ядерных испытательных программ.

83

Лев Александрович Тихомиров (1852–1923) – русский общественный деятель, в молодости – народоволец. С 1882 г. в эмиграции – один из издателей «Вестника Народной воли». В 1888-м отрекся от революционных убеждений и, вернувшись в Россию после помилования, стал монархистом. В 1917 г. отошел от политической деятельности, его последующие работы имеют религиозно-философский характер.

84

Речь идет об эссе Станислава Лема «Мифотворчество Томаса Манна» (на русском языке опубликовано в журнале «Новый мир» в 1970 г.), посвященном анализу романа Т. Манна «Доктор Фаустус». Входит в сборник «Философия случая».

85

Варлам Тихонович Шаламов (1907–1982) – журналист, прозаик и поэт. Около 20 лет жизни провел в заключении по политическим статьям. Создатель литературного цикла о жизни заключенных советских исправительно-трудовых лагерей в 1930–1956 гг.

86

Антинечаевцы – идейные противники нигилиста и революционера Сергея Нечаева (1847–1882).

87

Вера Ивановна Засулич (1849–1919) – деятель российского и международного социалистического движения, народница, террористка, писательница. В 1869–1871 гг. находилась в заключении в связи с «нечаевским делом».

88

Фронт национального спасения (ФНС) – объединение национально-патриотических и левых организаций, существовавшее в России в конце 1980-х – начале 1990-х годов; одно из первых демократических общественных движений всесоюзного масштаба.

89

Аугусто Пиночет (1915–2006) – председатель правительственной хунты, президент и диктатор Чили (1973–1990). Пришел к власти после свержения социалистического правительства Сальвадора Альенде в ходе военного переворота.

90

«Смена вех» (1921) – сборник публицистических статей представителей русской эмиграции из числа ее либерального направления, построен как обсуждение принятия большевистской революции и примирения с ее результатами ради сохранения единства и мощи Российского государства.

91

Станислав Сергеевич Говорухин (1936) – советский и российский кинорежиссер, сценарист, актер. Депутат Государственной думы, начиная с 1-го созыва (1993).

92

Лев Борисович Каменев (1883–1936) – русский советский революционер, большевик, видный общественный деятель. Расстрелян по делу «Троцкистско-зиновьевского центра»; реабилитирован в 1988 г.

93

Вторая серия фильма «Иван Грозный» (реж. С. Эйзенштейн) была задержана и вышла в прокат только в 1958 г., через 13 лет после первой. В поддержку этого решения вышла резолюция Оргбюро ЦК ВКП(б), осудившая режиссера за то, что тот «представил прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского ку-клукс-клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, – слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета».

94

Александр Дванов – главный герой романа-антиутопии Андрея Платонова «Чевенгур» (1972, Париж, Милан; 1988, Москва).

95

Речь идет о произведении А. И. Герцена «Былое и думы» (1868).

96

Рэй Брэдбери (1920–2012) – американский писатель в жанре фантастики; в число его наиболее известных произведений входит цикл рассказов «Марсианские хроники» (впервые издан в виде романа в 1950 г.).

97

Под «правыми» в России в конце 1980-х – начале 1990-х обычно имели в виду националистов, сталинистов и коммунистов-консерваторов.

98

Альбер Матьез (1874–1932) – французский историк, специалист по Великой французской революции.

Content

Михаил Гефтер
1917. Неостановленная революция. Сто лет в ста фрагментах. Разговоры с Глебом Павловским

От составителя

«Я марсианин». Революционное метапоколение

Часть 1. Революция и ее остановка

1. Революция глазами марсиан. Причина революции – незаданный Мир. Подрыв заданности

2. Вторичная заданность революций. Бухарин на Лубянке

3. Неутопический утопист как порода. От Homo novus к оборотням революции

4. Определение революций. «Черный ящик». Сотворение врагов и отказ от лояльности

5. Революция аномальна. Как ее останавливают? Термидорианцы и имперские нации

6. Октябрьская революция никогда не была остановлена. Русская проблема нормы. Ряд Утопия – Революция – История – Человечество

7. Изобретение смерти. Человек-убийца и его презрение к смерти. Рахметов, Ленин, Сталин

Часть 2. Русский пролог в пространстве экспансии

8. Орда – основоположница евразийской государственности. Пространство экспансии

9. Опричный царь. Управление охолопливанием. Рождение мирового негосударства

10. Ренессанс рабства. Холопские инновации

11. Форсирующая власть-гибрид. Самодержавная модернизация

12. Царь Петр и его модель. Империя распоряжаемых душ. Рабовладелец-европеизатор

13. Декабристы в семейном споре с империей. Антисамодержавный европеизм. Пестель: проект термидорианской революции

14. Пестель против Петра. Царь Николай, душеприказчик повешенных. Идея «второго Петра» – прообраз партии-авангарда

Часть 3. Кейс «русский XIX век»

15. Речевая революция XIX века. Дружеская переписка о Боге и пустяках. Русское слово стало поступком: Чаадаев и Герцен

16. Чаадаев ставит русский вопрос. Из невозможности – к соавторству Богу. Предреволюция одиночки

17. Страшная близость декабристов к народу. Два рабства, вертикальное и горизонтальное

18. Постдекабризм генерирует русскую политику

19. Страна под гнетом вопроса о себе. Мир России

20. Неприемлемый риск чаадаевского вопроса

21. Крымский провал социума власти. Смерть Хозяина. Модель «революции сверху»

22. Антирабская Россия. Мыслящее движение

23. Чернышевский и молодые. Изобретение «новых людей». Утопия добровольного ухода и аномальный лидер

24. Разночинец радикализуется. «Получите террориста». Ставрогин как Рахметов. Цареубийство – русский метод и первый ход

25. Другие «Бесы». Теология испытания. Элегия XIX века

26. Разночинцы представляют мир внутри России. Мыслящее меньшинство. Чернышевский против сверхзадачи, Ленин – за

Часть 4. Рождение харизматического лидера

27. Маркс, Ленин и Чернышевский – экзистенциальный треугольник

28. Ленин, потаенный и на виду. Вопрос расплаты

29. Ленин как человек XIX века. Плеханов и Ленин. Революция как техника раскрепощения

30. Ленин цензурирует Рахметова. Предчувствие лидерства

31. Два «Что делать?». Сетевая «Искра» – политический инкубатор. Новые люди социал-демократии

32. Имперская «азиатчина». Посткрепостное не переходит в буржуазное. Тайна среднего звена

33. Неклассическая модель революции

34. Революция для запуска эволюции. «Американский путь развития». Сделав дело, уйти?

35. «Внесение классовой борьбы в деревню». Класс-авангард перенастраивается на мужика

36. Новое демократическое сознание. Партия должна стать обществом. Победа над полицейским правительством – чья победа?

37. «Азиатчина» как верноподданство. Партия-европеизатор и агент глобализации

38. Прогресс, ведущий к рабству. Российская традиция недостаточности. Рабство как модерн. Формирование большевистской харизмы

39. Сдвиг Ленина к концепту крестьянской революции. «Черный передел». Ошибка Столыпина: мужик – утопист, а не консерватор

Часть 5. Столыпинская альтернатива

40. Петр Столыпин в истоках Великого Октября

41. Столыпинская альтернатива – утопическая контрреволюция. Столыпин и Ленин, два русских радикала

42. Имперская Россия против Столыпина. Подготовка к войне против подготовки к реформе

43. Столыпин изобрел абсолютизм правительства. Измена двора

44. Был ли Столыпин реалистом? Мужик-собственник и крах колонизации Зауралья

45. Столыпин против кулака. Границы полицейской утопии

46. Гершенкрон за Столыпина. Неполнота предвоенной модели модернизации

47. Как Сталин решил за Столыпина

48. Большевизм перед вызовом. Столыпинские колебания Ленина

49. Гершенкрон в поисках альтернативы

Часть 6. Последняя русская революция

50. 1917: революция, знавшая, кто она

51. Неокончательный Ленин. Кромвель, а не Робеспьер

52. Радикализм и промедления 1917 года. Взять власть не значит ее удержать

53. Утопия негильотинного регулирования. «Мы снова станем отсталыми»

54. Формула входа в революцию: «черный передел» плюс государственный капитализм

55. Тактика как стратегия, по Ленину и Марксу

56. Разрушение государственной формулы 1917 года. Национализация и военный коммунизм

57. Соблазн «коммунизма немедленно». Роды военно-коммунистической партии

58. Идея партии как фокусирующей силы по Ленину. Триумф Октября 1917-го и вход в сталинизацию

59. НЭП: политическое запоздание Ленина. «Рабочие себя сами термидоризируют»

60. Перманентная революция по Троцкому или по Ленину. Два термидора

61. Превращение революции в технологию. Техники слова

62. Страшный суд и революция. Несбывшееся воскресение мертвых. «Не с нуля, но с начала»

Часть 7. Русский внеземной коммунизм

63. Приход и уход идеи братства в России

64. Странности русского коммунизма. Почвенная ересь Владимира Ленина

65. Клады коммунистического проекта. Альтернатива 1920-х, здание ИМЭЛ, Союз передарил миру свою альтернативу

66. Катастрофа русской революции создала современную Европу

67. Множественные миры. Россия как полигон и прообраз миров в Мире

68. «Отсталость». Большевизм – не идеология догоняющего развития. Модернизатор Сталин

Часть 8. Тоталитарность

69. Государство отмирает. Рождается революционный Левиафан

70. Тоталитарный оборотень революции. Вторичный фашизм. Агенты собственного подавления

71. Три признака тоталитаризма

72. Власть неисполнимых программ. Застревание мировой революции в России. Российское отечество тоталитарности

73. Вовлечение людей в подавляющее их большинство. Атомы власти. Миродержавие

74. Вездесущая система. Недемократическая человечность. Наука – союзница тоталитарных систем

75. Потеря границ государством и наукой. Предельная беспомощность человека. Сахаров, «бифуркационный фаталист»

76. История против личности

77. Трагическое. Фигура протагониста. Протагонист Сахаров

78. Россия не доросла до трагедии. Сталинское выравнивание смертями. Русские недопоражения

Часть 9. Прекращение интеллигенции

79. Революция, интеллигенция и альтернативность

80. Интеллигенция перед задачей пересоздания России

81. Коммунизм ушел, пришли фарцовщики

82. Генезис русской интеллигенции. Борьба с властью за народ. Альтернативна ли постсоветская интеллигенция?

83. Тип интеллигентного экстремиста

84. Как исчезает интеллигент? Крах партии интеллигенции в России. «Кадеты»

85. Дрессировка сталинского интеллигента

86. Травма выхода из революционного взлета. Комикс «Россия, которую потеряли». Кремль как симптом

87. Сервисная лексика. Легитимность и единая неделимая

88. Интеллигентский миф приватизации. Потеря переходной повестки. К будущей фашизации

89. Присвоение власти как собственности. Новая модель фашизации и ее массовая база

90. Россию возвращают к распоряжению душами. Построение государства без общества

91. Мировая революция – это мировое могущество. Образ врага как революционный правопреемник. Фашизм вдохновляет

92. Съезд 1989 года как кульминация интеллигентского моноцентризма. Образ единого пути

93. «Иного не дано». Человек в гетто безальтернативности. Диалог об интериоризованной несвободе

Часть 10. Нескончаемый Октябрь

94. Русские предальтернативы – круги неостановленной революции

95. Попытка отмены революции реформой. Исчерпание реформистского ресурса

96. Атлантический континент экспансии. Русская идея остановить революцию. 1945 год – революция опять мировеет

97. Пробы остановки революции – опыт российских неудач. СССР остался без тираноубийцы

98. Сценарий термидора. Его неприменимость к России. Ленин, Сталин и управляемая Смута

99. Исчерпание истории и исчерпание термидора. Россия – революционная Атлантида. Черта невозврата к нормальности

100. Русская революция 1917 года – неостановленный победитель. Конец СССР не был остановкой революции. Финала холодной войны не было. Повреждение ума памятью

Приложение I. Абсурд и память в XX веке

Абсурд

XX век

Жизнь памятью

Приложение II. «Генетическая вмятина». Разговор с М. Я. Гефтером в декабре 1994 года

Сноски